Звезды маяковский стих


Маяковский - Послушайте: Стих Владимира Маяковского

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки

жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянется —
не перенесет эту беззвездную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

Анализ стихотворения «Послушайте!» Маяковского

Маяковский – один из самых оригинальных русских поэтов. Его творчество вызывало массу критических и такое же количество положительных отзывов. Важно то, что оно никого не оставляло равнодушным. Его стихи всегда имели острую социальную направленность. Их отличает глубокая личная заинтересованность в поднятой теме. Стихотворение «Послушайте!» было написано в начале 1914 г. Оно представляет собой призыв тонко чувствующего поэта к равнодушному обществу, попытку вывести его из спячки.

К 1914 г. Россия находилась в глубоком кризисе. Нищета большей части населения, голод, набирающие оборот революционные настроения все больше раскалывали страну. Чувствовалось приближение страшной мировой бойни – Первой мировой войны. Высшие слои общества, прикрываясь красивыми фразами, жили буквально последним днем, проводя время в кутежах и праздниках. Царила атмосфера обреченности и безверия.

Маяковский был известен своими грубыми произведениями, не укладывающимися в принятые стандарты. Но за прямолинейностью скрывалась чуткая творческая душа, остро реагирующая на несправедливость и людское равнодушие. В стихотворении «Послушайте!» он без предисловия и оговорок обращается к людям с целью обратить их внимание на совершенство мироздания. Главный символ произведения — звезды, которые не зависят от людских страстей. Человек должен остановиться и внимательно посмотреть на ночное небо. Звезды способны уничтожить злобу и ненависть. Если они все еще существуют, значит не все потеряно, «значит – это кому-нибудь нужно?». Появление новых звезд для Маяковского – результат чьего-либо страстного желания. «Если звезды зажигают», то люди еще способны одуматься, прекратить войны и насилие.

Стих написан в характерной манере Маяковского – «лесенкой». Рифма неточная, сбивчивая, переходящая в белый стих. Произведение имеет очень сильную эмоциональную окраску. Для этого автор использует многократные восклицания и риторические вопросы. Очень выразительно контрастное сравнение звезд с «плевочками» и одновременно с «жемчужинами». Вызовом Маяковского является приближение бога, имеющего «жилистую руку», к земному миру. Бог выполняет страстные желания людей о том, чтобы на небе появлялись новые звезды, дающие ощущение стабильности и правильного миропорядка.

Стихотворение «Послушайте!» полностью отражает особенности раннего творчества Маяковского, его протест против существующего общественного устройства.

rustih.ru

Владимир МаяковскийЕсли звезды зажигают (сборник)

Фото на фронтисписе А.М. Родченко

Серия «Народная поэзия»

Оформление А. Саукова

В оформлении обложки использована репродукция картины Первомайская демонстрация в Москве в первые годы Советской власти» (1928 г.) художника Генриха Фогелера (1872—1942 гг.)

Серия «Золотая коллекция поэзии»

Оформление Я. Ярусовой

В оформлении обложки использована фотография: sergei kudriavtcev / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com


В. Маяковский – ученик Строгановского Училища. Москва, 1910 г.


Кофта фата

Я сам
(Из автобиографии)

11 бутырских месяцев

Важнейшее для меня время. После трех лет теории и практики – бросился на беллетристику. Перечел все новейшее. Символисты – Белый, Бальмонт. Разобрала формальная новизна. Но было чуждо. Темы, образы не моей жизни. Попробовал сам писать так же хорошо, но про другое. Оказалось так же про другое – нельзя. Вышло ходульно и ревплаксиво.

Что-то вроде:

 
В золото, в пурпур леса одевались,
Солнце играло на главах церквей.
Ждал я: но в месяцах дни потерялись,
Сотни томительных дней.
 

Исписал таким целую тетрадку. Спасибо надзирателям – при выходе отобрали. А то б еще напечатал!

Отчитав современность, обрушился на классиков. Байрон, Шекспир, Толстой. Последняя книга – «Анна Каренина». Не дочитал. Ночью вызвали «с вещами по городу». Так и не знаю, чем у них там, у Карениных, история кончилась.

Меня выпустили. Должен был (охранка постановила) идти на три года в Туруханск. Махмудбеков отхлопотал меня у Курлова.

Во время сидки судили по первому делу – виновен, но летами не вышел. Отдать под надзор полиции и под родительскую ответственность.

Так называемая дилемма

Вышел взбудораженный. Те, кого я прочел, – так называемые великие. Но до чего же нетрудно писать лучше их. У меня уже и сейчас правильное отношение к миру. Только нужен опыт в искусстве. Где взять? Я неуч. Я должен пройти серьезную школу. А я вышиблен даже из гимназии, даже и из Строгановского. Если остаться в партии – надо стать нелегальным. Нелегальным, казалось мне, не научишься. Перспектива – всю жизнь писать летучки, выкладывать мысли, взятые из правильных, но не мной придуманных книг. Если из меня вытряхнуть прочитанное, что останется? Марксистский метод. Но не в детские ли руки попало это оружие? Легко орудовать им, если имеешь дело только с мыслью своих. А что при встрече с врагами? Ведь вот лучше Белого я все-таки не могу написать. Он про свое весело – «в небеса запустил ананасом», а я про свое ною – «сотни томительных дней». Хорошо другим партийцам. У них еще и университет. (А высшую школу – я еще не знал, что это такое, – я тогда уважал!)

Что я могу противопоставить навалившейся на меня эстетике старья? Разве революция не потребует от меня серьезной школы? Я зашел к тогда еще товарищу по партии – Медведеву. Хочу делать социалистическое искусство. Сережа долго смеялся: кишка тонка.

Думаю все-таки, что он недооценил мои кишки.

Я прервал партийную работу. Я сел учиться.

Начало мастерства

Думалось – стихов писать не могу. Опыты плачевные. Взялся за живопись. Учился у Жуковского. Вместе с какими-то дамочками писал серебренькие сервизики. Через год догадался – учусь рукоделию. Пошел к Келину. Реалист. Хороший рисовальщик. Лучший учитель. Твердый. Меняющийся.

Требование – мастерство, Гольбейн. Терпеть не могущий красивенькое.

Поэт почитаемый – Саша Черный. Радовал его антиэстетизм.

Последнее училище

Сидел на «голове» год. Поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества: единственное место, куда приняли без свидетельства о благонадежности. Работал хорошо.

Удивило: подражателей лелеют – самостоятельных гонят. Ларионов, Машков. Ревинстинктом стал за выгоняемых.

Давид Бурлюк

В училище появился Бурлюк. Вид наглый. Лорнетка. Сюртук. Ходит напевая. Я стал задирать. Почти задрались.

В курилке

Благородное собрание. Концерт. Рахманинов. Остров мертвых. Бежал от невыносимой мелодизированной скуки. Через минуту и Бурлюк. Расхохотались друг в друга. Вышли шляться вместе.

Памятнейшая ночь

Разговор. От скуки рахманиновской перешли на училищную, от училищной – на всю классическую скуку. У Давида – гнев обогнавшего современников мастера, у меня – пафос социалиста, знающего неизбежность крушения старья. Родился российский футуризм.

Следующая

Днем у меня вышло стихотворение. Вернее – куски. Плохие. Нигде не напечатаны. Ночь. Сретенский бульвар. Читаю строки Бурлюку. Прибавляю – это один мой знакомый. Давид остановился. Осмотрел меня. Рявкнул: «Да это же ж вы сами написали! Да вы же ж гениальный поэт!» Применение ко мне такого грандиозного и незаслуженного эпитета обрадовало меня. Я весь ушел в стихи. В этот вечер совершенно неожиданно я стал поэтом.

Бурлючье чудачество

Уже утром Бурлюк, знакомя меня с кем-то, басил: «Не знаете? Мой гениальный друг. Знаменитый поэт Маяковский». Толкаю. Но Бурлюк непреклонен. Еще и рычал на меня, отойдя: «Теперь пишите. А то вы меня ставите в глупейшее положение».

Так ежедневно

Пришлось писать. Я и написал первое (первое профессиональное, печатаемое) – «Багровый и белый» и другие.

Ночь

 
Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зеленый бросали горстями дукаты,
а черным ладоням сбежавшихся окон
раздали горящие желтые карты.
 
 
Бульварам и площади было не странно
увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как желтые раны,
огни обручали браслетами ноги.
 
 
Толпа – пестрошерстая быстрая кошка —
плыла, изгибаясь, дверями влекома;
каждый хотел протащить хоть немножко
громаду из смеха отлитого кома.
 
 
Я, чувствуя платья зовущие лапы,
в глаза им улыбку протиснул; пугая
ударами в жесть, хохотали арапы,
над лбом расцветивши крыло попугая.
 

1912

А вы могли бы?

 
Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
 

1913

Вывескам

 
Читайте железные книги!
Под флейту золо́ченой буквы
полезут копченые сиги
и золотокудрые брюквы.
 
 
А если весело́стью песьей
закружат созвездия «Магги» —
бюро похоронных процессий
свои проведут саркофаги.
 
 
Когда же, хмур и плачевен,
загасит фонарные знаки,
влюбляйтесь под небом харчевен
в фаянсовых чайников маки!
 

1913

От усталости

 
Земля!
Дай исцелую твою лысеющую голову
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот.
Дымом волос над пожарами глаз из олова
дай обовью я впалые груди болот.
Ты! Нас – двое,
ораненных, загнанных ланями,
вздыбилось ржанье оседланных смертью коней.
Дым из-за дома догонит нас длинными дланями,
мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней.
Сестра моя!
В богадельнях идущих веков,
может быть, мать мне сыщется;
бросил я ей окровавленный песнями рог.
Квакая, скачет по полю
канава, зеленая сыщица,
нас заневолить
веревками грязных дорог.
 

1913

Нате!

 
Через час отсюда в чистый переулок
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,
а я вам открыл столько стихов шкатулок,
я – бесценных слов мот и транжир.
 
 
Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста
где-то недокушанных, недоеденных щей;
вот вы, женщина, на вас белила густо,
вы смотрите устрицей из раковин вещей.
 
 
Все вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.
Толпа озвереет, будет тереться,
ощетинит ножки стоглавая вошь.
 
 
А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется – и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я – бесценных слов транжир и мот.
 

1913

Ничего не понимают

 
Вошел к парикмахеру, сказал – спокойный:
«Будьте добры́, причешите мне уши».
Гладкий парикмахер сразу стал хвойный,
лицо вытянулось, как у груши.
«Сумасшедший!
Рыжий!» —
запрыгали слова.
Ругань металась от писка до писка,
и до-о-о-о-лго
хихикала чья-то голова,
выдергиваясь из толпы, как старая редиска.
 

1913

Кофта фата

 
Я сошью себе черные штаны
из бархата голоса моего.
Желтую кофту из трех аршин заката.
По Невскому мира, по лощеным полосам его,
профланирую шагом Дон-Жуана и фата.
 
 
Пусть земля кричит, в покое обабившись:
«Ты зеленые весны идешь насиловать!»
Я брошу солнцу, нагло осклабившись:
«На глади асфальта мне хорошо грассировать!»
 
 
Не потому ли, что небо голубо́,
а земля мне любовница в этой праздничной чистке,
я дарю вам стихи, веселые, как би-ба-бо,
и острые и нужные, как зубочистки!
 
 
Женщины, любящие мое мясо, и эта
девушка, смотрящая на меня, как на брата,
закидайте улыбками меня, поэта, —
я цветами нашью их мне на кофту фата!
 

1914

 

Послушайте!

 
Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит – это кому-нибудь нужно?
Значит – кто-то хочет, чтобы они были?
Значит – кто-то называет эти плево́чки
жемчужиной?
И, надрываяcь
в метелях полу́денной пыли,
врывается к Богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянется —
не перенесет эту беззвездную му́ку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают —
значит – это кому-нибудь нужно?
Значит – это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!
 

1914


В один злополучный день, в седьмом часу вечера, после работы на фабрике, я вошла в комнату, где мама у туалетного стола примеряла Володе кофту из широких полос бумазеи желтого и черного цвета. Я собиралась рассердиться на Володю за эту очередную выдумку, но, увидев, как шла к нему эта кофта, оттеняя красивое, смуглое его лицо, горели горячим и смелым блеском его глаза, как горда и решительна в наступательном движении его высокая и складная молодая фигура, – я спасовала. Володя торопил. Мама и сестра вдвоем дошивали кофту. Тут же был Василий Каменский. Он и Володя острили по поводу будущего эффекта, который произведет Желтая кофта на предстоящем вечере. Все мы от души смеялись. Потом сели пить чай… После чая мы весело проводили Володю. Он отправился на литературный вечер.

Я спросила маму: «Как возникла эта кофта?» Мама рассказала:

– Утром принес Володя бумазею. Я очень удивилась ее цвету, спросила, для чего она, и отказалась было шить. Но Володя настаивал: «Мама, я все равно сошью эту блузу. Она мне нужна для сегодняшнего выступления. Если вы не сошьете, то я отдам портному. Но у меня нет денег, и я должен искать и деньги, и портного. Я ведь не могу пойти в своей черной блузе! Меня швейцары не пропустят. А этой кофтой заинтересуются, опешат и пропустят. Мне обязательно нужно выступить сегодня».

Мама знала, что у Володи нет денег, и знала, что он сделает так, как хочет… Так появилась на свет знаменитая Желтая кофта.

Людмила Маяковская. «Пережитое»


Владимир Константинович Маяковский

(1857–1906), 1893 г.

Александра Алексеевна Маяковская

(1867–1954), 1893 г.


Семья Маяковских.

Кутаиси, 1905 г.


А все-таки

 
Улица провалилась, как нос сифилитика.
Река – сладострастье, растекшееся в слюни.
Отбросив белье до последнего листика,
сады похабно развалились в июне.
 
 
Я вышел на площадь,
выжженный квартал
надел на голову, как рыжий парик.
Людям страшно – у меня изо рта
шевелит ногами непрожеванный крик.
 
 
Но меня не осудят, но меня не облают,
как пророку, цветами устелят мне след.
Все эти, провалившиеся носами, знают:
я – ваш поэт.
 
 
Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!
Меня одного сквозь горящие здания
проститутки, как святыню, на руках понесут
и покажут Богу в свое оправдание.
 
 
И Бог заплачет над моею книжкой!
Не слова – судороги, слипшиеся комом;
и побежит по небу с моими стихами под мышкой
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.
 

1914


Это была трагедия «Владимир Маяковский», тогда только вышедшая. Я слушал, не помня себя, всем перехваченным сердцем, затая дыханье. Ничего подобного я раньше никогда не слыхал.

Здесь было все. Бульвар, собаки, тополя и бабочки. Парикмахеры, булочники, портные и паровозы. Зачем цитировать? Все мы помним этот душный таинственный летний текст, теперь доступный каждому в десятом изданьи.

Вдали белугой ревели локомотивы. В горловом краю его творчества была та же безусловная даль, что на земле. Тут была та бездонная одухотворенность, без которой не бывает оригинальности, та бесконечность, открывающаяся с любой точки жизни, в любом направленьи, без которой поэзия – одно недоразуменье, временно не разъясненное.

И как было просто это все. Искусство называлось трагедией. Так и следует ему называться. Трагедия называлась «Владимир Маяковский». Заглавье скрывало гениально простое открытье, что поэт не автор, но – предмет лирики, от первого лица обращающейся к миру. Заглавье было не именем сочинителя, а фамилией содержанья.

Борис Пастернак. «Охранная грамота»

Пролог
(Из трагедии «Владимир Маяковский»)

 
Вам ли понять,
почему я,
спокойный,
насмешек грозою
душу на блюде несу
к обеду идущих лет.
С небритой щеки площадей
стекая ненужной слезою,
я,
быть может,
последний поэт.
Замечали вы —
качается
в каменных аллеях
полосатое лицо повешенной скуки,
а у мчащихся рек
на взмыленных шеях
мосты заломили железные руки.
Небо плачет
безудержно,
звонко;
а у облачка
гримаска на морщинке ротика,
как будто женщина ждала ребенка,
а Бог ей кинул кривого идиотика.
Пухлыми пальцами в рыжих волосиках
солнце изласкало вас назойливостью овода —
в ваших душах выцелован раб.
Я, бесстрашный,
ненависть к дневным лучам понес в веках;
с душой натянутой, как нервы про́вода,
я —
царь ламп!
Придите все ко мне,
кто рвал молчание,
кто выл
оттого, что петли полдней туги, —
я вам открою
словами
простыми, как мычанье,
наши новые души,
гудящие,
как фонарные дуги.
Я вам только головы пальцами трону,
и у вас
вырастут губы
для огромных поцелуев
и язык,
родной всем народам.
А я, прихрамывая душонкой,
уйду к моему трону
с дырами звезд по истертым сводам.
Лягу,
светлый,
в одеждах из лени
на мягкое ложе из настоящего навоза,
и тихим,
целующим шпал колени,
обнимет мне шею колесо паровоза.
 

1913

Скрипка и немножко нервно

 
Скрипка издергалась, упрашивая,
и вдруг разревелась
так по-детски,
что барабан не выдержал:
«Хорошо, хорошо, хорошо!»
А сам устал,
не дослушал скрипкиной речи,
шмыгнул на горящий Кузнецкий
и ушел.
Оркестр чужо смотрел, как
выплакивалась скрипка
без слов,
без такта,
и только где-то
глупая тарелка
вылязгивала:
«Что это?»
«Как это?»
А когда геликон —
меднорожий,
потный,
крикнул:
«Дура,
плакса,
вытри!» —
я встал,
шатаясь полез через ноты,
сгибающиеся под ужасом пюпитры,
зачем-то крикнул:
«Боже!»,
бросился на деревянную шею:
«Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору —
а доказать ничего не умею!»
Музыканты смеются:
«Влип как!
Пришел к деревянной невесте!
Голова!»
А мне – наплевать!
Я – хороший.
«Знаете что, скрипка?
Давайте —
будем жить вместе!
А?»
 

1914


Итак, летом 1914 года в кофейне на Арбате должна была произойти сшибка двух литературных групп. С нашей стороны были я и Бобров. С их стороны предполагались Третьяков и Шершеневич. Но они привели с собой Маяковского.<…>

Несколько раньше один будущий слепой его приверженец показал мне какую-то из первинок Маяковского в печати. Тогда этот человек не только не понимал своего будущего бога, но и эту печатную новинку показал мне со смехом и возмущением, как заведомо бездарную бессмыслицу. А мне стихи понравились до чрезвычайности. Это были те первые ярчайшие его опыты, которые потом вошли в сборник «Простое как мычание».

Теперь, в кофейне, их автор понравился мне не меньше. Передо мной сидел красивый, мрачного вида юноша с басом протодиакона и кулаком боксера, неистощимо, убийственно остроумный, нечто среднее между мифическим героем Александра Грина и испанским тореадором.

Сразу угадывалось, что если он и красив, и остроумен, и талантлив, и, может быть, архиталантлив, – это не главное в нем, а главное – железная внутренняя выдержка, какие-то заветы или устои благородства, чувство долга, по которому он не позволял себе быть другим, менее красивым, менее остроумным, менее талантливым.<…>

Природные внешние данные молодой человек чудесно дополнял художественным беспорядком, который он напускал на себя, грубоватой и небрежной громоздкостью души и фигуры и бунтарскими чертами богемы, в которые он с таким вкусом драпировался и играл.

Борис Пастернак. «Люди и положения»

fictionbook.ru

«Послушайте!» анализ стихотворения Маяковского по плану кратко – разбор, образы, тема

В большинстве произведений В. Маяковского звучат резкие бунтарские идеи, но есть в его поэтическом наследии и чуткая, нежная лирика. К ней относится и стихотворение «Послушайте», изучаемое в 9 классе. Предлагаем узнать о нем больше, используя краткий анализ «Послушайте» по плану.

Краткий анализ

Перед прочтением данного анализа рекомендуем ознакомиться со стихотворением Послушайте!.

История создания – произведение было написано осенью 1914 г., спустя год после издания первого сборника «Нате!».

Тема стихотворения – человеческая жизнь; поэтическое искусство.

Композиция – Стихотворение написано в форме монолога-обращения лирического героя. Монолог можно разделить на смысловые части: риторические вопросы о том, зачем зажигают звезды, рассказ о благодарности Богу за то, что он зажигает звезды и освещает путь тому, кому это нужно. На строфы произведение не делится

Жанр – элегия с элементами послания.

Стихотворный размер – написан тоническим стихом, большинство строк не рифмуются, некоторые объединены перекрестной рифмовкой АВАВ.

Метафоры«звезды зажигают», «кто-то называет эти плевочки жемчужиной», «метели полуденной пыли», «врывается к богу».

Эпитеты«полуденная пыли», «жилистая рука», «ходит тревожный, но спокойный».

История создания

Анализируемое стихотворение появилось из-под пера Владимира Маяковского в 1914 г. Молодой поэт уже успел выдать сборник «Нате» и стать известным в литературных кругах. В «Нате!» вошло всего 4 произведения, но в них уже проявилась манера, в которой писатель продолжал работать дальше. «Послушайте!» показало, что Владимир Владимирович может не только бунтовать, но и предаваться трогательным раздумьям.

Тема

Тема стихотворения определяется неоднозначно. Она зависит от того, как толковать образы-символы, используемые В. Маяковским. Некоторые исследователи полагают, что под звездами автор подразумевал поэтическое творчество, другие же придерживаются мнения о том, что звезды – человеческая жизнь. В обеих позициях есть логика.

В центре стихотворения лирический герой, который обращается к окружающим. Слово «послушайте» привлекает внимание, интригует читателя. Далее герой сразу начинает свои рассуждения о звездах. Он считает, что раз небесные светила зажигают, значит это кому-то нужно. Герой пытается доказать правильность своего предположения.

В. Маяковский считает, что звезды зажигает Бог. Поэт лаконично рассказывает, как человек приходит к Всевышнему с просьбой осветить путь. Жизнь без звезд кажется ему мукой. Когда сердце человека озаряется надеждой, что звезды вновь зажгут, он чувствует себя спокойно, не испытывает страха. В этом эпизоде привлекает внимание образ Бога. Автор приближает его к простым людям, употребляя художественную деталь: «жилистая рука». Если вырвать эту фразу из контекста, можно подумать, что перед нами обычный человек, который много работает.

В последних стихах автор снова задает риторический вопрос, показывая, таким образом, что окончательный ответ на него еще не дан. Главная мысль отображается в рефрене: «Если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно?»

Композиция

Стихотворение написано в форме монолога-обращения лирического героя. Его можно разделить на смысловые части: риторические вопросы о том, зачем зажигают звезды, рассказ о благодарности Богу за то, что он зажигает звезды и освещает путь тому, кому это нужно. На строфы произведение не делится. Необычная форма, характерная для футуристической литературы, позволяет автору выделить произведение на фоне философской лирики.

Жанр

Разбор произведения доказывает, что по жанру – это элегия с элементами обращения. Владимир Владимирович размышляет над вечной проблемой, обращаясь при этом к читателям. Написаны строки произведения разностопным ямбом. Большинство строк не рифмуется, некоторые объединены перекрестной рифмовкой АВАВ.

Средства выразительности

Текст не изобилует художественными средствами, что связано с формой, которую автор выбрал для раскрытия тем. В первую очередь привлекают внимание образы-символы звезд, которые можно толковать по-разному. Также в тексте есть метафоры «звезды зажигают», «кто-то называет эти плевочки жемчужиной», «метели полуденной пыли», «врывается к богу»; эпитеты «полуденная пыли», «жилистая рука», «ходит тревожный, но спокойный». В тропах ярко выражена индивидуально-авторская манера Маяковского, например его склонность к соединению в одном контексте возвышенного и приземленного: звезды он называет плевочками, а руку бога – жилистой.

Важную роль в произведении играет также интонация. Создается впечатление, что лирический герой выступает перед публикой, рассказывая о своих предположениях с трибуны. Так

Тест по стихотворению

Рейтинг анализа

Средняя оценка: 4.5. Всего получено оценок: 103.

obrazovaka.ru

Владимир Маяковский - Во весь голос: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Первое вступление в поэму

Уважаемые
товарищи потомки!
Роясь
в сегодняшнем
окаменевшем говне,
наших дней изучая потемки,
вы,
возможно,
спросите и обо мне.
И, возможно, скажет
ваш ученый,
кроя эрудицией
вопросов рой,
что жил-де такой
певец кипяченой
и ярый враг воды сырой.
Профессор,
снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу
о времени
и о себе.
Я, ассенизатор
и водовоз,
революцией
мобилизованный и призванный,
ушел на фронт
из барских садоводств
поэзии —
бабы капризной.
Засадила садик мило,
дочка,
дачка,
водь
и гладь —
сама садик я садила,
сама буду поливать.
Кто стихами льет из лейки,
кто кропит,
набравши в рот —
кудреватые Митрейки,
мудреватые Кудрейки —
кто их к черту разберет!
Нет на прорву карантина —
мандолинят из-под стен:
«Тара-тина, тара-тина,
т-эн-н…»
Неважная честь,
чтоб из этаких роз
мои изваяния высились
по скверам,
где харкает туберкулез,
где блядь с хулиганом
да сифилис.
И мне
агитпроп
в зубах навяз,
и мне бы
строчить
романсы на вас,—
доходней оно
и прелестней.
Но я
себя
смирял,
становясь
на горло
собственной песне.
Слушайте,
товарищи потомки,
агитатора,
горлана-главаря.
Заглуша
поэзии потоки,
я шагну
через лирические томики,
как живой
с живыми говоря.
Я к вам приду
в коммунистическое далеко
не так,
как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдет
через хребты веков
и через головы
поэтов и правительств.
Мой стих дойдет,
но он дойдет не так,—
не как стрела
в амурно-лировой охоте,
не как доходит
к нумизмату стершийся пятак
и не как свет умерших звезд доходит.
Мой стих
трудом
громаду лет прорвет
и явится
весомо,
грубо,
зримо,
как в наши дни
вошел водопровод,
сработанный
еще рабами Рима.
В курганах книг,
похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы
с уважением
ощупывайте их,
как старое,
но грозное оружие.
Я
ухо
словом
не привык ласкать;
ушку девическому
в завиточках волоска
с полупохабщины
не разалеться тронуту.
Парадом развернув
моих страниц войска,
я прохожу
по строчечному фронту.
Стихи стоят
свинцово-тяжело,
готовые и к смерти
и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,
к жерлу прижав жерло
нацеленных
зияющих заглавий.
Оружия
любимейшего
род,
готовая
рвануться в гике,
застыла
кавалерия острот,
поднявши рифм
отточенные пики.
И все
поверх зубов вооруженные войска,
что двадцать лет в победах
пролетали,
до самого
последнего листка
я отдаю тебе,
планеты пролетарий.
Рабочего
громады класса враг —
он враг и мой,
отъявленный и давний.
Велели нам
идти
под красный флаг
года труда
и дни недоеданий.
Мы открывали
Маркса
каждый том,
как в доме
собственном
мы открываем ставни,
но и без чтения
мы разбирались в том,
в каком идти,
в каком сражаться стане.
Мы
диалектику
учили не по Гегелю.
Бряцанием боев
она врывалась в стих,
когда
под пулями
от нас буржуи бегали,
как мы
когда-то
бегали от них.
Пускай
за гениями
безутешною вдовой
плетется слава
в похоронном марше —
умри, мой стих,
умри, как рядовой,
как безымянные
на штурмах мерли наши!
Мне наплевать
на бронзы многопудье,
мне наплевать
на мраморную слизь.
Сочтемся славою —
ведь мы свои же люди,—
пускай нам
общим памятником будет
построенный
в боях
социализм.
Потомки,
словарей проверьте поплавки:
из Леты
выплывут
остатки слов таких,
как «проституция»,
«туберкулез»,
«блокада».
Для вас,
которые
здоровы и ловки,
поэт
вылизывал
чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
С хвостом годов
я становлюсь подобием
чудовищ
ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,
давай
быстрей протопаем,
протопаем
по пятилетке
дней остаток.
Мне
и рубля
не накопили строчки,
краснодеревщики
не слали мебель на дом.
И кроме
свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
мне ничего не надо.
Явившись
в Це Ка Ка
идущих
светлых лет,
над бандой
поэтических
рвачей и выжиг
я подыму,
как большевистский партбилет,
все сто томов
моих
партийных книжек.

Анализ стихотворения «Во весь голос» Маяковского

Одним из последних произведений Маяковского стало стихотворение «Во весь голос» (1929-1930 гг.). Изначально поэт задумывал его как вступление к эпической поэме, полностью посвященной грандиозной картине строительства социализма. Планы Маяковского не получили дальнейшего развития, поэтому стихотворение рассматривается как законченное.

К концу 20-х гг. Маяковский все чаще испытывает разочарование от действительности, которое обостряется неудачами в личной жизни. Поэт продолжает находить изъяны в советском обществе и выступает с их осуждением. К этому времени уже складывается жесткая идеологическая линия, которую запрещено переступать. Несмотря на прошлые заслуги, творчество Маяковского подвергается резкой критике. Его возражения никого не интересуют. Поэт понимает, что коммунистические лозунги о свободе и равноправии – всего лишь ширма. Не добившись понимания, он пишет предполагаемый пролог «Во весь голос», в котором обращается к будущим поколениям, достигнувшим коммунизма.

Один из главных приемов произведения – антитеза. Маяковский противопоставляет действительность счастливому будущему. Поэт ведет мысленный разговор с будущим исследователем. Он хочет развернуть перед ним истинную картину жизни в свое непростое время. Автор называет себя «ассенизатором», «водовозом». Этим он подчеркивает, что люди, живущие во время революции, не гнушались ради великой цели самой черной и неблагодарной работой. Они знали, что их труды будут оправданы.

Маяковский уверен, что тоже мог бы «строчить романсы». Это намного спокойнее и прибыльнее. Но он не стремился к благополучию, так как понимал нужды общества. Свое творчество поэт сравнивает с «грозным оружием», способным пробиться через века и удивить потомков своей мощью. Слова и рифмы Маяковского – непобедимое войско, рвущееся в бой.

В стихотворении вообще очень много слов и фраз, связанных с войной. Тем самым поэт делает скрытый упрек своим критикам. Он напоминает людям, живущим в мирное время, что когда-то был в первых рядах сражающихся за светлые идеалы и не щадил своей жизни. Революционное поколение было воспитано не на философских спорах и рассуждениях («диалектика… бряцанием боев… врывалась в стих»).

Маяковский считает, что своим творчеством заслужил достойное место в истории, но не желает, чтобы его возвеличили в бронзе или мраморе. Лучшим памятником для него и для всех павших в боях будет «построенный социализм».

Ради будущего здорового и сильного поколения Маяковский готов терпеть всю грязь и мерзость окружающего мира. Он уверен, что все испытанные им страдания окупятся в будущем. Люди, живущие при коммунизме, даже не смогут представить себе, насколько ужасно жили их предшественники.

Стихотворение «Во весь голос» можно расценить, как утопическую мечту Маяковского. Он сам еще при жизни стал свидетелем краха своих надежд, а обещанный коммунизм до сих пор никому не удалось построить.

rustih.ru

Владимир Маяковский - Ночь: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зеленый бросали горстями дукаты,
а черным ладоням сбежавшихся окон
раздали горящие желтые карты.

Бульварам и площади было не странно
увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как желтые раны,
огни обручали браслетами ноги.

Толпа — пестрошерстая быстрая кошка —
плыла, изгибаясь, дверями влекома;
каждый хотел протащить хоть немножко
громаду из смеха отлитого кома.

Я, чувствуя платья зовущие лапы,
в глаза им улыбку протиснул, пугая
ударами в жесть, хохотали арапы,
над лбом расцветивши крыло попугая.

Анализ стихотворения «Ночь» Маяковского

В. Маяковский вошел в историю в качестве яркого представителя и одного из основателей футуризма. Это литературное течение провозглашало полный отказ от поэтических канонов и классических образцов. Главной ценностью произведения объявлялась его насыщенность необычными и яркими образами. Даже смысловое содержание отодвигалось на задний план. Ярким примером такого подхода к поэзии является стихотворение «Ночь» (1912 г.).

В произведении на первое место выходит игра слов. Неискушенному читателю оно представляется абсолютно бессмысленным. Да и попытка проникнуть через нагромождение образов становится нелегкой задачей. Маяковский не стремился к тому, чтобы у читателя сложилось какое-то определенное мнение. Каждый может дать волю своему воображению и по-своему понять автора. С уверенностью можно выделить лишь образы ночного города и человеческой толпы.

Сам Маяковский не раскрывал смысла своего стихотворения. На сегодняшний день наиболее распространенным является мнение, что поэт описал ночной игорный дом. Он испытывал к буржуазному обществу огромную ненависть и презрение и не скрывал своих чувств. Ночная жизнь в то время, да и всегда, была связана с порочными увеселениями богатых слоев, проматывающих целые состояния. Это возмущало Маяковского до глубины души.

В произведении чувствуется негативная оценка автора. Эпитеты «багровый» и «белый» могут относиться к закату и дню. Наступившая ночь «отбросила и скомкала» их. «Зеленый» — традиционный цвет сукна на игорном столе. Далее следует более или менее ясный образ ночного дома с освещенными в темноте окнами («желтые карты»).

Во второй строфе стиха, возможно, Маяковский изображает погрузившийся в сон город. Здания оделись в «синие тоги». Но в это время просыпается другая жизнь. «Бегущие» — собирающиеся вокруг игорного дома люди. «Браслеты» — тяга к азартной игре, которая приковывает людей к себе.

Толпа, напоминающая «пестрошерстную быструю кошку», стремится урвать свою долю из предстоящего развлечения («смеха отлитого кома»). Поэт случайно попадает в это людское сборище и пытается из него вырваться («улыбку протиснул»). «Удары в жесть» могут символизировать ночной музыкальный ансамбль в ресторане, а «арапы» — музыкантов, исполняющих экзотические мелодии.

Стихотворение «Ночь» не может быть истолковано однозначно. Чистый футуризм так и не получил широкого распространения. Сам Маяковский уже в скором времени стал уделять больше внимания смыслу своих произведений.

rustih.ru

Владимир Маяковский - Нате: читать стих, текст стихотворения "Hate" автора на РуСтих

Через час отсюда в чистый переулок
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,
а я вам открыл столько стихов шкатулок,
я — бесценных слов мот и транжир.

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста
Где-то недокушанных, недоеденных щей;
вот вы, женщина, на вас белила густо,
вы смотрите устрицей из раковин вещей.

Все вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.
Толпа озвереет, будет тереться,
ощетинит ножки стоглавая вошь.

А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется — и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я — бесценных слов транжир и мот.

Анализ стихотворения «Нате!» Маяковского

Появление Маяковского в русском поэтическом обществе можно сравнить с эффектом разорвавшейся бомбы. В начале XX века многие поэты использовали нестандартные образы и приемы в своем творчестве. Но именно Маяковский приобрел самую скандальную славу. В 1913 г. он написал стихотворение «Нате!», ставшее его программным заявлением перед публикой.

В это время публичное выступление поэтов было очень популярно. Это давало способ заработать деньги и завоевать известность тем, кто не имел возможности опубликовать свои произведения. Выступления начинающих авторов порой приобретали характер униженной просьбы подачки от скучающего общества. У богатых слушателей это развивало ложное самомнение, они начинали считать себя истинными знатоками и ценителями искусства.

Известно презрение Маяковского к буржуазному обществу. Оно еще больше усиливалось из-за вынужденного участия поэта в таких публичных чтениях. Стихотворение «Нате!» стало резким протестом автора, направленным против тех, кто воспринимал его творчество как очередное развлечение. Можно представить себе реакцию человека, попавшего впервые на выступление Маяковского с этим стихотворением.

Агрессивный стиль и содержание произведения сразу должны вызвать в слушателе негативную реакцию. Маяковский заявляет, что его поэтический дар растрачивается впустую перед «обрюзгшим жиром». Автор выхватывает из толпы характерные мужской и женский образы, олицетворяющие собой все мерзости общества. У мужчины «в усах капуста», а женщину даже не видно из-за косметики и обилия принадлежащих ей предметов. Тем не менее эти «недочеловеки» — уважаемые и почитаемые члены человеческого социума.

Главным же образом, которым Маяковский описывает толпу, является «стоглавая вошь». Благодаря деньгам, человеческая масса заявляет свои права на личность поэта. Она считает, что, купив его время, властна распоряжаться талантом по своему усмотрению.

Маяковский идет наперекор правилам приличного общества. Он, подобно «грубому гунну», совершает индивидуальный бунт. Вместо приличного преклонения и кривляния поэта в лицо толпе летит плевок. В этом плевке сосредоточена вся накопленная автором ненависть.

Стихотворение «Нате!» — одно из наиболее сильных произведений протеста в русской поэзии. Никто до Маяковского не выражал такого открытого презрения к собственным слушателям. В нем можно видеть зародыш современного ультрарадикального искусства.

Примечание: данный стих также называют «Hate!», что в переводе с английского означает «ненависть».

rustih.ru

Владимир Маяковский - Флейта-позвоночник (Поэма): читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю —
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.

1

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы узки.
Праздник нарядных черпал и черпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!

Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю —
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится мясо дьявола.
А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты бы играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
всевышний инквизитор!

Рот зажму.
Крик ни один им
не выпущу из искусанных губ я.
Привяжи меня к кометам, как к хвостам
лошадиным,
и вымчи,
рвя о звездные зубья.
Или вот что:
когда душа моя выселится,
выйдет на суд твой,
выхмурясь тупенько,
ты,
Млечный Путь перекинув виселицей,
возьми и вздерни меня, преступника.
Делай что хочешь.
Хочешь, четвертуй.
Я сам тебе, праведный, руки вымою.
Только —
слышишь! —
убери проклятую ту,
которую сделал моей любимою!

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

2

И небо,
в дымах забывшее, что голубо,
и тучи, ободранные беженцы точно,
вызарю в мою последнюю любовь,
яркую, как румянец у чахоточного.

Радостью покрою рев
скопа
забывших о доме и уюте.
Люди,
слушайте!
Вылезьте из окопов.
После довоюете.

Даже если,
от крови качающийся, как Бахус,
пьяный бой идет —
слова любви и тогда не ветхи.
Милые немцы!
Я знаю,
на губах у вас
гётевская Гретхен.
Француз,
улыбаясь, на штыке мрет,
с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,
если вспомнят
в поцелуе рот
твой, Травиата.

Но мне не до розовой мякоти,
которую столетия выжуют.
Сегодня к новым ногам лягте!
Тебя пою,
накрашенную,
рыжую.

Может быть, от дней этих,
жутких, как штыков острия,
когда столетия выбелят бороду,
останемся только
ты
и я,
бросающийся за тобой от города к городу.

Будешь за море отдана,
спрячешься у ночи в норе —
я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
огненные губы фонарей.

В зное пустыни вытянешь караваны,
где львы начеку,-
тебе
под пылью, ветром рваной,
положу Сахарой горящую щеку.

Улыбку в губы вложишь,
смотришь —
тореадор хорош как!
И вдруг я
ревность метну в ложи
мрущим глазом быка.

Вынесешь на мост шаг рассеянный —
думать,
хорошо внизу бы.
Это я
под мостом разлился Сеной,
зову,
скалю гнилые зубы.
С другим зажгешь в огне рысаков
Стрелку или Сокольники.

Это я, взобравшись туда высоко,
луной томлю, ждущий и голенький.
Сильный,
понадоблюсь им я —
велят:
себя на войне убей!
Последним будет
твое имя,
запекшееся на выдранной ядром губе.

Короной кончу?
Святой Еленой?
Буре жизни оседлав валы,
я — равный кандидат
и на царя вселенной,
и на
кандалы.

Быть царем назначено мне —
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги,-
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Слушайте ж, забывшие, что небо голубо,
выщетинившиеся,
звери точно!
Это, может быть,
последняя в мире любовь
вызарилась румянцем чахоточного.

3

Забуду год, день, число.
Запрусь одинокий с листом бумаги я.
Творись, просветленных страданием слов
нечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам,
почувствовал —
в доме неладно.
Ты что-то таила в шелковом платье,
и ширился в воздухе запах ладана.
Рада?
Холодное
«очень».
Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

Послушай,
все равно
не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно
твой каждый мускул
как в рупор
трубит:
умерла, умерла, умерла!
Нет,
ответь.
Не лги!
(Как я такой уйду назад?)

Ямами двух могил
вырылись в лице твоем глаза.

Могилы глубятся.
Нету дна там.
Кажется,
рухну с помоста дней.
Я душу над пропастью натянул канатом,
жонглируя словами, закачался над ней.

Знаю,
любовь его износила уже.
Скуку угадываю по стольким признакам.
Вымолоди себя в моей душе.
Празднику тела сердце вызнакомь.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.
Любовь мою,
как апостол во время оно,
по тысяче тысяч разнесу дорог.
Тебе в веках уготована корона,
а в короне слова мои —
радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играми
завершали победу Пиррову,
Я поступью гения мозг твой выгромил.
Напрасно.
Тебя не вырву.

Радуйся,
радуйся,
ты доконала!
Теперь
такая тоска,
что только б добежать до канала
и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.
Как ты груба ими.
Прикоснулся и остыл.
Будто целую покаянными губами
в холодных скалах высеченный монастырь.

Захлопали
двери.
Вошел он,
весельем улиц орошен.
Я
как надвое раскололся в вопле,
Крикнул ему:
«Хорошо!
Уйду!
Хорошо!
Твоя останется.
Тряпок нашей ей,
робкие крылья в шелках зажирели б.
Смотри, не уплыла б.
Камнем на шее
навесь жене жемчуга ожерелий!»

Ох, эта
ночь!
Отчаянье стягивал туже и туже сам.
От плача моего и хохота
морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,
глазами вызарила ты на ковре его,
будто вымечтал какой-то новый Бялик
ослепительную царицу Сиона евреева.

В муке
перед той, которую отдал,
коленопреклоненный выник.
Король Альберт,
все города
отдавший,
рядом со мной задаренный именинник.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
Весеньтесь жизни всех стихий!
Я хочу одной отравы —
пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,
всего его лишив,
вымучившая душу в бреду мою,
прими мой дар, дорогая,
больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.
Творись,
распятью равная магия.
Видите —
гвоздями слов
прибит к бумаге я.

Анализ поэмы «Флейта-позвоночник» Маяковского

В. Маяковский всегда воспринимался в обществе в качестве дерзкого и вызывающего хулигана. Созданный им самим образ, казалось бы, перечеркивал саму возможность возникновения чистого и светлого чувства. Тем не менее поэт все жизнь страдал от неразделенной любви к Л. Брик. В момент знакомства женщина уже была замужем, но это нисколько ей не мешало. Лиля придерживалась достаточно свободных взглядов на любовные отношения. Роман с Маяковским она считала просто очередным незначительным увлечением. Поэт же впервые был вынужден признать, что полностью поглощен страстью. «Любовный треугольник» стал неизменной темой для обсуждения в обществе. Поэт знал, что над ним смеются, и сходил с ума от ревности. Он посвятил Л. Брик большое количество стихотворений, одно из них – «Флейта-позвоночник» (1915 г.).

В «Прологе» Маяковский произносит символический тост за всех женщин. Он намекает о своем возможном самоубийстве («поставить… точку пули») и предупреждает, что произведение может стать «прощальным концертом».

Автор поражен своим состоянием. Ведь он всегда отрицал высокие чувства, считал, что ему подвластен весь мир, не признавал Бога. Но внезапно вспыхнувшая любовь, как божественное повеление, оглушила и поставила его на колени. Если свою любовь Маяковский считает божественным даром, то мужа Брик – посланцем Сатана («если… перекрестить, …издымится мясо дьявола»).

Поэт пытается отречься и забыть о женщине, но это ему не удается. Невыносимая ревность приводит его в отчаяние, единственно возможный выход он видит только в смерти («скоро сдохну»). Маяковский даже забывает о своем атеизме. В качестве последнего средства он обращается с мольбой к Богу. Автор призывает «всевышнего инквизитора» ждать его скорого прибытия и готовить нечеловеческие пытки. Он согласен безмолвно вынести все мучения и страдания, лишь бы избавиться от них в земной жизни.

Маяковский отрекается от прежних убеждений, направленных против любви. Он понимает, что она лежит в основе всех поступков людей. Участники Первой мировой войны, несмотря на всю их жестокость и хладнокровие, умирают с именем и образом любимых женщин. Это придает их последним минутам смысл и наполняет сердца счастьем. Поэт считает, что его чувство глубже и сильнее всех остальных. Используя яркие образы и сравнения, он изображает неразрывную связь между собой и любимой женщиной («тебя вцелую сквозь туманы», «разлился Сеной», «твое личико на… золоте моих монет»).

Маяковский описывает и одно из холодных свиданий с Л. Брик, которое прервано приходом мужа. Современники утверждали, что поэт сам устраивал женщине скандалы. Возможно, в стихотворении звучат его реальные слова: «Хорошо! Уйду! Хорошо!».

Поэт в ярости покидает супругов и направляется домой, пытаясь выплеснуть отчаяние в стихах. Творчество остается для него единственным средством, которым он может привлечь к себе любимую. Несмотря на сложные взаимоотношения, Л. Брик действительно уважала произведения Маяковского.

«Флейта-позвоночник» — одно из первых стихотворений Маяковского в жанре любовной лирики. Страдания поэта длились всю его жизнь и закончились предсказанным очень давно самоубийством.

rustih.ru

Владимир Маяковский - Красавицы: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

(Раздумье на открытии Grand Opéra)

В смокинг вштопорен,
побрит что надо.
По гранд
по опере
гуляю грандом.
Смотрю
в антракте —
красавка на красавице.
Размяк характер —
всё мне
нравится.
Талии —
кубки.
Ногти —
в глянце.
Крашеные губки
розой убиганятся.
Ретушь —
у глаза.
Оттеняет синь его.
Спины
из газа
цвета лососиньего.
Упадая
с высоты,
пол
метут
шлейфы.
От такой
красоты
сторонитесь, рефы.

Повернет —
в брильянтах уши.
Пошеве́лится шаля —
на грудинке
ряд жемчужин
обнажают
шеншиля.
Платье —
пухом.
Не дыши.
Аж на старом
на морже
только фай
да крепдешин,
только
облако жоржет.
Брошки — блещут…
на́ тебе! —
с платья
с полуголого.
Эх,
к такому платью бы
да еще бы…
голову.

Анализ стихотворения «Красавицы» Маяковского

В 1929 году Владимиром Владимировичем Маяковским было создано замечательное стихотворение «Красавицы». Оно было написано под впечатлением от осенней поездки в Париж на открытие «Гранд Оперы» в 1928 году.

Данное произведение относится к поздней деятельности писателя. У Маяковского на протяжении всего творчества было особенное романтическое отношение к любви и женщинам. Он не случайно говорил про себя: «Громада-любовь и громада-ненависть». Такой сильный духом мужчина со сложной судьбой не перестает верить в силу самого главного чувства на Земле. И данное стихотворение тому доказательство, оно отличается не только высокой выразительностью, но и глубиной и мудростью высокого чувства.

Главной темой стихотворения выступает женская красота, перед которой невозможно устоять. Лирический герой прибывает в качестве зрителя на опере в Париже и вовремя антракта он находит взглядом «красавку на красавице». Он увлекается красотой прекрасных дам и замечает в их внешнем виде буквально каждую деталь:

Талии — кубки.
Ногти — в глянце.
Крашеные губки
розой убиганятся.

В большей степени все произведение посвящено внешнему виду женщин, которые стали объектом внимания для лирического героя. Он с особой страстью описывает наряды красавиц, их фигуры, цвет глаз и век. Своему же наряду поэт посвящает скромное первое четверостишье:

В смокинг вштопорен,
побрит что надо.

Писатель восхищается женской красотой, но в завершении стихотворения Маяковский позволяет себе небольшое замечание, благодаря которому он пытается привести себя в чувство, ведь вполне вероятно, что за этой ослепительной красотой скрывается «пустышка»:

Брошки — блещут… на тебе! —
с платья с полуголого.
Эх, к такому платью бы
да еще бы… голову.

Стихотворение написано в смешанной рифмовке и в последовательной композиции. Оно наполнено такими художественными средствами как: метафоры («в смокинг вштопорен»), эпитеты («спины из газа», «размяк характер», «облако жоржет»), олицетворение («упадая с высоты, пол метут шлейфы»).

Женская красота является слабым и одним из ключевых мест для многих поэтов, и Владимир Маяковский не стал исключением. Стихотворение написано в очень мягкой и последовательной форме, его хочется читать медленно не торопясь, чтобы представить все те образы, которые так подробно описывает поэт.

rustih.ru

Владимир Маяковский - Лиличка: стих "Вместо письма (Дым табачный воздух выел)", текст стихотворения

Вместо письма

Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
можешь быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?

Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

Анализ стихотворения «Лиличка!» Маяковского

В. Маяковский – отдельная, совершенно ни на кого не похожая фигура среди русских поэтов. Все его творчество было вульгарно оригинальным и предельно искренним. Увлекшись модным движением футуристов, поэт полностью принял его законы и правила создания и построения стихотворений. Более того, он смело ломал не только стандартные стереотипы, но и рамки самого футуризма. Тем не менее Маяковский резко отличался от большинства бездарных представителей авангарда. Его стихи шокировали современников, но при глубоком анализе раскрывали перед читателями настоящий внутренний мир поэта, его ранимость и чуткость.

В жизни Маяковского было много женщин, но только одну он любил по-настоящему. Лиля Брик стала его постоянной музой, ей он посвящал свои лирические стихотворения. Женщина была сторонницей свободной любви. Маяковский тоже придерживался «передовых» взглядов. Но в этом случае человеческая природа не выдержала испытания страстью. Поэт влюбился безнадежно, чего нельзя сказать о Лиле. Маяковский невыносимо страдал от ревности, устраивал громкие сцены. В 1916 г. он написал стихотворение «Лиличка!». Примечательно, что женщина в это время находилась с ним в одной комнате.

Произведение представляет собой страстное обращение лирического героя к своей возлюбленной. Его отличительная особенность – описание сильного любовного чувства с помощью грубого языка. Это сразу закладывает в содержание огромный контраст. Во все времена поэты и писатели изображали любовь через светлые радостные образы. Даже ревность и тоска значительно смягчались с помощью особых выразительных средств. Маяковский рубит с плеча: «сердце в железе», «любовь моя – тяжкая гиря», «выреветь горечь». Немногочисленные положительные эпитеты и фразы («душу цветущую», «последней нежностью») выглядят исключением из правила.

Налицо все каноны футуризма: построение стиха «лесенкой», рваная и неточная рифма, бесконечное множество неологизмов («крученыховском», «опожаренном») и намеренно искаженных слов («обезумлюсь», «иссечась»). Маяковский использует самые невероятные конструкции слов: «сломанная дрожью рука», «тело в улицу брошу». Лирический герой сравнивает себя и с быком и со слоном. Для усилений эффекта автор вводит детальное описание способов самоубийства, после чего признается, что и это не выход, так как смерть навсегда лишит его возможности хотя бы видеть возлюбленную. В целом произведение имеет максимально возможный эмоциональный накал. Интересно, что при такой исступленности Маяковский ни разу не употребляет восклицательный знак (кроме самого названия).

Стихотворение «Лиличка!» — образец любовной лирики не только Маяковского, но и всего русского футуризма.

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.