Землю попашет попишет стихи маяковский


Землю попашет, попишет стихи | Статьи

Профессиональному писательству в России не так уж много лет. Ну что такое, в самом деле, каких-то пара веков с небольшим для истории? Писателей, которые жили исключительно литературным трудом, ни в какие времена не было много. Немного их и теперь. Во времена развитого застоя, как известно, в Советском Союзе было 10 тысяч профессиональных писателей. То есть членов Союза писателей СССР. Этот статус, а также (для тех, кто чуть-чуть до него не дорос) членство в Профкоме литераторов давали право нигде не работать и жить литературным трудом. (В свое время Иосиф Бродский, писавший себе стихи и нимало не заботившийся о статусе, загремел в ссылку на Север по статье за тунеядство.) Но право - это еще не возможность. Вот близкий мне пример. Мой дядя, понятное дело, самых честных правил, довольно давний член Союза писателей, прозаик, когдатошний лауреат премии Московского комсомола, в те времена как раз пытался жить литературным трудом, то есть от книги до книги. Гонорары за роман или сборник рассказов были вполне приличные, но выходили книжки редко. Иногда перепадали какие-то подработки в журналах и газетах. Жить было можно, но вот жилось ему сложно... Кому на Руси... По-настоящему жили литературным трудом лишь лауреаты Ленинских и Государственных премий. У них выходили полные собрания сочинений, регулярно переиздавались тома избранного. Неплохо жилось также функционерам Союза писателей, писателям - народным депутатам, писателям - партийным деятелям, а также писателям, сотрудничавшим с, как мы их сегодня называем, "силовыми ведомствами". Но это было очевидное совместительство, и сказать, какая из "служб" приносила в семью больший доход, трудно. Сегодня союзов писателей много, сколько в них профессиональных писателей, никто вот уже много лет не подсчитывал. Да оно, похоже, и не очень интересно: литературным трудом живут считанные единицы. Остальные, кто не на заслуженном отдыхе (будто на пенсию можно прожить!) и не на шее у преуспевших детей (жен, мужей, иногда родителей), служат. Над строчками Владимира Маяковского из поэмы "Хорошо!": "Землю попашет, попишет стихи" - долгое время было принято если и не смеяться в голос, то уж непременно ухмыляться. Но время, особенно последний, рыночный период, показало: ничего в них смешного нет. Возьмем несколько наиболее успешных сочинителей. Живут ли они литературным трудом? Вопрос трудный. На многотиражном Олимпе Вот Дарья Донцова, книги которой читает в метро каждая вторая девушка средних лет, выпускает чуть ли не по роману в неделю многотысячным тиражом, который расходится буквально как горячие пирожки. Оказывается, при этом она ведет передачи на радио и что-то делает на телевидении. Один очень уважаемый писатель, живущий исключительно литературным трудом (успешный драматург, что сильно меняет дело), был приглашен к ней на радиопередачу и, зная ее еще ребенком (то есть Груней Васильевой), осмелился спросить: зачем все это нужно, неужели не хватает на жизнь. Не хватает, семья-то большая, сокрушенно, но вполне искренне ответила госпожа Донцова. Или взять Григория Чхартишвили. Начиная свой литературный проект "Борис Акунин", он работал заместителем главного редактора журнала "Иностранная литература". Когда проект окреп и стала очевидной его успешность, Григорий Шалвович оставил пост и какое-то время жил, действительно, только литературным трудом. Но потом, когда возникло издательство "Иностранка", стал составителем одной за другой нескольких ее серий. А еще Григорий Чхартишвили имеет самое прямое отношение к выходу в свет антологии "Новая японская проза". Делает ли он все это для денег? А может, для души? Еще один литературный "тяжеловес" - Александра Маринина. Она действительно живет только литературным трудом. Но - лишь с 1998 года, когда вышла в отставку в звании подполковника милиции. До этого она долго и упорно совмещала с литературным трудом службу, что "и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна". Молодой, но чрезвычайно успешный писатель (при этом не молодой человек) Юлий Дубов вынужден сочетать с литературным трудом службу генеральным директором "ЛОГОВАЗа". Которая, как показывают последние события, не менее трудна и уж точно куда как более опасна, чем у госпожи Алексеевой. Писатель Михаил Веллер в одном из интервью уверяет, что живет именно - и только - литературным трудом. А "камерный" Эдуард Лимонов, тоже в интервью, утверждает, что профессиональный писатель - это вообще полный идиотизм. История с литературой Кто же был первым профессиональным писателем земли российской? Самые бедовые головы склонны считать таковым поэта и драматурга Симеона Полоцкого, так как он был первым, кто получал за свои произведения гонорары. Но он был также и воспитателем детей царя Алексея Михайловича, а это вроде бы труд не вполне литературный. Еще один кандидат в первые отечественные литпрофессионалы - живший во второй половине ХVIII века тамбовчанин Петр Захарьин, автор многотомной "халдейской повести" под названием "Арфоксад" и книги "Путь к благонравию". Ему покровительствовал сам Державин. Литературовед и историк литературы Вадим Вацуро не без серьезных на то оснований считал первым профессиональным писателем Николая Карамзина. При этом мы его сегодня чуть ли не больше ценим как профессионального историка. Очень многие исследователи истории вопроса считают первым профессиональным писателем в российской истории Александра Сергеевича Пушкина. Возможно, по принципу: раз он "наше все" (по словам Аполлона Григорьева), значит, и наше это - тоже. Удивительное - рядом. И чуть дальше Поэтесса Огдо Аксенова была первым профессиональным литератором своего небольшого по численности народа - долган, которые проживают в Таймырском округе Красноярского края. А первый профессиональный поэт народа манси - Юван Шесталов. Первым писателем Франции, да и Европы вообще, который зарабатывал на жизнь литературным трудом, был Оноре де Бальзак. В Америке - Эдгар Аллан По. А вот моего - и многих - любимого Марка Твена, по мнению некоторых исследователей, считать профессиональным писателем нельзя: он писал исключительно для денег, что никак не является признаком профессионализма. Но о деньгах, а также о признаках профессионализма мы поговорим в следующий раз. А что вы думаете об этом?

iz.ru

"Землю попашет, попишет стихи... - 2". Турнир стихотворных пародий.: boris_gur — LiveJournal

Ну что ж, начнём. Под катом вас ждёт 30 стихотворных отрывков, так или иначе связанных с ремонтно-водопроводными реалиями, ставшими мне не так давно столь близкими. Авторами каждого из этих отрывков могли бы быть известные поэты и литераторы. Ваша задача - угадать этих авторов. Пародия может быть как на конкретное произведение загаданного автора, так и в целом – на его стиль, или, может быть, даже на наши представления об этом стиле.

На каждое задание у вас есть по 3 попытки. Ответы нужно давать в виде комментариев к этой записи. Можно отвечать сразу на несколько заданий, можно по одному. Комментарии, конечно же, скрываются. Если ответ правильный - в таблице появится плюс, если нет - минус.

На разгадывание у вас есть почти неделя, дедлайн – в 21:00 МСК субботы, 22 января. Так что можно спокойно отвлекаться на очередной тур ИЧБ и другие интересные вещи :-)

При равенстве количества взятых заданий выше в таблице будет тот игрок, у которого более раннее время сдачи последнего правильного ответа.

Таблица результатов будет обновляться, скорее всего, не очень часто.

Аналогичный турнир, проводившийся полтора года назад, можно увидеть здесь. Авторы, загаданные в том пакете, вполне могут присутствовать и в этом.

Возможно, кому-то из ваших друзей было бы интересно поиграть эти задания, но они не читают мой журнал. Поэтому буду весьма признателен, если вы опубликуете ссылку на этот пост.

Удачной игры!

1) Было многое - спички ломались, перчатки терялись,
ключи пропадали, подруги кидали,
бывали с друзьями размолвки, с соседями склоки,
с замками мученья.
Было всякое, даже бывали порою
воды отключенья…
Всё, как было когда-то, всё вроде бы то же –
квартира, обои, карнизы,
картины, корзины, картонки,
и люди, и жесты, и лица.
Отчего ж ощущенье такое,
что всё по-другому,
что больше под душем
уже никогда не помыться?

2) Открываю правый глаз:
Засорился унитаз,
Отвалился змеевик,
Перекрыли воду,
Оторвался воротник,
Денег нет полгода,
Друг забыл, жена ушла,
Каждый вечер пьянка…
До чего ж нас довела
Царская охранка!

3) Знакомый слесарь говорил -
"Труба ещё сто лет прослужит,
Поверь мне - здесь ремонт не нужен,
Ведь это полихлорвинил!".
Так, но зайдя на кухню ночью
И встав со стороны плиты,
Стук мерный капель слышал ты
И воду видел ты воочью.

4) А будет это так – заплачет кран тоскливо,
И робкий ручеёк заглянет под паркет,
И плотный столб воды падёт с небес приливом,
Чтоб белым потолкам придать болотный цвет.

5) Сосед прощает только раз, потом грозит набить вам рожу,
Он обижается на вас и много денег хочет тоже.
И как подумаешь о нём, то так становится неловко...
Давай, мы вентиль завернём? А то придёт он с монтировкой…

6) День или век, может час, а может год
Ждать будем ЖЭК?! Так ведь нас совсем зальёт.
И зовёт нас кран… Ты не плачь и не канючь -
Я сейчас заткну фонтан, мне бы только выбрать ключ.

7) Нынче за окнами слякоть и мрак.
Треснул вчера нагревательный бак.
Жаль мне его. Моя скорбь глубока.
Нету другого такого бачка.

8) Я открыл свою дверь и вошёл. Меня затопило.
Сколько лет уже от природы не ждёшь подарка
И опять замечаешь то, что и прежде было
В Петербурге, в Челси; да, впрочем, и на Сан-Марко.

9) И не спрятаться мне от ремонтных работ.
Криворукость свою я кляну.
Я метрОбаклажан. Страшный водопровод -
Я боюсь, что я в нём утону.

10) Не ходите в слесаря, интеллигенты!
Вы не ставьте над собой эксперименты.
Никогда не пить вам водку стаканами,
Не лежать вам ни под ванной, ни под кранами.

11) Здесь повсюду резьба наверчена, где-то - левая, где-то - правая,
Но – не стрАшны нам краны гнутые, и – не гадки нам трубы ржавые.

12) Воду мне, воду!
Бывало, что не давали по году.
А сейчас кран течёт…
Что за странная крана порода.
Я рукой откручу этот болт -
Я придумаю новую моду!
Ой!
Йоду мне, йоду!
Волю мне, волю!
Я свободной рукой
Этот чёртовый кран отгандболю…

13) Дошло совсем не сразу, как механизм устроен,
Зачем здесь эти трубы с горячею водою,
И что совсем напрасно стояк считал я целью,
И что нельзя тут дрелью, и что нельзя тут дрелью…

14) Две отвертки я достал и ключей четыре штуки.
Я давно узнать мечтал, что умеют эти руки.
Лоб руками обхватив, течь искал я постепенно,
Изучая этот слив от колена до колена.

15) С детства я разбираюсь
В устройстве кранОв.
И коленом меня
Уж давно не смутить.
Но, промучившись час, не нашёл всё равно,
Куда шланг этот
Долбанный
Нужно
Вкрутить!

16) Запах труб дурманил и пьянил,
С ног валил, дыхание сбивал.
Ну, а если слив ты не чинил -
Значит, мужиком ты не бывал!

17) Прибежала неглиже в ТСЖ,
Хочет мастера будить, наводненье победить!

18) Прощай, слесарная контора,
Приют ворья, приют жлобья,
И люди, трезвыми которых
Уж много лет не видел я.
Быть может, за стеной соседа
Сокроюсь от твоих орлов,
От их немыслимого бреда,
От их поганых бранных слов.

19) В сухих спецовках, чистых сапогах,
С приёмами заказов на сегодня,
Остались вы в исчезнувших веках,
Как дирижабль на ёлке новогодней.

20) Класс, прогулы, травка, водка,
Шайба, гайка, шланг, обмотка,
Брак, запой семь дней подряд,
Аттестат, второй разряд…

21) Под ванной возился сантехник Сергей,
А смеситель лежал на полу.
И Сергей поменял уже пять вентилей,
А смеситель пылился в углу…

22) Герметизация –
та же постройка дамбы.
Такие же, в сущности,
сизифовы труды.
Изводишь,
поставить заслонку дабы,
Тысячи тонн
проточной воды.

23) Потом наложил на литую основу
Две пары больших хомутов,
Да стыки замазал герметиком новым,
И временный узел готов.

24) Я патрубок в трубе нашёл хороший, годный,
Железа он прочней и крепче чугуна;
Через него пущу отвод воды холодной,
Коррозия ему отныне не страшна.

25) Не берись - учили - за много дел…
От хозяев этих я обалдел.
То труба течёт у них, то стояк -
Я четвёртый день не уйду никак.

26) Размытый пол, вокруг кривые вентиля...
Я слышал сварки шум – была пора ремонта.
И я пошёл бродить к далёким горизонтам,
Где в небеса врастает горькая земля.

27) Ах, сантехника моя, ах, сантехника!
Мне не сдвинуть муфту вниз, да и вверх никак.
Занавесимся от всех мокрой тряпкою,
Я на час тебе прораб, ты прорабка мне!

28) Чинить бачок – тяжёлый труд,
А ты прекрасна, без сомненья.
И что соединенье труб
Перед судеб соединеньем?

29) Их любовь была на горе из гаек
В магазине сантехники "Слово и дело",
Прям на гайки подругу кидал прозаик
И любил девчонку остервенело.

30) И первую починку крана эту
Мы праздновали как свою победу.
Нежней и тоньше шайбы стопорной
Была ты. Боже, ты была со мной!

Таблица

Ответы

boris-gur.livejournal.com

Ответы Mail.ru: "Землю попашет.Стихи попишет"

эТО О КОНЦЕ СВЕТА:) гы, ПОШУТИЛ Я:)

Есенин что ли? (о крестьянах)

"Землю попашет, попишет стихи" - Из поэмы «Хорошо» (1927) поэта Владимира Владимировича Маяковского (1893-1930): В полях — деревеньки. В деревнях — крестьяне. Бороды — веники. Сидят папаши. Каждый хитр. Землю попашет, Попишет стихи. Иносказательно о человеке, который умудряется справляться со многими, самыми разными по своему характеру делами (шутл. -ирон. )

Толстой- писал прозаические рассказы, а Некрасов стихи

Поэт от сохи Вася Пупкин, уважаемый на селе тракторист, хотя пьяница, задира и бабник - в общем - есть все предпосылки, чтобы стать ему Есениным...

Толстой! Но не я!

навеяло.. . И значит, не будет толка От веры в себя и Бога, и значит, остались только Иллюзия и Дорога. И быть над землей закатам, И быть над землей рассветам! Удобрить её солдатам, Одобрить её поэтам.

О крестьянах России. Из поэмы «Хорошо» (1927) поэта Владимира Владимировича Маяковского (1893-1930): В полях — деревеньки. В деревнях — крестьяне. Бороды — веники. Сидят папаши. Каждый хитр. Землю попашет, Попишет стихи. Иносказательно о человеке, который умудряется справляться со многими, самыми разными по своему характеру делами (шутл. -ирон.) .

ПАРОДИЯ НА ЭКОНОМИЧЕСКУЮ ТЕОРИЮ МАРКСА

touch.otvet.mail.ru

Читать онлайн "Том 8. Стихотворения, поэма, очерки 1927" автора Маяковский Владимир Владимирович - RuLit

     



Выбрать главу

19

Я  земной шар чуть не весь      обошел, — и жизнь    хороша, и жить    хорошо. А в нашей буче,          боевой, кипучей, — и того лучше. Вьется    улица-змея. Дома       вдоль змеи. Улица —      моя. Дома —     мои. Окна      разинув, стоят      магазины. В окнах    продукты: вина,      фрукты. От мух    кисея. Сыры       не засижены. Лампы    сияют. «Цены    снижены». Стала    оперяться моя   кооперация. Бьем      грошом. Очень хорошо. Грудью    у витринных          книжных груд Моя   фамилия       в поэтической рубрике Радуюсь я —       это         мой труд вливается      в труд         моей республики. Пыль       взбили шиной губатой — в моем    автомобиле мои   депутаты. В красное здание на заседание. Сидите,    не совейте в моем    Моссовете. Розовые лица. Рево̀львер      желт. Моя   милиция меня      бережет. Жезлом     правит, чтоб вправо      шел. Пойду    направо. Очень хорошо. Надо мною      небо. Синий    шелк! Никогда     не было так   хорошо! Тучи —       кочки переплыли летчики. Это   летчики мои. Встал,    словно дерево, я. Всыпят,     как пойдут в бои, по число     по первое. В газету     глаза: молодцы — ве́нцы! Буржуя́м      под зад* наддают     коленцем. Суд   жгут. Зер   гут*. Идет      пожар сквозь бумажный шорох. Прокуроры      дрожат. Как хорошо! Пестрит     передовица угроз паршой. Чтоб им подавиться. Грозят?    Хорошо. Полки    идут у меня на виду. Барабану     в бока бьют      войска. Нога      крепка, голова    высока. Пушки    ввозятся, — идут   краснозвездцы. Приспособил       к маршу такт ноги: вра —   ги    ва —      ши — мо —   и   вра —     ги. Лезут?    Хорошо. Сотрем    в порошок. Дымовой     дых       тяг. Воздуха́ береги. Пых-дых,     пых —       тят мои фабрики. Пыши,    машина,       шибче-ка, вовек чтоб      не смолкла, — побольше      ситчика моим       комсомолкам. Ветер       подул в соседнем саду. В ду —      хах     про —      шел. Как хо —    рошо! За городом —       поле, В полях —      деревеньки. В деревнях —       крестьяне. Бороды     веники. Сидят    папаши. Каждый       хитр. Землю попашет, попишет       стихи. Что ни хутор, от ранних утр работа люба́. Сеют,       пекут мне   хлеба́. Доят,      пашут, ловят рыбицу. Республика наша строится,     дыбится. Другим     странам         по̀ сто. История —      пастью гроба. А моя    страна —         подросток, — твори,    выдумывай,         пробуй! Радость прет.       Не для вас            уделить ли нам?! Жизнь прекрасна         и         удивительна. Лет до ста́      расти нам   без старости. Год от года      расти нашей бодрости. Славьте,     молот       и стих, землю молодости.    ~ 64 ~

Предыдущая страница Следующая страница

     

 

2011 - 2018

www.rulit.me

Маяковский Владимир Владимирович. Хорошо !

   поет
   в уши это
   тянется угар из-под черных вьюшек. Четверо сосулек свернулись,
   уснули. Приходят
   люди, ходят,
   будят. Добудились еле с углей
   угорели. В окно
   сугроб.
   Глядит горбат. Не вымерзли покамест? Морозы
   в ночь
   идут, скрипят снегами - сапогами. Небосвод,
   наклонившийся
   на комнату мою, морем
   заката
   облит. По розовой
   глади
   моря,
   на юг тучи-корабли. За гладь,
   за розовую, бросать якоря, туда,
   где березовые дрова
   горят. Я много
   в теплых странах плутал. Но только
   в этой зиме понятной
   стала
   мне
   теплота любовей,
   дружб
   и семей. Лишь лежа
   в такую вот гололедь, зубами
   вместе
   проляскав поймешь:
   нельзя
   на людей жалеть ни одеяло,
   ни ласку. Землю,
   где воздух,
   как сладкий морс, бросишь
   и мчишь, колеся, но землю,
   с которою
   вместе мерз, вовек
   разлюбить нельзя.
   14
   Скрыла
   та зима,
   худа и строга, всех,
   кто навек
   ушел ко сну. Где уж тут словам!
   И в этих
   строках боли
   волжской
   я не коснусь Я дни беру
   из ряда дней, что с тыщей
   дней
   в родне. Из серой
   полосы
   деньки, их гнали
   годы
   водникине очень
   сытенькие, не очень
   голодненькие. Если
   я
   чего написал, если
   чего
   сказалтому виной
   глаза-небеса, любимой
   моей
   глаза. Круглые
   да карие, горячие
   до гари. Телефон
   взбесился шалый, в ухо
   грохнул обухом: карие
   глазища
   сжала голода
   опухоль. Врач наболталчтоб глаза
   глазели, нужна
   теплота, нужна
   зелень. Не домой,
   не на суп, а к любимой
   в гости две
   морковинки
   несу за зеленый хвостик. Я много дарил
   конфект да букетов, но больше
   всех
   дорогих даров я помню
   морковь драгоценную эту и пол
   полена
   березовых дров. Мокрые,
   тощие под мышкой
   дровинки, чуть
   потолще средней бровинки. Вспухли щеки. Глазки
   щелки. Зелень
   и ласки выходили глазки. Больше
   блюдца, смотрят
   революцию. Мне
   легше, чем всем,я Маяковский. Сижу
   и ем кусок
   конский. Скрип
   дверь,
   плача. Сестра
   младшая. -Здравствуй, Володя! -Здравствуй, Оля! -завтра новогодиенет ли
   соли?Делю,
   в ладонях вешаю щепотку
   отсыревшую. Одолевая
   снег
   и страх, скользит сестра,
   идет сестра, бредет
   трехверстной Преснею солить
   картошку пресную. Рядом
   мороз шел
   и рос. Затевал
   щекоткуотдай
   щепотку. Пришла,
   а соль
   не валитсяпримерзла
   к пальцам. За стенкой
   шарк: "Иди,
   жена, продай
   пиджак, купи
   пшена". Окно,
   с него идут
   снега, мягка
   снегов, тиха
   нога. Бела,
   гола столиц
   скала. Прилип
   к скале лесов
   скелет. И вот
   из-за леса
   небу в шаль вползает
   солнца
   вша. Декабрьский
   рассвет,
   изможденный
   и поздний, встает
   над Москвой
   горячкой тифозной. Ушли
   тучи к странам
   тучным. За тучей
   берегом лежит
   Америка. Лежала,
   лакала кофе,
   какао. В лицо вам,
   толще
   свиных причуд, круглей
   ресторанных блюд, из нищей
   нашей
   земли
   кричу: Я землю
   эту
   люблю. Можно
   забыть,
   где и когда пузы растил
   и зобы, но землю,
   с которой
   вдвоем голодал,нельзя
   никогда
   забыть!
   15
   Под ухом
   самым
   лестница ступенек на двести,несут
   минуты-вестницы по лестнице
   вести. Дни пришли
   и топали: -Дожили,
   вот вам,нету
   топлив брюхам
   заводным. Дымом
   небесный
   лак помутив, до самой трубы,
   до носа локомотив стоит
   в заносах. Положив
   на валенки
   цветные заплаты, из ворот,
   из железного зёва, снова
   шли,
   ухватясь за лопаты, все,
   кто мобилизован. Вышли
   за лес, вместе
   взялись. Я ли,
   вы ли, откопали,
   вырыли. И снова
   поезд
   катит за снежную
   скатерть. Слабеет
   тело без ед
   и питья, носилки сделали, руки сплетя. Теперь
   запевай,
   и домой можнода на руки
   положено пять
   обмороженных. Сегодня
   на лестнице,
   грязной и тусклой, копались
   обывательские
   слухи-свиньи. Деникин
   подходит
   к самой,
   к тульской, к пороховой
   сердцевине. Обулись обыватели,
   по пыли печатают шепотоголосые
   кухарочьи хоры. -Будет...
   крупичатая!..
   пуды непочатые... ручьи-чаи,
   сухари,
   сахары. Бли-и-и-зко беленькие, береги керенки!Но город
   проснулся,
   в плакаты кадрованный,это
   партия звала:
   "Пролетарий, на коня!" И красные
   скачут
   на юг
   эскадроныМамонтова
   нагонять. Сегодня
   день
   вбежал второпях, криком
   тишь
   порвав, простреленным
   легким
   часто хрипя, упал
   и кончился,
   кровав. Кровь
   по ступенькам
   стекала на пол, стыла
   с пылью пополам и снова
   на пол
   каплями
   капала из-под пули
   Каплан. Четверолапые
   зашагали, визг
   шел
   шакалий. Салоп
   говорит
   чуйке, чуйка
   салопу: -Заёрзали
   длинноносые щуки! Скоро
   всех
   слопают!А потом
   топырили
   глаза-тарелины в длинную
   фамилий
   и званий тропу. Ветер
   сдирает
   списки расстрелянных, рвет,
   закручивает
   и пускает в трубу. Лапа
   класса
   лежит на хищникеЛубянская
   лапа
   Че-ка. -Замрите, враги!
   Отойдите, лишненькие! Обыватели!
   Смирно!
   У очага!Миллионный
   класс
   вставал за Ильича против
   белого
   чудовища клыкастого, и вливалось
   в Ленина,
   леча, этой воли
   лучшее лекарство. Хоронились
   обыватели
   за кухни,
   за пеленки. -Нас не трогайте
   мы
   цыпленки. Мы только мошки, мы ждем кормежки. Закройте,
   время,
   вашу пасть! Мы обывателинас обувайте вы, и мы
   уже
   за вашу власть.А утром
   небо
   веча звонница! Вчерашний
   день
   виня во лжи, расколоколивали
   птицы и солнце: жив,
   жив,
   жив,
   жив! И снова дни
   чередой заводной сбегались
   и просили. - Идем
   за нами
   "еще одно усилье". От боя к труду
   от труда до атак,в голоде,
   в холоде
   и наготе держали
   взятое,
   да так, что кровь
   выступала из-под ногтей. Я видел
   места,
   где инжир с айвой росли
   без труда
   у рта моего,к таким
   относишься иначе. Но землю,
   которую
   завоевал и полуживую
   вынянчил, где с пулей встань,
   с винтовкой ложись, где каплей
   льешься с массами,с такою
   землею
   пойдешь
   на жизнь, на труд,
   на праздник
   и на смерть!
   16
   Мне
   рассказывал
   тихий еврей, Павел Ильич Лавут: "Только что
   вышел я
   из дверей, вижу
   они плывут..." Бегут
   по Севастополю к дымящим пароходам. За день
   подметок стопали, как за год похода. На рейде
   транспорты
   и транспорточки, драки,
   крики,
   ругня,
   мотня, бегут
   добровольцы,
   задрав порточки, чистая публика
   и солдатня. У кого
   канарейка,
   у кого
   роялина, кто со шкафом,
   кто
   с утюгом. Кадеты
   на что уж
   люди лояльные толкались локтями,
   крыли матюгом. Забыли приличие,
   бросили моду, кто
   без юбки,
   а кто
   без носков. Бьет
   мужчина
   даму
   в морду, солдат
   полковника
   сбивает с мостков. Наши наседали,
   крыли по трапам., кашей
   грузился
   военный ешелон. Хлопнув
   дверью,
   сухой, как рапорт, из штаба
   опустевшего
   вышел он.
   Глядя
   на ноги, шагом
   резким шел
   Врангель в черной черкеске. Город бросили. На молу
   голо. Лодка
   шестивесельная стоит
   у мола. И над белым тленом, как от пули падающий, на оба
   колена упал главнокомандующий. Трижды
   землю
   поцеловавши, трижды
   город
   перекрестил. Под пули
   в лодку прыгнул...
   - Ваше превосходительство,
   грести?
   - Грести!Убрали весло. Мотор
   заторкал. Пошла
   весело к "Алмазу"
   моторка. Пулей
   пролетела
   штандартная яхта. А в транспортах-галошинах
   далеко,
   сзади, тащились
   оторванные
   от станка и пахот, узлов
   полтораста
   накручивая за день. От родины
   в лапы турецкой полиции, к туркам в дыру,
   в Дарданеллы узкие, плыли
   завтрашние галлиполийцы, плыли
   вчерашние русские. Впе
   реди
   година на године. Каждого
   трясись,
   который в каске. Будешь
   доить
   коров в Аргентине, будешь
   мереть
   по ямам африканским. Чужие
   волны
   качали транспорты, флаги
   с полумесяцем
   бросались в очи, и с транспортов
   за яхтой
   гналось
   "Аспиды, сперли казну
   и удрали, сволочи". Уже
   экипажам
   оберегаться пули
   шальной
   надо. Два
   миноносца-американца стояли
   на рейде
   рядом. Адмирал
   трубой обвел стреляющих
   гор
   край: - Ол райт. И ушли
   в хвосте отступающих свор, орудия на город,
   курс на Босфор. В духовках солнца
   горы
   жаркое. Воздух
   цветы рассиропили. Наши
   с песней
   идут от Джанкоя, сыпятся
   с Симферополя. Перебивая
   пуль разговор. знаменами
   бой
   овевая, с красными
   вместе
   спускается с гор песня
   боевая. Не гнулась,
   когда
   пулеметом крошило, вставала,
   бессташная,
   в дожде-свинце: "И с нами
   Ворошилов, первый красный офицер". Слушают
   пушки,
   морские ведьмы, у ле
   петывая
   во винты со все, как сыпется
   с гор
   -"готовы умереть мы за Эс Эс Эс Эр!" Начштаба
   морщит лоб. Пальцы
   корявой руки буквы
   непослушные гнут: "Врангель
   оп
   раки
   нут в море.
   Пленных нет". Покамест
   точка и телеграмме
   и войне. Вспомнили
   недопахано,
   недожато у кого, у кого
   доменные
   топки да зори. И пошли,
   отирая пот рукавом, расставив
   на вышках
   дозоры.
   17
   Хвалить
   не заставят
   не долг,
   ни стих всего,
   что делаем мы. Я пол-отечества мог бы
   снести, а пол
   отстроить, умыв. Я с теми,
   кто вышел
   строить
   и месть в сплошной
   лихорадке
   буден. Отечество
   славлю,
   которое есть, но трижды
   которое будет. Я планов наших
   люблю громадьё, размаха
   шаги саженьи. Я радуюсь
   маршу,
   которым идем в работу
   и в сраженья. Я вижу
   где сор сегодня гниет, где только земля простаяна сажень вижу,
   из-под нее комунны
   дома
   прорастают. И меркнет
   доверье
   к природным дарам с унылым
   пудом сенца и поворачиваются
   к тракторам крестьян
   заскорузлые сердца. И планы,
   что раньше
   на станциях лбов задерживал
   нищенства тормоз, сегодня
   встают
   из дня голубого, железом
   и камнем формясь. И я,
   как весну человечества, рожденную
   в трудах и в бою, пою
   мое отечество, республику мою!
   18
   На девять
   сюда
   октябрей и маёв, под красными
   флагами
   праздничных шествий, носил
   с миллионами
   сердце мое, уверен
   и весел,
   горд
   и торжествен. Сюда,
   под траур
   и плеск чернофлажий, пока
   убитого
   кровь горяча, бежал,
   от тревоги,
   на выстрелы вражьи, молчать
   и мрачнеть,
   и кричать
   и рычать. Я здесь
   бывал
   в барабанах стучащий и в мертвом
   холоде
   слез и льдин, а чаще ещепросто
   один. Солдаты башен
   стражей стоят, подняв
   свои
   островерхие шлемы, и, злобу
   в башках куполов
   тая, притворствуют
   церкви,
   монашьи шельмы. Ночь
   и на головы нам луна. Она
   идет
   оттуда откуда-то... оттуда,
   где
   Совнарком и ЦИК, Кремля
   кусок
   от ночи откутав, переползает
   через зубцы. Вползает
   на гладкий
   валун, на секунду
   склоняет
   голову, и вновь
   голова-лунь уносится
   с камня
   голого. Место лобноедля голов
   ужасно неудобное. И лунным
   пламенем
   озарена мне площадь
   в сияньи,
   в яви
   в денной... Стена
   и женщина со знаменем склонилась
   над теми,
   кто лег под стеной. Облил
   булыжники
   лунный никель, штыки
   от луны
   и тверже
   и злей, и, как нагроможденные книги,его
   мавзолей. Но в эту
   дверь
   никакая тоска не втянет
   меня,
   черна и вязка,души
   не смущу
   мертвизной,он бьется,
   как бился
   в сердцах
   и висках, живой
   человечьей весной. Но могилы
   не пускают,
   и меня останавливают имена. Читаю угрюмо:
   "товарищ Красин". И вижу
   Париж
   и из окон Дорио... И Красин
   едет,
   сед и прекрасен, сквозь радость рабочих,
   шумящую морево. Вот с этим
   виделся,
   чуть не за час. Смеялся.
   Снимался около... И падает
   Войков,
   кровью сочась,и кровью
   газета
   намокла. За ним
   предо мной
   на мгновенье короткое такой,
   с каким
   портретами сжились,в шинели измятой,
   с острой бородкой, прошел
   человек,
   железен и жилист. Юноше,
   обдумывающему
   житье, решающему
   сделать бы жизнь с кого, скажу
   не задумываясь
   "Делай ее с товарища
   Дзержинского". Кто костьми,
   кто пеплом
   стенам под стопу улеглись...
   А то
   и пепла нет. От трудов,
   от каторг
   и от пуль, и никто
   почти
   от долгих лет. И чудится мне,
   что на красном погосте товарищей
   мучит
   тревоги отрава. По пеплам идет,
   сочится по кости, выходит
   на свет
   по цветам
   и по травам. И травы
   с цветами
   шуршат в беспокойстве. - Скажите
   вы здесь?
   Скажите
   не сдали? Идут ли вперед?
   Не стоят ли?
   Скажите. Достроит
   комунну
   из света и стали республики
   вашей
   сегодняшний житель?Тише, товарищи, спите... Ваша,
   подросток-страна с каждой
   весной
   ослепительней, крепнет,
   сильна и стройна. И снова
   шорох
   в пепельной вазе, лепечут
   венки
   языками лент: - А в ихних
   черных
   Европах и Азиях боязнь,
   дремота и цепи?
   Нет! В мире
   насилья и денег, тюрем
   и петель витьяваши
   великие тени ходят,
   будя
   и ведя. - А вас
   не тянет
   всевластная тина? Чиновность
   в мозгах
   паутину не свила? Скажите
   цела?
   Скажите
   едина? Готова ли
   к бою
   партийная сила?Спите,
   товарищи, тише... Кто
   ваш покой отберет? Встанем,
   штыки ощетинивши, с первым
   приказом:
   "Вперед!"
   19
   Я земной шар чуть не весь
   обошел,И жизнь
   хороша, и жить
   хорошо. А в нашей буче,
   боевой, кипучей,и того лучше. Вьется
   улица-змея. Дома
   вдоль змеи. Улица
   моя. Дома
   мои. Окна
   разинув, стоят магазины. В окнах
   продукты: вина,
   фрукты. От мух
   кисея. Сыры
   не засижены. Лампы
   сияют. "Цены
   снижены! Стала
   оперяться моя
   кооперация. Бьем
   грошом. Очень хорошо. Грудью
   у витринных
   книжных груд. Моя
   фамилия
   в поэтической рубрике. Радуюсь я
   это
   мой труд вливается
   в труд
   моей республики. Пыль
   взбили шиной губатойв моем
   автомобиле мои
   депутаты. В красное здание На заседание. Сидите,
   не совейте, в моем
   Моссовете. Розовые лица. Револьвер
   желт. Моя
   милиция меня
   бережет. Жезлом
   правит, чтоб вправо
   шел. Пойду
   направо. Очень хорошо. Надо мною небо. Синий
   шелк! Никогда
   не было так
   хорошо. Тучи
   кочки, переплыли летчики. Это
   летчики мои. Встал,
   словно дерево, я. Всыпят,
   как пойдут в бои, по число
   по первое. В газету
   глаза: молодцы-венцы. Буржуям
   под зад наддают
   коленцем. Суд
   жгут. Зер
   гут. Идет
   пожар сквозь бумажный шорох. Прокуроры
   дрожат. Как хорошо! Пестрит
   передовица угроз паршой. Что б им подавиться. Грозят?
   Хорошо. Полки
   идут, у меня на виду. Барабану
   в бока бьют
   войска. Нога
   крепка, голова
   высока. Пушки
   ввозятся,идут
   краснозвездцы. Приспособил
   к маршу такт ноги: вра
   ги
   ва
   ши мо
   и
   вра
   ги. Лезут?
   Хорошо. Сотрем
   в порошок. Дымовой
   дых
   тяг. Воздуха береги. Пых-дых,
   пых
   тят мои фабрики. Пыши,
   машина,
   шибче-ка, вовек чтоб
   не смолкла,побольше
   ситчика моим
   комсомолкам. Ветер
   подул в соседнем саду. В ду
   хах
   про
   шел. Как хо
   рошо! За городом
   поле. В полях
   деревеньки. В деревнях
   крестьяне. Бороды
   веники. Сидят
   папаши. Каждый
   хитр. Землю попашет, попишет
   стихи.
   Что ни хутор, от ранних утр, работа люба. Сеют,
   пекут, мне
   хлеба. Доют,
   пашут, ловят рыбицу. Республика наша строится,
   дыбится. Другим
   странам
   по сто. История
   пастью гроба. А моя
   страна
   подросток,твори,
   выдумывай,
   пробуй! Радость прет.
   Не для вас
   уделить ли нам?! Жизнь прекрасна
   и
   удивительна. Лет до ста
   расти нам
   без старости. Год от года
   расти нашей бодрости. Славьте,
   молот
   и стих, землю молодости.
   1927

thelib.ru

Маяковский. Владимир. Сочинения

не долг,
ни стих
всего,
что делаем мы.
Я
 пол-отечества мог бы
снести,
а пол —
отстроить, умыв.
Я с теми,
кто вышел
строить
и месть
в сплошной
лихорадке
буден.
Отечество
славлю,
которое есть,
но трижды —
которое будет.
Я
 планов наших
люблю громадье,
размаха
шаги саженьи.
Я радуюсь
маршу,
которым идем
в работу
и в сраженья.
Я вижу —
где сор сегодня гниет,
где только земля простая —
на сажень вижу,
из-под нее
комунны
дома
прорастают.
И меркнет
доверье
к природным дарам
с унылым
пудом сенца
и поворачиваются
к тракторам
крестьян
заскорузлые сердца.
И планы,
что раньше
на станциях лбов
задерживал
нищенства тормоз,
сегодня
встают
из дня голубого,
железом
и камнем формясь.
И я,
как весну человечества,
рожденную
в трудах и в бою,
пою
мое отечество,
республику мою!
 
18
 
На девять
сюда
октябрей и маев,
под красными
флагами
праздничных шествий,
носил
с миллионами
сердце мое,
уверен
и весел,
горд
и торжествен.
Сюда,
под траур
и плеск чернофлажий,
пока
убитого
кровь горяча,
бежал,
от тревоги,
на выстрелы вражьи,
молчать
и мрачнеть,
и кричать
и рычать.
Я
 здесь
бывал
в барабанах стучащий
и в мертвом
холоде
слез и льдин,
а чаще еще —
просто
один.
Солдаты башен
стражей стоят,
подняв
свои
островерхие шлемы,
и, злобу
в башках куполов
тая,
притворствуют
церкви,
монашьи шельмы.
Ночь —
и на головы нам
луна.
Она
идет
оттуда откуда-то…
оттуда,
где
Совнарком и ЦИК,
Кремля
кусок
от ночи откутав,
переползает
через зубцы.
Вползает
на гладкий
валун,
на секунду
склоняет
голову,
и вновь
голова-лунь
уносится
с камня
голого.
Место лобное —
для голов
ужасно неудобное.
И лунным
пламенем
озарена мне
площадь
в сияньи,
в яви
в денной…
Стена —
и женщина со знаменем
склонилась
над теми,
кто лег под стеной.
Облил
булыжники
лунный никель,
штыки
от луны
и тверже
и злей,
и,
как нагроможденные книги, —
его
мавзолей.
Но в эту
дверь
никакая тоска
не втянет
меня,
черна и вязка, —
души
не смущу
мертвизной, —
он бьется,
как бился
в сердцах
и висках,
живой
человечьей весной.
Но могилы
не пускают, —
и меня
останавливают имена.
Читаю угрюмо:
«товарищ Красин».
И вижу —
Париж
и из окон Дорио…
И Красин
едет,
сед и прекрасен,
сквозь радость рабочих,
шумящую морево.
Вот с этим
виделся,
чуть не за час.
Смеялся.
Снимался около…
И падает
Войков,
кровью сочась, —
и кровью
газета
намокла.
За ним
предо мной
на мгновенье короткое
такой,
с каким
портретами сжились, —
в шинели измятой,
с острой бородкой,
прошел
человек,
железен и жилист.
Юноше,
обдумывающему
житье,
решающему —
сделать бы жизнь с кого,
скажу
не задумываясь —
«Делай ее
с товарища
Дзержинского».
Кто костьми,
кто пеплом
стенам под стопу
улеглись…
А то
и пепла нет.
От трудов,
от каторг
и от пуль,
и никто
почти —
от долгих лет.
И чудится мне,
что на красном погосте
товарищей
мучит
тревоги отрава.
По пеплам идет,
сочится по кости,
выходит
на свет
по цветам
и по травам.
И травы
с цветами
шуршат в беспокойстве.
– Скажите —
вы здесь?
Скажите —
не сдали?
Идут ли вперед?
Не стоят ли? —
Скажите.
Достроит
комунну
из света и стали
республики
вашей
сегодняшний житель? —
Тише, товарищи, спите…
Ваша,
подросток-страна
с каждой
весной
ослепительней,
крепнет,
сильна и стройна.
И снова
шорох
в пепельной вазе,
лепечут
венки
языками лент:
– А в ихних
черных
Европах и Азиях
боязнь,
дремота и цепи? —
Нет!
В мире
насилья и денег,
тюрем
и петель витья —
ваши
великие тени
ходят,
будя
и ведя.
– А вас
не тянет
всевластная тина?
Чиновность
в мозгах
паутину не свила?
Скажите —
цела?
Скажите —
едина?
Готова ли
к бою
партийная сила? —
Спите,
товарищи, тише…
Кто
ваш покой отберет?
Встанем,
штыки ощетинивши,
с первым
приказом:
«Вперед!»
 
19
 
Я
 земной шар
чуть не весь
обошел, —
И жизнь
хороша,
и жить
хорошо.
А в нашей буче,
боевой, кипучей, —
и того лучше.
Вьется
улица-змея.
Дома
вдоль змеи.
Улица —
моя.
Дома —
мои.
Окна
разинув,
стоят магазины.
В окнах
продукты:
вина,
фрукты.
От мух
кисея.
Сыры
не засижены.
Лампы
сияют.
«Цены
снижены!
Стала
оперяться
моя
кооперация.
Бьем
грошом.
Очень хорошо.
Грудью
у витринных
книжных груд.
Моя
фамилия
в поэтической рубрике.
Радуюсь я —
это
мой труд
вливается
в труд
моей республики.
Пыль
взбили
шиной губатой —
в моем
автомобиле
мои
депутаты.
В красное здание
На заседание.
Сидите,
не совейте,
в моем
Моссовете.
Розовые лица.
Револьвер
желт.
Моя
милиция
меня
бережет.
Жезлом
правит,
чтоб вправо
шел.
Пойду
направо.
Очень хорошо.
Надо мною
небо.
Синий
шелк!
Никогда
не было
так
хорошо.
Тучи —
кочки,
переплыли летчики.
Это
летчики мои.
Встал,
словно дерево, я.
Всыпят,
как пойдут в бои,
по число
по первое.
В газету
глаза:
молодцы-венцы.
Буржуям
под зад
наддают
коленцем.
Суд
жгут.
Зер
гут.
Идет
пожар
сквозь бумажный шорох.
Прокуроры
дрожат.
Как хорошо!
Пестрит
передовица
угроз паршой.
Что б им подавиться.
Грозят?
Хорошо.
Полки
идут,
у меня на виду.
Барабану
в бока
бьют
войска.
Нога
крепка,
голова
высока.
Пушки
ввозятся, —
идут
краснозвездцы.
Приспособил
к маршу
такт ноги:
вра —
ги
ва —
ши
мо —
и
вра —
ги.
Лезут?
Хорошо.
Сотрем
в порошок.
Дымовой
дых
тяг.
Воздуха береги.
Пых-дых,
пых —
тят
мои фабрики.
Пыши,
машина,
шибче-ка,
вовек чтоб
не смолкла, —
побольше
ситчика
моим
комсомолкам.
Ветер
подул
в соседнем саду.
В ду —
хах
про —
шел.
Как хо —
рошо!
За городом —
поле.
В полях —
деревеньки.
В деревнях —
крестьяне.
Бороды
веники.
Сидят
папаши.
Каждый
хитр.
Землю попашет,
попишет
стихи.
Что ни хутор,
от ранних утр,
работа люба.
Сеют,
пекут,
мне
хлеба.
Доют,
пашут,
ловят рыбицу.
Республика наша
строится,
дыбится.
Другим
странам
по сто.
История —
пастью гроба.
А моя
страна —
подросток, —
твори,
выдумывай,
пробуй!
Радость прет.
Не для вас
уделить ли нам?!
Жизнь прекрасна
и
удивительна.
Лет до ста
расти
нам
без старости.
Год от года
расти
нашей бодрости.
Славьте,
молот
и стих,
землю молодости.
 
   1927
   Стоял – вспоминаю.
   Был этот блеск.
   И это
   тогда
   называлось Невою.
Маяковский, «Человек»

ПРО ЧТО – ПРО ЭТО?
 
 В этой теме,
и личной
и мелкой,
перепетой не раз
и не пять,
я кружил поэтической белкой
и хочу кружиться опять.
Эта тема
сейчас
и молитвой у Будды
и у негра вострит на хозяев нож.
Если Марс,
и на нем хоть один сердцелюдый,
то и он
сейчас
скрипит
про то ж.
Эта тема придет,
калеку за локти
подтолкнет к бумаге,
прикажет:
– Скреби! —
И калека
с бумаги
срывается в клекоте,
горько строчками в солнце песня рябит.
Эта тема придет,
позвонится с кухни,
повернется,
сгинет шапчонкой гриба,
и гигант
постоит секунду
и рухнет,
под записочной рябью себя погребя.
Эта тема придет,
прикажет:
– Истина! —
Эта тема придет,
велит:
– Красота! —
И пускай
перекладиной кисти раскистены —
только вальс под нос мурлычешь с креста.
Эта тема азбуку тронет разбегом —
уж на что б, казалось, книга ясна! —
и становится
– А —
недоступней Казбека.
Замутит,
оттянет от хлеба и сна.
Эта тема придет,
вовек не износится,
только скажет:
– Отныне гляди на меня! —
И глядишь на нее,
и идешь знаменосцем,
красношелкий огонь над землей знаменя.
Это хитрая тема!
Нырнет под события,
в тайниках инстинктов готовясь к прыжку,
и как будто ярясь
– посмели забыть ee! —
затрясет;
посыпятся души из шкур.
Эта тема ко мне заявилась гневная,
приказала:
– Подать
дней удила! —
Посмотрела, скривясь, в мое ежедневное
и грозой раскидала людей и дела.
Эта тема пришла,
остальные оттерла
и одна
безраздельно стала близка.
Эта тема ножом подступила к горлу.
Молотобоец!
От сердца к вискам.
Эта тема день истемнила, в темень
колотись – велела – строчками лбов.
Имя
этой
теме:
…………!
 
I
БАЛЛАДА РЕДИНГСКОЙ ТЮРЬМЫ
   О балладе и о балладах
 
Немолод очень лад баллад,
но если слова болят
и слова говорят про то, что болят,
молодеет и лад баллад.
Лубянский проезд.
Водопьяный.
Вид
вот.
Вот
фон.
В постели она.
Она лежит.
Он.
На столе телефон.
«Он» и «она» баллада моя.
Не страшно нов я.
Страшно то,
что «он» – это я,
и то, что «она» —
моя.
При чем тюрьма?
Рождество.
Кутерьма.
Без решеток окошки домика!
Это вас не касается.
Говорю – тюрьма.
Стол.
На столе соломинка.
По кабелю пущен номер
Тронул еле – волдырь на теле.
Трубку из рук вон.
Из фабричной марки —
две стрелки яркие
омолниили телефон.
Соседняя комната.
Из соседней
сонно:
– Когда это?
Откуда это живой поросенок? —
Звонок от ожогов уже визжит,
добела раскален аппарат.
Больна она!
Она лежит!
Беги!
Скорей!
Пора!
Мясом дымясь, сжимаю жжение.
Моментально молния телом забегала.
Стиснул миллион вольт напряжения.
Ткнулся губой в телефонное пекло.
Дыры
сверля
в доме,
взмыв
Мясницкую
пашней,
рвя
кабель,
номер
пулей
летел
барышне.
Смотрел осовело барышнин глаз —
под праздник работай за двух.
Красная лампа опять зажглась.
Позвонила!
Огонь потух.
И вдруг
как по лампам пошло куролесить,
вся сеть телефонная рвется на нити.
– 67–10!
Соедините! —
В проулок!
Скорей!
Водопьяному в тишь!
Ух!
А то с электричеством станется —
под рождество
на воздух взлетишь
со всей
со своей
телефонной
станцией.
Жил на Мясницкой один старожил.
Сто лет после этого жил —
про это лишь —
сто лет! —
говаривал детям дед.
– Было – суббота…
под воскресенье…
Окорочок…
Хочу, чтоб дешево…
Как вдарит кто-то!..
Землетрясенье…
Ноге горячо…
Ходун – подошва!.. —
Не верилось детям,
чтоб так-то
да там-то.
Землетрясенье?
Зимой?
У почтамта?!
 
   Телефон бросается на всех
 
Протиснувшись чудом сквозь тоненький
шнур,
раструба трубки разинув оправу,
погромом звонков громя тишину,
разверг телефон дребезжащую лаву.
Это визжащее,
звенящее это
пальнуло в стены,
старалось взорвать их.
Звоночинки
тыщей
от стен
рикошетом
под стулья закатывались
и под кровати.
Об пол с потолка звоночище хлопал.
И снова,
звенящий мячище точно,
взлетал к потолку, ударившись об пол,
и сыпало вниз дребезгою звоночной.
Стекло за стеклом,
вьюшку за вьюшкой
тянуло
звенеть телефонному в тон.
Тряся
ручоночкой
дом-погремушку,
тонул в разливе звонков телефон.
 
   Секундантша
 
От сна
чуть видно —
точка глаз
иголит щеки жаркие.
Ленясь, кухарка поднялась,
идет,
кряхтя и харкая.
Моченым яблоком она.
Морщинят мысли лоб ее.
– Кого?
Владим Владимыч?!
А! —
Пошла, туфлею шлепая.
Идет.
Отмеряет шаги секундантом.
Шаги отдаляются…
Слышатся еле…
Весь мир остальной отодвинут куда-то,
лишь трубкой в меня неизвестное целит.
 
   Просветление мира
 
Застыли докладчики всех заседаний,
не могут закончить начатый жест.
Как были,
рот разинув,
сюда они
смотрят на рождество из рождеств.
Им видима жизнь
от дрязг и до дрязг.
Дом их —
единая будняя тина.
Будто в себя,
в меня смотрясь,
ждали
смертельной любви поединок.
Окаменели сиренные рокоты.
Колес и шагов суматоха не вертит.
Лишь поле дуэли
да время-доктор
с бескрайним бинтом исцеляющей смерти.
Москва —
за Москвой поля примолкли.
Моря —
за морями горы стройны.
Вселенная
вся
как будто в бинокле,
в огромном бинокле (с другой стороны).
Горизонт распрямился
ровно-ровно.
Тесьма.
Натянут бечевкой тугой.
Край один —
я в моей комнате,
ты в своей комнате – край другой.
А между —
такая,
какая не снится,
какая-то гордая белой обновой,
через вселенную
легла Мясницкая
миниатюрой кости слоновой.
Ясность.
Прозрачнейшей ясностью пытка.
В Мясницкой
деталью искуснейшей выточки
кабель
тонюсенький —
ну, просто нитка!
И все
вот на этой вот держится ниточке.
 
   Дуэль
 
Раз!
Трубку наводят.
Надежду
брось.
Два!
Как раз
остановилась,
не дрогнув,
между
моих
мольбой обволокнутых глаз.
Хочется крикнуть медлительной бабе:
– Чего задаетесь?
Стоите Дантесом.
Скорей,
скорей просверлите сквозь кабель
пулей
любого яда и веса. —
Страшнее пуль —
оттуда
сюда вот,
кухаркой оброненное между зевот,
проглоченным кроликом в брюхе удава
по кабелю,
вижу,
слово ползет.
Страшнее слов —
из древнейшей древности,
где самку клыком добывали люди еще,
ползло
из шнура —
скребущейся ревности
времен троглодитских тогдашнее чудище.
А может быть…
Наверное, может!
Никто в телефон не лез и не лезет,
нет никакой троглодичьей рожи.
Сам в телефоне.
Зеркалюсь в железе.
Возьми и пиши ему ВЦИК циркуляры!
Пойди – эту правильность с Эрфуртской
сверь!
Сквозь первое горе
бессмысленный,
ярый,
мозг поборов,
проскребается зверь.
Что может сделаться с человеком
Красивый вид.
Товарищи!
Взвесьте!
В Париж гастролировать едущий летом,
поэт,
почтенный сотрудник «Известий»,
царапает стул когтем из штиблета.
Вчера человек —
единым махом
клыками свой размедведил вид я!
Косматый.
Шерстью свисает рубаха.
Тоже туда ж!?
В телефоны бабахать!?
К своим пошел!
В моря ледовитые!
 
   Размедвеженье
 
Медведем,
когда он смертельно сердится,
на телефон
грудь
на врага тяну.
А сердце
глубже уходит в рогатину!
Течет.
Ручьища красной меди.
Рычанье и кровь.
Лакай, темнота!
Не знаю,
плачут ли,
нет медведи,
но если плачут,
то именно так.
То именно так:
без сочувственной фальши
скулят,
заливаясь ущельной длиной.
И именно так их медвежий Бальшин,
скуленьем разбужен, ворчит за стеной.
Вот так медведи именно могут:
недвижно,
задравши морду,
как те,
повыть,
извыться
и лечь в берлогу,
царапая логово в двадцать когтей.
Сорвался лист.
Обвал.
Беспокоит.
Винтовки-шишки
не грохнули б враз.
Ему лишь взмедведиться может такое
сквозь слезы и шерсть, бахромящую глаз.
 
   Протекающая комната
 
Кровать.
Железки.
Барахло одеяло.
Лежит в железках.
Тихо.
Вяло.
Трепет пришел.
Пошел по железкам.
Простынь постельная треплется плеском.
Вода лизнула холодом ногу.
Откуда вода?
Почему много?
Сам наплакал.
Плакса.
Слякоть.
Неправда —
столько нельзя наплакать.
Чертова ванна!
Вода за диваном.
Под столом,
за шкафом вода.
С дивана,
сдвинут воды задеваньем,
в окно проплыл чемодан.
Камин…
Окурок…
Сам кинул.
Пойти потушить.
Петушится.
Страх.
Куда?
К какому такому камину?
Верста.
За верстою берег в кострах.
Размыло все,
даже запах капустный
с кухни
всегдашний,
приторно сладкий.
Река.
Вдали берега.
Как пусто!
Как ветер воет вдогонку с Ладоги!
Река.
Большая река.
Холодина.
Рябит река.
Я в середине.
Белым медведем
взлез на льдину,
плыву на своей подушке-льдине.
Бегут берега,
за видом вид.
Подо мной подушки лед.
С Ладоги дует.
Вода бежит.
Летит подушка-плот.
Плыву.
Лихорадюсь на льдине-подушке.
Одно ощущенье водой не вымыто:
я должен
не то под кроватные дужки,
не то
под мостом проплыть под каким-то.
Были вот так же:
ветер да я.
Эта река!..
Не эта.
Иная.
Нет, не иная!
Было —
стоял.
Было – блестело.
Теперь вспоминаю.
Мысль растет.
Не справлюсь я с нею.
Назад!
Вода не выпустит плот.
Видней и видней…
Ясней и яснее…
Теперь неизбежно…
Он будет!
Он вот!!!
 
   Человек из-за 7-ми лет
 
Волны устои стальные моют.
Недвижный,
страшный,
упершись в бока
столицы,
в отчаянье созданной мною,
стоит
на своих стоэтажных быках.
Небо воздушными скрепами вышил.
Из вод феерией стали восстал.
Глаза подымаю выше,
выше…
Вон!
Вон —
опершись о перила моста…
Прости, Нева!
Не прощает,
гонит.
Сжалься!
Не сжалился бешеный бег,
Он!
Он —
у небес в воспаленном фоне,
прикрученный мною, стоит человек.
Стоит.
Разметал изросшие волосы.
Я уши лаплю.
Напрасные мнешь!
Я слышу
мой,
мой собственный голос.
Мне лапы дырявит голоса нож.
Мой собственный голос —
он молит,
он просится:
– Владимир!
Остановись!
Не покинь!
Зачем ты тогда не позволил мне
броситься?
С размаху сердце разбить о быки?
Семь лет я стою.
Я смотрю в эти воды,
к перилам прикручен канатами строк.
Семь лет с меня глаз эти воды не сводят.
Когда ж,
когда ж избавления срок?
Ты, может, к ихней примазался касте?
Целуешь?
Ешь?
Отпускаешь брюшко?
Сам
в ихний быт,
в их семейное счастье
намереваешься пролезть петушком?!
Не думай! —
Рука наклоняется вниз его.
Грозится
сухой
в подмостную кручу.
– Не думай бежать!
Это я
вызвал.
Найду.
Загоню.
Доконаю.
Замучу!
Там,
в городе,
праздник.
Я слышу гром его.
Так что ж!
Скажи, чтоб явились они.
Постановленье неси исполкомово.
Муку мою конфискуй,
отмени.
Пока
по этой
по Невской
по глуби
спаситель-любовь
не придет ко мне,
скитайся ж и ты,
и тебя не полюбят.
Греби!
Тони меж домовьих камней! —
Спасите!
Стой, подушка!
Напрасное тщенье.
Лапой гребу —
плохое весло.
Мост сжимается.
Невским течением
меня несло,
несло и несло.
Уже я далеко.
Я, может быть, за день.
За день
от тени моей с моста.
Но гром его голоса гонится сзади.
В погоне угроз паруса распластал.
– Забыть задумал невский блеск?!
Ее заменишь?!
Некем!
По гроб запомни переплеск,
плескавший в «Человеке». —
Начал кричать.
Разве это осилите?!
Буря басит —
не осилить вовек.
Спасите! Спасите! Спасите! Спасите!
Там
на мосту
на Неве
человек!
 
II
НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО
   Фантастическая реальность
 
Бегут берега —
за видом вид.
Подо мной —
подушка-лед.
Ветром ладожским гребень завит.
Летит
льдышка-плот.
Спасите! – сигналю ракетой слов.
Падаю, качкой добитый.
Речка кончилась —
море росло.
Океан —
большой до обиды.
Спасите!
Спасите!..
Сто раз подряд
реву батареей пушечной.
Внизу
подо мной
растет квадрат,
остров растет подушечный.
Замирает, замирает,
замирает гул.
Глуше, глуше, глуше…
Никаких морей.
Я —
на снегу.
Кругом —
версты суши.
Суша – слово.
Снегами мокра.
Подкинут метельной банде я.
Что за земля?
Какой это край?
Грен —
лап —
люб-ландия?
 
   Боль были
 
Из облака вызрела лунная дымка,
стену постепенно в тени оттеня.
Парк Петровский.
Бегу.
Ходынка
за мной.
Впереди Тверской простыня.
А-у-у-у!
К Садовой аж выкинул «у»!
Оглоблей
или машиной,
но только
мордой
аршин в снегу.
Пулей слова матершины.
«От нэпа ослеп?!
Для чего глаза впряжены?!
Эй,ты!
Мать твою разнэп!
Ряженый!»
Ах!
Да ведь
я медведь.
Недоразуменье!
Надо —
прохожим,
что я не медведь,
только вышел похожим.
 
   Спаситель
 
Вон
от заставы
идет человечек.
За шагом шаг вырастает короткий.
Луна
голову вправила в венчик.
Я уговорю,
чтоб сейчас же,
чтоб в лодке.
Это – спаситель!
Вид Иисуса.
Спокойный и добрый,
венчанный в луне.
Он ближе.
Лицо молодое безусо.
Совсем не Исус.
Нежней.
Юней.
Он ближе стал,
он стал комсомольцем.
Без шапки и шубы.
Обмотки и френч.
То сложит руки,
будто молится.
То машет,
будто на митинге речь.
Вата снег.
Мальчишка шел по вате.
Вата в золоте —
чего уж пошловатей?!
Но такая грусть,
что стой
и грустью ранься!
Расплывайся в процыганенном романсе.
 
   Романс
 
Мальчик шел, в закат глаза уставя.
Был закат непревзойдимо желт.
Даже снег желтел в Тверской заставе.
Ничего не видя, мальчик шел.
Шел,
вдруг
встал.
В шелк
рук
сталь.
С час закат смотрел, глаза уставя,
за мальчишкой легшую кайму.
Снег, хрустя, разламывал суставы.
Для чего?
Зачем?
Кому?
Был вором-ветром мальчишка обыскан.
Попала ветру мальчишки записка.
Стал ветер Петровскому парку звонить:
– Прощайте…
Кончаю…
Прошу не винить…
 
   Ничего не поделаешь
 
До чего ж
на меня похож!
Ужас.
Но надо ж!
Дернулся к луже.
Залитую курточку стягивать стал.
Ну что ж, товарищ!
Тому еще хуже —
семь лет он вот в это же смотрит с моста.
Напялил еле —
другого калибра.
Никак не намылишься —
зубы стучат.
Шерстищу с лапищ и с мордищи выбрил.
Гляделся в льдину…
бритвой луча…
Почти,
почти такой же самый.
Бегу.
Мозги шевелят адресами.
Во-первых,
на Пресню,
туда,
по задворкам.
Тянет инстинктом семейная норка.
За мной
всероссийские,
теряясь точкой,
сын за сыном,
дочка за дочкой.
 
   Всехные родители
 
– Володя!
На рождество!
Вот радость!
Радость-то во!.. —
Прихожая тьма.
Электричество комната.
Сразу —
наискось лица родни.
– Володя!
Господи!
Что это?
В чем это?
Ты в красном весь.
Покажи воротник!
– Не важно, мама,
дома вымою.
Теперь у меня раздолье —
вода.
Не в этом дело.
Родные!
Любимые!
Ведь вы меня любите?
Любите?
Да?
Так слушайте ж!
Тетя!
Сестры!
Мама!
Тушите елку!
Заприте дом!
Я вас поведу…
вы пойдете…
Мы прямо…
сейчас же…
все
возьмем и пойдем.
Не бойтесь —
это совсем недалеко —
600 с небольшим этих крохотных верст.
Мы будем там во мгновение ока.
Он ждет.
Мы вылезем прямо на мост.
– Володя,
родной,
успокойся! —
Но я им
на этот семейственный писк голосков:
– Так что ж?!
Любовь заменяете чаем?
Любовь заменяете штопкой носков
 
   Путешествие с мамой
 
Не вы —
не мама Альсандра Альсеевна.
Вселенная вся семьею засеяна.
Смотрите,
мачт корабельных щетина —
в Германию врезался Одера клин.
Слезайте, мама,
уже мы в Штеттине.
Сейчас,
мама,
несемся в Берлин.
Сейчас летите, мотором урча, вы:
Париж,
Америка,
Бруклинский мост,
Сахара,
и здесь
с негритоской курчавой
лакает семейкой чай негритос.
Сомнете периной
и волю
и камень.
Коммуна —
и то завернется комом.
Столетия
жили своими домками
и нынче зажили своим домкомом!
Октябрь прогремел,
карающий,
судный.
Вы
под его огнеперым крылом
расставились,
разложили посудины.
Паучьих волос не расчешешь колом.
Исчезни, дом,
родимое место!
Прощайте! —
Отбросил ступеней последок.
– Какое тому поможет семейство?!
Любовь цыплячья!
Любвишка наседок!
 
   Пресненские миражи
 
Бегу и вижу —
всем в виду
кудринскими вышками
себе навстречу
сам
иду
с подарками под мышками.
Мачт крестами на буре распластан,
корабль кидает балласт за балластом.
Будь проклята,
опустошенная легкость!
Домами оскалила скалы далекость.
Ни люда, ни заставы нет.
Горят снега,
и голо.
И только из-за ставенек
в огне иголки елок.
Ногам вперекор,
тормозами на быстрые
вставали стены, окнами выстроясь.
По стеклам
тени
фигурками тира
вертелись в окне,
зазывали в квартиры.
С Невы не сводит глаз,
продрог,
стоит и ждет —
помогут.
За первый встречный за порог
закидываю ногу.
В передней пьяный проветривал бредни.
Стрезвел и дернул стремглав из передней.
Зал заливался минуты две:
– Медведь,
медведь,
медведь,
медв-е-е-е-е…
 
   Муж Феклы Давидовны со мной и со всеми знакомыми
 
Потом,
извертясь вопросительным знаком,
хозяин полглаза просунул:
– Однако!
Маяковский!
Хорош медведь! —
Пошел хозяин любезностями медоветь:
– Пожалуйста!
Прошу-с.
Ничего —
я боком.
Нечаянная радость-с, как сказано у Блока.
Жена – Фекла Двидна.
Дочка,
точь-в-точь
в меня, видно —
семнадцать с половиной годочков.
А это…
Вы, кажется, знакомы?! —
Со страха к мышам ушедшие в норы,
из-под кровати полезли партнеры.
Усища —
к стеклам ламповым пыльники —
из-под столов пошли собутыльники.
Ползут с-под шкафа чтецы, почитатели.
Весь безлицый парад подсчитать ли?
Идут и идут процессией мирной.
Блестят из бород паутиной квартирной.
Все так и стоит столетья,
как было.
 
 
Не бьют —
и не тронулась быта кобыла.
Лишь вместо хранителей духов и фей
ангел-хранитель —
жилец в галифе.
Но самое страшное:
по росту,
по коже
одеждой,
сама походка моя! —
в одном
узнал —
близнецами похожи —
себя самого —
сам
я.
С матрацев,
вздымая постельные тряпки,
клопы, приветствуя, подняли лапки.
Весь самовар рассиялся в лучики —
хочет обнять в самоварные ручки.
В точках от мух
веночки
с обоев
венчают голову сами собою.

thelib.ru

Маяковский - Хорошо! гл. 19

Я
земной шар
чуть не весь
обошел,-
И жизнь
хороша,
и жить
хорошо.
А в нашей буче,
боевой, кипучей,-
и того лучше.
Вьется
улица-змея.
Дома
вдоль змеи.
Улица-
моя.
Дома-
мои.
Окна
разинув,
стоят магазины.
В окнах
продукты:
вина,
фрукты.
От мух
кисея.
Сыры
не засижены.
Лампы
сияют.
"Цены
снижены!
Стала
оперяться
моя
кооперация.
Бьем
грошом.
Очень хорошо.
Грудью
у витринных
книжных груд.
Моя
фамилия
в поэтической рубрике.
Радуюсь я-
это
мой труд
вливается
в труд
моей республики.
Пыль
взбили
шиной губатой-
в моем
автомобиле
мои
депутаты.
В красное здание
На заседание.
Сидите,
не совейте,
в моем
Моссовете.
Розовые лица.
Револьвер
желт.
Моя
милиция
меня
бережет.
Жезлом
правит,
чтоб вправо
шел.
Пойду
направо.
Очень хорошо.
Надо мною
небо.
Синий
шелк!
Никогда
не было
так
хорошо.
Тучи-
кочки,
переплыли летчики.
Это
летчики мои.
Встал,
словно дерево, я.
Всыпят,
как пойдут в бои,
по число
по первое.
В газету
глаза:
молодцы-венцы.
Буржуям
под зад
наддают
коленцем.
Суд

жгут.
Зер
гут.


Идет
пожар
сквозь бумажный шорох.
Прокуроры
дрожат.
Как хорошо!
Пестрит
передовица
угроз паршой.
Что б им подавиться.
Грозят?
Хорошо.
Полки
идут,
у меня на виду.
Барабану
в бока
бьют
войска.
Нога
крепка,
голова
высока.
Пушки
ввозятся,-
идут
краснозвездцы.
Приспособил
к маршу
такт ноги:
вра-
ги
ва-
ши
мо-
и
вра-
ги.
Лезут?
Хорошо.
Сотрем
в порошок.
Дымовой
дых
тяг.
Воздуха береги.
Пых-дых,
пых-
тят
мои фабрики.
Пыши,
машина,
шибче-ка,
вовек чтоб
не смолкла,-
побольше
ситчика
моим
комсомолкам.
Ветер
подул
в соседнем саду.
В ду-
хах
про-
шел.
Как хо-
рошо!
За городом -
поле.
В полях -
деревеньки.
В деревнях -
крестьяне.
Бороды
веники.
Сидят
папаши.
Каждый
хитр.
Землю попашет,
попишет
стихи.

Что ни хутор,
от ранних утр,
работа люба.
Сеют,
пекут,
мне
хлеба.
Доют,
пашут,
ловят рыбицу.
Республика наша
строится,
дыбится.
Другим
странам
по сто.
История -
пастью гроба.
А моя
страна-
подросток,-
твори,
выдумывай,
пробуй!
Радость прет.
Не

www.megalyrics.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.