Юрий михайлик поэт стихи


Юрий Михайлик и его стихи

Вероятно, у теперешних двадцатипятилетних это вызвало бы, мягко говоря, недоумение, но это было именно так. Пели Городницкого «Перекаты», «Моряк, покрепче вяжи узлы», «Жену французского посла»; Кукина «Если вы знаете, где-то есть город, есть город…», насмешливо-серьезные баллады Галича, «Где твои семнадцать лет» Высоцкого, про глобус, который «крутится – вертится, словно шар голубой», песни с туристской романтикой – про догорающий костер, в общем все, что нам нравилось, расслабляло, создавало хорошее настроение.

И вот однажды один из нас тихо, речитативом напел песню, от которой мы оторопели, настолько она отличалась от привычного и симпатичного нам набора. После нее петь про перекаты уже не хотелось. Вот эта песня:

Рота

Эта рота, эта рота, эта рота…

Кто привел ее сюда, кто положил ее на снег?

Эта рота, эта рота, эта рота

Не проснется, не проснется по весне…

Снег растает, снег растает, снег растает,

Ручейки сквозь эту роту по болоту побегут,

Но не встанет эта рота, нет, не встанет,

Командиры эту роту больше в бой не поведут.

Лежат все двести глазницами в рассвет,

А им всем вместе четыре тыщи лет.

Эта рота наступала по болоту,

А потом ей приказали, и она пошла назад.

В 43-м эту роту расстрелял заградотряд.

И покуда эта рота умирала,

Землю грызла, лед глотала, кровью харкала в снегу,

Пожурили боевого генерала

И сказали, что теперь он перед Родиной в долгу.

Генералы все долги давно отдали,

Ордена все получили и на пенсии давно.

Генералы мирно ходят городами

И не помнят эту роту, и не помнят все равно.

Лежат они повзводно, повзводно

С лейтенантами в строю и капитаном во главе

Лежат они подснежно и подледно,

И подснежники цветут у старшины на голове.

Лежат все двести глазницами в рассвет,

А им всем вместе четыре тыщи лет…

 

Какое-то время мы сидели молча, потом кто-то спросил об авторе песни. Вот тогда я впервые услышал имя поэта Юрия Михайлика. Он родился в 1939 г. на Дальнем Востоке, в поселке Ушумун Амурской области. Вырос в Одессе.

В 1961 г. Юрий окончил филологический факультет Одесского университета и работал в геологической экспедиции на Севере.

 

Мы бурим время, мы за веком век

вытаскиваем к солнышку наверх;

из немоты ползут, из темноты

тысячелетий тонкие пласты.

Ты вдруг увидишь, как сквозь дыры звезд

бессмертный свет вневременных глубин

опять коснулся красных пермских глин.

…Всего-то жизни, как песка в горсти.

Что сделано, то сделано. Прости.

 

Затем он пробовал быть моряком, но потом окончательно стал журналистом, работал в одесских газетах. И писал стихи. Это стало главным делом жизни. Юрий не только писал сам, но и помогал другим способным людям проявить себя: с 1964 по 1980-е годы руководил литературными студиями, о задачах которых сказал так: «Невозможно научить человека быть поэтом. Но если человек поэт, то, чтобы проявиться, состояться, стать им в подлинной мере, он может и должен научиться всему, что необходимо».

Вот что написала одесский поэт, прозаик, художник Белла Верникова: «Именно студия помогла многим одаренным людям в нашем городе в глухие 80-е годы обрести уверенность в своих силах, продолжать писать так, как ты считаешь нужным, пусть в стол, но не чувствуя себя при этом человеком подполья со всеми его разрушительными комплексами».

Михайлик не учил студийцев писать стихи. Он учил их чувствовать, отличать, замечать глупость и фальшь. Стихи Михайлика печатали в разные годы журналы «Новый мир», «Юность», «Звезда», «Огонек», киевская «Радуга, альманах «Дерибасовская-Ришельевская», журнал «Артикль» (Тель-Авив) и другие издания. Юрий Николаевич – автор двенадцати книг стихов и пяти книг прозы.

Меня с Юрием знакомили, но запомнившегося личного общения не было, потому и своих собственных воспоминаний о нем у меня нет. Я буду приводить высказывания людей, близко его знавших, а главное – цитировать его стихи; они говорят об авторе больше самых интересных воспоминаний. Я их взял в основном из сборника «Перемена времен», изданного в 2012 г.

 

***

Рифмуется все, что угодно,

любая из рифм хороша,

пока молода и свободна,

легка и беспечна душа.

Не знает она, не гадает,

какие придут времена,

сама по себе совпадает

с дыханием мира она.

Наивным шальным озареньем

присвоив неведомый ритм,

не знает законов паренья,

а просто парит и парит.

 

***

Да, в империи, на юге, в эмпирее,

где от солнца, как от бабелевской прозы,

смуглы девушки, лукавы брадобреи

и томительны июльские стрекозы.

 

Очень теплые строки посвятила Юрию Николаевичу искусствовед и писатель Валентина Голубовская: «Даже этих томительных июльских стрекоз было достаточно, чтобы почувствовать зной одесского июля – с фонтанскими помидорами, с брынзой с Привоза, с сухой «Лидией» из колхозной винарки, со ставридкой, с брызжущими сладостью абрикосами… И с воздухом города, которым были полны стихи Михайлика. И в этом воздухе моря, города, стихов дышать было легче».

Юрий Михайлик

В 1993 г. Юрий Михайлик уехал в Австралию. «Закатилось солнце русской поэзии в Одессе, чтобы взойти над Австралией», – так горько шутили одесситы, любящие своего поэта. Сорок лет назад Александр Кушнер написал:

 

Времена не выбирают.

В них живут и умирают.

 

Эти строки Михайлик взял в качестве эпиграфа для написанного перед отъездом одного из самых горьких своих стихотворений:

 

Ах, как сладко выбирать –

где придется умирать:

то ли там, от ностальгии –

задыхаясь и дрожа,

то ль от здешней хирургии –

от кастета и ножа.

На излете глупой жизни

этот выбор все трудней:

там – от нежности к отчизне,

здесь – от ненависти к ней.

 

Нужно было обладать немалым мужеством, чтобы настолько образно описать и откровенно выставить напоказ свои страхи, переживания, трудность своего выбора. Так мало кто смог бы.

 

В Австралии Михайлик написал:

 

Когда б ты мог родиться заново

на сколько там осталось дней…

И море пред тобой – Тасманово,

и город за спиной – Сидней.

И неба дымчатая патина,

случайная в твоей судьбе,

и нет земли доброжелательней

и снисходительней к тебе.

Когда б ты мог в иной гармонии,

в ином краю, в чужом раю,

коротким поводком иронии

удерживая жизнь свою,

весенним утром – здешней осенью –

завидя парус за окном,

не приставать к нему с расспросами –

что кинул он в краю родном.

 

«Когда уезжал из Одессы Борис Владимирский (известный театровед и киновед, эссеист и историк Одессы. – М. Г.), – продолжает Валентина Голубовская, – Лена Михайлик, дочь Юрия Николаевича, воскликнула: «Владимирский уезжает?! Это все равно, что уехал бы Оперный театр!» Когда через несколько лет уезжали Михайлики, казалось, что уезжает не только Оперный театр, но и Приморский бульвар с Пушкинской, Большой Фонтан вместе с Городским садом».

Бывший журналист «Вечерней Одессы» Виктор Лошак, впоследствии многолетний главный редактор сначала газеты «Московские новости», а затем журнала «Огонек», написал о Михайлике: «Дружбу с Михайликом я всегда считал и считаю счастьем. В Одессе он, безусловно, был первым поэтом. Бессмысленно спорить, должен ли уезжать поэт из своего города. Можно лишь предположить, что не каждому, как Бродскому, Набокову, Аксенову, удается уехать из своего языка. Я никогда не был у Юры Михайлика в Австралии, но, мне кажется, он задыхается без своего языка и своего читателя. Михайлик живет удивительной жизнью единственного русского поэта в чужой стране. Он всегда был истинным героем своего города – его поэзия была… настоящей. У него всегда было много Одессы и много моря: тельняшки, шаланды, прибрежный обрыв, гудки пароходов…»

 

Неукротимое движенье

волны, ее тугой разгиб

обречены на пораженье –

взметнулся, рухнул и погиб.

Но час за часом снова тщатся

седые пращуры строки,

как будто можно достучаться

в третичные известняки,

как будто вовсе нет границы

пространству, воле и тоске,

как будто может сохраниться

написанное на песке…

О Господи – под облаками,

под чуждой бездной голубой

веками, слышите, веками

выкатываться на убой,

ни йоты, ни единой ноты

не оставляя про запас…

Все против нас. И небо против,

но море все еще за нас.

 

И еще – о море:

 

Мимо грядок, оградок, ларьков, пионерлагерей,

мимо редких дверей в нескончаемом дачном заборе,

мимо пыльных акаций на каменных плитах – скорей! –

и откроется море.

 

Чаша Черного моря под куполом светлых небес –

голубое, зеленое, серое, сизо-стальное.

Что ты помнил о счастье, пока тебя не было здесь?

Что ты знал о просторе, о воле, о медленном зное?

 

Понт Эвксинский, Таласса, кипенье и пенье веков,

колотящихся в берег, как память его и забвенье,

и гряда горизонта под дальней грядой облаков

долгожданней любви, и внезапней любви,

и мгновенней.

 

Что ты помнил о счастье? Но горькая эта вода

будет в берег стучать и стучать до урочного часа,

чтоб откликнулось сердце и ты воротился сюда.

И откроется море – дыханье, сиянье, Таласса.

 

***

И берег, и море ночное,

и гулкий прибрежный накат

еще от полдневного зноя

очнуться не могут никак.

И странно поверить, и трудно

не спутать над темной водой

огонь проходящего судна

с падучей плавучей звездой.

И трудно на катере этом

заметить в созвездье ином

бессонный глазок сигареты

на черном обрыве ночном.

Но кто-нибудь там, на борту,

молчит и глядит в темноту.

 

***

Над берегом морским осенний день сломался,

но несколько часов он был еще хорош

в той дымке голубой из чудного романса,

где лжи ни капли нет и правды ни на грош.

 

Известны все дела, да спутаны причины,

отчетливы следы, да смутны голоса.

И в дымке голубой почти неразличима

меж небом и водой прямая полоса.

 

Пока еще тепло – сиди, гляди и грейся.

Порадуйся сейчас – не жалуйся потом.

На берегу морском под одиноким рельсом,

черт знает для чего вколоченным в бетон.

 

Вот ветер облака старательно листает,

откинет, прочитав, погонит за моря.

Что в дымке голубой колеблется и тает?

Вгляжусь когда-нибудь – а это жизнь моя.

 

Одно из самых любимых мною стихотворений о море, и не только из написанных Михайликом, – «Сонет»:

 

Столько лет волна стучала в этот берег одичалый,

столько лет его качало, что другого ритма нет,

голосам людей сначала только море отвечало,

этот город величавый был написан как сонет.

 

Что за славное начало – срифмовать бульвар

с причалом,

а потом двумя лучами уходить за морем вслед,

чтобы улицы звучали, помня море за плечами,

и безлунными ночами излучали зыбкий свет.

 

Это море создавало легкий привкус карнавала,

слишком грозно бушевало, слишком горько горевало,

слишком быстро утихало, удивляя тишиной.

 

Кто ссылал сюда поэтов, ничего не смыслил в этом –

ни в тенетах, ни в запретах, ни в сонетах, ни в поэтах,

ни в лучах добра и света над прибрежною волной.

 

Даже когда Михайлик пишет о простом деле – технологии приготовления ухи, он говорит об этом как об искусстве:

 

Итак, создается тройная уха.

Сначала берется шпана, чепуха,

нахальная злая рыбешка.

Ее посоли, поперчи, отвари

и вылови ложкой, и в кучку свали,

и насухо вылижи ложку.

 

Потом добавляй понемногу огня,

чтоб крупная рыба, весь дух сохраня,

сварилась, но не развалилась,

а чтобы светилась уха изнутри,

моркови добавь и чеснок разотри,

смотри – чтоб не ярко светилась.

 

Готово. Сварилась. Но все-таки ты

обязан быть выше голодной тщеты,

жратвы, суеты, нетерпенья.

Ведь дело не в том, чтобы скоро поесть,

тройная уха – это высшая честь,

искусство на уровне пенья.

 

И нужен особый жестокий талант,

когда уже миски стоят на столах

и солнце стекает по склону,

вторую уху из котла отцедить,

убавить огня и уголья разбить,

и третью варить непреклонно.

 

Пора! Запевай, мой веселый солист,

последняя рыба в охотку солись,

варись, шевелись и усердствуй,

а красного перца каленый стручок

до самого сердца тебя пропечет,

прогреет до самого сердца.

 

Вот так создается тройная уха,

вот ложка берется, чиста и суха,

вот хлеба краюха такая…

 

Оканчивая такое, вроде бы описательное, чуть ли не бытовое стихотворение, Михайлик передает нам свое настроение, которое всегда чувствуется в его стихах:

 

Вот лодка у берега молча стоит,

Вот небо далекую тучу таит.

Вот море к ногам подступает…

 

Не случайно я в который раз пишу о настроении, создаваемом стихами Михайлика. Ну что большинство из нас почувствует, увидев, как в зимний день по полузамерзшему заливу прошел буксир? Думаю, ничего – ну прошел и прошел; наверное, нужно отбуксировать какое-то судно. А вот что вызвал этот обыденный факт у поэта:

 

По белой, по режущей кромке залива

прошел осторожно меж битого льда

безлюдный буксир под названьем “Счастливый”.

Зачем их, счастливых, пускают сюда?

 

Как будто бы чьим-то властительным взглядом

на этих продрогших, сошедших с ума,

мы тоже допущены в некий порядок,

где берег как берег, зима как зима,

 

где склоны расчерчены черным и белым,

где море недвижно, а небо темно,

и наше присутствие в этих пределах

хотя и сомнительно, но учтено.

 

Пред этим морозным и грозным покоем,

под темной небесной отвесной стеной

всего-то и счастья – коснуться рукою

своей ледяною твоей ледяной.

 

А вот какие ассоциации может вызвать у поэта обычный городской сад:

 

Я прислушаюсь, дрогну, пойму – и с ума сойду,

ибо это играет оркестр в городском саду.

Над зеленой, холеной, над стриженою травой

это жизнь моя, кажется, кружится вниз головой.

 

В центре города, в парке, в огнях с четырех сторон,

в черных фраках и в бабочках, будто бы слет ворон,

и послушная палочке кружится на траве

сумасшедшая нищенка с перьями в голове.

 

Просто музыка в праздничный вечер – и все дела.

Это надо же, господи, все-таки догнала.

Через три континента, над прозеленью морской,

долетела, нашла и качается вниз башкой.

 

Да какое мне дело? Подумаешь, наплевать!

Это девочка пела, учившая танцевать.

А старуха, приплясывая, видит наискосок

сумасшедшего лысого, плачущего под вальсок.

 

***

И ночь легка, и жизнь долга,

и руку протяни –

зажгутся белые снега,

веселые огни,

и грянет праздником в лицо

январский календарь.

Но пароходик прокричал –

и кончился январь.

 

И каждый раз, как первый час,

и будет так всегда,

пока раскачивают нас

надежда и беда,

покуда с левой стороны

пульсирует кристалл…

Но пароходик прокричал –

и дождик перестал.

 

Так что ж ты делаешь со мной

у жизни на краю,

какой еще платить ценой

за музыку твою?

Продлись, любовь, не уходи,

побудь последний раз.

Но пароходик прокричал –

и сразу свет погас.

 

Там в темноте морской причал,

и там который год

кричит, как птица по ночам,

бессонный пароход.

Еще годок, еще гудок,

опомнись, жизнь моя,

на посошок еще глоток

вишневого питья.

 

Юрий Николаевич за годы отсутствия ни разу не приезжал в свой родной город. Но, судя по его стихам, он никогда не переставал его любить. Вот отрывок из его стихотворения, на которое композитор Александр Красотов написал песню «Свидание».

 

И пусть меня, бродячего,

Простит Большой Фонтан

За то, что он все тут, а я все там.

Вы думаете – я живу в Одессе,

А это ведь она во мне живет…

 

Михайлик не учит жизни, не философствует, но его на первый взгляд простые стихи и есть, по сути, жизненная философия:

 

Опять кричат ночные поезда,

Опять зовут в иные города.

Беда не то, что молодость уходит,

А то, что не уходит, – вот беда.

 

И ты все тот же – за полночь писать,

И ты все тот же – выпить и сплясать,

Потом приходит очень юный доктор

И будет целый день тебя спасать.

 

Все кажется, что ты глядишь в рассвет,

А это свет глядит тебе вослед,

И девушки приходят за советом,

Не за сонетом, друг мой, вовсе нет.

 

Ночной вокзал, мальчишеская дрожь,

Весь мир еще таинственно хорош,

Уже пора готовиться к ответам,

А ты еще вопросы задаешь…

 

Окончание

Михаил ГАУЗНЕР

kstati.net

Юрий Михайлик. СТИХИ В ЖУРНАЛЕ "Эмигрантская лира №3, 2018"

Главная » Поэзия » Юрий Михайлик. СТИХИ В ЖУРНАЛЕ “Эмигрантская лира №3, 2018”

Юрий Михайлик поэт точной поэтической речи, точного слова. Он знает, о чём хочет сказать, но это вовсе не означает, что свобода поэтической мысли связана  умозрительной заданностью. Наоборот, повороты движения этой мысли непредсказуемы. Здесь нет навязчивой дидактики. Автор доверяет своему читателю, рассчитывая прежде всего на его, читательский, эмоциональный отклик. В этих стихах всегда присутствует человеческое переживание автора, его боль, его личностное отношение к тому, чем он делится с читателем.  Юрий Михайлик – строгий поэт. А при всём том – ранимый пронзительный лирик.

Д. Ч.

* * *

Рассеянные в мире голоса
Всё удалённей слышатся и реже.
Разлёт галактик. Только небеса
Над нами те же. И пред нами – те же.
И в полночи америк и европ,
Мучительно дозваниваясь с юга, –
Не телефон нам нужен – телескоп,
Чтоб обнаружить, наконец, друг друга.
Но отвечает в космосе пустом,
Бесплотные протягивая руки,
Далекий облак, газовый фантом,
Распластанный на всю длину разлуки.

* * *

Четвёртый раз полоумный жасмин
Расцвёл в этом году.
Вероятно, то, что случилось с ним,
Вам не стоит иметь ввиду.
Дерзкий запах безумья – зима, не зима –
Наплывает, дразнит, растёт…
И саму возможность сойти с ума
Вам не следует брать в расчёт.
Ибо сущее создано вам под стать,
И грядущее – про запас,
Океан – чтобы плыть, небеса – чтоб летать,
И земля – чтоб насытить вас.
И когда вы поймёте, что мир прост,
И доступен, и объясним,
Над зелёным берегом в полный рост
В пятый раз полыхнёт жасмин.

* * *

Мы убыли, мы выбыли –
Какая благодать!
Ни убыли, ни прибыли
Уже не угадать.

Мы ахнули, как с горочки,
В отвал, в провал, во тьму,
И тёрочки-разборочки
Нам ваши ни к чему.

В иные полушария
Мы вышли из игры
В коллекции, в гербарии,
На кончике иглы.

По низкой траектории
Мы вышли из пике
В неведомой истории
На чуждом языке.

Мы выбыли, мы убыли –
Какая благодать!
Ни прибыли, ни убыли
Уже не угадать.

И лишь одно созвездие
Из памяти живой
Как позднее возмездие
Висит над головой.

* * *

Кукушка в кустах краснотала
В распале июльского дня
Три жизни тебе насчитала,
Пока ты любила меня.
Тем летом в разгибах излучин
В беспамятстве – как ни при чём –
Обучен, изучен, измучен,
Губам и рукам обречён
Безмолвно – гипнозом, наркозом,
Разгулом жары и дождя,
Недвижным багряным стрекозам
В стеклянные очи глядя,
Твою паутину хмельную
Раскатывая по лицу, –
Цветочную и травяную,
Плывущую с пальцев пыльцу…
Но что б ни твердили кукушки
Русалкам своим луговым,
Из этой волшебной ловушки
Никто не вернется живым.

* * *

Нам досталась такая страна,
Что она – и беда, и вина.
Лет по триста – любым разговорам.
Да и птице, видать, не впервой
Убеждать вологодский конвой –
Я не мельник, я – ворон.

Эту землю, как книгу из книг,
Сочинял не монах, но ледник,
Русла завтрашних рек нацарапав,
Валунами утыкав гряду
Вдоль пути в Золотую Орду –
От Хвалынска и вниз, на Саратов.

На широтах сумы и тюрьмы
Государство страшнее зимы.
Все декабрьские бунты – гусарство.
Но подтает и тронется лёд,
И тогда наш любимый народ
Пострашней государства.

Нам досталась такая страна,
Где наивно рассчитывать на
Правоту и рассудок.
С ней легко голодать, холодать,
Но когда низойдёт благодать,
С ней не выжить и суток.
Соплеменник, изменник, беглец,
Ты не мельник, и я не кузнец,
Что ж нам снятся под пальмами юга
Тьма да вьюга, да снежный завал,
Что мороз намолол и сковал
Близ Полярного Круга?

* * *

Длинный осенний прилив.
Волна перехлёстывает волнолом,
Белой пенной чертой отделив
Тех, кто в море, от тех, кому поделом.

В жёлтый песчаник – камень, когда-то бывший песком,
Только что бывший волной бьёт приливный накат.
Что ещё нужно знать о любви, когда он тысячи лет каждым броском
Призывает песок назад.

Чайки, как искры вспыхивают в дымчатой мгле,
Над литоралью сгорая в йодистом воздухе – там, вдали.
Что ещё нужно знать о любви? И я был уже всем на этой земле,
Кроме самой земли.

* * *

Из тех, кто помнил мой город, остался лишь я один.
А было людей в моём городе – словно в банке сардин.
Теперь они – где попало, в раю и в чужом краю –
Наверно, плавают в масле. И я чёрт-те где стою.
Будущее на лысинах предписано дуракам –
Посредине пустыня, заросли – по бокам.
Дымный ветер играет чахлым пучком седин.
Из тех, что помнил мой город, остался лишь я один.
Никто не знает, что строит, тем паче – граф Воронцов,
Воткнувший в татарский берег тьму пионерских дворцов,
Где будущие поэтессы, хитрюги себе на уме,
Нетерпеливых поэтов отталкивают во тьме.
Купеческое барокко, левантийская грязь и спесь,
Но каолин и сера – это опасная смесь.
И берег рушится в воду с хрустом арктических льдин.
Из тех, что помнил мой город, остался лишь я один.
Его больше нет над морем, он сгинул вместе со мной,
А когда-то в его колоннадах качался июльский зной,
И всё дрожало и плыло, предсказывая пейзаж,
Где сам ты – лишь очертанье, жажда, жара, мираж.
Отсутствующий виновен. Отрезанное болит.
Прошлое в настоящее врезается как болид.
И тогда сдвигаются плиты, и в дыру посреди миров
Летят бульвары и скверы, фонтаны бедных дворов.
Паутиной прибрежных тропок, колеблемой зыбью мостов
Мой всплывающий город прошепчет мне – будь готов.
Давно готов – я отвечу на тихий призыв его.
Из тех, кто помнил мой город, больше нет никого.

* * *

Не верь, не бойся, не проси –
Закон барака.
Других законов на Руси
И нет однако.
Но как нам жить, и как нам быть,
Куда деваться,
Кто хочет верить, ждать, любить,
Просить, бояться?
И что нам делать, фраера,
Олени, лохи
В грязи барачного двора,
В блатной эпохе?

* * *

Я прислушаюсь, дрогну, пойму и с ума сойду,
Ибо это играет оркестр в городском саду.
Над зелёной, холёной, над стриженою травой
Это жизнь моя, кажется, кружится вниз головой.
Элегантный оркестр в огнях с четырёх сторон,
В чёрных фраках и бабочках – праздничный слёт ворон,
И послушная палочке кружится на траве
Сумасшедшая нищенка с перьями в голове.
Просто музыка в праздничный вечер – и все дела.
Это надо же, господи, всё-таки догнала.
Через три континента над прозеленью морской
Долетела, нашла – и качается вниз башкой.
Да какое мне дело? Подумаешь – наплевать.
Это девочка пела, учившая танцевать.
И старуха, приплясывая, видит наискосок
Сумасшедшего лысого, плачущего под вальсок.

* * *
Рудольфу Ольшевскому

Ничем мы не лучше прочих за столом или на столе.
Но за нами придёт шаланда, а не ладья Харона.
Чтоб, откачнувшись на вёслах, угадать в густеющей мгле
Знакомый берег Отрады, зелёный склон Ланжерона.
Ещё там витает над дачными крышами танго или танго,
Запинаясь над куполами соборов и над каланчой пожарной,
Ещё там клянутся в любви и верности на воровском арго,
И ветерок пролетает, пришёптывая, как говорок базарный.
Но о том и речь, что о чёрных лодках на золотой слюде,
Но о том и речь, что наши красавицы могли быть куда капризней,
Но о том и речь, что любви и юности не существует нигде, –
Нигде, кроме нашей памяти, нигде, кроме наших жизней.
Дальний город залёг над морем, изогнувшись подобьем змеи,
Выползая из собственной кожи, как прелестница из оборок,
А то, что сияло, дышало, пело, – стало сухими ошмётками чешуи,
Уносимой ветрами во все пределы до мировых задворок.
Налегай на весла, вглядывайся во тьму – дымный берег ещё горбат.
Мы ушли не сегодня, мы устарели прежде, чем постарели.
Но там, над шарами и плитами, взлетает стремительный акробат –
Мой весёлый друг, загорелый как дьявол, уже в апреле.

* * *

Поэзия словно космос пуста, и сколько стихов ни пиши,
В ней всегда существуют такие места, где не было ни души.
Где не звенел ни глагол, ни металл, не скрипели ничьи прахоря,
Где даже Пушкин не пролетал, о прочих не говоря.

Этих широт, этих шедрот никто не калечил межой.
Хочешь – возделывай свой огород, хочешь – паши чужой.
И когда ты пятьсот стишков насвистал и выложил в интернет,
Ты можешь хоть лечь на свой пьедестал – никаких соперников нет.

 

Не бойся, не бейся, бедный поэт, меж комплексов и обид,
Не то что врагов – собеседников нет ни на одной из орбит.
А о чём звезда со звездой говорит в непостижимой дали –
Расскажет обугленный метеорит, если долетит до земли.

* * *

Неукротимое движенье
Волны, её крутой разгиб
Обречены на пораженье –
Взметнулся, рухнул и погиб.
Но век из века снова тщатся
Седые пращуры строки,
Как будто можно достучаться
В третичные известняки,
Как будто вовсе нет границы
Пространству, воле и тоске,
Как будто может сохраниться
Написанное на песке.
О, господи, под облаками,
Под чуждой бездной голубой
Веками, слышите, веками
Выкатываться на убой,
Ни йоты, ни единой ноты
Не оставляя про запас…
Всё против нас. И небо против.
Но море всё ещё за нас.

Опубликовано в Эмигрантская лира №3, 2018

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

lit-web.net

Юрий Михайлик

Начинаем публиковать «действующих» поэтов, живущих в одно время с нами. Как известных, так и малоизвестных. Продолжим в новом году. Вопрос чистоты звучанья «Талант — единственная новость, которая всегда нова» (Пастернак). Это достаточный...

Начинаем публиковать «действующих» поэтов, живущих в одно время с нами. Как известных, так и малоизвестных. Продолжим в новом году.

Вопрос чистоты звучанья

«Талант — единственная новость, которая всегда нова» (Пастернак). Это достаточный информационный повод для публикации стихов Юрия Михайлика.

К своему стыду, до выхода его тоненькой книжки в библиотечке «Огонька» я этого поэта не знал. Тому есть и объективные причины — уже многолетняя камерность поэтических публикаций, если вообще не ссылка поэзии на периферию общественного внимания; и субъективные — Михайлик родился и жил в Одессе (был и моряком, и геологом), потом эмигрировал в Австралию, а писательские связи и с Украиной-то подорваны, что уж говорить о Зеленом континенте.

При этом голос Михайлика не назовешь тихим — если б хотела (или умела?), Россия должна была его услышать. Вот, например, строчки из стихотворения о нашем 93-м годе:

...И еще докажут эрудиты
то, что победившие бандиты
лучше побежденных во сто крат. 

Или такая почти частушка:

 Ночь. Налет. Собаки лают.
 Весь народ добра желает.
 Где б ни начался погром —
 это лезут за добром.

Но, пожалуй, главное достоинство поэтического голоса Михайлика все же не в силе звука, а в чистоте. Это нынче достоинство редкое, сплошь и рядом подменяемое словесной эквилибристикой, эпатажем, подражанием чужой «модной» (чаще всего «бродской») интонации. Между тем, как пишет сам Михайлик:

Вопрос чистоты звучанья особо важен, когда
в пассажирские помещенья начинает поступать вода.

А она явно начинает поступать. И никому из пассажиров земного корабля сухими из воды, кажется, уже не выйти.  И дело тут не только в мировом финансовом кризисе. Михайлик понимает это именно так:

Прости нас, Господи. А миловать нас не надо.
Все с нами правильно. Все будет нам поделом.

Но как писал другой малоизвестный России поэт Александр Аронов: «В предложенье: «Я пишу, что плохо…»,/Главный член не «плохо», а «пишу»; и дальше: «Потому-то каждое творенье/Есть хвала порядку на Земле». И потому даже от горьких стихов Михайлика остается радостное чувство — открытия настоящего поэта. Удивительно, что лично для меня это открытие произошло накануне его 70-летия (в 2009 году).

Олег Хлебников


***

Нам досталась такая страна,
Что она и беда, и вина —
Лет по триста любым разговорам.
Да и птице, видать, не впервой
Убеждать вологодский конвой —
Я не мельник, я ворон…

Эту землю, как Книгу из книг,
Сочинял не монах, но ледник,
Русла завтрашних рек нацарапав,
Валунами утыкав гряду
Вдоль пути в Золотую Орду
От Хвалынска и вниз, на Саратов.

На широтах сумы и тюрьмы
Государство страшнее зимы,
Все декабрьские бунты — гусарство.
Но как дунет пурга по земле —
Эти несколько дней в феврале
Пострашней государства.

Нам досталась такая страна,
Где наивно рассчитывать на
Правоту и рассудок.
С ней легко голодать-холодать,
Но когда низойдет благодать,
С ней не выжить и суток.

Соплеменник, изменник, беглец,
Ты не мельник, и я не кузнец,
Что ж нам снятся под пальмами юга
Тьма да вьюга, да снежный завал,
Что мороз намолол и сковал
Близ полярного круга.

93-й год

Перспективы русского верлибра,
видимо, зависят от калибра
пушек на московских мостовых.
Батареи на прямой наводке,
в сущности, работают на водке,
что само собой рифмует стих.
Артналет — дискуссия по-русски.
Требованье также и закуски
губит государственный бюджет.
Любопытствуя, глазеет масса.
Путь фугаса, как полет Пегаса,
короток. Разрыв — и ваших нет.
Ваших нет. И наших. Очевидцы
так и не смогли договориться
о числе погибших. Этот спор
следует считать весьма серьезным,
коль, начавшись при Иване Грозном,
он не прерывался до сих пор.
Кстати, и о рифме — эти узы
немцы (а затем уже французы)
при царе-антихристе Петре
нам преподнесли. Боян бо вещий
знать не знал о выдумке зловещей,
растекаясь мыслью по заре.
Танки бьют. И снайперы стреляют.
Чуть в сторонке граждане гуляют.
Чья берет — никто не разберет.
Но процесс, как сказано когда-то,
много интересней результата,
результат  известен наперед.
Как обычно в сложные моменты,
гаубица в виде аргумента
предпочтительней, чем автомат.
И еще докажут эрудиты
то, что победившие бандиты
лучше побежденных во сто крат.
Все давно срифмовано втугую,
строчка за собой ведет другую,
юшка и краюшка — пополам —
неизбежно вписывают драку
в строгий контур плаца и барака —
вышки, словно рифмы, по углам.
Если же процесс стихосложенья
мыслить как движенье напряженья,
то энергетический объем,
посланный толчком воображенья,
тоже вызывает пораженье,
поражая, так сказать, живьем.
Вечереет. Тучки кучевые.
Молнии летают шаровые.
Воют волки. Снег валит в глуши,
примиряя моды на свободы
и с натурой в качестве природы,
и с натурой в качестве души.
И к утру порядок образцовый
на Сенатской, или на Дворцовой,
иль на Пресне… Гильзы сметены.
Солнце. Речка. Водка вся допита.
Ветерок. Убитые убиты.
Главное, чтоб не было войны.

***
В Гамале все погибли, кроме двух сестер
Филиппа.
Во время тройной зачистки их не смогли найти.
Гамала относилась к городам
крепостного типа —
осаждающим трудно ворваться,
осажденным нельзя уйти.
С трех сторон — высокие стены,
а с четвертой — гребень обрыва,
нависший над черной прорвой, куда
страшно даже смотреть.
Около пяти тысяч жителей
(пока еще были живы)
бросились в эту пропасть, предпочитая
легкую смерть.
С ними были деньги и вещи.
Довольно странный обычай…
Спускаться туда трудно, выбираться
еще трудней.
Но кое-кто из солдатиков все же вернулся
с добычей,
и некоторые предметы сохранились
до наших дней.
Хронист, описавший все это, был горек,
сух и спокоен.
Он пришел туда с победителями,
в одних цепях, налегке.
До того как попасть в плен,
он был храбрый и стойкий воин
и командовал гарнизоном в небольшом
городке.
Потом их загнали в пещеры и обложили
туго,
и когда между смертью и рабством
им пришлось выбирать,
они после долгих споров поклялись,
что убьют друг друга.
Он остался последним. И не стал умирать.
Он писал превосходные книги,
он улыбался славе,
его любили красавицы — у него удалась
судьба.
В наши дни он известен нам как Иосиф
Флавий.
Флавий — это имя хозяина. А Иосиф —
имя раба.
Мы обязаны памятью предателям
и  мародерам.
Мы обязаны сладостью горьким всходам
земли.
Мы обязаны жизнью двум девочкам —
тем, которым
удалось спрятаться так, что их не нашли.

***
Всемогущ, вездесущ и всеведущ,
он ушедшим по снежному следу
дал надежду, а силы не дал.
И всходило над тундрой светило
и рассеянным оком следило —
это он в микроскоп наблюдал.

Подходил стариковской походкой,
протирал свою линзу бархоткой,
потому что мутнело стекло.
Там, внизу, забеленные снегом,
эти рты, обращенные к небу,
все еще выдыхали тепло.

Памяти Ксаны Добролюбской

Назад, во времена, когда она, грассируя,
кричит тебе: привет! — распахивая дверь
и возникая в ней — не то чтобы красивая —
сияющая вся, как некому теперь.

Там, за ее спиной, слоистый дым
нетающий,
лабораторный спирт, разбавленный
на треть,
странноприимный дом, прибежище,
пристанище,
как некуда потом, как некуда и впредь.

Там, за ее спиной, пророчащих и спорящих,
хохочущих в дыму, в единственному дому
слетевшихся на свет полуночное сборище,
как больше никогда, как больше ни к кому.

Останется лишь то, что навсегда
отнимется,
не сбудется лишь то, что всем нам
поделом.
Ей умирать одной —
она была любимицей.
Ей замерзать во тьме —
она была теплом.

Никто не знает дня, покуда счетчик
щелкает,
но если вправду есть дверь, за которой
свет, —
там девочка стоит с мальчишескою
челкою
и, рассыпая «р», кричит тебе: привет!

novayagazeta.ru

О поэзии. Юрий Михайлик: lugovskaya — LiveJournal

Продолжаем "антологию".


Юрий Михайлик

            * * *
В Гамале все погибли, кроме двух сестёр Филиппа.
Во время тройной зачистки их не смогли найти.
Гамала относилась к городам крепостного типа,
куда очень трудно ворваться и откуда нельзя уйти.

С трёх сторон высокие стены, а с четвёртой - гребень обрыва,
висящий над чёрной прорвой, куда страшно даже смотреть.
Около пяти тысяч жителей, когда ещё были живы,
бросились в эту пропасть, предпочитая лёгкую смерть.

С ними были деньги и вещи - довольно странный обычай!
Спуститься туда сложно, подниматься ещё трудней.
Но кое-кто из солдатиков всё же вернулся с добычей.
(И некоторые предметы сохранились до наших дней.)

Хронист, описавший все это, был горек, сух и спокоен.
Он пришёл туда с победителями, в одних цепях, налегке.
До того, как попасть в плен, он был храбрый и стойкий воин,
и командовал обороной в небольшом городке.

Потом их загнали в пещеры и обложили туго,
и когда между смертью и рабством им пришлось выбирать,
они после долгих споров поклялись, что убьют друг друга.
Он остался последним. И он не стал умирать.

Он писал прекрасные книги. Он улыбался славе.
Его любили красавицы. У него удалась судьба.
Он и сегодня известен нам как Иосиф Флавий.
Флавий - это имя хозяина. А Иосиф - имя раба.

Мы обязаны памятью предателям и мародёрам.
Мы обязаны сладостью горьким всходам земли.
Мы обязаны жизнью двум девочкам, тем, которым
удалось спрятаться так, что их не нашли.

            * * *
Всемогущ, вездесущ и всеведущ,
он ушедшим по снежному следу
дал надежду, а силы не дал.
И всходило над тундрой светило,
и рассеянным оком следило -
это он в микроскоп наблюдал.
Подходил стариковской походкой,
протирал свою линзу бархоткой,
потому что мутнело стекло.
Там, внизу, забелённые снегом,
эти рты, обращённые к небу,
всё ещё выдыхали тепло.

            * * *
                  Памяти «Адмирала Нахимова»
Плачу обо всех, потерпевших кораблекрушение,
об всех, кого не спасти, ибо море их не вернёт,
обо всех, кого не утешить, ибо в море нет утешения,
как нет утешения в небе - это знает любой самолёт.
Но после всех супертанкеров, разламывающихся на рифах,
но после атомных лодок, сгорающих в глубине,
должен же кто-то, о господи, заплакать о мёртвых рыбах,
всплывающих кверху брюхом в мазутной тёмной волне.
И пока они плавают в море, плоские, как страницы
той книги, в которой всех нас оплачут и отпоют,
должен же кто-то, о сволочи, заплакать о бортпроводницах,
так и не отошедших от пассажирских кают.

            * * *
Вот и разжались железные когти дракона,
смолкло шипение, адское пламя погасло.
Вот и обрушились крепости Иерихона -
как и записано было - от трубного гласа.
И на руинах, где мёртвые сраму не имут,
пляшут живые, всё бешеней, всё бесшабашней.
Зубы дракона втопчи в эту почву и климат -
сами собою воздвигнутся стены и башни.
Брат, не изведавший ни мятежа, ни побега,
дымное празднество ноздри твои раздувает.
Как ни приплясывай, это не наша победа,
слава те, господи, наших побед не бывает.
Ближе к рассвету пойдёт ликованье на убыль,
встанут посты, повинуясь коротким приказам.
Кто-то поднимет из пепла пылающий уголь,
и поведёт по толпе немигающим глазом.

            * * *
Всё, что мы мучительно читали
в тёмных предсказаньях старины,
сбудется. А мелкие детали
там ведь тоже не уточнены.
Кто же знал, что возрождённой сказкой
из воды поднявшийся собор
не извёсткой пахнет и не краской -
смрадной серой гибнущих озёр.

            * * *
Пророчество как занятие не обещает выгод.
Шейные позвонки пророков слабы не по годам.
Здоровее выпиливать лобзиком, полезней ушами двигать,
ибо сказано: мне отмщение и аз воздам.
Воздаяние обеспечивается явлением резонанса -
ненароком брошенный камушек, возвращаясь, влечёт обвал.
То ли физика так решила, то ли дьявол лично занялся,
но тот, кто назвал неведомое, тем самым его позвал.
И хотя по слову и вере любому, коптящему небо,
возвращается втрое и всемеро в этом и в том мирах,
но в момент, когда происходит перераспределение гнева,
попадает отдельно растущим на возвышенностях и в горах.

            * * *
Он молвил с болью и любовью:
- Теперь вы больше не рабы,
и вправе требовать любое
у трижды проклятой судьбы.
Тогда и встали мы, шалея
от дикой дерзости своей,
просить обноски потеплее
и господина подобрей.

            * * *
Звездопад. Пора метеоритов.
Брызги от потока Леонид.
Яблоки созрели на орбитах -
чиркнет в чёрном небе и сгорит.
Стоит ли загадывать желанья
малым каплям звёздного дождя,
навсегда прощаясь с мирозданьем,
падая, сгорая, уходя.
В эту ночь южнее Перекопа
ты, почти не целясь, наведёшь
ледяное дуло телескопа
под косой трассирующий дождь.
Загадай желание, астроном,
отпусти гашетку, звездочёт,
счёта нет ни звёздам, ни патронам,
выстрел грянет - сердце упадёт.

            * * *
                            о.м.
Старинным слогом - тёмным, вычурным.
Старинным трактом - столько вёрст.
И вдруг опомниться на Вычегде,
куда Макар телят завёз.
Ну что, телёнок в сером ватнике,
просил сосну до самых звёзд?
В тайге, под сосенкой, в телятнике -
не горячо ль в такой мороз?
Запой, щегол, звончей на росстани,
ещё никто тебе не стлал
таких крахмальных снежных простыней,
таких пушистых одеял.
Валяй по зимнику, на розвальнях,
сквозь блеск снегов, сквозь немоту,
одно дыхание морозное
зубами стискивай во рту,
А слово - слабое, несмелое, -
едва родившись, полетит,
как облачко оледенелое,
как лёд и снег из-под копыт.
Всё снег валит - и ни прогалины.
Мороз трещит - и ночь долга.
От Чердыни и до Совгавани
снега ложатся на снега.

            * * *
Итак, создается тройная уха.
Сначала берется шпана, чепуха,
нахальная злая рыбёшка.
Её посоли, поперчи, отвари,
и вылови ложкой, и в кучку свали,
и насухо вылижи ложку.
Потом добавляй понемногу огня,
чтоб крупная рыба, весь дух сохраня,
сварилась, но не развалилась,
а чтобы светилась уха изнутри,
моркови добавь и чеснок разотри,
смотри - чтоб неярко светилась.
Готова. Сварилась. Но всё-таки ты
обязан быть выше голодной тщеты,
жратвы, суеты, нетерпенья.
Ведь дело не в том, чтобы скоро поесть,
тройная уха - это высшая честь,
искусство на уровне пенья.
И нужен особый жестокий талант,
когда уже миски стоят на столах,
и солнце стекает по склону,
вторую уху из котла отцедить,
убавить огня и уголья разбить,
и третью варить непреклонно.
Пора! Запевай, мой весёлый солист,
последняя рыба, в охотку солись,
варись, шевелись и усердствуй,
а красного перца калёный стручок
до самого сердца тебя пропечёт,
прогреет до самого сердца.
Вот так создается тройная уха,
вот ложка берётся, чиста и суха,
вот хлеба краюха такая...
Вот лодка у берета молча стоит.
Вот небо далёкую тучу таит.
Вот море к ногам подступает.

            * * *
Мимо грядок, оградок, ларьков, пионерлагерей,
мимо редких дверей в нескончаемом дачном заборе,
мимо пыльных акаций на каменных плитах - скорей!
И откроется море.
Чаша Чёрного моря под куполом светлых небес.
Голубое, зелёное, серое, сизо-стальное.
Что ты помнил о счастье, пока тебя не было здесь,
что ты знал о просторе, о воле, о медленном зное?
Понт Эвксинский, таласса, кипенье и пенье веков,
колотящихся в сердце, как память его и забвенье,
и гряда горизонта под дальней грядой облаков
долгожданной любви, и внезапней любви, и мгновенней.
Что ты помнил о счастье? Но горькая эта вода
будет в берег стучать и стучать до урочного часа,
чтоб откликнулось сердце и ты воротился сюда.
И откроется море - дыханье, сиянье, таласса.

       ВОСЬМИСТИШИЯ

            9.
Как жить священному глаголу
без Беатриче и Лаур
среди фортранов и коболов
в эпоху аббревиатур.
Пойти за веком, лечь в кассету,
вдыхать сухую пыль времён,
пока не требует поэта
орущий в ночь магнитофон.
            10.
Девочки из дискотеки
непостижимо тихи.
Девочкам в кои-то веки
просто читают стихи.
В такт человеческой речи
в пойманном ритме строки
исподволь движутся плечи,
дёргаются локотки.
            12.
Коромысло, два ведра,
и плывут, плывут лукаво
сумасшедшие лекала
для изделий из ребра.
Кротким шагом проплыла,
кратким взглядом не взглянула,
лишь водичкою плеснула -
остудила как могла.
            14.
Как лайнер, покинувший воды
тропического тепла,
поэзия вышла из моды
и в трудные годы вошла.
На грани кораблекрушенья
с ледовой бедовой строки
обрушились все украшенья,
осыпались все пустяки.
            18.
О законах биологии
не имея представления,
очень многие двуногие
существуют тем не менее.
Но зато существование
получивших представление
на законном основании
вызывает удивление.

            * * *
Город Магдала - такая периферия,
такая глушь золотушная, что отличницы Магдалы,
первые ученицы, а следом за ними вторые
готовы на всё, что угодно, лишь бы вырваться из кабалы.
Но только семь лет отболев лихорадкой Иерусалима,
впадая уже под утро в томительное забытье,
как сладко на миг вернуть всё то, что невозвратимо, -
учительское назиданье, родительское нытье.
И в день, когда Божий Сын, мессия и небожитель
господнее милосердье явил на её пути,
то что бы иное сказал провинциальный учитель,
семь лет исходивший надеждой найти её и спасти.
И чем ему отвечать? Слезами? - пускай слезами
поверх румян и позора, поверх стыда и хулы,
и ноги его вытирать шёлковыми волосами,
лучшими из развевавшихся на улицах Магдалы.

            * * *
Позабытые поэты
как сгоревшие кометы -
нет ни света, ни следа.
Свет недолог, след нестоек,
вспомнит разве что историк -
кто там, что там и когда.
Краткий промельк, вспышка света,
слабым голосом пропета
жизнь, прочтённая с листа.
Как стремительна орбита -
дерзость, молодость, обида,
гордость, горечь, пустота.
Позабытые поэты
ни изданий, ни портретов,
ни простых, ни круглых дат,
ни усадеб, ни музеев,
ни речей, ни ротозеев, -
и никто не виноват.
Но когда-то там, далёко,
в черном холоде полёта
тот, кто сгинул и пропал,
до того, как пал и сгинул,
в чуждый космос строчку кинул,
огненную, как запал.
И навек осталось тайной,
где упал огонь случайный,
содрогаясь и лучась?
Что за связь меж этим словом
и рождением Сверхновой,
той, что светит и сейчас?

            ПИСЬМО

Ты спрашиваешь - как дела?
Дела пошли на лад.
Когда они туда придут,
я буду очень рад,
поскольку помню времена,
когда мои дела,
худы, бледны, нехороши,
стояли у стола.
Они толкались и дрались
чумазою толпой,
и я, как будущих орлов,
кормил их сам собой.
Теперь я с гордостью гляжу
как важно - там и тут -
уже отдельно от меня
дела мои идут.
Когда они придут на лад
и станут жить в ладу,
волнуясь, радуясь, спеша,
я в гости к ним пойду.
Они посмотрят на меня
и спросят: кто такой,
вот этот странный человек,
и лысый, и седой?
И я вернусь к себе домой,
усядусь у стола,
и напишу тебе письмо,
отвечу - как дела.

            ИЗ ПОЭМЫ «ЧЁРНОЕ МОРЕ»

...Вот и мы умудрились любить друг друга
на не самой лучшей из территорий.
Для не бывших южнее представим Югом
город, сложенный из окаменевшего моря.
И проснувшись в зелёном свете придонном
в комнатёнке, где продранные обои,
по шершавой стене проведёшь ладонью -
посмотри, как смешно, это мы с тобою.
Это мы, захлебнувшиеся в прощаньях,
это мы, потонувшие на рассвете,
две ракушки, впрессованные в песчаник,
в мягкий камень недолгих тысячелетий.
Ни сомкнуться навек, ни навек проститься,
ни исчезнуть, ни быть - это мы с тобою,
две ракушки, две створки, волна-частица,
протяжённость и неповторимость боли.
Мы впечатаны в пористый жёлтый камень,
разогретый светом, омытый тьмою,
и когда ты коснёшься лица руками,
ты почувствуешь, как каменеет море.
Наша радость, и нежность, и удивленье
как песчинки с обрыва, сыплются в память,
их подхватывает и уносит теченье,
погружая на дно, обращая в камень.
Мы становимся камнем, еще живые,
уплывая под мелкой кровельной зыбью,
это нас укачивают мостовые
над булыжною чешуёю рыбьей,
это мы - что за чудо, что за удача! —
задыхаемся в майском бреду акаций,
умираем, смеясь, и рождаемся, плача,
ты да я - образующий створки кальций.
Ах, как коротко, горько и неумело.
да уже и времени нет учиться.
Обними меня - море окаменело.
Обними меня крепче, волна-частица,
чтобы остались едины в судьбе и слове
нераздельно зеркальные отраженья
в подстилающем вечность придонном слое,
в хрупком камне третичного отложенья.
Однократно, единственно, неповторимо,
даже в гибельной толще больших давлений,
даже в городе, сложенном из незримых,
погружённых в прошлое поколений.
Через тысячи лет в полосе прибоя
на холодный песок упадут нагие:
две ракушки, смотри, это мы с тобою.
Я отвечу: о нет, мы совсем другие.

            * * *
                  Времена не выбирают.
                  В них живут и умирают.
                        А. Кушнер
Ах, как сладко выбирать -
где придется умирать.
То ли там, от ностальгии -
задыхаясь и дрожа.
То ль от здешней хирургии -
от кастета и ножа.
На излёте глупой жизни
этот выбор все трудней:
там - от нежности к отчизне,
здесь - от ненависти к ней.

            * * *
Ходит слух, что спокон веков
и до конца времён
ты отвечаешь за птиц и жуков,
а за все остальное - Он.

Но если и впрямь во власти твоей
то, что летит гудя,
будь справедлив и на Вестерн-хайвей
не посылай дождя.

В числе расплат мы учли твой ад,
и всё, что ты нам припас,
но дождь на скорости сто пятьдесят -
много даже для нас.

Четыре ряда с любой из сторон,
огнями слепя в лицо, -
быть может, не ты придумал гудрон,
двигатель и колесо,

но даже и в ревности гордой своей
соперников не щадя,
будь справедлив и на Вестерн-хайвей
не посылай дождя.

Тебе видней, как река огней
влетает в стену воды,
и только взбрызгивает над ней
короткий скрежет беды,

горелой резиной туман разит,
слепой вираж недалёк,
где тех, кто вздумает тормозить,
соскрёбывают в кулёк.

Ну что ж, повелитель гадов и змей,
скользящих по всей земле,
быть может, не ты придумал хайвей,
тойоты и шевроле,

и свет в упор - так по склонам гор
лава течёт во тьму,
но что с дождём у тебя перебор,
ясно даже Ему.

И тьма - гроза, и огонь в глаза,
и дым, и рокот, и гром
Ещё придержи в рукаве туза,
ещё подожди с дождем.

По четверо в ряд влетающих в ад
ты примешь когда-нибудь
за той развязкой, где Вестерн-хайвей
вливается в Млечный путь.

            * * *
А сотворение чудес - совсем простое дело.
Беду руками разведу, улыбкой исцелю.
Вот видишь - солнышко взошло, вот видишь - потеплело,
не говоря уже о том, что я тебя люблю.
Вот на лету в морском порту сшибаются буксиры,
носами тычутся в борта большому кораблю.
И столько неба в вышине, и столько моря в мире,
не говоря уже о том, что я тебя люблю.
Да только этих тополей с весеннею листвою
уже хватило б нам с тобой, чтоб выжить, не скорбя.
Одной травы и синевы - на десять бед с лихвою,
не говоря уже о том, что я люблю тебя.
Пока над нами облака проходят островами,
пока их красит в темный цвет багровая заря,
еще для счастья на земле немало оснований,
не говоря уже о том... Нет-нет, не говоря.

lugovskaya.livejournal.com

Михайлик, Юрий Николаевич — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 16 июня 2017; проверки требуют 5 правок. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 16 июня 2017; проверки требуют 5 правок. В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Михайлик.

Ю́рий Никола́евич Миха́йлик (род. 19 ноября 1939, Ушумун, ныне Магдагачинский район Амурской области) — русский поэт, прозаик.

Вырос в Одессе. Окончил филологический факультет Одесского университета (1961), работал в местных газетах.

Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Юность», «Звезда», «Огонек», «Радуга» (Киев), «Дерибасовская-Ришельевская», «Артикль» и других изданиях.

Автор 12 книг стихов и 5 книг прозы.

С 1964 по 1975 годы под руководством Михайлика работала литстудия при Дворце студентов (по сути — городская). Среди «её» имён — А.Бейдерман, Б.Владимирский, И.Розов, Я.Топоровский, О.Скибина, А.Цветков, Л.Заславский, Г.Гордон. Позднее — Б.Херсонский, Б.Вайн, В.Зеликовский, Т.Пахомова, М.Малеев, А.Гланц и др. Ответственный секретарь этой студии с 1964 по 1975 годы — Ким Каневский.

В 1980-е годы вел литературную студию «Круг», в которую входили неофициальные одесские поэты и прозаики Бальмина, Рита Дмитриевна; Бодылев Валерий, Верникова, Белла Львовна; Вершинин, Лев Рэмович; Галушко Андрей, Гланц, Анатолий Франкович; Гойхман Сусанна и Феликс, Дризо Владимир, Ильницкая, Ольга Сергеевна; Kaминский Илья, Лукаш, Павел; Мартынова Татьяна; Межурицкий, Петр; Сон Анна, Стреминская (Божко) Анна,Томашевский Олег, Четвертков, Сергей; Юхимов Валерий, Ярмолинец, Вадим, Саша Штрайхер, и др. Составитель антологии неофициальной одесской поэзии «Вольный город» (Одесса, 1991) и сборника стихов одесских поэтов «Глаголы настоящего времени» (Киев, 2013).

Его дочь Елена (род. 22 апреля 1970) — поэтесса, филолог, переводчица, одна из ведущих исследователей прозы Варлама Шаламова[1].

С 1993 года вместе с семьёй переехал в Сидней.

Именно эта студия помогла многим одаренным людям в нашем городе в глухие 80-е годы обрести уверенность в своих силах, продолжать писать так, как ты считаешь нужным, пусть "в стол", но не чувствуя себя при этом человеком подполья со всеми его разрушительными комплексами. Из года в год собирались по пятницам непризнанные поэты и прозаики, кто-то уходил, приходили другие, читали друг другу только что написанные тексты, радовались удачам, без обиняков критиковали слабые вещи, говорили о литературе, о жизни. Суть происходившего здесь хорошо передает цитата из статьи немецкого философа Гадамера "Философия и литература":

"В действительности критика сводится не столько к различению хорошего и плохого в произведении искусства, сколько к тому, чтобы отличить удавшееся произведение от неудавшегося, и уж тем более от заведомой халтуры".

Замечательным итогом этого десятилетия, невозможным ранее, но и не очень доступным сегодня, стало издание в "Маяке" сборника стихов авторов "Круга". Сборник называется "Вольный город" и свидетельствует о том, что художественный феномен Одессы — не только красивая легенда, но и реальная действительность". Белла Верникова о феномене одесской неподцензурной литературы 1970-80-х годов в журнале "Другие берега" (Италия, август 2007)
  • Север — Юг. Стихи. — 1966
  • Честно и храбро. Роман. — Одесса: Маяк, 1988
  • Таласса. Стихи и поэма. — Одесса: Маяк, 1989
  • Сегодня и навсегда. Стихотворения. — К.: Днипро, 1990
  • Окаменевшее море. Стихи. — М.: Радуга, 2001
  • Край моря. Одесса: Изд-во Друк, 2001
  • Звезда морей. Стихи. М.: Библиотека «Огонек», 2008

ru.wikipedia.org

Юрий Михайлик и его стихи

Окончание. Начало

 

***

Ты спрашиваешь, как дела? Дела пошли на лад.

Когда они туда придут, я буду очень рад,

поскольку помню времена, когда мои дела,

худы, бледны, нехороши, стояли у стола.

 

Они толкались и дрались чумазою толпой,

и я, как будущих орлов, кормил их сам собой.

Теперь я с гордостью гляжу, как важно – там и тут –

уже отдельно от меня дела мои идут.

 

Когда они придут на лад и станут жить в ладу,

волнуясь, радуясь, спеша, я в гости к ним пойду.

Они посмотрят на меня и спросят: кто такой

вот этот странный человек и лысый, и седой?

И я вернусь к себе домой, усядусь у стола,

и напишу тебе письмо, отвечу, как дела.

 

И еще – горько о том, что поэзия мало кому теперь интересна:

 

Поэты виноваты

всегда, как башмаки,

и в том, что маловаты,

и в том, что велики.

 

Но как горька свобода

быть вольным башмаком

в стране, где тьма народа

гуляет босиком.

 

Тема гонимого, веками подвергавшегося унижениям, а часто и физическому уничтожению еврейского народа вызывает у поэта Михайлика свою нежность и свою боль:

 

Млечный Путь. И в поисках ночлега

Век из века тащится телега.

Притяжение и отторженье –

Лучший принцип для передвиженья.

По обломкам рухнувших империй,

Через гравий вер и суеверий –

Колеса дробящее круженье –

Отторжение и притяженье.

 

Это было болью и любовью,

Нашей стариной и нашей новью

На камнях Египта или Рима…

Все теперь без нас. Отдельно. Мимо.

Ибо нам разрешено судьбою

Только то, что можно взять с собою,

И от Вавилона до Гранады

Виноватых нам искать не надо.

 

Граждане цыганские евреи,

Мы играли в этой лотерее,

Мы галдели в этом балагане,

Граждане еврейские цыгане.

Странники, изгнанники, бродяги…

Ямы, рвы, канавы и овраги…

И повсюду нам принадлежали

Только те, кто в этих рвах лежали.

 

По золе Варшавы, сквозь руины,

Через смертный морок Украины, –

Только то, что можно взять с собою.

Что там – кроме нежности и боли?

Что там – кроме памяти и муки –

В узелковых письменах разлуки?

 

Притяжение и отторженье –

Мировая формула движенья.

Было болью. Остывало былью.

Звездной солью. И подзвездной пылью.

Альтаир, Арктур, Капелла, Вега –

Век из века в поисках ночлега.

Грозный гул. Кибитка кочевая.

…Блеск костра меж звезд опознавая…

 

Мудрый поэт Михайлик знает, как часто бывает трудно отличить настоящую любовь от того, что ею казалось, и в этих случаях виноватых нет:

 

Прощай, – на теплых плитах синеватых,

прощай, – по краю моря моего,

прощай, – уже не сыщешь виноватых,

прощай, – я знаю только одного.

 

Прощай, – не наклоняйся к изголовью,

прощай, – не откликайся, не зови,

прощай, – и то, что не было любовью,

прощай, – неотличимо от любви.

 

Прощай, – плывет над берегом туманным,

прощай, – дымок печали и стыда,

прощай, – засыпан пеплом Геркуланум,

прощай, – он сохранится навсегда.

 

Прощай…

 

Юрий Михайлик – поэт разносторонний, но прежде всего он тонко чувствующий лирик:

 

А я надеялся на чудо,

на то, что я тебя забуду,

на то, что есть предел и срок.

Я без тебя летал и плавал,

стихи писал, шутил и плакал,

а позабыть никак не мог.

 

Я жил, как все. И в долгом беге

ушли из памяти ночлеги,

событья, встречи, города.

Имен не помнил, путал даты,

но ты, какой была когда-то,

не уходила никуда.

 

Ну, что мне проку в этой боли?

Не существует нас с тобою,

а просто на закате дня

есть я – другой, есть ты – иная,

какой не помню и не знаю,

не помнящая про меня.

 

И все же ты ко мне вернешься,

когда тревожно обернешься,

вдруг ощутив, что гаснет свет

в той нескончаемой аллее,

где два счастливых дуралея

бегут друг к другу столько лет.

 

Вот отрывок из поэмы «Черное море». Он – не о море, а о любви. Нужно быть настоящим поэтом, чтобы найти такие сравнения и вообще такие слова:

 

…Вот и мы умудрились любить друг друга

на не самой лучшей из территорий.

Для не бывших южнее представим Югом

город, сложенный из окаменевшего моря.

И проснувшись в зеленом свете придонном

в комнатенке, где продранные обои,

по шершавой стене проведешь ладонью –

посмотри, как смешно, это мы с тобою.

 

Это мы, захлебнувшиеся в прощаньях,

это мы, потонувшие на рассвете,

две ракушки, впрессованные в песчаник,

в мягкий камень недолгих тысячелетий.

Ни сомкнуться навек, ни навек проститься,

ни исчезнуть, ни быть – это мы с тобою,

две ракушки, две створки, волна-частица,

протяженность и неповторимость боли.

 

Мы впечатаны в пористый желтый камень,

разогретый светом, омытый тьмою,

и когда ты коснешься лица руками,

ты почувствуешь, как каменеет море.

Мы становимся камнем, еще живые,

уплывая под мелкой кровельной зыбью,

это нас укачивают мостовые

над булыжною чешуею рыбьей,

 

это мы – что за чудо, что за удача! –

задыхаемся в майском бреду акаций,

умираем, смеясь, и рождаемся, плача,

ты да я – образующий створки кальций.

…Через тысячи лет в полосе прибоя

на холодный песок упадут нагие:

две ракушки, смотри, это мы с тобою.

Я отвечу: о нет, мы совсем другие.

 

***

Спи, любимая. Так хороша

долгожданная наша свобода.

Неспроста на гудок теплохода

откликалась печалью душа.

Спи, любимая. Так коротка,

так спокойна заря над волнами,

и не ветер проходит над нами –

только нежность несет облака.

Открывается берег вдали,

а над ним высоко, как в мираже,

эти старые горы на страже

засыпающей бедной земли.

Спи, родная, за эти года

то, что было со мной и с тобою,

стало просто одною судьбою,

неразъемной уже навсегда.

Спи, родная, в полночную тьму

погружается берег прекрасный.

То, чему эти горы подвластны,

неподвластно уже ничему.

 

И наконец, его стихотворение, которое мне нравится, пожалуй, больше всех. В нем природа и нежность соединяются в одно целое, имя которому – любовь:

 

***

А сотворение чудес – совсем простое дело.

Беду руками разведу, улыбкой исцелю.

Вот видишь – солнышко взошло, вот видишь – потеплело,

не говоря уже о том, что я тебя люблю.

 

Вот на лету в морском порту сшибаются буксиры,

носами тычутся в борта большому кораблю.

И столько неба в вышине, и столько моря в мире,

не говоря уже о том, что я тебя люблю.

 

Да только этих тополей с весеннею листвою

уже хватило б нам с тобой, чтоб выжить, не скорбя.

Одной травы и синевы – на десять бед с лихвою,

не говоря уже о том, что я люблю тебя.

 

Пока над нами облака проходят островами,

пока их красит в темный цвет багровая заря,

еще для счастья на земле немало оснований,

не говоря уже о том… Нет-нет, не говоря…

 

Вот, пожалуй, и все, что я хотел написать о мудром –

и поэтому всегда сомневающемся, откровенном и смелом, лиричном

и искреннем, реалистичном и романтичном, тонко чувствующем

и стремящемся передать свои чувства и настроение нам, талантливом

и честном поэте Юрии Михайлике.

Одесса

Михаил ГАУЗНЕР

kstati.net

Стихи — Журнальный зал


 * * *
 
 На ледяных палубах, падающих из-под ног,
 прижимающий губы к дудочке уже не так одинок.
 
 Те, кто попрыгал в шлюпки, отталкиваются рывком.
 Угадавший вторую ноту помещается в ней целиком.
 
 Мелодия, возникая, оказывается старей
 всех кораблекрушений и даже самих морей.
 
 Вопрос чистоты звучанья особо важен, когда
 в пассажирские помещенья начинает поступать вода.
 
 Как вовремя было пошучено, ближайшая к нам земля –
 в полутора километрах под килем корабля.
 
 А та земля, или эта, иль попросту рыбий рай…
 Умеешь дудеть в дудочку? – сиди себе и играй.
 
 Может быть, дело в мужестве и в том, кто чему учен,
 а может быть, дело в музыке и больше уже ни в чем.
 
 
 Памяти Ксаны Добролюбской
 
 Назад, во времена, когда она, грассируя,
 кричит тебе: привет! – распахивая дверь
 и возникая в ней, – не то чтобы красивая –
 сияющая вся, как некому теперь.
 
 Там за ее спиной слоистый дым нетающий,
 лабораторный спирт, разбавленный на треть,
 странноприимный дом, прибежище, пристанище,
 как некуда потом, как некуда и впредь.
 
 Там за ее спиной пророчащих и спорящих,
 хохочущих в дыму, в единственном дому,
 слетевшихся на свет полуночное сборище,
 как больше никогда, как больше ни к кому.
 
 Останется лишь то, что навсегда отнимется,
 не сбудется лишь то, что всем нам поделом.
 Ей умирать одной – она была любимицей.
 Ей замерзать во тьме – она была теплом.
 
 Никто не знает дня, покуда счетчик щелкает,
 но если вправду есть дверь, за которой свет, –
 там девочка стоит с мальчишескою челкою
 и, рассыпая «р», кричит тебе: привет!
 
 Вальс
 
 Я прислушаюсь, дрогну, пойму – и с ума сойду,
 ибо это играет оркестр в городском саду.
 Над зеленой, холеной, над стриженою травой
 это жизнь моя, кажется, кружится вниз головой.
 В центре города, в парке, в огнях с четырех сторон,
 в черных фраках и бабочках, будто бы слет ворон,
 и послушная палочке кружится на траве
 сумасшедшая нищенка с перьями в голове.
 Просто музыка в праздничный вечер – и все дела.
 Это надо же, Господи, все-таки догнала.
 Через три континента над прозеленью морской
 долетела, нашла и качается вниз башкой.
 Да какое мне дело? Подумаешь – наплевать.
 Это девочка пела, учившая танцевать.
 И старуха, приплясывая, видит наискосок
 сумасшедшего нищего, плачущего под вальсок.
 
 
 * * *
 
 Пророчество как занятие не обещает выгод.
 Шейные позвонки пророков слабы не по годам.
 Полезней выпиливать лобзиком, здоровее ушами двигать.
 Ибо сказано – мне отмщенье и аз воздам.
 
 Воздаяние обеспечивается явлением резонанса.
 Ненароком брошенный камушек, возвращаясь, влечет обвал.
 То ли физика так решила, то ли дьявол лично занялся,
 но тот, кто назвал неведомое, тем самым его позвал.
 
 И хотя по слову и вере любому коптящему небо
 возвращается втрое и всемеро в этом и в том мирах,
 но в момент, когда происходит перераспределение гнева,
 попадает отдельно растущим на возвышенностях и в горах.
 
 
 * * *
 
 А и вправду не на кого пенять,
 ибо в зеркале те же знакомые лица,
 голос времени, силящийся понять,
 не умеющий понимать продавщицу,
 переспрашивающий, для десятка яиц
 не имеющий ни кулька, ни сетки,
 ты и сам лишь одно из знакомых лиц
 все того же фасона, и тот же редкий
 дар из сказанного в простоте
 не усваивать ни единого слова,
 все твои либерте и фратерните – 
 ерунда против высказанного толково
 пожеланья идти тебе и идти,
 одобрительно встреченному в магазине,
 а всего-то и дел – купи, заплати
 и исчезни, как не было и в помине,
 что ж ты жмешься у стойки, мычишь в ответ,
 когда нужно рявкнуть или покорно смыться
 и, вернувшись, услышать из толщи лет
 голос времени, взвизгивающий, как продавщица.
 
 
 * * *
 
 Над берегом морским осенний день сломался,
 но несколько часов он был еще хорош
 в той дымке голубой из чудного романса,
 где лжи ни капли нет и правды ни на грош.
 
 Известны все дела, да спутаны причины,
 отчетливы следы, да смутны голоса.
 И в дымке голубой почти неразличима
 меж небом и водой прямая полоса.
 
 Пока еще тепло – сиди, гляди и грейся.
 Порадуйся сейчас – не жалуйся потом.
 На берегу морском под одиноким рельсом,
 черт знает для чего вколоченным в бетон.
 
 Вот ветер облака старательно листает,
 откинет, прочитав, погонит за моря.
 Что в дымке голубой колеблется и тает?
 Вгляжусь когда-нибудь – а это жизнь моя.
 
 
 * * *
 
 От центра города до пригородов бетонных,
 набравший скорость на коротенькой прямой,
 трамвай раскачивает сонных и полусонных
 на тонких нитках между кладбищем и тюрьмой.
 
 И, в такт покачиваясь, вплывают помимо взгляда
 в двойное зеркало вагонного окна
 стена тюремная, кладбищенская ограда
 и беспокойная конвойная луна.
 
 И, в такт покачиваясь, ты можешь избрать любое –
 налево временно, направо уже навек.
 А что досталось нам от нежности и любови,
 так это, видимо, считается за побег.
 
 И, в такт покачиваясь, единственная дорога,
 как ни извилиста, а все приведет сюда –
 к двум тонким ниточкам от острога до Бога,
 до окончательного приговора суда.
 
 Сирень бушует над кладбищенскою оградой,
 в колючей проволоке стены тюремной излом.
 Прости нас, Господи. А миловать нас не надо.
 Все с нами правильно. Все будет нам поделом.
 

magazines.gorky.media

19 ноября родился Юрий Николаевич Михайлик (второе годовое кольцо) - 1 Февраля 2015 - Блог

19 ноября родился Юрий Николаевич Михайлик (род. 19 ноября 1939, Ушумун, ныне Магдагачинский район Амурской области) — русский поэт, прозаик. Составитель антологии неофициальной одесской поэзии «Вольный город» (Одесса, 1991) и сборника стихов одесских поэтов «Глаголы настоящего времени» (Киев, 2013). С 1993 года живет в Австралии, в Сиднее.
Виктор Лошак - одесский, а затем российский журналист, бывший главный редактор журнала «Огонёк», писал:
Дружбу с Михайликом я всегда считал и считаю счастьем.
В городе неплохого словарного запаса — Одессе он, безусловно, был первым поэтом. Казалось, он был им тут всегда: когда учился на местном филфаке, когда работал в экспедиции на Севере, когда попробовал себя моряком, когда был журналистом...
Его славе будто помогало огромное количество официальных поэтов — героев районных праздников поэзии, перьев областного масштаба.
Он же всегда был истинным героем этого города —
его поэзия была другой, настоящей.… У него всегда было много Одессы и много моря: тельники, шаланды, обрыв, гудки пароходов...
Одесса трудно принимает людей серьезных, а Михайлик был серьезным человеком. Он не общался на птичьем языке шуток, — может быть, потому, что мы, шутники, казались ему поверхностными?
Сейчас, когда я перечитываю Юрины ранние и зрелые сегодняшние стихи, я понимаю еще одну причину серьезности: есть люди, которые с физической болью ощущают уходящее время.

Стихотворения Юрия Михайлика:
 
Письмо
 
Ты спрашиваешь - как дела?
Дела пошли на лад.
Когда они туда придут,
я буду очень рад,
поскольку помню времена,
когда мои дела,
худы, бледны, нехороши,
стояли у стола.
Они толкались и дрались
чумазою толпой,
и я, как будущих орлов,
кормил их сам собой.
Теперь я с гордостью гляжу
как важно - там и тут -
уже отдельно от меня
дела мои идут.
Когда они придут на лад
и станут жить в ладу,
волнуясь, радуясь, спеша,
я в гости к ним пойду.
Они посмотрят на меня
и спросят: кто такой,
вот этот странный человек,
и лысый, и седой?
И я вернусь к себе домой,
усядусь у стола,
и напишу тебе письмо,
отвечу - как дела.
 
***

Опять кричат ночные поезда,
Опять зовут в иные города.
Беда не то, что молодость уходит,
А то, что не уходит, — вот беда.
И ты все тот же — заполночь писать,
И ты все тот же — выпить и сплясать,
Потом приходит очень юный доктор
И будет целый день тебя спасать.
Все кажется, что ты глядишь в рассвет,
А это свет глядит тебе вослед,
И девушки приходят за советом,
Не за сонетом, друг мой, вовсе нет.
Ночной вокзал, мальчишеская дрожь,
Весь мир еще таинственно хорош,
Уже пора готовиться к ответам,
А ты еще вопросы задаешь.
 
* * *
Эпоха уходит как поезд –
гремит и дымится.
И в окнах, как в рамах, по пояс
плывут очевидцы,
петлицами, лицами рдея
шинельного кроя, –
плывут – уплывают злодеи,
страдальцы, герои.
 
И все ликованья, рыданья
за три поколенья
отправились в область преданья,
затменья, забвенья.
И все заблужденья, исканья,
победы, невзгоды, –
в беззвучье, во тьму тараканью,
в бесследную воду.
 
Что ж делать – на скудном подзоле,
на спуске, на склоне,
качались мы в общем позоре,
как в общем вагоне,
в том медленном, грязном, проклятом,
в бреду, в суматохе,
в пятьсот-развесёлом, в двадцатом, –
в ушедшей эпохе.
 
Но в узком вокзальном ущелье
гудит вслед за нами
презренья, прощанья, прощенья
угрюмое пламя…
Ещё б ему стыками хлопать,
навёрстывать скорость,
и сеять над рельсами копоть,
и темень, и морось…
 
* * *
Он молвил с болью и любовью:
- Теперь вы больше не рабы,
и вправе требовать любое
у трижды проклятой судьбы.
Тогда и встали мы, шалея
от дикой дерзости своей,
просить обноски потеплее
и господина подобрей.
 
* * *
Всемогущ, вездесущ и всеведущ,
он ушедшим по снежному следу
дал надежду, а силы не дал.
И всходило над тундрой светило,
и рассеянным оком следило -
это он в микроскоп наблюдал.
Подходил стариковской походкой,
протирал свою линзу бархоткой,
потому что мутнело стекло.
Там, внизу, забелённые снегом,
эти рты, обращённые к небу,
всё ещё выдыхали тепло.
 
* * *
Позабытые поэты
как сгоревшие кометы -
нет ни света, ни следа.
Свет недолог, след нестоек,
вспомнит разве что историк -
кто там, что там и когда.
Краткий промельк, вспышка света,
слабым голосом пропета
жизнь, прочтённая с листа.
Как стремительна орбита -
дерзость, молодость, обида,
гордость, горечь, пустота.
Позабытые поэты
ни изданий, ни портретов,
ни простых, ни круглых дат,
ни усадеб, ни музеев,
ни речей, ни ротозеев, -
и никто не виноват.
Но когда-то там, далёко,
в черном холоде полёта
тот, кто сгинул и пропал,
до того, как пал и сгинул,
в чуждый космос строчку кинул,
огненную, как запал.
И навек осталось тайной,
где упал огонь случайный,
содрогаясь и лучась?
Что за связь меж этим словом
и рождением Сверхновой,
той, что светит и сейчас?
 
* * *
Когда б ты мог родиться заново
на сколько там осталось дней…
И море пред тобой — Тасманово,
и город за спиной — Сидней.
И неба дымчатая патина
Случайная в твоей судьбе,
И нет земли доброжелательней
И снисходительней к тебе.
Когда б ты мог в иной гармонии,
в ином краю, в чужом раю,
коротким поводком иронии
удерживая жизнь свою,
весенним утром — здешней осенью —
завидя парус за окном,
не приставать к нему с расспросами —
что кинул он в краю родном.
 
* * *
А я надеялся на чудо,
на то, что я тебя забуду,
на то, что есть предел и срок.
Я без тебя летал и плавал,
Стихи писал, шутил и плакал,
А позабыть никак не мог.
 
Я жил, как все. И в долгом беге
ушли из памяти ночлеги,
событья, встречи, города.
Имён не помнил, путал даты,
но ты, какой была когда-то,
не уходила никуда.
 
Ну, что мне проку в этой боли?
Не существует нас с тобою,
а просто на закате дня
есть я – другой, есть ты – иная,
какой не помню и не знаю,
не помнящая про меня.
 
И всё же ты ко мне вернёшься,
когда тревожно обернёшься,
вдруг ощутив, что гаснет свет
в той нескончаемой аллее,
где два счастливых дуралея
бегут друг к другу столько лет.
 
* * *
По белой, по режущей кромке залива
прошел осторожно меж битого льда
безлюдный буксир под названьем "Счастливый”.
Зачем их, счастливых, пускают сюда?
 
Как будто бы чьим-то властительным взглядом
на этих продрогших, сошедших с ума
мы тоже допущены в некий порядок,
где берег, как берег, зима, как зима,
 
где склоны расчерчены черным и белым,
где море недвижно, а небо темно,
и наше присутствие в этих пределах
хотя и сомнительно, но учтено.
 
Пред этим морозным и грозным покоем,
под темной небесной отвесной стеной
всего-то и счастья — коснуться рукою
своей ледяною твоей ледяной.
 
* * *
Над берегом морским осенний день сломался,
но несколько часов он был еще хорош
в той дымке голубой из чудного романса,
где лжи ни капли нет и правды ни на грош.
 
Известны все дела, да спутаны причины,
отчетливы следы, да смутны голоса.
И в дымке голубой почти неразличима
меж небом и водой прямая полоса.
 
Пока еще тепло – сиди, гляди и грейся.
Порадуйся сейчас – не жалуйся потом.
На берегу морском под одиноким рельсом,
черт знает для чего вколоченным в бетон.
 
Вот ветер облака старательно листает,
откинет, прочитав, погонит за моря.
Что в дымке голубой колеблется и тает?
Вгляжусь когда-нибудь – а это жизнь моя.
 
* * *
                  Времена не выбирают.
                  В них живут и умирают.
                        А. Кушнер
Ах, как сладко выбирать -
где придется умирать.
То ли там, от ностальгии -
задыхаясь и дрожа.
То ль от здешней хирургии -
от кастета и ножа.
На излёте глупой жизни
этот выбор все трудней:
там - от нежности к отчизне,
здесь - от ненависти к ней.
 
* * *
А сотворение чудес - совсем простое дело.
Беду руками разведу, улыбкой исцелю.
Вот видишь - солнышко взошло, вот видишь - потеплело,
не говоря уже о том, что я тебя люблю.
Вот на лету в морском порту сшибаются буксиры,
носами тычутся в борта большому кораблю.
И столько неба в вышине, и столько моря в мире,
не говоря уже о том, что я тебя люблю.
Да только этих тополей с весеннею листвою
уже хватило б нам с тобой, чтоб выжить, не скорбя.
Одной травы и синевы - на десять бед с лихвою,
не говоря уже о том, что я люблю тебя.
Пока над нами облака проходят островами,
пока их красит в темный цвет багровая заря,
еще для счастья на земле немало оснований,
не говоря уже о том... Нет-нет, не говоря.
 
* * *
Звездопад. Пора метеоритов.
Брызги от потока Леонид.
Яблоки созрели на орбитах -
чиркнет в чёрном небе и сгорит.
Стоит ли загадывать желанья
малым каплям звёздного дождя,
навсегда прощаясь с мирозданьем,
падая, сгорая, уходя.
В эту ночь южнее Перекопа
ты, почти не целясь, наведёшь
ледяное дуло телескопа
под косой трассирующий дождь.
Загадай желание, астроном,
отпусти гашетку, звездочёт,
счёта нет ни звёздам, ни патронам,
выстрел грянет - сердце упадёт.
 
Памяти Ксаны Добролюбской
 
Назад, во времена, когда она, грассируя,
кричит тебе: привет! — распахивая дверь
и возникая в ней — не то чтобы красивая —
сияющая вся, как некому теперь.
Там, за ее спиной, слоистый дым нетающий,
лабораторный спирт, разбавленный на треть,
странноприимный дом, прибежище, пристанище,
как некуда потом, как некуда и впредь.
Там, за ее спиной, пророчащих и спорящих,
хохочущих в дыму, в единственному дому
слетевшихся на свет полуночное сборище,
как больше никогда, как больше ни к кому.
Останется лишь то, что навсегда отнимется,
не сбудется лишь то, что всем нам поделом.
Ей умирать одной — она была любимицей.
Ей замерзать во тьме — она была теплом.
Никто не знает дня, покуда счетчик щелкает,
но если вправду есть дверь, за которой свет, —
там девочка стоит с мальчишескою челкою
и, рассыпая «р», кричит тебе: привет!
 
Музыка

 
Припоминаю пустяки,
детали, мелкие штрихи -
твою улыбку, сгиб руки -
всё память собирала.
Мы были молоды тогда,
мы торопились - а куда?
Катился сумрак по садам
и музыка играла.
 
Что это было? Примитив,
танцулька, пёстренький мотив,
что тридцать раз на дню летит
вдоль каждого квартала,
не замечая ничего,
не означая ничего -
случайных звуков торжество.
Но музыка играла.
 
А я такси не заказал,
И свитер в сумку не влезал.
Мы торопились на вокзал,
Мы ехали с тобою,
а по садам крутили вальс,
гремела музыка для нас.
И как попали в этот джаз
Печальные гобои?
 
Но вот послушай, помолчи -
сейчас вступают скрипачи,
уже торжественно звучит
подобие хорала.
Сентябрь, пригород, углы
да известковые стволы
озябших яблонек белы:
И музыка играла...
 
Наверно всё-таки не зря
в последних числах сентября,
в последнем блеске янтаря
так вольно и просторно
волна всходила на песок,
был странен берег и высок,
и ударяла мне в висок
далёкая валторна.
 
Наверно посреди забот,
работ, напраздничных суббот,
из года в год, из года в год -
забытый и притихший -
он собирался по ночам,
оркестр, он пьесу изучал,
не прекращая ни на час
всегдашних репетиций.
 
Танцулька? Дачный шлягерок?
Распев мелодии широк,
вступают в свой урочный срок
серебряные трубы.
И снова пауза. И вот
Скрипач наотмашь проведёт
смычком по струнам. И фагот
опять пойдёт на убыль.
 
Играла музыка всерьёз.
Трамвай случайный ноту нёс,
и самолётик наискось
пиликал между ливней.
А замолкала - и тогда
заполоняла города
молчаньем птиц на проводах
высоковольтных линий.
 
Всё правильно. В любом году
сквозь бестолочь и ерунду,
сквозь распоследнюю беду
оркестр начнёт сначала,
чтоб где-то посреди судьбы
светились белые сады
и плавал горьковатый дым.
И музыка играла.
 
**
Млечный Путь. И в поисках ночлега
Век из века тащится телега.
Притяжение и отторженье –
Лучший принцип для передвиженья.
По обломкам рухнувших империй,
Через гравий вер и суеверий –
Колеса дробящее круженье –
Отторжение и притяженье.
Это было болью и любовью,
Нашей стариной и нашей новью
На камнях Египта или Рима…
Все теперь без нас. Отдельно. Мимо.
Ибо нам разрешено судьбою
Только то, что можно взять с собою,
И от Вавилона до Гранады
Виноватых нам искать не надо.
Граждане цыганские евреи,
Мы играли в этой лотерее,
Мы галдели в этом балагане,
Граждане еврейские цыгане.
Странники, изгнанники, бродяги…
Ямы, рвы, канавы и овраги…
И повсюду нам принадлежали
Только те, кто в этих рвах лежали.
По золе Варшавы, сквозь руины,
Через смертный морок Украины, –
Только то, что можно взять с собою.
Что там – кроме нежности и боли?
Что там – кроме памяти и муки –
В узелковых письменах разлуки?
Притяжение и отторженье –
Мировая формула движенья.
Было болью. Остывало былью.
Звездной солью. И подзвездной пылью.
Альтаир, Арктур, Капелла, Вега –
Век из века в поисках ночлега.
Грозный гул. Кибитка кочевая.
…Блеск костра меж звезд опознавая…
 
Биография
Вырос в Одессе. Окончил филологический факультет Одесского университета (1961), работал в местных газетах.
Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Юность», «Звезда», «Огонек», «Радуга» (Киев), «Дерибасовская-Ришельевская», «Артикль» и других изданиях.
Автор 12 книг стихов и 5 книг прозы.
С 1964 по 1975 годы под руководством Михайлика работала литстудия при Дворце студентов. Среди «её» имён — А.Бейдерман, Б.Владимирский, И.Розов, Я.Топоровский, О.Скибина, А.Цветков, Л.Заславский, Г.Гордон. Позднее — Б.Херсонский, Б.Вайн, В.Зеликовский, Т.Пахомова, М.Малеев, А.Гланц и др.
В 1980-е годы вел литературную студию «Круг», в которую входили неофициальные одесские поэты и прозаики Бальмина, Рита Дмитриевна; Верникова, Белла Львовна; Гланц, Анатолий Франкович; Ильницкая, Ольга Сергеевна; Лукаш, Павел; Мартынова Татьяна; Межурицкий, Петр; Четвертков, Сергей; Ярмолинец, Вадим, Бодылев Валерий, Kaминский Илья, Саша Штрайхер, Галушко Андрей, Юхимов Валерий, Гойхман Сусанна и Феликс, Сон Анна, Томашевский Олег, Дризо Владимир и др.
Белла Верникова о феномене одесской неподцензурной литературы 1970-80-х годов в журнале "Другие берега" (Италия, август 2007):
«Именно эта студия помогла многим одаренным людям в нашем городе в глухие 80-е годы обрести уверенность в своих силах, продолжать писать так, как ты считаешь нужным, пусть "в стол", но не чувствуя себя при этом человеком подполья со всеми его разрушительными комплексами. Из года в год собирались по пятницам непризнанные поэты и прозаики, кто-то уходил, приходили другие, читали друг другу только что написанные тексты, радовались удачам, без обиняков критиковали слабые вещи, говорили о литературе, о жизни. Суть происходившего здесь хорошо передает цитата из статьи немецкого философа Гадамера "Философия и литература":
"В действительности критика сводится не столько к различению хорошего и плохого в произведении искусства, сколько к тому, чтобы отличить удавшееся произведение от неудавшегося, и уж тем более от заведомой халтуры".
Замечательным итогом этого десятилетия, невозможным ранее, но и не очень доступным сегодня, стало издание в "Маяке" сборника стихов авторов "Круга". Сборник называется "Вольный город" и свидетельствует о том, что художественный феномен Одессы — не только красивая легенда, но и реальная действительность". 

knigi-znatok.at.ua

ЮРИЙ МИХАЙЛИК. СТИХОТВОРЕНИЕ 93-го ГОДА

ЮРИЙ МИХАЙЛИК. СТИХОТВОРЕНИЕ 93-го ГОДА

&nbsp
&nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp (с благодарностью Игорю Юдовичу за наводку - ak)
&nbsp
&nbsp
Перспективы русского верлибра,
видимо, зависят от калибра
пушек на московских мостовых.
Батареи на прямой наводке,
в сущности, работают на водке,
что само собой рифмует стих.
Артналет — дискуссия по-русски.
Требованье также и закуски
губит государственный бюджет.
Любопытствуя, глазеет масса.
Путь фугаса, как полет Пегаса,
короток. Разрыв — и ваших нет.
Ваших нет. И наших. Очевидцы
так и не смогли договориться
о числе погибших. Этот спор
следует считать весьма серьезным,
коль, начавшись при Иване Грозном,
он не прерывался до сих пор.
Кстати, и о рифме — эти узы
немцы (а затем уже французы)
при царе-антихристе Петре
нам преподнесли. Боян бо вещий
знать не знал о выдумке зловещей,
растекаясь мыслью по заре.
Танки бьют. И снайперы стреляют.
Чуть в сторонке граждане гуляют.
Чья берет — никто не разберет.
Но процесс, как сказано когда-то,
много интересней результата,
результат известен наперед.
Как обычно в сложные моменты,
гаубица в виде аргумента
предпочтительней, чем автомат.
И еще докажут эрудиты
то, что победившие бандиты
лучше побежденных во сто крат.
Все давно срифмовано втугую,
строчка за собой ведет другую,
юшка и краюшка — пополам —
неизбежно вписывают драку
в строгий контур плаца и барака —
вышки, словно рифмы, по углам.
Если же процесс стихосложенья
мыслить как движенье напряженья,
то энергетический объем,
посланный толчком воображенья,
тоже вызывает пораженье,
поражая, так сказать, живьем.
Вечереет. Тучки кучевые.
Молнии летают шаровые.
Воют волки. Снег валит в глуши,
примиряя моды на свободы
и с натурой в качестве природы,
и с натурой в качестве души.
И к утру порядок образцовый
на Сенатской, или на Дворцовой,
иль на Пресне… Гильзы сметены.
Солнце. Речка. Водка вся допита.
Ветерок. Убитые убиты.
Главное, чтоб не было войны.
&nbsp

art-of-arts.livejournal.com

Стихи: Юрий Михайлик - Luo Biming — LiveJournal

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join
  • English (en)
    • English (en)
    • Русский (ru)
    • Українська (uk)
    • Français (fr)
    • Português (pt)
    • español (es)
    • Deutsch (de)
    • Italiano (it)
    • Беларуская (be)

miram.livejournal.com

Михайлик, Юрий Николаевич - это... Что такое Михайлик, Юрий Николаевич?

В этой биографической статье не указана дата рождения.

Вы можете помочь проекту, добавив дату рождения в текст статьи.

В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Михайлик.

Юрий Николаевич Михайлик (род. 1939) — русский поэт, прозаик

Биография

Родился в 1939 году, жил в Одессе.

Закончил филологический факультет Одесского университета, работал в местных газетах.

Стихи публиковались в журналах "Новый мир", "Юность", "Звезда", "Радуга" (Киев) и в других изданиях.

Автор 12 книг стихов и 5 книг прозы.

В 1980-е годы вел литературную студию «Круг», в которую входили неофициальные одесские поэты и прозаики Бальмина, Рита Дмитриевна; Верникова, Белла Львовна; Гланц, Анатолий Франкович; Ильницкая, Ольга Сергеевна; Лукаш, Павел; Мартынова Татьяна; Межурицкий, Петр; Четвертков, Сергей; Ярмолинец, Вадим, Kaминский, Cаша Штрайхер, Илья; вечно пьяный Галушко Андрей и др. Составитель антологии неофициальной одесской поэзии "Вольный город" (Одесса, 1991).

С 1993 года живет в Австралии, в Сиднее.

С 1964 по 1975 годы под руководством Михайлика работала литстудия при Дворце студентов (по сути — городская). Среди "её" имён - А.Бейдерман, Б.Владимирский, И.Розов, Я.Топоровский, О.Скибина, А.Цветков, Л.Заславский, Г.Гордон. Позднее — Б.Херсонский, Б.Вайн, В.Зеликовский, Т.Пахомова, М.Малеев, А.Гланц и др. Ответственный секретарь этой студии с 1964 по 1975 годы — Ким Каневский.

Цитаты

Именно эта студия помогла многим одаренным людям в нашем городе в глухие 80-е годы обрести уверенность в своих силах, продолжать писать так, как ты считаешь нужным, пусть "в стол", но не чувствуя себя при этом человеком подполья со всеми его разрушительными комплексами. Из года в год собирались по пятницам непризнанные поэты и прозаики, кто-то уходил, приходили другие, читали друг другу только что написанные тексты, радовались удачам, без обиняков критиковали слабые вещи, говорили о литературе, о жизни. Суть происходившего здесь хорошо передает цитата из статьи немецкого философа Гадамера "Философия и литература":

"В действительности критика сводится не столько к различению хорошего и плохого в произведении искусства, сколько к тому, чтобы отличить удавшееся произведение от неудавшегося, и уж тем более от заведомой халтуры".

Замечательным итогом этого десятилетия, невозможным ранее, но и не очень доступным сегодня, стало издание в "Маяке" сборника стихов авторов "Круга". Сборник называется "Вольный город" и свидетельствует о том, что художественный феномен Одессы — не только красивая легенда, но и реальная действительность". Белла Верникова о феномене одесской неподцензурной литературы 1970-80-х годов в журнале "Другие берега" (Италия, август 2007)

Библиография

  • Север - Юг. Стихи. — 1966
  • Честно и храбро. Роман. — Одесса: Маяк, 1988
  • Таласса. Стихи и поэма. — Одесса: Маяк, 1989
  • Сегодня и навсегда. Стихотворения. — К.: Днипро, 1990
  • Окаменевшее море. Стихи. — М.: Радуга, 2001
  • Край моря. Одесса: Изд-во Друк, 2001
  • Звезда морей. Стихи. М.: Библиотека "Огонек", 2008

См. также

Ссылки

dic.academic.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.