Виталий пуханов стихи


«Виталий Пуханов. Стихотворения» – читать

Виталий Пуханов

Виталий Пуханов. Стихотворения

Человеческая жизнь

Пуханов Виталий Владимирович родился в 1966 году в Киеве. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. С 2003 года — ответственный секретарь молодежной литературной премии “Дебют”. Автор трех книг стихов. Живет в Москве.

* * *

Недалеко от Фермопил Рождался мир чужой и подлый. И я там был, мёд-пиво пил И заедал сушёной воблой.

Паром, швартованный узлом: Мост переброшен через реку. И что в сравненье с этим злом Простая гибель человека.

Ты был в то утро нездоров. Пока вели тебя к забору, Погибло множество миров, Открытых внутреннему взору.

Стихи изящно сложены, Отлиты пули безупречно, Миры войны и тишины — Всё растворяет мрак сердечный.

Там встали рядом перс и грек И разделили хлеб, как братья. Мы продержались целый век И по мосту пришли обратно.

* * *

Двое старых марсиан: Скучно ей, он — вечно пьян. Денег нет, в подвале сыро, Не даёт собес квартиру. Было чуть не разошлись, Перебрали куль с вещами. И друг другу обещали Человеческую жизнь.

* * *

Мы были нищими, но нищета тех лет Слыла законной и благословенной, Как маргарин, намазанный на хлеб, И тусклый свет в конце вселенной.

И веришь ли, бывали сыты мы Отчаянной устойчивостью мира. Зажглись огни, пресытились умы, Хлеб побелел,  а сердцу всё не мило.

* * *

Я так долго не видел маму, Что старые женщины стали напоминать мне её. Вот мама  идёт  за хлебом. Вот ждёт трамвай на морозе. Вот стоит в очереди в сберкассу. Мамино бордовое зимнее пальто И темно-зелёное демисезонное не знают износа. Воротник из собольей спинки всё так же строг. Мама никогда не узнаёт меня. Мы долго не виделись, Я сильно изменился.

* * *

Каждый день после школы мы шли воевать. Оружие добывали в бою, кричали “ура”, Пленных не брали. Возвращались домой усталые и голодные, Легкораненые, засыпали как убитые. Родители не ругали, вспоминали свою войну. В слове “война” было всё страшное и светлое, Несбывшееся, настоящее время. И мы уходили на войну, в полную свободу Быть детьми. Знали: война никогда не закончится, Будем играть, пока нас не убьют, Или не крикнут: “Домой!”

* * *

Рим был вчера, и я его застал В обычной циклопической бетонке, Где засыпал, не досчитав до ста. И что мне Рим, — я думал о девчонке.

Хлеб и чеснок лежали на столе. Рабов везли звенящие трамваи По плоской птолемеевой  Земле. Совсем не помню, как девчонку звали.

* * *

Размазал шарфом след вороний. “Зима. Влюбленных метит снег”, — Сказал мне мельком посторонний, На вид хороший человек.

Как белая воронья стая, Снег кружится со всех сторон. Фальшивлю песню, слов не зная, Про девушку, “что я влюблен”.

Иду облепленный, нелепый Коротким шагом на вокзал. “Вы что-то холодно одеты”, — Хороший человек сказал.

Демисезонная обнова. Ладонью снег смахнул с плеча И поблагодарил. Давно я Людей хороших не встречал.

* * *

У женского тела с возрастом Меньше и меньше мест Проходят дресс-код невест. Первыми прячутся бедра, шея, живот. С каждым годом плотнее И темнее цвета колгот. Плечи остаются открытыми до конца. Золотыми нитями Улыбка держит овал лица. Никогда не исчезнут рук белизна, Юный голос,  молодая спина.

* * *

Не стану врать, я не был пацаном. Таких придурков в пацаны не брали. Чернилами и ягодным вином Я не блевал, я был не в матерьяле.

Не знал имён дворовых королей, Никто моей не видел финки. А чтоб не наваляли кренделей, Я новые не надевал ботинки.

Всех королей свезли в Афганистан. Я так страдал от голосов Америк, Что Родина, затылок почесав, Мне не смогла оружие доверить.

Но иногда бывает стыдно мне, Что финку прятал я в штанах хреновых. Все пацаны погибли на войне, А я брожу в ботинках новых.

* * *

Вспомни ксеноцефалов: Интернат под Киевом, Тысяча девятьсот семьдесят восьмой. Завуч, учитель географии, физрук. Их серые лица, усталые глаза. Империя разваливалась, Трудно готовить из человеческих детей Природных ксеноцефалов, Покорителей вселенной. Навык думать пустоту, говорить пустоту, Верить в пустоту, стоять насмерть за нее Не передается, как ни бейся. “Два” по ксеноцефальскому. (Мы называли его “чехословацким”). И всё же в глазах их была любовь: Земная лихорадка ксеноцефалов. Понимая, что обречены, говорили друг другу: Пусть у детей будет будущее. И вот, спустя тридцать лет, Я с благодарностью вспоминаю Завуча, физрука, учителя географии. Ксеноцефальский с ошибками кормит немного: “Создаёшь” документ Суркову или Кадырову, Заполняешь заявку на президентский грант — Переводишь по памяти с русского На ксеноцефальский и обратно. Гальванизированные пустотой слова Мерцают космическим смыслом. На ксеноцефальском невозможно соврать или пошутить. Империя рухнула на магических словах: “Я люблю тебя, Родина”. Конфликт форматов, ксеноцефальская земная лихорадка.

* * *

Съешь своих героев, страна, Выпей кровь мертвецов. Чтобы голодная не текла слюна — Закуси сыном, заешь отцом.

Запеченные, заливные Блюда выбери наугад, Чтоб увидели остальные Улыбку добрую, нежный взгляд.

* * *

Была милосердна, светла и добра. Такими счастливыми были! Убили Степана, убили Петра, Семёна и Павла убили.

На память читается список имён, А жизнь безымянно прекрасна. Согласен Степан, согласился Семён, И Павел и Пётр согласны.

По святцам, по святцам, с заветных времён. Тебя ненадолго не стало: Какой-нибудь Павел, какой-то Семён. И снова Петра и Степана.

* * *

Возьмет конверт, наклеит марочку, Напишет адрес, лист согнёт, И нам на память фотокарточку Чужая молодость пришлет.

Счастливыми нас не запомнили. Так и не вырвали из тьмы Фотографические молнии, Как мы стоим, как смотрим мы.

Но может стать, в тумане старческом, В недовоёванном  раю Чужую молодость по карточке Мы опознаем как свою.

* * *

Мальчику нежелательно видеть, как мама плачет. Красится перед зеркалом. Умоляет мужчину. Мечется в поисках ключей от двери. Опаздывает. Бормочет тревожное, нелепое. Много чего еще нежелательно видеть. Мама ключей не найдет. Мама останется дома. В старости последней видит мальчик: Молодая мама плачет, мечется, умоляет. Сердце напрасно болит. Как  в детстве, помочь ей не может. Мама должна представать сыну всегда одинаково: С книжкой в руках, глаза отрывая на миг, Улыбаясь ему, как кому-то большому и сильному. Мама с медленной чашкою чая в руках. Лишь для того, чтоб пригубить. Вновь улыбнуться. Мальчику в старости жалкой будет нестрашно почти засыпать. Мама не уйдет никуда. Здесь твоя мама.


Поделиться впечатлениями

knigosite.org

Виталий Пуханов. Я САМ НИЧЕЙ » Лиterraтура. Электронный литературный журнал

* * *

Я сам ничей, но — около пути,
Где каждый пеший — все-таки прохожий,
Ему под ноги родина летит,
И тень ее на бабочку похожа.

Уйти в листву осеннюю до пят
И понемногу родины дождаться.
Забрезжит свет, и бабочки летят
Установить сиротство и гражданство.

Распахнуто, и Севером сквозит.
Брожу в лесу некрашеных скамеек,
Где каждый кустик гибелью грозит,
Но каждый зяблик родину имеет.

* * *

Я Родину люблю,
Наверно, как никто.
Здесь лучший друг
В беде не помогает,
Здесь вечный Пушкин
Говорит не то,
Но конь в пальто
Навстречу выбегает.
Найдёшь в карманах
Спички и табак,
Немного лагерной,
Немного звёздной пыли,
Закуришь на отеческих гробах.
Отец, отец! Мы не поговорили.

* * *

Слепому приходят счета за свет.
Лето. На кухне газ.
Переживает, ищет ответ:
С детства живет без глаз.

Зыбкая связь: заходил сосед,
Сумкой в дверях гремел,
Не погасил в коридоре свет.
Целый месяц горел!

Бросишь ангелу взгляд вослед,
А на старости лет
Идут счета за небесный свет.
Ты бессилен и слеп.

Столько не вытрясешь из горсти,
Сколько ни умоляй:
Или небесный свет погаси,
Или не ослепляй.

* * *

Рыдает над "Фаустом” Гете
Районный механик Петров.
Гадают о нем на работе:
Он запил иль так, нездоров?

Неделю в духовной погоне
Метался и рухнул без сил,
Но, кажется, в целом районе
Мгновение остановил!

Столетий распались цифири.
Был немцами Гете забыт.
Но где-то в далекой Сибири
Мгновенье Петрова стоит!

* * *

Психиатрический больной
В тиши больничной заповедной
Делился тайнами со мной.
Я повторял: "О бедный, бедный!”

Совсем как нерожденный стих,
Замученный в беззвучном теле,
Он был для жизни слишком тих.
Три года не вставал с постели.

Но говорил, суров и строг,
Что он пророк и принц наследный.
И знает Имя, смысл и Срок.
Я повторял: "О бедный, бедный!”

* * *

В тот дивный год со мной водилась блядь,
Мне нравилась ее седая прядь –
Чуть наискось отхваченная челка.
Всё вкруг меня она вилась, как пчелка,
И замирала только на глоток:
Как распустится каменный цветок.
Но никогда она не обнажала
За голенищем скроенного жала!
Пушистым рыльцем слизывала мед,
Про злую участь зная наперед...
Порвалась леска, сорвались грузила –
Последний миг, как крюк, она вонзила
В мой бедный челн, сработанный Творцом,
Чтоб, как и он, я жизнь доплыл отцом.
И с той поры я не могу очнуться,
Открыть глаза, подняться, оглянуться
На жизнь свою и вспомнить: кто я есть...
И где она теперь? Бог весть.

* * *              

В письмах родным и близким
"Выпал снег" –
Написал поэт.
"Выпал снег" –
Написал дворник.
А дворник-поэт
Написал бы так,
Что не вынесло б
Сердце ничье.

* * *

Двое старых марсиан:
Скучно ей, он – вечно пьян.
Денег нет, в подвале сыро,
Не даёт собес квартиру.
Было чуть не разошлись,
Перебрали куль с вещами.
И друг другу обещали
Человеческую жизнь.

* * *

Я так люблю весь этот хлам,
И женский лепет по утрам,
И битую посуду,
Рассованную по углам,
И голос Бога отовсюду.

Мне эта жизнь не по годам,
Я больше никогда не буду,
И позабуду – не отдам
Весь этот гомон, этот гам
И голос Бога отовсюду.

_________________________________________

Об авторе: ВИТАЛИЙ ПУХАНОВ

Родился в Киеве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. В 1990-2000-х гг. работал редактором отдела прозы журнала "Октябрь". С 2003 г. ответственный секретарь молодежной литературной премии "Дебют". Живет в Москве.

Библиография:
- Деревянный сад. Стихотворения. — М.: Творческий центр "Новая юность", 1995. — 127 с.
- Плоды смоковницы. Книга стихов. — Екатеринбург: У-Фактория, 2003. — 176 с.
- Школа Милосердия. Книга стихов. — М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 200 с.скачать dle 12.1

literratura.org

Читать онлайн "Стихотворения" автора Пуханов Виталий Владимирович - RuLit

Виталий Пуханов. Стихотворения

Человеческая жизнь

Пуханов Виталий Владимирович родился в 1966 году в Киеве. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. С 2003 года — ответственный секретарь молодежной литературной премии “Дебют”. Автор трех книг стихов. Живет в Москве.

* * *

Недалеко от Фермопил Рождался мир чужой и подлый. И я там был, мёд-пиво пил И заедал сушёной воблой.

Паром, швартованный узлом: Мост переброшен через реку. И что в сравненье с этим злом Простая гибель человека.

Ты был в то утро нездоров. Пока вели тебя к забору, Погибло множество миров, Открытых внутреннему взору.

Стихи изящно сложены, Отлиты пули безупречно, Миры войны и тишины — Всё растворяет мрак сердечный.

Там встали рядом перс и грек И разделили хлеб, как братья. Мы продержались целый век И по мосту пришли обратно.

* * *

Двое старых марсиан: Скучно ей, он — вечно пьян. Денег нет, в подвале сыро, Не даёт собес квартиру. Было чуть не разошлись, Перебрали куль с вещами. И друг другу обещали Человеческую жизнь.

* * *

Мы были нищими, но нищета тех лет Слыла законной и благословенной, Как маргарин, намазанный на хлеб, И тусклый свет в конце вселенной.

И веришь ли, бывали сыты мы Отчаянной устойчивостью мира. Зажглись огни, пресытились умы, Хлеб побелел,  а сердцу всё не мило.

* * *

Я так долго не видел маму, Что старые женщины стали напоминать мне её. Вот мама  идёт  за хлебом. Вот ждёт трамвай на морозе. Вот стоит в очереди в сберкассу. Мамино бордовое зимнее пальто И темно-зелёное демисезонное не знают износа. Воротник из собольей спинки всё так же строг. Мама никогда не узнаёт меня. Мы долго не виделись, Я сильно изменился.

* * *

Каждый день после школы мы шли воевать. Оружие добывали в бою, кричали “ура”, Пленных не брали. Возвращались домой усталые и голодные, Легкораненые, засыпали как убитые. Родители не ругали, вспоминали свою войну. В слове “война” было всё страшное и светлое, Несбывшееся, настоящее время. И мы уходили на войну, в полную свободу Быть детьми. Знали: война никогда не закончится, Будем играть, пока нас не убьют, Или не крикнут: “Домой!”

* * *

Рим был вчера, и я его застал В обычной циклопической бетонке, Где засыпал, не досчитав до ста. И что мне Рим, — я думал о девчонке.

Хлеб и чеснок лежали на столе. Рабов везли звенящие трамваи По плоской птолемеевой  Земле. Совсем не помню, как девчонку звали.

* * *

Размазал шарфом след вороний. “Зима. Влюбленных метит снег”, — Сказал мне мельком посторонний, На вид хороший человек.

Как белая воронья стая, Снег кружится со всех сторон. Фальшивлю песню, слов не зная, Про девушку, “что я влюблен”.

Иду облепленный, нелепый Коротким шагом на вокзал. “Вы что-то холодно одеты”, — Хороший человек сказал.

Демисезонная обнова. Ладонью снег смахнул с плеча И поблагодарил. Давно я Людей хороших не встречал.

* * *

У женского тела с возрастом Меньше и меньше мест Проходят дресс-код невест. Первыми прячутся бедра, шея, живот. С каждым годом плотнее И темнее цвета колгот. Плечи остаются открытыми до конца. Золотыми нитями Улыбка держит овал лица. Никогда не исчезнут рук белизна, Юный голос,  молодая спина.

* * *

Не стану врать, я не был пацаном. Таких придурков в пацаны не брали. Чернилами и ягодным вином Я не блевал, я был не в матерьяле.

Не знал имён дворовых королей, Никто моей не видел финки. А чтоб не наваляли кренделей, Я новые не надевал ботинки.

~ 1 ~

Следующая страница

www.rulit.me

rrulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : Виталий Пуханов. Стихотворения : Виталий Пуханов : читать онлайн : читать бесплатно

Виталий Пуханов. Стихотворения

Человеческая жизнь

Пуханов Виталий Владимирович родился в 1966 году в Киеве. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. С 2003 года — ответственный секретарь молодежной литературной премии “Дебют”. Автор трех книг стихов. Живет в Москве.

* * *


Недалеко от Фермопил
Рождался мир чужой и подлый.
И я там был, мёд-пиво пил
И заедал сушёной воблой.


Паром, швартованный узлом:
Мост переброшен через реку.
И что в сравненье с этим злом
Простая гибель человека.


Ты был в то утро нездоров.
Пока вели тебя к забору,
Погибло множество миров,
Открытых внутреннему взору.


Стихи изящно сложены,
Отлиты пули безупречно,
Миры войны и тишины —
Всё растворяет мрак сердечный.


Там встали рядом перс и грек
И разделили хлеб, как братья.
Мы продержались целый век
И по мосту пришли обратно.

* * *


Двое старых марсиан:
Скучно ей, он — вечно пьян.
Денег нет, в подвале сыро,
Не даёт собес квартиру.
Было чуть не разошлись,
Перебрали куль с вещами.
И друг другу обещали
Человеческую жизнь.

* * *


Мы были нищими, но нищета тех лет
Слыла законной и благословенной,
Как маргарин, намазанный на хлеб,
И тусклый свет в конце вселенной.


И веришь ли, бывали сыты мы
Отчаянной устойчивостью мира.
Зажглись огни, пресытились умы,
Хлеб побелел,  а сердцу всё не мило.

* * *


Я так долго не видел маму,
Что старые женщины стали напоминать мне её.
Вот мама  идёт  за хлебом.
Вот ждёт трамвай на морозе.
Вот стоит в очереди в сберкассу.
Мамино бордовое зимнее пальто
И темно-зелёное демисезонное не знают износа.
Воротник из собольей спинки всё так же строг.
Мама никогда не узнаёт меня.
Мы долго не виделись,
Я сильно изменился.

* * *


Каждый день после школы мы шли воевать.
Оружие добывали в бою, кричали “ура”,
Пленных не брали.
Возвращались домой усталые и голодные,
Легкораненые, засыпали как убитые.
Родители не ругали, вспоминали свою войну.
В слове “война” было всё страшное и светлое,
Несбывшееся, настоящее время.
И мы уходили на войну, в полную свободу
Быть детьми.
Знали: война никогда не закончится,
Будем играть, пока нас не убьют,
Или не крикнут: “Домой!”

* * *


Рим был вчера, и я его застал
В обычной циклопической бетонке,
Где засыпал, не досчитав до ста.
И что мне Рим, — я думал о девчонке.


Хлеб и чеснок лежали на столе.
Рабов везли звенящие трамваи
По плоской птолемеевой  Земле.
Совсем не помню, как девчонку звали.

* * *


Размазал шарфом след вороний.
“Зима. Влюбленных метит снег”, —
Сказал мне мельком посторонний,
На вид хороший человек.


Как белая воронья стая,
Снег кружится со всех сторон.
Фальшивлю песню, слов не зная,
Про девушку, “что я влюблен”.


Иду облепленный, нелепый
Коротким шагом на вокзал.
“Вы что-то холодно одеты”, —
Хороший человек сказал.


Демисезонная обнова.
Ладонью снег смахнул с плеча
И поблагодарил. Давно я
Людей хороших не встречал.

* * *


У женского тела с возрастом
Меньше и меньше мест
Проходят дресс-код невест.
Первыми прячутся бедра, шея, живот.
С каждым годом плотнее
И темнее цвета колгот.
Плечи остаются открытыми до конца.
Золотыми нитями
Улыбка держит овал лица.
Никогда не исчезнут рук белизна,
Юный голос,  молодая спина.

* * *


Не стану врать, я не был пацаном.
Таких придурков в пацаны не брали.
Чернилами и ягодным вином
Я не блевал, я был не в матерьяле.


Не знал имён дворовых королей,
Никто моей не видел финки.
А чтоб не наваляли кренделей,
Я новые не надевал ботинки.


Всех королей свезли в Афганистан.
Я так страдал от голосов Америк,
Что Родина, затылок почесав,
Мне не смогла оружие доверить.


Но иногда бывает стыдно мне,
Что финку прятал я в штанах хреновых.
Все пацаны погибли на войне,
А я брожу в ботинках новых.

* * *


Вспомни ксеноцефалов:
Интернат под Киевом,
Тысяча девятьсот семьдесят восьмой.
Завуч, учитель географии, физрук.
Их серые лица, усталые глаза.
Империя разваливалась,
Трудно готовить из человеческих детей
Природных ксеноцефалов,
Покорителей вселенной.
Навык думать пустоту, говорить пустоту,
Верить в пустоту, стоять насмерть за нее
Не передается, как ни бейся.
“Два” по ксеноцефальскому.
(Мы называли его “чехословацким”).
И всё же в глазах их была любовь:
Земная лихорадка ксеноцефалов.
Понимая, что обречены, говорили друг другу:
Пусть у детей будет будущее.
И вот, спустя тридцать лет,
Я с благодарностью вспоминаю
Завуча, физрука, учителя географии.
Ксеноцефальский с ошибками кормит немного:
“Создаёшь” документ Суркову или Кадырову,
Заполняешь заявку на президентский грант —
Переводишь по памяти с русского
На ксеноцефальский и обратно.
Гальванизированные пустотой слова
Мерцают космическим смыслом.
На ксеноцефальском невозможно соврать или пошутить.
Империя рухнула на магических словах:
“Я люблю тебя, Родина”.
Конфликт форматов, ксеноцефальская земная лихорадка.

* * *


Съешь своих героев, страна,
Выпей кровь мертвецов.
Чтобы голодная не текла слюна —
Закуси сыном, заешь отцом.


Запеченные, заливные
Блюда выбери наугад,
Чтоб увидели остальные
Улыбку добрую, нежный взгляд.

* * *


Была милосердна, светла и добра.
Такими счастливыми были!
Убили Степана, убили Петра,
Семёна и Павла убили.


На память читается список имён,
А жизнь безымянно прекрасна.
Согласен Степан, согласился Семён,
И Павел и Пётр согласны.


По святцам, по святцам, с заветных времён.
Тебя ненадолго не стало:
Какой-нибудь Павел, какой-то Семён.
И снова Петра и Степана.

* * *


Возьмет конверт, наклеит марочку,
Напишет адрес, лист согнёт,
И нам на память фотокарточку
Чужая молодость пришлет.


Счастливыми нас не запомнили.
Так и не вырвали из тьмы
Фотографические молнии,
Как мы стоим, как смотрим мы.


Но может стать, в тумане старческом,
В недовоёванном  раю
Чужую молодость по карточке
Мы опознаем как свою.

* * *


Мальчику нежелательно видеть, как мама плачет.
Красится перед зеркалом. Умоляет мужчину.
Мечется в поисках ключей от двери. Опаздывает.
Бормочет тревожное, нелепое.
Много чего еще нежелательно видеть.
Мама ключей не найдет. Мама останется дома.
В старости последней видит мальчик:
Молодая мама плачет, мечется, умоляет.
Сердце напрасно болит.
Как  в детстве, помочь ей не может.
Мама должна представать сыну всегда одинаково:
С книжкой в руках, глаза отрывая на миг,
Улыбаясь ему, как кому-то большому и сильному.
Мама с медленной чашкою чая в руках.
Лишь для того, чтоб пригубить. Вновь улыбнуться.
Мальчику в старости жалкой будет нестрашно почти засыпать.
Мама не уйдет никуда. Здесь твоя мама.

rulibs.com

Пуханов, Виталий Владимирович — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Виталий Пуханов

Читая свои стихи на открытии ХI Московского фестиваля «Биеннале поэтов», 2019
Имя при рождении Виталий Владимирович Пуханов
Дата рождения 31 июля 1966(1966-07-31) (53 года)
Место рождения Киев, Украинская ССР, СССР
Гражданство  СССР→  Россия
Род деятельности поэт
Жанр поэзия
Язык произведений русский
В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Пуханов.

Вита́лий Влади́мирович Пуха́нов (род. 31 июля 1966, Киев, Украинская ССР, СССР) — российский поэт и литературный деятель.

Учился в школе-интернате, служил в армии. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Занимался в «Лаборатории первой книги» при Московской писательской организации, которой руководила Ольга Чугай.

Публиковал стихи с начала 1990-х гг., в 1995 году выпустил первую книгу.

В конце 1990-х — начале 2000-х годов был редактором отдела прозы журнала «Октябрь». В 2003—2016 гг. ответственный секретарь молодёжной литературной премии «Дебют». С 2019 г. куратор премии «Поэзия».

Живёт в Москве. Женат на писательнице Ольге Славниковой.

Данила Давыдов писал о поэзии Виталия Пуханова:

Пуханов — поэт необычайной точности. Мощь его стихов проистекает из едва заметных, внутриатомных смещений ритма, синтаксиса и семантики, с завидным упрямством ускальзающих (sic!) от аналитического инструментария. То, что происходит благодаря этим смещениям, имеет не престидижитаторскую, но алхимическую природу, является не фокусом, но трансмутацией[1].

Публикации Виталия Пуханова[править | править код]

Книги[править | править код]
  • Пуханов Виталий. Деревянный сад: Стихотворения. — М.: Творческий центр «Новая юность», 1995. — 127 с.
  • Пуханов Виталий. Плоды смоковницы: Книга стихов. — Екатеринбург: У-Фактория, 2003. — 176 с.
  • Пуханов Виталий. Школа Милосердия: Книга стихов. — М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 200 с.
  • Пуханов Виталий. Один мальчик: хроники. — М.: Группа Компаний «РИПОЛ классик» / «Пальмира», 2020. — 319 с. — (Пунктиры).
Отдельные публикации[править | править код]
Интервью[править | править код]

О Виталии Пуханове[править | править код]

Виталий Пуханов в социальных сетях

ru.wikipedia.org

Стихотворения читать онлайн

Человеческая жизнь

Пуханов Виталий Владимирович родился в 1966 году в Киеве. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. С 2003 года — ответственный секретарь молодежной литературной премии “Дебют”. Автор трех книг стихов. Живет в Москве.

* * *

Недалеко от Фермопил

Рождался мир чужой и подлый.

И я там был, мёд-пиво пил

И заедал сушёной воблой.

Паром, швартованный узлом:

Мост переброшен через реку.

И что в сравненье с этим злом

Простая гибель человека.

Ты был в то утро нездоров.

Пока вели тебя к забору,

Погибло множество миров,

Открытых внутреннему взору.

Стихи изящно сложены,

Отлиты пули безупречно,

Миры войны и тишины —

Всё растворяет мрак сердечный.

Там встали рядом перс и грек

И разделили хлеб, как братья.

Мы продержались целый век

И по мосту пришли обратно.

* * *

Двое старых марсиан:

Скучно ей, он — вечно пьян.

Денег нет, в подвале сыро,

Не даёт собес квартиру.

Было чуть не разошлись,

Перебрали куль с вещами.

И друг другу обещали

Человеческую жизнь.

* * *

Мы были нищими, но нищета тех лет

Слыла законной и благословенной,

Как маргарин, намазанный на хлеб,

И тусклый свет в конце вселенной.

И веришь ли, бывали сыты мы

Отчаянной устойчивостью мира.

Зажглись огни, пресытились умы,

Хлеб побелел,  а сердцу всё не мило.

* * *

Я так долго не видел маму,

Что старые женщины стали напоминать мне её.

Вот мама  идёт  за хлебом.

Вот ждёт трамвай на морозе.

Вот стоит в очереди в сберкассу.

Мамино бордовое зимнее пальто

И темно-зелёное демисезонное не знают износа.

Воротник из собольей спинки всё так же строг.

Мама никогда не узнаёт меня.

Мы долго не виделись,

Я сильно изменился.

* * *

Каждый день после школы мы шли воевать.

Оружие добывали в бою, кричали “ура”,

Пленных не брали.

Возвращались домой усталые и голодные,

Легкораненые, засыпали как убитые.

Родители не ругали, вспоминали свою войну.

В слове “война” было всё страшное и светлое,

Несбывшееся, настоящее время.

И мы уходили на войну, в полную свободу

Быть детьми.

Знали: война никогда не закончится,

Будем играть, пока нас не убьют,

Или не крикнут: “Домой!”

* * *

Рим был вчера, и я его застал

В обычной циклопической бетонке,

Где засыпал, не досчитав до ста.

И что мне Рим, — я думал о девчонке.

Хлеб и чеснок лежали на столе.

Рабов везли звенящие трамваи

По плоской птолемеевой  Земле.

Совсем не помню, как девчонку звали.

* * *

Размазал шарфом след вороний.

“Зима. Влюбленных метит снег”, —

Сказал мне мельком посторонний,

На вид хороший человек.

Как белая воронья стая,

Снег кружится со всех сторон.

Фальшивлю песню, слов не зная,

Про девушку, “что я влюблен”.

Иду облепленный, нелепый

Коротким шагом на вокзал.

“Вы что-то холодно одеты”, —

Хороший человек сказал.

Демисезонная обнова.

Ладонью снег смахнул с плеча

И поблагодарил. Давно я

Людей хороших не встречал.

* * *

У женского тела с возрастом

Меньше и меньше мест

Проходят дресс-код невест.

Первыми прячутся бедра, шея, живот.

С каждым годом плотнее

И темнее цвета колгот.

Плечи остаются открытыми до конца.

Золотыми нитями

Улыбка держит овал лица.

Никогда не исчезнут рук белизна,

Юный голос,  молодая спина.

* * *

Не стану врать, я не был пацаном.

Таких придурков в пацаны не брали.

Чернилами и ягодным вином

Я не блевал, я был не в матерьяле.

Не знал имён дворовых королей,

Никто моей не видел финки.

А чтоб не наваляли кренделей,

Я новые не надевал ботинки.

Всех королей свезли в Афганистан.

Я так страдал от голосов Америк,

Что Родина, затылок почесав,

Мне не смогла оружие доверить.

Но иногда бывает стыдно мне,

Что финку прятал я в штанах хреновых.

Все пацаны погибли на войне,

А я брожу в ботинках новых.

* * *

Вспомни ксеноцефалов:

Интернат под Киевом,

Тысяча девятьсот семьдесят восьмой.

Завуч, учитель географии, физрук.

Их серые лица, усталые глаза.

Империя разваливалась,

Трудно готовить из человеческих детей

Природных ксеноцефалов,

Покорителей вселенной.

Навык думать пустоту, говорить пустоту,

Верить в пустоту, стоять насмерть за нее

Не передается, как ни бейся.

“Два” по ксеноцефальскому.

(Мы называли его “чехословацким”).

И всё же в глазах их была любовь:

Земная лихорадка ксеноцефалов.

Понимая, что обречены, говорили друг другу:

Пусть у детей будет будущее.

И вот, спустя тридцать лет,

Я с благодарностью вспоминаю

Завуча, физрука, учителя географии.

Ксеноцефальский с ошибками кормит немного:

“Создаёшь” документ Суркову или Кадырову,

Заполняешь заявку на президентский грант —

Переводишь по ...

knigogid.ru

​Этика банальности

Кто?

Виталий Пуханов — поэт, редактор, ответственный секретарь молодёжной литературной премии «Дебют». Первый и последний лауреат премии имени Мандельштама, учреждённой под эгидой Литературного института. Активный (может быть, даже чересчур) пользователь соцсетей — размещает стихи у себя в блоге так часто, что скоро вырастет поколение, знакомое с творчеством Пуханова исключительно по Facebook и не читавшее ни одной из его книг.

Что о нём пишут?

Попытки проследить традиции, в которых берёт исток лирика Пуханова, приводят критиков то к далёкому, то к близкому прошлому. Дмитрий Кузьмин упоминает «ультраромантическую линию русского стиха», тут же оговариваясь, что «Пуханов готов черпать у самых что ни на есть ближайших предшественников, это жест приятия современного поэтического космоса в самых разноликих его проявлениях». «Романтизм в миксере реализма», — добавляет поэт Алексей Кубрик . Умение автора преображать поэтическое вторсырьё окончательно запутывает следы: «Пуханов чаще всего обращается к субконвенциональным, утратившим индивидуальную актуальность стилистическим решениям — советской официозной поэзии, детским стихам» ; «Пуханов уникален в том числе и потому, что работает с тем материалом, к которому никто не прикасается. Отталкиваясь от советской поэзии в её, часто бывает, дурном изводе, пропуская её через себя, Пуханов выдаёт, пусть иногда на грани фола, иногда популистское, но что-то очень искромётное, талантливое и актуальное» .

Предельная концентрация цитат и трагическая самоирония формируют у Виталия Пуханова образ трикстера, который насмешлив и наивен одновременно. О «видимом раздвоении, расслоении» его лирического героя писали поэт и литературный критик Дарья Суховей, один из основателей «Вавилона» Станислав Львовский и многие другие. При этом границу между авторскими проекциями каждый определяет по-своему: Суховей различает «нормального» поэта, балующегося в блоге короткими стихами «для чистых здоровых людей», и «сдвинутого по фазе персонажа, живущего неправильно и в неправильном мире», где «не работает устоявшаяся система ценностей» . Главный редактор журнала Prosodia Владимир Козлов противопоставляет природу свободного и силлабо-тонического стиха в поэзии Пуханова: «На фоне верлибров особенно хорошо видно, что традиционную стиховую форму Виталий Пуханов использует как форму иронии. Это похоже на весёлые и бесстыжие скоморошьи куплеты, где в ходу любые запрещённые приемы: сюсюканье, лубок, стереотипы, абсурд. <...> Верлибры пишутся голосом частного человека о вещах совсем не частных, рифмованные стихи поются голосом хора, поэтому почти весь мат книжки — в рифмованной, „скоморошьей“ части. Голос юродивого обнажает любой алогизм, рубит правду-матку, для него нет ничего святого». Эти стилистические и смысловые смещения на деле столь трудно уловимы (недаром поэт и литературовед Данила Давыдов назвал их «внутриатомными» ), что не стоит расщеплять автора на множество маленьких пухановых — лучше оставить за ним право на неоднозначность.

По выражению Данилы Давыдова, «будучи оценен представителями различных литературных флангов, Пуханов тем не менее выпадает из всех „обойм“». Тривиальная фраза, но тут — сказано по делу. Поэтика Виталия Пуханова так подробно разобрана самыми разными критиками прежде всего потому, что каждая «обойма» стремится записать его в «свои». Тем не менее он пока остаётся «ничейным» и развивает в русской поэзии особое направление, которое проще понять, находясь за пределами литературного сообщества.

Тогда

Пуханов девяностых отталкивается не только от советской подцензурной поэзии, но и от любительского творчества, насильственно зачатого официозом. Некоторые тексты напоминают сочинения по заданию учителя — к очередному юбилею ВОВ или партсъезду — не то предельно наивные, не то саркастические. Вроде бы всё те же скучные штампы, но у Пуханова они концентрируются до такой степени, что изначальная абсурдность подобной лексики становится очевидной:

Ведь мертвый помнит жизнь,
А у живого
Нет памяти, ни памяти о ней.
На память лишь, от памяти моей,
Четыре слова:
Мертвое, живое, молчание и речь.
Живая смерть, сырая речь молчанья,
Где каждый верным именем зовет.
Где речь молчит и мертвое живет
И оживает только на прощанье.
Живой живет и мертвого винит,
Но мертвого природа отстоит.

Стихотворение до тавтологии насыщено высокопарными банальностями, которые соединяются в алогичных, несуразных сочетаниях: «сырая речь молчанья», «мертвое живет и оживает на прощанье». Пуханов эксплуатирует популярный в послевоенной лирике образ мёртвых, взирающих на нас с недостижимых моральных высот. Эта «последняя, непререкаемая нравственная инстанция» (по определению литературоведа и критика Ильи Кукулина ) обладает истинным знанием об устройстве бытия и сурово взирает на тех, кому посчастливилось унаследовать жизнь у мертвецов. Автор сохраняет интонацию и риторику воззвания, но саму суть мифа выворачивает наизнанку: вместо манифеста — духовное переживание, из безличной лексики рождается личное высказывание.

Память в стихотворении Виталия Пуханова — не свойство мышления, а преграда, разделяющая мёртвых и живых. Нечто вроде лимба — место, где пребывают не попавшие в рай души, но не ад и не чистилище. Советское учение о долге перед мёртвым поколением доводится до крайности, превращается в оксюморон: только в лимбе называют вещи «верным именем», только «молчащая речь» на это способна. Раз мертвецы лучше знают жизнь и управляют её смыслом, то само существование живых противоестественно — поэтому в концовке природа вступается именно за первых. Пуханов раздувает советский штамп до размеров философской доктрины и наглядно демонстрирует, до чего можно додуматься, если воспринимать пропаганду всерьёз.

Сейчас

Совсем другие свойства коллективной памяти исследуются у Пуханова через двадцать лет — в первом стихотворении книги «Школа Милосердия» :

Благодаря видео на YouTube
Все узнали, что я урод.
Я, конечно, узнал последним.
Слава Богу, быть уродом не преступление.

Пойду в «Связной». Положу на телефон.
Прикуплю памяти.

Лет через десять на YouTube
можно будет прослушивать телефонные разговоры.
Мне придётся признать, что это мой голос и мои слова.

Лет через двадцать на YouTube
начнут транслировать мысли.
Я прочитаю свои последним и ужаснусь.

Позже, позже каждый желающий в онлайне
сможет смотреть, как я разлагаюсь в земле.
Медленно.
Или сгораю в печи.
Быстро.
Но я этого не увижу
и потому никогда не узнаю, что умер.

Я буду верить, что красив, как бог,
Что голос мой как шелест листвы,
И мысли мои светлы, мудры и бессмертны.
И мы ещё встретимся на YouTube.

Вновь слышна риторика воззвания, манифеста, но теперь каждая пророческая фраза («Лет через двадцать на YouTube / начнут транслировать мысли») сопровождается рефлексией («Я прочитаю свои последним и ужаснусь»). В «Ведь мертвый помнит жизнь...» переплетались чистые абстракции, здесь — детализованное, внятное повествование. Вместо нагромождения оксюморонов — последовательная логика антитезы («все узнали, что я урод» — «буду верить, что красив, как бог», «мне придётся признать, что это мой голос» — «голос мой как шелест листвы», «прочитаю свои мысли и ужаснусь» — «мысли мои светлы, мудры и бессмертны»). Форма свободного стиха усиливает ощущение лёгкого «объясняющего» текста, демонстративно открытого читателю.

Коллективная память (или YouTube как её метафора) — уже не лимб, а чистилище на самообслуживании: не священный огонь, данный свыше, испытывает души, выявляя истинные помыслы и поступки — они сами себя пристально рассматривают и мучают. Мелькает призрак советского мема «никто не забыт, и ничто не забыто», по которому Виталий Пуханов отдельно прошёлся в другом стихотворении

Виталий Пуханов. Школа Милосердия. . Поначалу кажется, что чистилища коллективной памяти можно избежать («я этого не увижу / и потому никогда не узнаю, что умер»), но это ложная надежда, с чем лирический герой уже смирился («мы ещё встретимся на YouTube»).

Как и в первом тексте, возможность сохраниться в чьей-то памяти напрямую связана с возможностью существовать вообще, но если в «Ведь мертвый помнит жизнь...» нам разрешали жить предки, то в «Благодаря видео на YouTube...» — потомки. Происходит передача сакральной функции, сама необходимость которой ставится автором под сомнение.

Природа сдвига

В обоих стихотворениях Пуханов делает то, что умеет лучше всех — обращается ко вторичному материалу, сверхконцентрации банального, извлекая неожиданные, не свойственные такому языку смыслы. Отсюда и выбор формы: если в девяностых отовсюду виднелся пафос заурядной подцензурной силлаботоники, то теперь попсой стал верлибр, напичканный современными, узнаваемыми фишками: YouTube/Facebook, «Связной», тотальная прослушка и т.п.

Ни в первом тексте, изложенном примитивной лексикой, ни во втором, напоминающем простой рассказ, на самом деле нет прямого лирического высказывания. Когда трудноуловимая новизна рождается из пошлых фраз и шаблонных образов, становится очевидным, что поэзия складывается не из слов, а из того, что между ними — как и музыка появляется из тишины между звуками. Ни смещение в сторону свободного стиха, ни выход к сетевой публике в Facebook и ЖЖ не означают, что Пуханов кардинально изменился — просто появилось больше возможностей внимательно его рассмотреть .

Поэзия Виталия Пуханова по-прежнему складывается из неявных смысловых смещений, пропусков и недомолвок. Раньше неоднозначность возникала из центона: трудно разделить, где заканчивается цитата и начинается «своё», и текст находился в постоянном противоречии с контекстом. Теперь Пуханов скрывается за кажущейся прямотой, чаще пишет от первого лица и будто бы делает процесс стихосложения публичным, приглашающим к соучастию. Но всё так же невозможно разделить у него иронию и наивную искренность, констатацию и отрицание.

Всюду у Пуханова можно найти едва заметные, но существенные акценты. Например, в начале второго текста Бог с заглавной буквы («слава Богу, быть уродом не преступление»), а в конце — с прописной («красив, как бог»). Казалось бы, в обоих случаях — обычная фраза, такие произносишь не задумываясь — почему написание разное? Бог был Создателем, а стал частью тривиальной присказки, безликим существительным — такая вот провокация автора. Вдруг высшей инстанции нет, и некому на нас смотреть сквозь века — ни из прошлого, ни из будущего? Возможно ли бытие, свободное от нравственного контроля стереотипов, возможно ли мыслить вне языковых шаблонов, отстоять право на непредсказуемость и даже бессмысленность речи? Но ведь обязательное стремление к оригинальности — тоже шаблон.

Банальность по Пуханову — не эстетическая, а этическая категория. Поэтому суть его иронии не в изощрённой деконструкции языка, а в попытке вернуть простым словам искренность, отменить монополию попсы и стереотипов на фундаментальные понятия (память, жизнь, смерть), заново объяснить природу их взаимодействия.

www.rara-rara.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.