Вениамина блаженного стихи


Все стихи Вениамина Блаженного

* * *

 

Тоскую, тоскую, как будто на ветке кукую,

Как будто на лодке ушкую – тоскую, тоскую.

Тоскую по ветке, по лодке тоскую, по птице,

По жизни тоскую – приснившейся быль-небылице.

 

Тоскую, тоскую – я жил в шалаше камышовом,

Закаты и зори горели огнём кумачовым.

В лесу ночевал я, лежалой орешине веря,

Бок о бок с косматою шкурою хмурого зверя.

 

Бок о бок с душою – с медведицей дико-большою –

В лесу ночевал я; а вот я бреду отрешённо

По пыльной дороге – и кличу Христа на дороге,

И вяжут мне зори кровавыми путами ноги.

 

Христос о те поры бродил по дороге с сумою,

Да только побрезгал – чужим, неприкаянным – мною,

А дьявол легонько-легонько толкнул меня в плечи,

И вот я трещу в жерловине праматери-печи.

 

Исчез бы я вовсе, когда бы не тишь полевая,

Когда бы не пыль пылевая, не даль далевая!..

Из печи – вприпрыжку, что твой из пруда лягушонок...

«Ужо тебе, Боже! Опять побреду за душою...»

 

Избушка и мать-побирушка и кот на окошке.

Тоскую, тоскую, тоскую – тоскую о кошке.

О, вынь меня, зверь, из своей заколдованной шерсти,

Звериной тропой побредём-ка по полночи вместе.

 

Тоскую, тоскую – зачем я не малая птаха?

Я б – в бороду божью влетел, как разбойник, без страха, –

Да только зачем мне старик бородатый, седатый?..

Я лучше усядусь на гребень узорчатый хаты.

 

Тоскую, тоскую – о жизни, во мрак отошедшей.

Эй, где ты, лешиха, я твой залежавшийся леший,

Лежу на полатях и стар, и тверёз, и недужен...

Давай-ка покружим, по старым лощинам покружим.

 

Тоскую, тоскую, душа не приемлет покоя.

Ах, что бы с тобою, душа, нам придумать такое?

– Плесни меня в душу Христову размашисто-жарко, –

А после об землю разбей покаянною чаркой!..

 

1968

45ll.net

«Есть поэты, которым не надо на стадионы». Вениамин Блаженный и его Встреча

О личности и поэзии Вениамина Блаженного, одного из самых Божьих и до сих пор толком не прочитанных русских поэтов, священник Сергий Круглов беседует с человеком, близко его знавшим, любящим и изучающим его творчество, принимающим участие в издании его стихов – поэтом, издателем и просветителем Дмитрием Строцевым.

Много лет назад, помню, мне встретилось стихотворение:

Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с Тобой мы стареем…
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось – беседовал с Богом самим.

Это было давно – я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.

А потом до меня доходили тревожные вести,
Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,
Но из мертвых воскрес – и опять во вселенной мы вместе,
Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях всё те.

Вот и стали мы оба с Тобой, мой Господь, стариками,
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с Тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.

«Их-то Господь – вон какой!» Поэтическая трапеза с Кибировым

Меня, уже тогда ставшего православным священником, стихотворение потрясло. Я думал: можно быть всесторонне воцерковленным, знать все тонкости православного догматического богословия и богослужения, усердно поститься и совершать молитвенные правила – но как достичь вот такой близости к Богу, обнаженной, предельной, трагической в своей простоте?.. Такая близость – что это: результат трудов, борений, аскезы, или – просто невероятный дар благодати Божией человеческому сердцу?

Тогда же я впервые услышал имя автора стихов – Вениамина Михайловича Айзенштадта, чьи стихи любители поэзии знают под его псевдонимом «Вениамин Блаженный».

Родословная

Отец мой – Михл Айзенштадт – был всех глупей в местечке.
Он утверждал, что есть душа у волка и овечки.

Он утверждал, что есть душа у комара и мухи.
И не спеша он надевал потрепанные брюки.

Когда еврею в поле жаль подбитого галчонка,
Ему лавчонка не нужна, зачем ему лавчонка?..

И мой отец не торговал – не путал счёта в сдаче…
Он черный хлеб свой добывал трудом рабочей клячи.

– О, эта черная страда бесценных хлебных крошек!..
…Отец стоит в углу двора и робко кормит кошек.

И незаметно он ногой выделывает танец.
И на него взирает гой, веселый оборванец.

– Ах, Мишка –«Михеледер нар» – какой же ты убогий!
Отец имел особый дар быть избранным у Бога.

Отец имел во всех делах одну примету – совесть.
…Вот так она и родилась, моя святая повесть.

Вениамин Михайлович Блаженный – советский и белорусский поэт, писал на русском языке. После первого курса Витебского учительского института оказался в эвакуации (1941 г.), работал учителем истории. В 1946-м вернулся в Белоруссию, жил в Минске, работал переплетчиком, художником комбината бытовых услуг, фотографом-лаборантом в артели инвалидов. Переписывался с Борисом Пастернаком, Виктором Шкловским, Арсением Тарковским. Поэзия Блаженного уже в начале 90-х привлекла к себе наибольшее внимание своей религиозной заостренностью, поэт стал центральной фигурой в русской поэзии Белоруссии.

Вениамин с родителями

– Как вы встретились с Вениамином Блаженным и его стихами? 

– Имя Блаженного я узнал довольно поздно – в самом конце 1980-х. Кажется, я его слышал и раньше, но как бы краем уха в косвенных разговорах в доме минского диссидента Кима Хадеева, где его поминали как «Веню» – с доброй и всё же явной иронией. Это, тем более, никогда не было предложением мне, начинающему поэту, познакомиться с творчеством уникального минского автора. Журнальных публикаций, на которые я мог бы натолкнуться самостоятельно, у Вениамина Михайловича тогда еще не было. Первая книжка «Слух сердца», предельно выхолощенная редакторами, приближенная к советской литературной норме, вышла как раз в 1989-м. И она не зацепила меня.

Настоящая встреча-потрясение случилась, кажется, уже в 1992 году, когда я пришел к поэту домой – после настоятельных уговоров моего друга, поэта и барда Михаила Карпачёва. Миша почему-то был убежден, что я должен непременно с Вениамином Айзенштадтом встретиться, и я доверился этой убежденности и был награжден во сто крат.

Господь – Поэт, со всеми вытекающими следствиями

Я впервые увидел человека в преображенном состоянии. Конечно, передо мной был обыкновенный старик посреди своего убогого стариковского жилища, но, одновременно, это был и поэт в своем явленном творческом достоинстве и в своем суверенном поэтическом царстве.

В компании Хадеева, нонконформистской и хаотически карнавальной, поэты всегда были перетасованы с людьми самых разных занятий и очень разных качеств и как бы растворены в общем информационном шуме. Здесь же была одинокая фигура, изумленное лицо предстоятеля в строгом космосе книжных рядов, их разбегающихся горизонталей и вертикалей, и одновременно в каком-то экзистенциальном зиянии, в бездне решимости и открытости каждому последнему мигу и всей неоглядной вечности.

И был голос поэта и голос стиха – телесное и духовное выпевание, сплетающиеся, свивающиеся и сливающиеся в борьбе и нежности стихии. И в этом нельзя было обмануться, от этого невозможно было оторваться, и к этому нельзя было уже не возвращаться снова и снова.

Мне недоступны ваши речи
На людных сборищах столиц.
Я изъяснялся, сумасшедший,
На языке зверей и птиц.

Я изъяснялся диким слогом,
Но лишь на этом языке
Я говорил однажды с Богом –
И припадал к Его руке.

Господь в великом безразличье
Простил, что я Его назвал
На языке своем по-птичьи,
А позже волком завывал.

И за безгрешное раденье
Души, скиталицы в веках,
Я получил благословенье
И сан святого дурака
.

– Событий биографии Вениамина Блаженного хватило бы на несколько жизней, полных скорбей. Почему многие поэты живут именно так? Или представление о поэте как о гонимом ветром страннике, бьющемся о все углы этого мира – поэтический стереотип, не более? Одно ли и то же – поэзия и умение слагать стихи?

«Огнегривый лев и синий вол, исполненный очей» – поэт, который переводил богослужения

– События жизни, которые Вениамин Михайлович часто вспоминал или которые представляют важные для него вехи – это открытие им поэзии в его «мальчишеском Витебске», это, тогда же, встреча взглядом со Христом в разрушенной и оскверненной церкви, «хасидские» уроки нищенской свободы, которые преподавал отец, самоубийство любимейшего старшего брата, студента журфака в белорусском университете, во время чисток после убийства Кирова, связанное с этим помрачение рассудка и мытарства по советским психушкам, война, голодное учительство в эвакуации в Горьковской области, софийная доброта простой деревенской женщины к учителю-инородцу, дружба с цыганами и бродягами-дезертирами во время пеших походов из деревни в горьковскую библиотеку, послевоенные встречи с Семеном Кирсановым, Олешей и Пастернаком, самозабвенные влюбленности, чудесное знакомство с будущей женой Клавдией Тимофеевной, открытие единства живых и мертвых, связанное с невозможностью признания смерти родителей, установление непрерывного поэтического общения с ними, принятие родства со всеми живыми тварями, усыновление кота, грандиозная одновременная многолетняя переписка с десятками корреспондентов – с Борисом Шкловским и Арсением Тарковским, с Инной Лиснянской и Семеном Липкиным, с Зинаидой Миркиной и Григорием Померанцем и многими-многими другими, благоговейное чтение и переписывание от руки чужих и своих стихов, уязвленность трагедией мира и неустанная отзывчивость ему.

Из этого неполного ряда событий и обстоятельств, которые я здесь называю, видно, что жизнь поэта была не только катастрофична, но и полна счастливыми дарами, которые он умел и принимать, и умножать. И также очевидно, что рядом с Блаженным могли быть и наверняка были люди, пережившие не меньшие, чем он, потрясения, получившие опыт ГУЛАГа, оккупации и Холокоста, потери близких, перенесшие глубокие моральные травмы и физическое насилие. Но в большинстве своем эти люди постарались отказаться, отвернуться от раздирающей кричащей памяти, и не потому вовсе, что они нечестные и непоследовательные, а потому, что обычному человеку невыносимо жить с постоянной молнией в голове.

Поэт – это человек, который не только может устоять в потрясении, не сгорая в нем, но и претворить его в слово, в живой организм речи. Само по себе формальное мастерство, конечно же, не является поэзией.

Когда продерусь я ободранным боком
Сквозь чашу, сквозь сучья судьбы
К тому, кто казался в пути моем Богом,
А может, и вправду им был, –

Когда продерусь я тропой окаянной
И выйду на свет, – наконец
Увижу я Бога – какой же он странный,
Бродяга, жилец – не жилец.

Жилец – не жилец, человек-небылица, –
Но что-то в лице пришлеца
Но что-то такое, что светится птица,
Ликуют и волк и овца…

И сам я невольно сгибаю колени…
Кого я увидел? – Свой страх
Или, как Планида, увидел Оленя
С крестом на ветвистых рогах?..

– Мало у кого, как у Блаженного, в стихах столько раз встречается обращение к Богу, причем обращение – прямое и страстное, сродное духу личного общения с Богом и еврейских хасидских цадиков, и христианских подвижников, от отцов «Добротолюбия» до Силуана Афонского, архимандрита Софрония (Сахарова), Томаса Мертона… Религиозность этого поэта – и яркий отличительный признак его стихотворной речи, и большой и мучительный вопрос, ответ на который, на мой взгляд, исследователями его творчества еще далеко не дан. В предисловии к книге стихов Вениамина Блаженного «Сораспятье», вышедшей в московском издательстве «Время» десять лет назад, критик Кирилл Анкудинов пишет так: «Блаженный предельно противоречиво относится к Богу, любя и ненавидя Его одновременно…Христа Блаженный неизменно боготворил – ведь Он страдал. А вот к Богу-Отцу у Блаженного зачастую – совершенно иные отношения. Блаженный готов признать Его только при условии исправления земных несправедливостей». Думаю, Блаженный как никто был далек от формального, «умственного» отношения к вере и вероисповеданию, и его стихи трудно уложить в парадигму какой-то конкретной религиозной традиции – или это всё же не так?

– Будущий поэт родился в 1921 году в местечке Кóпысь, на границе Могилевской и Витебской областей. Тогда еще Копысь была одним из важных центров белорусско-литовского хасидизма, одного из течений в иудаизме. Отец поэта, несмотря на свой революционно-коммунистический выбор, сохранял в себе, судя по рассказам Вениамина Михайловича, черты хасидского простачка-мудреца и в этом своем качестве оказал на сына парадоксальное формирующее влияние. Поэт приводил такие слова отца: «Сегодня у нас будет прекрасный нищенский ужин», «Зачем тебе учиться? – пойдешь по нищим», «Нашел пятак – чему ты радуешься? Ведь кто-то его потерял».

Вениамин с отцом

Очевидно, что Вениамин Айзенштадт узнал о Боге в самом раннем детстве, узнал в семье. И, наверное, можно допустить, что представление маленького Вени о Боге уже вначале не было абсолютно цельным и непротиворечивым. Вениамин Михайлович вспоминал, как еще ребенком ходил с отцом в синагогу, и что отец обращал его внимание на демонстративное благочестие раввина: «Смотри-смотри, как он бороду-то задирает!»

Скорее всего, в сознании мальчика мешались два представления о Боге: о Том, Чье внимание и расположение можно заслужить только путем особой выучки – исполнения строгих предписаний, соблюдения постов и совершения ритуалов, и о Том, Кто как огонь, свет и милость присутствует в каждом бытовом повседневном действии человека. Первое представление связано с влиянием традиционного иудаизма – мигнатдим. Второе – с упованием хасидов, чье учение возникло довольно поздно, как раз на землях Украины и Беларуси, и было встречено ортодоксальными иудеями как ересь, требующая искоренения. Есть мнение, что на формирование хасидизма оказала влияние христианская пневматология, представление об Утешителе, о Святом Духе, который веет, где хочет.

Поэтому я бы говорил не о конфликте Вениамина Блаженного с Богом, а о глубоко укорененном в его сознании неприятии представления о Боге, отдельном от человека, от его нужд и скорбей, требующем жертв, соблюдения регламента в отношениях. Более того, я бы сказал, что он в такого Бога не верил.

Вместе с тем, из традиционного иудаизма поэт взял саму возможность диалога и даже спора с Богом и, более того, представление о том, что человек-спорщик Богу как раз более угоден, чем раболепствующий и бездумный.

Какого размера душа

Отдельного внимания заслуживает свидетельство Блаженного о душе как о некой неистребимой точке, хранилище человеческой идентичности, его жизни и личности. Когда всё попрано, человек убит, предан забвению – его живая душа сохраняется, действует, идет к Богу, таинственно раскрывается в поэзии.

А его сыновнее, благоговейное отношение к Марии: «Мать-Богородица! Словно звезде, / Я помолюсь Тебе…»

И, конечно, просто необходимо сказать, что всё мировоззрение Вениамина Айзенштадта – христоцентрично. Возможно, он встретил Христа, Его взгляд, в момент полной утраты себя, полного жизненного краха, страшного разрушения всех связей с миром и жизнью, вызванного известием о гибели брата.

Вениамин Михайлович рассказывал, что самоубийство или возможное убийство Иосифа сразу поставило на семье печать отверженности. Все краски мира тут же померкли, все сердца и двери для них закрылись. От Айзенштадтов шарахались, как от прокаженных. И тут он встречает Того, Кто готов разделить с ним всё его неблагополучие, стоять рядом до конца. Не стыдиться ни его умопомешательства, ни его социального поражения, ни всей отверженности и убожества.

Вениамин не выбирал религию, он встретил Того, Кто стал его позвоночником на всю жизнь. Блаженный так до конца никогда и не воцерковился, его обращение произошло стихийно в годы самых страшных гонений на Церковь, когда он, еврейский мальчик, наверное, и не мог бы прибиться ни к какому приходу, ни встретить общину, ни тем более духовника. В начале 1940-х, перед войной, в Беларуси были закрыты практически все церкви, за крещение детей и подростков как за растление малолетних, за проповедь Евангелия как за антисоветскую пропаганду можно было схлопотать срок и даже вышку.

Вениамин Михайлович крестился в середине 1990-х, Клавдия Тимофеевна была крещена в детстве. Крестил поэта известный минский батюшка Андрей Лемешонок. Он и другие священники Петропавловского собора приходили к Айзенштадтам со Святыми Дарами и причащали стариков до их смерти в 1999 году.

Дети, умирающие в детстве,
Умирают в образе зайчат
,
И они, как в бубен, в поднебесье
Маленькими ручками стучат.

«Господи, на нас не видно раны
И плетей на нас не виден след…
Подари нам в небе барабаны,
Будем барабанить на весь свет.

Мы сумели умереть до срока –
Обмануть сумели палачей…
Добрести сумели мы до Бога
Раньше дыма газовых печей.

Мы сумели обмануть напасти,
Нас навеки в небо занесло…
И ни в чьей уже на свете власти
Причинять нам горести и зло».

Вениамин Айзенштадт

– В одном из писем к Блаженному, в то время – поэту неизвестному, которое когда-то написал Арсений Тарковский, в то время – мэтр, есть слова: «Я понимаю, что пишу Вам здесь банальности, но смерть занимает очень большое место, подавляющее – в Вашей поэзии, но преследуя эту тему, Вы тем самым подрезаете крылья своей жизненности, хотя и избываете стихами страх смерти, столь естественный для всего живого». Насколько Тарковский прав? Вениамин Блаженный часть своей жизни был довольно тяжело болен психически, и кто-то сегодня может сказать так: «Были бы в то время хорошие врачи и хорошие препараты – они бы помогли поэту, и его муза тоже бы «просветлела»… Что вы об этом думаете?

– На первое письмо, которое Тарковский получил от Айзенштадта, ему было легко отвечать. В стихах неизвестного провинциального поэта, приложенных к письму, Арсений Александрович, мэтр, вероятно, нашел массу слабых мест – угловатую, не совсем русскую речь, глуховатый звук и, конечно, неточные приблизительные рифмы. В своем ответе он об этом коротко и вежливо написал – предложил поточнее рифмовать. Когда через несколько лет Вениамин Михайлович попробовал обратиться повторно, Тарковский отвечал уже развернуто и по-другому. Он писал: «Для меня – счастье, что Вы нашлись… К Вашим стихам неприменимы требования, с которыми я воспринимаю чужие стихи… Ваши стихи опять потрясли меня… …я представляю себе, как бы она (Марина Цветаева) говорила и писала о том, что Вами написано!»

Первая скорая реакция Арсения Тарковского на стихи Блаженного была действительно если не банальная, то типичная. Так в стремительном ответе Ильи Сельвинского (из письма 1948 года, которое тоже хранится в архиве Блаженного) поэту рекомендована «резкая перемена тематики».

«Неужели мы все запрограммированы на смерть?»

Блаженный не просто пишет о смерти как зачарованный, из подавленности и страха, он деятельно в нее всматривается, как в запечатанную скалу, с убежденностью, что именно ему дано найти ключ и слово, отмыкающие потайную дверь. Он трогает скалу-смерть «чуткими» руками, лижет «горячим и шершавым» языком как самым подвижным и чувствительным органом, чтобы нащупать хоть какой-то зазор, и вдруг оказывается по ту сторону непреодолимой преграды, и вместе с ним – мы, его читатели. «Мама, расскажи мне по порядку, / Как в раю встречал тебя Христос…» «Отец, не уходи так далеко, / Ведь может дом наш посетить Господь…» Поэт проходит и проводит через стену и выходит-выводит на простор. «Какое мне дело – живой или мертвый / Со мною поет в этом дружном дуэте… Когда становлюсь я летающим пухом, / Прошитым иголками знойного света, / И слушаю, слушаю трепетным ухом / Мелодию непреходящего лета». Поэт выходит и выводит из мертвости, из порабощенности смерти и ведет туда, где уже нету живых и мертвых, к Тому, у Кого все живы. Как Данте, который приводит своих читателей в рай, но только тех, кто пошли с ним до конца, через ад.

И пока ты слышишь убежденный-убедительный голос поэта, дышишь одной с ним грудью, пьешь обжигающий озоном, как после грозы, воздух, это чувство свободы от смерти не покидает.

Я думаю, с Арсением Александровичем случилось примерно так: он наскоро ответил, опираясь на первое впечатление от стихов неизвестного автора, а потом его догнало «послевкусие», и он как глубокий человек и художник принял «диктат поэта» Блаженного. И мне кажется, даже кое-что написал под его влиянием.

Воскресшие из мертвых не брезгливы.
Свободные от помыслов и бед,

Они чуть-чуть, как в детстве, сиротливы
В своей переменившейся судьбе.

Вот мать; ее постигла та же участь –
Пропел ей смерти каменный рожок…
Испытанная бедами живучесть
В певучий рассыпается песок.

Вот мать; в ее улыбке меньше грусти;
Ведь тот, кто мертв, он сызнова дитя,
И в скучном местечковом захолустье
Мы разбрелись по дням, как по гостям.

Нас узнают, как узнавали б тени,
Как бы узнав и снова не узнав…
Как после маеты землетрясенья,
У нас у всех бездомные глаза.

Но почему отец во всем судейском?
На то и милость, Господи, Твоя:
Он, облеченный даром чудодейства,
Кладет ладонь на кривду бытия.

А впрочем, он кладет ладонь на темя –
И я седею, голову клоня
В какое-то немыслимое время,
Где ни отца, ни мира, ни меня.

О, сухо каменеющие лики!..
…Смятение под маской затая,
Воскресшие из мертвых безъязыки,
Как безъязыка тайна бытия.

– Вы очень трепетно и с любовью относитесь к личности и наследию владыки Антония Сурожского. Вот если бы владыка Антоний и Вениамин Блаженный сидели за одним столом, могли бы они понять друг друга, о чем они могли бы друг другу сказать?

– Замечательно, что владыку Антония и Вениамина Блаженного я открыл для себя примерно в одно время – в начале 1990-х. И это сразу стали для меня два сообщающихся мира, связанных общим смыслом и отсылающих друг к другу. Читая владыку, я вспоминал Блаженного, и наоборот. Когда мы встретились, Вениамин Михайлович уже знал слово митрополита Антония Сурожского и с большим уважением и доверием к нему относился.

Потом я начал по мере сил заниматься наследием одного и другого. В 1995 году в минском издательстве «Виноград», где я работал, вышла книга владыки Антония «Воскресные проповеди» с иллюстрациями московской художницы Марины Белькевич, очень близкими по духу Вениамину Блаженному. Блаженный был важным камертоном при выборе языка оформления. Эту книгу передали в Лондон, и митрополит Антоний с радостью ее принял. Таким образом, уже можно говорить о заочном диалоге владыки Сурожского и поэта Блаженного, которому я был свидетелем.

Ольга Седакова: Музыка возвращает моим стихам дыхание (+видео)

В 1997 году «Виноград» выпустил документальный фильм «О мудрости, печали и радости», центральное место в котором занимает удивительный разговор Ольги Седаковой и Вениамина Айзенштадта о радости и страдании. В каком-то смысле Ольгу Александровну можно понимать как посла митрополита Антония, поскольку их христианство принципиально совпадает. Ольга Александровна говорила о безусловном приоритете радости, Вениамин Михайлович настаивал на амбивалентности радости-страдания. Договорились поэты на любви к котам и кошкам.

Можно сразу назвать несколько тем, которые могли бы питать бесконечный разговор владыки Антония и Вениамина Блаженного. Это, обязательно, первая встреча со Христом, которая у них так похожа. Это «нищее» детство в межвоенных «джунглях» Витебска и Парижа, особые отношения с родителями и, опять же, смерть.

Недавно французский православный священник Алексей Струве рассказывал о том, как он подростком, в группе ребят из РСХД (Русского студенческого христианского движения), приезжал к владыке Антонию Сурожскому в Лондон. Молодые люди выполняли какие-то волонтерские задания и жили несколько дней прямо в храме. Там же была комната у владыки Антония, и он в свободное время к ним приходил. Отец Алексей говорил, как был поражен тем, что все разговоры, которые Владыка заводил с подростками-христианами, были о смерти. Он говорил с ними о том, о чем обычные люди стараются не говорить, он шел в сердцевину боли и смысла и, конечно, делал это не случайно.

И такой непрерывный разговор о смерти святой Антоний и поэт Вениамин могут вести уже сейчас.

– Ослик Христов, терпеливый до трепета,
Что ты прядешь беспокойно ушами?
Где та лужайка и синее небо то,
Что по Писанью тебе обещали?..

– Я побреду каменистыми тропами,
В кровь изотру на уступах колени,
Только бы, люди, Христа вы не трогали,
Всадника горестного пожалели…

Кроток мой всадник – и я увезу его
В синие горы, в мираж без возврата,
Чтобы его не настигло безумие,
Ваша его не настигла расплата.

…………………………………….

– Ослик Христов, ты ступаешь задумчиво,
Дума твоя – как слеза на реснице,
Что же тебя на дороге измучило,
Сон ли тебе окровавленный снится?..

– Люди, молю: не губите Спасителя,
На душу грех не берите вселенский,
Лучше меня, образину, распните вы,
Ревом потешу я вас деревенским.

Лучше меня вы оплюйте, замучайте,
Лучше казните публично осла вы,
Я посмеюсь над своей невезучестью
Пастью оскаленной, пастью кровавой…

……………………………………

– Господи, вот я, ослино-выносливый,
И терпеливый, и вечно-усталый, –
Сколько я лет Твоим маленьким осликом
Перемогаюсь, ступая по скалам?..

Выслушай, Господи, просьбу ослиную:
Езди на мне до скончания века
И не побрезгуй покорной скотиною
В образе праведного человека.

Сердце мое безгранично доверчиво,
Вот отчего мне порою так слепо
Хочется корма нездешнего вечности,
Хочется хлеба и хочется неба.

– Сегодня в поэтической среде не утихают давние споры – споры о свободном стихе, о верлибре. Одни говорят, что верлибр – не стихи, он есть чуждое тлетворное влияние в русской поэзии, другие, напротив, что именно и только верлибр современен, а все прочее в поэзии устарело… Когда-то я с удивлением узнал, что Вениамин Блаженный, чье творчество, казалось бы, лежит в русле вполне традиционной строфики, был одним из основателей русского верлибра. Вы были редактором книжки «Вениамин Блаженный. Верлибры», вышедшей восемь лет назад в Минске. Что бы вы, знающий и эту сторону творчества Блаженного, сказали бы участникам спора?

– Я уверен, что доля свободного стиха в постсоветских литературах будет вырастать. Редакционные чиновники всё меньше могут удерживать некую литературную норму – отказывать в публикациях отступникам и поощрять премиями приверженцев и т.д. Но свободный поэт также свободен не бежать сломя голову от традиции в объятия какой-то новой диктатуры, а будет обязательно слушать свой внутренний голос и выбирать те формальные предпочтения, которые отвечают его задачам. И читатели уже разберутся, что действительно актуально: верлибр, поэзо-рэп или нео-традиция.

Что касается Блаженного, то с ним очень интересно. Уже в первой рукописной тетради, датированной 1940 годом, есть как традиционная силлаботоника, так и верлибры, и разные переходные формы, смещения к свободному стиху. И дальше, при явной доминанте регулярного стиха, во всех рукописях, на протяжении всего творчества поэта, вкраплениями присутствует свободная форма.

Александр Городницкий: Я был как два разных человека – крамольный поэт и благонравный советский инженер

В книгу «Вениамин Блаженный. Верлибры» составитель сборника Ульяна Верина включила только чистые верлибры, потому что нам, издательской группе «Минской школы», хотелось максимально рельефно представить совершенно другого, неожиданного Блаженного. И когда книга собралась, результат по-настоящему удивил.

Меня не покидает ощущение, что свои верлибры поэт писал как бы «другой рукой». Если традиционные катрены написаны менее послушной и мягкой левой рукой, то верлибры – уверенной резкой правой.

Научитесь лгать.
Потом вы научитесь всему остальному:

Искусству, политике, даже ремонту электроприборов.
Но сначала научитесь лгать.

Это как живопись и графика – пастозный масляный, чуть близорукий постимпрессионизм и гравировка иглой по металлу через увеличительное стекло. Обе манеры настолько разные, что можно подумать, будто рифмовали и писали не в рифму разные субличности Вениамина Блаженного. Из одного и того же опыта жизни берутся разные личностные слои.

Так верлибру доступны смех – ирония и самоирония, и даже сарказм, политический гротеск, бытовой эпатаж, почти уличный анекдот, тогда как регулярный стих ни за что не может оступиться с интонационной бытийной высоты. Ни один из суб-авторов не может воспользоваться достижениями другого. Для того, чтобы написать по-другому, надо или уснуть, или проснуться. Все смешанные формы произошли между сном и явью и разбредаются с листа «людоконинами» и «псоглавцами», роняя перья и чешую.

Вениамин Блаженный

– Я слышал о том, что вы стали инициатором создания поэтической премии Вениамина Блаженного. Поэтических премий в современной российской литературной среде – множество. Почему – еще одна?

– Мы приближаемся к юбилею поэта – к 100-летию со дня рождения. Будут выпущены новые книги – сборники стихов, избранная переписка, факсимиле поэтических тетрадей и др. И ко времени созрела идея учредить премию имени Вениамина Блаженного, премию маргинальной поэзии. Что это будет за премия?

В литературно-издательском процессе существуют свои «слепые» зоны, куда, по разным причинам, попадают очень достойные авторы и их произведения. Редакции журналов, издательства их как бы не видят. В одном из писем Блаженному Тарковский так и написал: «…всеобщее признание стало бы Вашим уделом, но ничто из Ваших стихотворений, несмотря на все старания Гутенберга, света не увидит – пока…» Он, профессиональный литератор, понимал, что такие стихи, как у Блаженного, обречены оставаться в слепой зоне советской литературы.

Но тогда казалось, что подобное положение дел связано исключительно с идеологической цензурой, и как только политическая ситуация изменится, то вся андеграундная, написанная в стол литература выйдет на свет. Ситуация изменилась, издательский процесс стал более-менее либеральным, но некоторые замечательные авторы и в новых условиях по-прежнему остаются лишними. Новые издатели их тоже почему-то не видят.

След алмазом по стеклу. Памяти Осипа Мандельштама

Есть мнение, что настоящее искусство, настоящие стихи рано или поздно найдут дорогу к читателю, или что на всё воля Божия, и не надо нам излишне печься о судьбе художественных произведений. Но вот была Надежда Яковлевна Мандельштам, которая долгие годы сохраняла в памяти стихи погибшего мужа, потому что не могла сохранить ни на каких других носителях. Был Яков Друскин, который, рискуя свободой и, может, жизнью, держал у себя чемодан с рукописями уничтоженных друзей-обериутов. Есть те, кто передавал материалы «Доктора Живаго» и «Архипелага ГУЛАГа» на Запад. И вот мы располагаем произведениями, которые составляют золотой фонд литературы культурного сопротивления тоталитаризму. Но также можно представить авторов, чьи произведения мы уже никогда не прочитаем и чье творчество уже никогда не выйдет из тьмы забвения.

Блаженный буквально кричал в стихах: «Разыщите меня, как иголку пропавшую в сене, / Разыщите меня – колосок на осенней стерне, / Разыщите меня – и я вам обещаю спасенье: / Будет Богом спасен тот, кто руки протянет ко мне!» Его не печатали, но он с невероятным упрямством боролся за свои стихи. Подчинил всю жизнь особой дисциплине: на протяжении десятков лет вел непрерывный рукописный поэтический архив-дневник – по крайней мере, в двух копиях. Переписывал от руки и рассылал толстенные тетради со стихами всем значимым корреспондентам. С будущей женой познакомился, потому что принес машинистке стихи для распечатки. Девушка, отдавая работу заказчику, отозвалась о стихах с восхищением, и дальше были любовь, брак и уже совместная борьба за стихи.

Вениамин Блаженный с женой Клавдией

Потом подключились московские поэты – Григорий Корин, Лиснянская, Тарковский, Зинаида Миркина. И если бы не их настойчивость и непрерывные усилия, не было бы взрыва публикаций Блаженного в начале 1990-х, не было бы ошеломляющего открытия нового поэта и мгновенного широкого признания. Это произошло потому, что хотя стихи и не печатались, рукописи уже лежали в редакционных папках толстых советских журналов и ждали благоприятного часа.

Конечно, забота Блаженного о судьбе стихов не была пустой страстью графомана к самотиражированию, поэт понимал свое призвание, и те, кто присоединялись к распространению его творчества, тоже делали это не из вежливости, а из глубокой потрясенности и осознания значимости явления, с которым они столкнулись.

Есть поэтики, которые никогда не станут литературным мейнстримом, но их влияние бывает огромным, с их появлением меняется сам способ мыслить и дышать в поэзии, и хорошо, когда культурное сообщество в своем порыве к совершенству хотя бы успевает отрефлексировать причины дыхательных перемен и хоть мимолетно поблагодарить.

Есть поэты, которым не надо на стадионы, им достаточно гомеопатического присутствия в литературе, но они должны быть радостно узнаны и благодарно приняты.

Велимир Хлебников, создатель языка новой поэзии, говорил: «Мне мало надо! /Краюшку хлеба / И каплю молока. / Да это небо, / Да эти облака!» Поэт умирал в 1922 году посреди молодой революционной страны уже в какой-то зоне безразличия и потом был накрепко забыт почти на полстолетия. И это Хлебников, который успел прославиться, много публиковался, имел влиятельных друзей и последователей. Его имя и литературная репутация были восстановлены только благодаря труду настоящих энтузиастов, посвятивших свои жизни его наследию.

Хочется увидеть премию Блаженного как премию внимания к поэтам – странным, неудобным, маргинальным, но парадоксальным и освобождающим, таким, как Вениамин Михайлович Айзенштадт, как Вениамин Блаженный.

Воробышек – посол Христа отважный –
Сказал, что я Христу зачем-то нужен.
Но не настолько дело это важно,
Чтобы послу не искупаться в луже…

И сам Христос с улыбкою несмелой
Возник в сиянье солнечных лучей:
– Такое вот, дружок, – сказал Он, – дело,
Позвал тебя, да и забыл, зачем…

– А дело в том, – затенькали синицы, –
Что мы живем лишь несколько минут,
И будем мы беспечно веселиться,
Покуда нас из пушек не убьют…

Христос, пригладив крылышки у птицы,
Сказал – и просветлела высота:
– Людские прегрешенья – небылицы,
Блаженны возлюбившие Христа.

www.pravmir.ru

Вениамин Блаженный | Стихотворение дня

15 октября родился Вениамин Михайлович Айзенштадт [Блаженный] (1921 — 1999).

Слепой отец сидит во мраке —
И видит только этот мрак…
Его во тьме грызут собаки,
Он слышит челюсти собак.

Еще он слышит, как постыло,
Как запоздалая напасть,
Скрипят небесные стропила —
Вселенский дом грозит упасть…

Моление о кошках и собаках,
О маленьких изгоях бытия,
Живущих на помойках и в оврагах
И вечно неприкаянных, как я.

Моление об их голодных вздохах…
О, сколько слез я пролил на веку,
А звери молча сетуют на Бога,
Они не плачут, а глядят в тоску.

Они глядят так долго, долго, долго,
Что перед ними, как бы наяву,
Рябит слеза огромная, как Волга,
Слеза Зверей… И в ней они плывут.

Они плывут и обоняют запах
Недоброй тины. Круче водоверть —
И столько боли в этих чутких лапах,
Что хочется потрогать ими смерть.

Потрогать так, как трогают колени,
А может и лизнуть ее тайком
В каком-то безнадежном исступленье
Горячим и шершавым языком…

Слеза зверей, огромная, как Волга,
Утопит смерть. Она утопит рок.
И вот уже ни смерти и ни Бога.
Господь — собака и кошачий Бог.

Кошачий Бог, играющий в величье
И трогающий лапкою судьбу —
Клубочек золотого безразличья
С запутавшейся ниткою в гробу.

И Бог собачий на помойной яме.
Он так убог. Он лыс и колченог.
Но мир прощен страданьем зверя. Amen!
…Все на помойной яме прощено.

1963

А я давно живу в том бесноватом граде,
Где даже у детей в руках тяжелый камень,
Где нищие слепцы не бродят Христа ради,
А ангелов-скопцов дубасят кулаками.

В том городе живут лихие горожане,
Чьи деды и отцы работали на бойнях,
Они поют псалмы и крестятся ножами
И целят в лебедей из пушек дальнобойных.

И женщины живут в том городе беспечно,
Они творят убой, они всегда при деле,
Они в свои дома приводят первых встречных
И душат на своих предательских постелях…

— Господь, — говорю я, и светлые лица
Стоят на пороге, как птицы в дозоре,
И вот уж отец мой — небесная птица,
И матери в небе развеяно горе…

И тот, кто дыханья лишился однажды,
По смерти становится трепетным духом,
И это есть миг утоления жажды,
Он в небе порхает блуждающим пухом.

— Господь, — говорят мне собака и кошка,
И обе они на себя не похожи, —
Мы тоже летаем, хотя и немножко,
Хотя и немножко, мы ангелы тоже…

— Господь, — говорит мне любая былинка,
Любая травинка возлюбленной тверди,
И я не пугаюсь господнего лика,
Когда прозреваю величие смерти…

poem-of-day.rifmovnik.ru

Вениамин Блаженный | Стихотворение дня

15 октября родился Вениамин Михайлович Айзенштадт [Блаженный] (1921 — 1999).

Я не хочу, чтобы меня сожгли.
Не превратится кровь земная в дым.
Не превратится в пепел плоть земли.
Уйду на небо облаком седым.

Уйду на небо, стар и седовлас…
Войду в его базарные ряды.
— Почем, — спрошу, — у Бога нынче квас,
У Господа спрошу: — Теперь куды?..

Хочу, чтобы на небе был большак
И чтобы по простору большака
Брела моя сермяжная душа
Блаженного седого дурака.

И если только хлеба каравай
Окажется в худой моей суме,
«Да, Господи, — скажу я, — это рай,
И рай такой, какой был на земле…»

Я помню все подробности этой несостоявшейся встречи:
И то, как женщина поправляла у зеркала прическу
(Перед тем, как измять ее на подушке),
И то, как она подтянула чулки
(Перед тем, как снять юбку).

Мы сели с нею в лодку с пробитым дном —
И нас затопила волна…
— Волна — это ты, — сказала она.
— Волна — это ты, — сказал я.

И все же мы оба уцелели
И даже обменялись многозначительными улыбками,
Как два фокусника, обманувшие публику.

К тому же кое-что мы приметили друг у друга —
Так девочка доверчиво показывает мальчику копилку —
И он сует в нее свою монетку.

Иногда девочка помогает ему нащупать прорезь — вот сюда…

«Теперь это наша общая копилка».

Как будто на меня упала тень орла —
Я вдруг затрепетал, пронизан синевой,
И из ключиц моих прорезались крыла,
И стали гнев и клюв моею головой.

И стал орлом и сам — уже я воспарил
На стогны высоты, где замирает дух, —
А я ведь был согбен и трепетно бескрыл,
Пугались высоты и зрение, и слух.

Но что меня влекло в небесные края,
Зачем нарушил я закон земной игры?
Я вырвался рывком из круга бытия,
Иного бытия предчувствуя миры.

Я знал, что где-то там, где широка лазурь,
Горят мои слова, горит моя слеза,
И все, что на земле свершается внизу,
Уже не мой удел и не моя стезя.

Прибежище мое — Дом обреченно-робких,
Где я среди других убогих проживал,
Где прятал под матрац украденные корки
И ночью, в тишине — так долго их жевал.
…Вот эта корка — Бог, ее жуют особо,
Я пересохший рот наполню не слюной,
А вздохом всей души, восторженной до гроба,
Чтобы размякший хлеб и Богом был, и мной.
Чтобы я проглотил Христово Обещанье, —
И вдруг увидел даль и нищую суму,
И Дом перешагнул с котомкой за плечами,
И вышел на простор Служения Ему…

Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с тобой мы стареем…
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось — беседовал с Богом самим.

Это было давно — я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.

А потом до меня доходили тревожные вести,
Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,
Но из мертвых воскрес — и опять во вселенной мы вместе,
Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях всё те.

Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками,
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.

poem-of-day.rifmovnik.ru

Блаженный, Вениамин Михайлович — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Блаженный. В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Айзенштадт.

Вениами́н Миха́йлович Блаже́нный (настоящая фамилия Айзенштадт, в публикациях 1980-х гг. Блаженных; 15 октября 1921, село Копысь, Оршанский уезд, Витебская губерния — 31 июля 1999, Минск) — советский и белорусский поэт. Писал на русском языке.

После первого курса Витебского учительского института оказался в эвакуации (1941), работал учителем истории. В 1946 вернулся в Белоруссию, жил в Минске, работал переплётчиком, художником комбината бытовых услуг, фотографом-лаборантом в артели инвалидов. Переписывался с Борисом Пастернаком, Виктором Шкловским, Арсением Тарковским. Первые стихи датируются 1943; первая публикация в 1982; первая книга вышла в 1990.

Поэзия Блаженного уже в начале 90-х привлекла к себе наибольшее внимание своей религиозной заостренностью. Питаясь отчасти иудаистской традицией спора человека с Богом, отчасти традицией русского юродства, лирический субъект Блаженного ожесточённо упрекает Бога за страдания слабых и невинных (не только людей, но и животных):

Никому не прощаю обид,
Как бы ни был обидчик мой дик…
Если Бог мои зубы дробит,
Я скажу: «Ты не Бог, а бандит».

— и с той же страстью признаётся ему в любви:

Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками,
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.

По публикациям рубежа 1990—2000-х становится ясно, что богоборчество Блаженного, его заступничество за всех малых тварей мира — не единственный стержень его поэзии: столь же властно на протяжении всего творческого пути звучит в его стихах эротическая тема. Поздние стихи Блаженного полны также откликов на волновавшие его явления русской поэзии и писательские судьбы, причём наряду с проникновенным обращениями к Марине Цветаевой и Фёдору Сологубу Блаженный высказывает интерес и к таким значительным, но почти не изданным авторам, как Леонид Аронзон. При общем предпочтении силлабо-тонического стихосложения Блаженный уже в 1940-е годы успешно обращался к верлибру, и его вклад в развитие русского верлибра представляется весьма значительным, хотя публикация ранних верлибров Блаженного оказалась задержана более чем на полвека.

Несмотря на неучастие в литературной жизни Белоруссии (лишь за несколько месяцев до смерти Блаженный был приглашён в редакционный совет журнала «Немига литературная»), Вениамин Блаженный стал в 1990-е годы центральной фигурой в русской поэзии Белоруссии, оказав влияние на ряд авторов, в том числе на наиболее заметного минского поэта 2000-х годов Дмитрия Строцева.

  • Возвращение к душе. — М.: Советский писатель, 1990.
  • Слух сердца. — Минск, 1990.
  • Сораспятье. — Минск: Итекс-олегран, 1995.
  • Стихотворения. 1943—1997. — М.: РИК Русанова, «Арион», 1998.
  • Скитальцы духа / сост. С. А. Аксенова-Штейнгруд, Я. З. Басин. — Минск: Четыре четверти, 2000.
  • Моими очами: Стихи последних лет. — М.: АРГО-РИСК; Тверь: Колонна, 2005.
  • Верлибры. — Мн.: Новые мехи, 2011.

ru.wikipedia.org

Вениамин Блаженный — Радио ВЕРА

Поделиться

«...Разве можно память отобрать, / Разорвать преемственную цепь?.. / Ведь глаза свои оставил брат / На моем страдальческом лице. // И недаром на моем кресте / Проступает этот кроткий лик: / Мы ведь были братья во Христе / Оба из сословия калик...» Вспоминая эти стихи поэта Вениамина Блаженного (в быту — Вениамина Айзенштадта), — сразу скажу, что если к кому из стихотворцев и применимо определение «блаженный страдалец», то уж точно — к нему.

Он, действительно, был таким ...блаженным горе-безумцем, нищим изгоем-отшельником, — мощный талант которого при жизни был оценён лишь горсткой собратьев по перу. Но — таких, как Пастернак, Арсений Тарковский, Межиров...

В большой книге «Сораспятье», изданной в 2009-м, через десять лет после его ухода, — собрано столько боли, что её хватило бы на сотни неприкаянных душ.

...Огненное славословие Господу и тут же — отчаянная тяжба с Создателем, дерзкое сопоставление себя — Спасителю и покаянно-исповедальный плач перед Ним, бесконечное поминание «братьев меньших» (он их и ощущал как родных, всех этих собак, кошек, птиц), и невероятные загробные разговоры с родителями.

Теперь, его душа, хочу верить, успокоилась. Но стихи не успокоятся никогда.

Сейчас я выбираю светлое, из написанных в последние годы.

Я по-прежнему та неприметная птаха,
Что во всех превращеньях верна своей сути,
И на Господа Бога взирает без страха —
Божье око ее, мелкоту, не осудит.

Но не слишком, Господь мой, не слишком мелка я,
Если крылья даны мне Тобой для полета,
И мое это небо от края до края,
И закатов багрянец и зорь позолота.

И ничто во вселенной огромной не мелко,
Колосятся колосья земного посева
И летит в высоте огнехвостая белка
С исполинской сосны на Господнее древо...

Вениамин Блаженный, 21 сентября 1992-го года

Пользуясь случаем, поклонюсь тем, кто помог публично проявиться удивительному дару Блаженного — в самые последние годы жизни этого страдальца и бунтаря: поэту Дмитрию Строцеву, музыканту и поэту Юрию Шевчуку, поэтам и редакторам — Алексею Алёхину, Татьяне Бек, Дмитрию Тонконогову...

И на прощание, ещё одно — по моему выбору — стихотворение Вениамина Блаженного.

Когда бы так заплакать радостно,
Чтобы слеза моя запела
И, пребывая каплей в радуге,
Светилось маленькое тело.

Чтобы слеза моя горчайшая
Была кому-то исцеленьем,
Была кому-то сладкой чашею
И долгой муки утоленьем.

Когда бы так заплакать бедственно,
Чтобы смешались в этом плаче
Земные вздохи и небесные,
Следы молений и палачеств.

Заплакать с тайною надеждою,
Что Бог услышит эти звуки —
И сыну слабому и грешному
Протянет ласковые руки...

Вениамин Блаженный, 31 декабря 1993-го года, из книги «Сораспятье»

radiovera.ru

Вениамин Блаженный | Зарубежные задворки

 

Вениамин    Блаженный

(Вениамин Михайлович Айзенштадт)

(1921-1999)

В ночь с 30 на 31 июля 1999 года ушёл к Б-гу поэт Вениамин Блаженный

«… поэтом меня можно назвать только условно
– поэты не рождаются с кляпом во рту»
(Вениамин Блаженный)

«Есть неистовство робкой отваги…»
(Вениамин Блаженный)

Должен признаться, что до недавнего времени это имя было мне неизвестно. И это при том, что мы не только были современниками, но даже довольно долго жили в одном городе, ходили по одним и тем же улицам и, вероятно, имели каких-нибудь общих знакомых. Извиняет лишь то, что хотя Вениамин Михайлович Айзенштадт был высоко ценим и состоял в переписке с такими мастерами как Л. Пастернак, А. Тарковский и В. Шкловский, а позднее А. Кушнер, С. Липкин, И. Лиснянская, А. Межиров и др, но первая публикация его стихов приходится только на 1982 г.
В последнее время мне довольно много приходится читать о наших великих предках: героях, царях, пророках. Как это ни странно (а по-моему, так даже совсем не странно), но при чтении стихов Вениамина Блаженного первое, что приходит на ум в качестве сравнения, – это именно ветхозаветные пророки, люди по-своему тоже «блаженные». Мне кажется, это сравнение приходило в голову и самому Вениамину Михайловичу при выборе им своего литературного псевдонима. Во всяком случае, в его отношении к окружающему миру, к людям, к братьям нашим меньшим, к Богу было много такого, что вполне оправдывало выбранный им псевдоним (первоначальный вариант звучал как «Блаженных»). Да и сам он о себе писал: «Пророк, поэт – это ведь нераздельно, и со времен Пушкина нераздельность эта тоже неоспорима. Конечно, не каждый поэт – пророк, но ведь я и не настоящий пророк. И не в полном смысле слова поэт. Я – Блаженный, а это какая-то живая ступень, живая перекладина, проходящая сквозь век духовного мрака, Блаженный – это не псевдоним, а имя некоей сущности, некоей частицы вечности жизни…» (самохарактеристика В.М.Блаженного цитируется по статье В.Аверьянова «Житие Вениамина Блаженного», «Вопросы литературы», 1994, вып. VI). И хотя в приведенной цитате он называет себя «и не пророком», и «не совсем поэтом», но мне кажется, что делает это он из скромности: и о том, и о другом гораздо отчетливее говорят его стихи, и его судьба.
Да и судьба…Так вот о судьбе. Как пишет в послесловии «Скиталец духа» к книге его стихов Татьяна Бек, «Вениамин (этимология этого имени, как подчеркивает сам поэт: «в муках рожденный») Айзенштадт родился в 1921 году в белорусском местечке в нищей еврейской семье. Бедствовал. Бродяжничал. 23 года трудился в инвалидной артели, ибо официально был признан «убогим» с соответствующим заключением ВТЭК. Был помещен в сумасшедший дом, где полностью подорвал здоровье, но не утратил огромной духовной мощи. «Поражаюсь убожеству собственной жизни, – пишет он о себе, – поражая и других ее убожеством, но храню в душе завет Гумилева: «Но в мире есть другие области…» И строчка эта – ручеек крови, словно бы путеводная заповедь скитальцам всех времен и стран. Ведь и я – скиталец Духа, если даже всю жизнь обитал на его задворках». И далее Т. Бек продолжает: «Сейчас поэт живет в Минске».
Увы. Мы вынуждены добавить: уже не живет, ибо 31. 07. 1999 года он умер. Умер все в том же Минске, где прожил большую часть своей многострадальной и бесконечно счастливой жизни – жизни «блаженного», то есть истинного Поэта – человека, разговаривавшего с Вечностью и Богом.
В мою задачу не входит литературоведческий разбор его творчества. Это уже делают другие. И уверен, – будут делать еще многие. Мне просто хочется привести Вам некоторые его стихи,- те, что так важны для меня. Может быть и Вам они окажутся важными и интересными. Да и что лучше самих стихов скажет нам о Поэте.

Пока река не вспенится сурово,
Не обернется ямою земля, –
С удилищем беспечным рыболова
Сиди, над бездной леску шевеля…
Как хорошо в прохладе деревенской
Курить свой одинокий табачок…
Но вздернет и тебя Рыбак Вселенский
На острый окровавленный крючок.

Или вот это:

– Мы здесь, – говорят мне скользнувшие легкою тенью
Туда, где колышутся легкие тени, как перья, –
Теперь мы виденья, теперь мы порою растенья
И дикие звери, и в чаще лесные деревья.

– Я здесь, – говорит мне какой-то неведомый предок,
Какой-то скиталец безлюдных просторов России, –
Ведь все, что живущим сказать я хотел напоследок,
Теперь говорят за меня беспокойные листья осины.

– Мы вместе с тобою, – твердят мне ушедшие в камень,
Ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, –
Ты можешь ушедших потрогать своими руками, –
И грозы и дождь на тебя опрокинутся щедро…

– Никто не ушел, не оставив следа во вселенной,
Порою он тверже гранита, порою он зыбок,
И все мы в какой-то отчизне живем сокровенной,
И все мы плывем в полутьме косяками, как рыбы…

Его отношения с Богом тоже напоминают мне ветхозаветных пророков. Так мог обратиться к Всевышнему Иеремия, Варух … Или Хоний…

Сколько лет нам, Господь?… Век за веком с тобой мы стареем…
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось – беседовал с Богом самим.

Это было давно – я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.

А потом до меня доходили тревожные вести,
Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,
Но из мертвых воскрес – и опять во вселенной мы вместе,
Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях все те.

Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками.
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.

Однако пусть не покажется, что отношения с Богом у него так просты и лучезарны. Иногда он сердится на Него, иногда даже угрожает:

Поднимется бесчисленная рать
Всех, кто с сумой бродил по белу свету…
Тогда, Господь, тебе не сдобровать.
Тебя все жертвы призовут к ответу.

Или вот:

Стихи ухода

Больше жизни любивший волшебную птицу – свободу,
Ту, которая мне примерещилась как-то во сне,
Одному научился я гордому шагу – уходу,
Ухожу, ухожу, не желайте хорошего мне.
……………………………………………………………………….

Только ветер да воля моей верховодили долей,
Ни о чем не жалею – я жил, как хотелось душе,
Как дожди и как снег, я шатался с рассвета по полю,
Грозовые раскаты застряли в оврагах ушей.

Но не волк я, не зверь – никого я не тронул укусом;
Побродивший полвека по верстам и вехам судьбы,
Я собакам и кошкам казался дружком – Иисусом,
Каждой твари забитой я другом неназванным был.

…Если буду в раю и Господь мне покажется глупым,
Или слишком скупым, или, может, смешным стариком,-
Я, голодный как пес, откажусь и от райского супа –
Не такой это суп – этот рай – и Господь не такой!..

И уйду я из неба – престольного божьего града,
Как ушел от земли и как из дому как-то ушел…
Ухожу от всего… Ничего, ничего мне не надо…
Ах, как нищей душе на просторе вздохнуть хорошо!..

Но, как писал В. Н. Лосский: «Бунт против Бога (свобода от Него) есть Ему принадлежность». Для него Бог жив и вездесущ. Это ли не отношение наших ветхозаветных пророков. Вспомните как разговаривали с Ним те же Иеремия и Хоний.

А вот его отношение к жизни и смерти:

Так явственно со мною говорят
Умершие, с такою полной силой,
Что мне нелепым кажется обряд
Прощания с оплаканной могилой.

Мертвец – он, как и я, уснул и встал –
И проводил ушедших добрым взглядом…
Пока я жив, никто не умирал.
Умершие живут со мною рядом.

И еще

Я поверю, что мертвых хоронят, хоть это нелепо,
Я поверю, что жалкие кости истлеют во мгле,
Но глаза – голубые и карие отблески неба,
Разве можно поверить, что небо хоронят в земле?

Было небо тех глаз грозовым или было безбурным,
Было радугой-небом или горемычным дождем, –
Но оно было небом, глазами, слезами – не урной,
И не верится мне, что я только на гибель рожден!..

… Я раскрою глаза из могильного темного склепа,
Ах, как дорог ей свет, как по небу душа извелась,-
И струится в глаза мои мертвые вечное небо,
И блуждает на небе огонь моих плачущих глаз…

И еще:

Я не хочу, чтобы меня сожгли.
Не превратится кровь земная в дым.
Не превратится в пепел плоть земли.
Уйду на небо облаком седым

Уйду на небо, стар и седовлас…
Войду в его базарные ряды.
– Почем, – спрошу, – у Бога нынче квас,
У Господа спрошу: – Теперь куды?..

Хочу, чтобы на небе был большак
И чтобы по простору большака
Брела моя сермяжная душа
Блаженного седого дурака.

И если только хлеба каравай
Окажется в худой моей суме,
«Да, Господи, – скажу я, – это рай,
И рай такой, какой был на земле…»

Нет, он не был человеком вне времени и пространства. Он понимал и Время, и себя. Вот два отрывка из двух его стихотворений:

Дурдом

Тогда мне рваный выдали халат
И записали имя Айзенштадта.
Я сразу стал похож на арестанта.
А впрочем я и был им – арестант.
………………………………………………..
«Налопались?.. Теперь айда во двор…»
Я пер, как все, зачем – то шагом скорым…
– О, Боже, как ужасен твой простор,
Темничным огороженный забором!..

Блаженный

Все равно меня Бог в этом мире бездомном отыщет,
Даже если забьют мне в могилу осиновый кол…
Не увидите вы, как Спаситель бредет по кладбищу,
Не увидите, как обнимает могильный он холм.

– О Господь, ты пришел слишком поздно, а кажется–рано,
Как я ждал тебя, как истомился в дороге земной…
Понемногу землей заживилась смертельная рана,
Понемногу и сам становлюсь я могильной землей.

Ничего не сберег я, Господь, этой горькою ночью,
Все досталось моей непутевой подруге – беде…
Но в лохмотьях души я сберег тебе сердца комочек,
Золотишко мое, то, что я утаил от людей.

…Били в душу мою так, что даже на вздох не осталось,
У живых на виду я стоял, и постыл, и разут…
Ну а все-таки я утаил для тебя эту малость,
Золотишко мое, неразменную эту слезу.

…Ах, Господь, ах, дружок, ты, как я, неприкаянный нищий,
Даже обликом схож и давно уж по-нищему мертв…
Вот и будет вдвоем веселей нам, дружок, на кладбище,
Там, где крест от слезы – от твоей, от моей ли – намок.

Вот и будет вдвоем веселее поэту и Богу…
Что за чудо – поэт, что за чудо – замызганный Бог…
На кладбище в ночи обнимаются двое убогих,
Не поймешь по приметам, а кто же тут больше убог.

Я мог бы цитировать его и цитировать. Но Вам, надеюсь, и самим захочется прикоснуться к его поэзии. Уверяю Вас, – это поэзия высочайшего уровня. Высочайшего. А закончить эту подборку я хочу двумя небольшими стихотворениями Вениамина Михайловича Блаженного:

Разыщите меня, как иголку пропавшую в сене,
Разыщите меня – колосок на осенней стерне, –
Разыщите меня – и я вам обещаю спасенье:
Будет Богом спасен тот, кто руки протянет ко мне!..

Разыщите меня потому, что я вещее слово,
Потому, что я вечности рвущаяся строка,
И еще потому, что стезя меня мучит Христова,
Разыщите меня – нищеброда, слепца, старика…

Я не так уж и слеп, чтобы вас не увидеть, когда вы
Забредете в шалаш, где прикрыта дерюгою боль
И где спрячу от вас я сияние раны кровавой, –
Я боюсь – я боюсь, что в руках ваших ласковых – соль…

И вот это

Заплачьте и вы над моими стихами,
Я сам, сочиняя их, плакал
На тощей груди моей мамы. ––

Я сам, сочиняя их, плакал, как заяц
С отрубленной лапой; я плакал,
Как лев со слепыми глазами.

— А видели вы, как рыдает безгласно
Сухая былинка на пыльной дороге, –
Безгласно рыдает?..

Поверьте, что мне не хотелось бы плакать,
Но я подобрал их, глаза свои, в луже
В осеннюю слякоть…..

– Мне хочется плакать.

Но нет, еще одно слово Поэту:

«Я не вовсе ушел, я оставил себя в каждом облике –
Вот и недруг, и друг, и прохожий ночной человек, –
Все во мне, всюду я – на погосте, на свалке, на облаке, –
Я ушел в небеса – и с живыми остался навек»

Вот и вся подборка. Остальное Вы сможете прочитать сами. Если захотите.
А сам он уже у Вечности.

Краткое послесловие
Эта статья была написана давно и давно опубликована.
Прошло несколько лет и в моих руках оказалась вышедшая в 2009 году в издательстве «Время» в Москве книга Вениамина Блаженного «Сораспятье».
Вот, что написал в предисловии к этому изданию Дмитрий Строцев:
«В конце 80-х Блаженного понемногу стали публиковать. Перестройка принесла и первые книжки, составленные с оглядкой. Вениамин Михайлович по-прежнему мечтал о книге, которая представляла бы его творчество во всей полноте.
В середине 90-х в Минске оказался с гастролями рок-поэт Юрий Шевчук, которого, на счастье, познакомили с Блаженным. Шевчук бурно отреагировал на стихи, буквально обязал продюсеров и меценатов из своего окружения немедленно издать большим тиражом книгу минского поэта.
Издатели из рук поэта получили машинописный сборник «Сораспятье». Сборник составил сам Вениамин Михайлович, а машинопись приготовила жена поэта, Клавдия Тимофеевна. Это была та самая книга, которую Блаженный собирал, на свой слух, всю жизнь, пополняя стихами из новых тетрадей и опуская ранние, переставшие в нём звучать стихи. Вышла она в 95-м. («Вениамин Блаженный. Сораспятье. Минск. ООО «Олегран», ООО «Итекс», 1995).
Последние годы, принимая в доме гостей, Вениамин Михайлович всегда хранил «Сораспятье» под рукой и, даже если помнил стихи на память, брал в руки сборник, легко открывал на нужной странице и дальше уже читал, следя или не следя за текстом, но держа раскрытую книгу перед собой».

Так о чём это я?
О перекличке поэтов: Вениамин Блаженный – Татьяна Бек – Юрий Шевчук – …

za-za.net

Вениамин Блаженный

15 октября 1921, село Копысь, Оршанский уезд, Витебская губерния — 31 июля 1999, Минск

 

Из книги судеб. После первого курса Витебского учительского института оказался в эвакуации (1941), работал учителем истории. В 1946 вернулся в Белоруссию, жил в Минске, работал переплётчиком, художником комбината бытовых услуг, фотографом-лаборантом в артели инвалидов. Переписывался с Борисом Пастернаком, Виктором Шкловским, Арсением Тарковским. Первые стихи датируются 1943; первая публикация в 1982; первая книга вышла в 1990.

Поэзия Блаженного уже в начале 1990-х привлекла к себе наибольшее внимание своей религиозной заостренностью. Питаясь отчасти иудаистской традицией спора человека с Богом, отчасти традицией русского юродства, лирический субъект Блаженного ожесточённо упрекает Бога за страдания слабых и невинных (не только людей, но и животных) и с той же страстью признаётся ему в любви.

По публикациям рубежа 1990-2000-х становится ясно, что богоборчество Блаженного, его заступничество за всех малых тварей мира – не единственный стержень его поэзии: столь же властно на протяжении всего творческого пути звучит в его стихах эротическая тема. Поздние стихи Блаженного полны также откликов на волновавшие его явления русской поэзии и писательские судьбы, причём наряду с проникновенными обращениями к Марине Цветаевой и Фёдору Сологубу Блаженный выказывает интерес и к таким значительным, но почти не изданным авторам, как Леонид Аронзон. При общем предпочтении силлабо-тонического стихосложения Блаженный уже в 1940-е годы успешно обращался к верлибру, и его вклад в развитие русского верлибра представляется весьма значительным, хотя публикация ранних верлибров Блаженного оказалась задержана более чем на полвека.

Несмотря на неучастие в литературной жизни Белоруссии (лишь за несколько месяцев до смерти Блаженный был приглашен в редакционный совет журнала «Немига литературная»), Вениамин Блаженный стал в 1990-е центральной фигурой в русской поэзии Белоруссии, оказав влияние на ряд авторов, в том числе на наиболее заметного минского поэта 2000-х Дмитрия Строцева.

 

Блаженный русской поэзии

 

1

Блаженно-благословенный юродивый…

 

Поэт-юродивый, высокое юродство речи – речи, звучащей за всех униженных, оскорблённых, поражённых явью, пораненных жизнью…

Блаженство юродивости, как выбор судьбы – или подчинение своей поэтической стезе:

 

Не обижайте бедного Иванушку,
Ему сама судьба согнула плечи
И сам Господь пролил слезу на ранушку…
(От этого Иванушке не легче.)

 

Метафизический заряд в стихах Вениамина Блаженного велик квантом сострадания, слёзной радугой за боли и скорби, спектром трагедии – поэтической, русской, горькой:

 

Клюю, клюю, воробушек,
Господнее зерно.
А Бог рассыпал рядышком
И жемчуг, и янтарь.
Не надобно мне жемчуга –
Ведь я богат давно.
А чем богат воробушек?
А тем, что нищ, как встарь.

 

Ежели поэт не знает стигмата сострадания, рубиново полыхающего на душе, грош ему цена – ни мастерство не спасёт, никакая маска, ни надменность успеха.

У Вениамина Блаженного не надменность – надмирность: надмирность парения с чувствованием языка, как инструмента Божественной благодати; язык – как следствие озарения – не может быть унижен, превращён в передаточное средство; язык: вещий и ведущий, благословенный и скорбный:

 

И стал орлом и сам – уже я воспарил
На стогны высоты, где замирает дух…

 

Вера дышит Блаженным Вениамином, вера движет им – о! это совершенно особая, очень русская, даже сектантством отдающая вера, не требующая богословских выкрутасов и каверз, не нуждающаяся в церковности: это вчувствование в нечто, что и дало жизнь – в струящиеся корни духа, в то, что позволяет пройтись по небушку, и топор для охраны от бесов – тоже словесный, особого свойства и волшебных качеств:

 

Как мужик с топором, побреду я по божьему небу.
А зачем мне топор? А затем, чтобы бес не упёр
Благодати моей – сатане-куманьку на потребу...
Вот зачем, мужику, вот зачем, старику, мне топор!

 

Тяжела и глуха жизнь блаженного во времена съеденные прагматикой, сложна и крива была она и в советских, идеологией замшелых недрах, но – нету отчаяния ото всего, что выпало, нету страха перед смертью, есть – свет стихов, уводящий в дали, где скорбь невозможна по определению…

 

2

Юродивый Блаженный русской речи

Стигматом сострадания горел –

Ко всем, лишённым драгоценной встречи

Со стержневою силой Божьих стрел.

 

По небушку, неся топор словесный,

От бесов стерегущих, славный путь.

Блаженство песни растворится бездной,

Открыв стиха рубиновую суть.

 

Какая боль – дышать стихом и верой!

Какое счастье только этим жить!

…Как будто рай, сокрытый за портьерой

Недолгой плоти, так легко открыть.

 

Александр Балтин

Подборки стихотворений

45ll.net

Стихи Вениамина Блаженного - Egyptian Mau's Journal — LiveJournal

Расписывала "Биологию в школе", узкоспециальный журнал для учителей-предметников. В 4-ом номере за 2010 год обнаружила очередную статью об интегрированных уроках - когда, скажем, биолог проводит урок вместе с литератором. И обнаружила стихи Вениамина Айзенштадта.

Из статьи: «Пенсионер из Минска Вениамин Михайлович Айзенштадт (1921-1999), на старости лет начавший публиковать свои стихи под псевдонимом «Вениамин Блаженный», был, несомненно, одним из крупнейших русских поэтов XX века. Главная идея его стихов – чрезвычайная хрупкость и беззащитность живых существ и Жизни вообще.

Вениамин Блаженный часто писал о Боге и был глубоко верующим человеком. Однако его религиозность очень сильно отличалась от традиционной. Для него был само собой очевиден основной вывод из теории Дарвина: «Животные (и не только животные, но и все другие живые существа) – наши братья». Более того, даже Бог в поэзии Блаженного очень сильно очеловечен и с ним можно запросто разговаривать «на равных». Воцерковленных людей это нередко шокирует.

* * *
В калошах на босу ногу,
В засаленном картузе
Отец торопился к Богу
На встречу былых друзей.

И чтобы найти дорожку
В неведомых небесах, –
С собой прихватил он кошку,
Окликнул в дороге пса…

А кошка была худою,
Едва волочился пёс,
И грязною бородою
Отец утирал свой нос.

Робел он, робел немало,
И слёзы тайком лились, –
Напутственными громами
Его провожала высь…

Процессия некудышных
Застыла у Божьих врат…
И глянул тогда Всевышний,
И вещий потупил взгляд.

– Михоэл, – сказал он тихо, –
Ко мне ты пришёл не зря…
Ты столько изведал лиха,
Что светишься, как заря.

Ты столько изведал бедствий,
Тщедушный мой богатырь…
Позволь же и мне согреться
В лучах твоей доброты.

Позволь же и мне с сумою
Брести за тобой, как слепцу.
А ты называйся Мною –
Величье тебе к лицу…

Самое любимое животное Вениамина Блаженного – кошка, которая воспринимается как Маленькое Чудо.

* * *
По какому-то следу, по ниточке бреда предсмертного
Доберусь я до детства, до тех и широт и высот,
Где я жил не тужил, и на Господа Бога не сетовал,
И смотрел, как на старой трубе умывается Кот.

И я думал, что Кот на трубе не из удали,
А спустился с высот по своим поднебесным делам,
И сидел на кресте колокольном во городе Суздале,
И во городе Пскове похаживал по куполам.

Что-то было в том звере хвостато-усато-крылатое
И такое волшебное, столько святой старины,
Словно взмахом хвоста истребил он всё воинство адово
И теперь на трубе снова видит домашние сны».

Багоцкий С. В., Домброва О. А. «Я такой хороший и рыжий…» // Биология в школе. 2010. N 4. С. 53-54.

mau.livejournal.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.