Венедикт ерофеев стихи


10 цитат из записных книжек Венедикта Ерофеева • Arzamas

Литература

Обрывки разговоров, выписки из отрывных календарей, стихи и дневниковые записи — объясняем, что имел в виду автор «Москвы — Петушков»

Автор Александр Агапов

Венедикт Ерофеев вел записные книжки почти всю жизнь: из них роди­лись «Москва — Петушки» и другие его произведения, они же стали главным источником, рассказывающим о жизни писателя и о становлении его стиля. Их публи­кация — сначала в виде небольших подборок, а затем и целиком — началась сразу после смерти Ерофеева. Книжки наполнены выписками из прочитан­ного, репликами друзей и случайных знакомых, дневниковыми записями, номерами телефонов и списками долгов, афоризмами, шутками и каламбурами. Здесь Ерофеев оттачивал свой стиль, и многие записи почти без изменений перешли в его сочинения; другие же, ничуть не хуже, так и остались, аккуратно выписанные в отдельные блокноты. В записных книжках Венедикт Ерофеев предстает грустным философом, любителем парадоксов, и читать их не менее интересно, чем «Москву — Петушки».

Венедикт Ерофеев. 1988 год© Анатолий Морковкин / ТАСС

1. О поводе выпить

«20 сентября этого года спрыснуть расстрел 26 бакинских комиссаров»

Заметка 1978 года может показаться шутливой, но это не единственный слу­чай, когда Ерофеев собирается отметить какую-либо неожиданную памятную дату. В других записях упоминаются 150-летие великого наводнения 1824 года в Петер­бурге, 70-летие премьер-министра Вьетнама Фам Ван Донга, 90-летие «лежащего на дне Яика» Василия Чапаева и даже своеобразный пушкинский юбилей — 150-летие того дня, когда Пушкин получил у Николая I ссуду на печатание «Истории Пуга­чева».

Такая любовь писателя к неочевидным юбилеям объясняется и его страстью к точным датам, и стремлением соотнести собственную биографию с истори­ческими событиями, и, наверное, чисто бытовой необходимостью найти повод для выпивки. Но главная причина лежит все-таки в эстетической плоскости — не случайно все памятные даты, которые упоминает Ерофеев, выглядят откро­венно иронично.

В конце 1960-х годов Советский Союз захлестнула волна юбилеев, связанных с событиями Октябрьской революции и Гражданской войны, а кульминацией стало празднование столетия со дня рождения Ленина (кстати, именно эту дату имеют в виду члены бригады по прокладке кабеля в «Москве — Петушках», когда под руководством Венички торжественно клянутся «по случаю предсто­ящего столетия покончить с производственным травматизмом»). Об этом же Ерофеев с грустью пишет в записной книжке 1969–1970 годов:

«Раз начав, уже трудно остановиться. 50 лет установления советской власти в Актюбинске, 25 лет львовско-сандомирской операции etc., etc. Все ширится мутный поток унылых, обалбесивающих юбилеев».

Предлагая «спрыснуть» очередную годовщину, Ерофеев делает попытку спаро­ди­­ровать официальный советский язык, обессмыслив его. И таким образом, быть может, сделать свое существование рядом с ним чуть более приемлемым.

2. О пользе алкоголя

«О необходимости вина, т. е. от многого было б избавление, если бы, допустим, в апреле 17 г. Ильич был бы таков, что не смог бы влезть на броневик. Т. е. задача в том, чтоб пьяным перестать пить, а их заставить»

За типичной для Ерофеева шутливой формой скрывается серьезное содержа­ние. Алкоголь как естественный ограничитель — одна из постоянных тем его записей. Пьяный человек мало на что способен, а значит, меньше вероятность, что он совершит какую-нибудь подлость. Исторический трезвый Ленин — жесток и безжалостен, Ленин из ерофеевской зарисовки вызывает смех и, пожа­луй, даже симпатию.

Идея про Ленина, который напился так, что в самый ответственный момент не смог забраться на броневик и произнести свою историческую речь, похожа на анекдот. В определенном смысле это и есть анекдот, цель которого — с помо­щью юмора оживить застывшую историческую личность. Вероятно, именно для этого Ерофеев страницами выписывает цитаты из писем Ленина и Крупской, выбирая самые смешные. Например, такую: «Все же мне жалко, что я не мужчина, я бы в десять раз больше шлялась»  Надежда Крупская — Марии Ульяновой, речь в письме идет о прогулках в окрестностях Шушенского..

Из этих выписок за два февральских дня 1988 года сложилась «Моя маленькая лениниана» — последнее законченное сочинение Ерофеева. И хотя его часто относят к постмодернизму, на самом деле это скорее попытка очеловечить советский официоз доступными писателю средствами. Услышав слово «пост­модернизм», Ерофеев, наверное, скривился бы не меньше, чем от вопроса, считает ли он себя русским интеллигентом  Из интервью Игорю Болычеву. Цит. по: Венедикт Ерофеев. Собрание сочинений в 2 томах. Т. 2. С. 277..

3. О смешении жанров

«Не смех со слезами, но утробное ржание с тихим всхлипыванием в подушку, трагедию с фарсом, музыку со сверхпрозаизмом, и так, чтоб это было исподтишка и неприметно. Все жанры слить в один, от рондо до пародии, на меньшее я не иду»

Интересно, что Ерофеев объединяет даже не противоположности, а крайние точки: «Не смех со слезами, но утробное ржание с тихим всхлипыванием в по­душку…» В этом фрагменте выражена как его любовь ко всему ненормаль­ному, выходящему за рамки привычного, так и ненависть к «золотой сере­дине». Об этом же и цитата из «Пер Гюнта» Ибсена, которую Ерофеев выписывает в 1961 году:

Пикантность-то и дорога нам, людям,
Когда нормальным сыты мы по горло.
Привычное нас больше не пьянит.
Лишь крайность — худобы или дородства,
Иль юности иль старости — способна
Ударить в голову, а середина
Лишь вызвать тошноту способна  Перевод Анны и Петра Ганзен..

Пикантность, непривычность, неприличность — вот ерофеевская стихия. Она нужна, чтобы поразить читателя, вывести его из равновесия. Крайность «ударяет в голову», как знаменитые Веничкины коктейли с их фантастиче­ски­ми и несоединимыми ингредиентами — дезинсекталем для уничтожения мел­ких насекомых, клеем БФ, тормозной жидкостью. Собственно, все твор­че­ство Ерофеева в каком-то смысле и есть такой коктейль — смешение разных жанров («от рондо до пародии»), языковых регистров и стилистических пластов.

4. Об обыденности горя

«У вас вот лампочка. А у меня сердце перегорело, и то я ничего не говорю»

В грубовато-ироничной форме, как будто это реплика ворчуна-электрика, Еро­феев высказывает нечто действительно для себя важное. «Настоящей страстью Вени было горе. Он предлагал писать это слово с прописной буквы, как у Цве­та­евой: Горе», — пишет Ольга Седакова, вспоминая эпизод в «Москве — Пе­тушках», в котором Веничка сравнивает себя с героиней картины Крамского «Неутеш­ное горе». Там Веничка утверждает, что те «скорбь» и «страх», кото­рые обычные люди испытывают в исключительные моменты жизни, напри­мер из-за смерти близких, он ощущает все время. Горе для него превра­щается в обыденность, в нечто привычное, но не теряющее при этом своей остроты.

В таком контексте становится понятна и эта запись. «Перегоревшее» сердце для Ерофеева — ситуация такая же будничная, как для дру­гих — перегорев­шая лампочка. Но если лампочку можно заменить, то с серд­цем это сделать слож­нее. Безнадежность этой ситуации хорошо выражена в записи 1973 года на эту же тему:

«Сравни их тяжесть и безвыходность и мою, дурацкую. У них завтра зарплата — а сегодня нечего жрать. А у меня ленинградская блокада».

5. О любимом первенце

«А Тихонов бы все напутал. Он в Афинах был бы Брут, а в Риме — Периклес»

Вадим Тихонов, «любимый первенец»  «Любимым первенцем» автор назвал Тихо­нова в посвящении к «Москве — Петушкам». Писатель имел в виду, что Тихонов стал для него кем-то вроде первого ученика., которому писатель посвятил «Москву — Петушки», стал не только персонажем главной книги Ерофеева, но и постоянным героем записных книжек. Отличительная особенность «Вади» — дремучая необразованность. Тихонов действительно был не слишком эрудированным: он кое-как окончил среднюю школу, слыл хулиганом, и мему­аристы часто вспоминают о его безграмотности и дурных манерах. Необразо­ванность и невоспитанность Тихонова, очевидно, были постоянным поводом для шуток среди друзей и, возможно, причиной той иррациональной любви, которую испытывал к нему Ерофеев.

Ерофеев в записных книжках отмечает, что его приятель путает изобретателя Генри Форда и химика Эрнеста Резерфорда, композитора Оффенбаха и фи­лософа Фейербаха, актрису Веру Марецкую и балерину Майю Плисецкую, художника Рембрандта и политика Вилли Брандта. Ерофеев даже не упускает случая рассказать об этом швейцарской исследовательнице, автору диссерта­ции о «Москве — Петушках»  Текст письма приведен в: Светлана Гайсер-Шнитман. Венедикт Ерофеев: «Москва — Петушки», или «The Rest is Silence». Bern; Frankfurt am Main; New York; Paris. 1989. Он как будто противопоставляет Тихонова известному шутливому описанию интеллигента, который способен отличить Гоголя от Гегеля, Гегеля от Бебеля, Бебеля от Бабеля и далее по списку. Тихо­нов же, наоборот, не знает ничего. Вот и в цитируемом фрагменте он изде­ва­тельски уподобляется Чаадаеву из известного пушкинского стихотво­рения, но если Чаадаев «в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес», то Тихонов и здесь бы все напутал.

6. О подходящих сравнениях

«Игорь Авдиев, длинный, как жизнь акына Джабаева, бородатый, как анекдот»

В записных книжках Ерофеева часто упоминается и другой его друг, Игорь Авдиев. Он имел эксцентричную внешность: очень высокий, с длинной густой бородой. Высоким был и сам Ерофеев. «…В Игоре метр девяносто семь, а в Вене было метр восемьдесят семь (он обычно говорил: метр восемьдесят восемь)», — вспоминала его вторая жена Галина Носова. «Мы с Авдиевым оба длинны. Но он длинен, как декабрьская ночь, а я — как июньский день», — пишет сам Ерофеев, с помощью типичных для него сравнений передавая не только сходство в их внешности, но и различие: у Ерофеева волосы были русые, у Авдиева — иссиня-черные.

В основе этих сравнений лежит простой каламбур: длинным часто называют высокого и, как правило, худого человека, но одновременно длинной может быть жизнь — например, советского поэта Джамбула Джабаева, прожившего 99 лет. Для создания того же эффекта можно использовать не разные значения одного и того же слова, а устойчивые языковые выражения: человек может стать бородатым, как анекдот, длинным, как рубль, или высоким, как награда. Так и рождается ерофеевская шутка.

Писатель, кажется, и сам понимал незатейливость подобных каламбуров. «Надо привыкать шутить по-„Крокодильски“», — замечает Ерофеев в записи от 1966 года. Однако в основе некоторых его каламбуров лежит не только при­ми­тивный юмор, но и характерное для него стремление к обновлению языка и умение точно описать внешность или характер:

«Он самый строгий и самый длинный из нас, как литургия Василия Великого — самая длинная и самая строгая из всех литургий».

Нет сомнений, что в этой заметке речь тоже идет об Игоре Авдиеве. Если Тихонов у Ерофеева, как правило, изображается неучем, то Авдиева как героя записных книжек писателя отличает глубокая и очень серьезная религи­оз­ность. Ерофеев мог написать «высокий, как каланча» или «строгий, как выго­вор», но выбрал иной вариант. Получился, может быть, не самый смешной каламбур, зато достаточно точное описание.

7. О неоднозначности

«Это о *** [проститутках] или не о *** [проститутках]? У Дидро: „Самый счастливый человек тот, кто дает счастье наибольшему количеству людей“»

Источник этого афоризма — отрывной календарь за 1976 год. Случайное со­брание разнообразных цитат, годовщин и бесполез­ной информации обо всем на свете — абсолютно ерофеевский формат. Из этого календаря Ерофеев не только выписывает понравившиеся афоризмы, но и уз­нает о грядущем 70-летии премьер-министра Вьетнама Фам Ван Донга, которое собирается «спрыснуть», о том, что Александр Македонский, помимо прочего, был изо­бретателем мороженого, а общая протяженность книжных полок хранилища Ленинской библиотеки составляет более 400 километров. Любовь к чтению отрывных календарей, вероятно, появилась у Ерофеева еще в детстве. Вот как об этом вспоминает сестра писателя Нина Фролова:

«Книг особых у нас не было, поэтому читали все подряд, что под руку попадается; был у нас маленький отрывной календарь, который вешают на стену и каждый день отрывают по листочку. Веничка этот кален­дарь — все 365 дней — полностью знал наизусть еще до школы; напри­мер, скажешь ему: 31 июля — он отвечает: пятница, восход, заход солнца, долгота дня, праздники и все, что на обороте написано».

8. О молчании

«Не надо спешить с публикацией и обнародованием чего бы то ни было. Ньютон, открывший всемирное тяготение, ознакомил с ним людей 20 лет спустя»

Эта запись сделана в 1974 году; совсем скоро тема творческого молчания станет для Ерофеева чрезвычайно болезненной. Написанные в 1969 году «Москва — Петушки» были опубликованы за границей в 1973-м («Моя проза — в розлив с 1970 г. и с 1973 навынос», — шутил сам писатель), в том же 1973-м в самиз­датском журнале «Вече» вышло его эссе о философе Василии Розанове — а сле­ду­ющий его текст, пьеса «Вальпургиева ночь», появится только через 12 лет. Все это время Ерофеев будет мучиться от творче­ской немоты и невозможности создать что-то равновеликое «Петушкам» — его творческому дебюту и opus magnum. Александр Леонтович пишет в своих воспоминаниях о Ерофееве:

«Он вообще был невероятно талантлив, и я думаю, что реализовался хорошо, если на один процент. Моя жена говорила ему по поводу „Петушков“: „Ты, как Терешкова  Имеется в виду Валентина Терешкова — советская космонавтка, первая женщина, побывавшая в космосе., полетел один раз — и все“. Он прямо весь изворачивался — ему было очень обидно, — но ничего не отвечал».

Ерофееву оставалось только горько шутить, как он делал это в записной книжке 1978 года:

«„Почему молчишь целых пять лет?“ — спрашивают. Отвечаю, как прежде графья отвечали: „Не могу не мол­чать!“  Отсылка к манифесту Льва Толстого «Не могу молчать».».

9. Об отношениях с Богом

«Об одном только я попросил Господа Бога — „в виде исключения“ сделать это лето градуса на полтора попрохладнее обычного. Он ничего твердого мне не обещал»

Комический эффект этого фрагмента строится на всемогуществе адресата и ничтожности самой просьбы, подчеркнутой нецелым числом, на которое Ерофеев просит снизить температуру, — «градуса на полтора попрохладнее обычного». Вдобавок Господь «ничего твердого» обещать не может, как будто просьба кажется ему трудновыполнимой или чреватой чересчур обремени­тельными хлопотами. Ерофеев рисует себя надоедливым канючащим проси­телем, а Бога — то ли мелким чинов­ником, то ли уставшим родителем, кото­рый не может решить, разрешить ли ребенку еще сладкого. Ерофеев любил именно эту форму жалоб на погоду: ту же форму «градуса на полтора» он ис­пользовал и позже, но с обратным знаком:

«Я попросил Господа Бога сделать ну хоть на полтора градуса теплее обычного. Он ничего твердого мне не обещал».

10. О течении времени

«Здесь так хочется спать от вина, что рассказываешь, например, анекдот о Чапаеве, скажешь „ча“, а „па“ уже не успеваешь»

Пример любимой Ерофеевым гиперболической конструкции. Здесь он в харак­терной для себя манере обновляет затершиеся языковые клише вроде «в один миг» или «и глазом моргнуть не успеешь». Можно сказать «и глазом моргнуть не успеешь — уже темно», а можно так:

«И как быстро наступает тьма в этом ноябре. Я размахнулся — было еще светло, а как ****** [выпил] — полная темнота».

Вместо того чтобы употребить клише, писатель создает на его месте самосто­я­тельный сюжет. Наступление темноты оказывается таким же стремительным, как движение руки от стола к горлу. Одновременность двух событий — опро­кидывания стопки и наступления темноты — создает иллюзию их связи, как будто одно вызвано другим, а также говорит об их сходстве: ощущение от наступившего вдруг ноябрьского вечера действительно чем-то схоже с тяжелым опьянением.

Источники

  • Гайсер-Шнитман С. Венедикт Ерофеев: «Москва — Петушки», или «The Rest is Silence».

    Bern; Frankfurt am Main; New York; Paris, 1989.

  • Ерофеев В. Записные книжки 1960-х годов.

    М., 2005.

  • Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая [записи 1970-х годов].

    М., 2007.

  • Ерофеев В. Мой очень жизненный путь.

    М., 2003.

  • Ерофеев В. Оставьте мою душу в покое: почти всё.

    М., 1995.

  • Ерофеев В. Собрание сочинений в 2 томах.

    М., 2000.

  • Седакова О. Несколько монологов о Венедикте Ерофееве.

    Театр. № 9. 1991. 

микрорубрики

Ежедневные короткие материалы, которые мы выпускали последние три года

Архив

История

Пушкин и Морзе жили в одно время?! Тест про современников

Угадайте, какие знаменитые люди совпали друг с другом во времени (а какие — нет)

arzamas.academy

Венедикт Ерофеев и «Вопросы ленинизма»

В конце 1958 года, распрощавшись с московским университетом и работой каменщика в «Ремстройтресте», Венедикт Ерофеев приезжает в город Славянск Сталинской (ныне Донецкой) области, Украинской Советской Республики. Его сестра Нина Фролова...

В конце 1958 года, распрощавшись с московским университетом и работой каменщика в «Ремстройтресте», Венедикт Ерофеев приезжает в город Славянск Сталинской (ныне Донецкой) области, Украинской Советской Республики. Его сестра Нина Фролова живет на самой окраине города, и когда уже под вечер Венедикт находит ее дом, в подворотне на него нападают трое неизвестных. Они избивают его и, угрожая ножом, обирают… В никуда уплывает его холщевая сумка, а вместе с ней и записные книжки, и потертое Евангелие, и первый паспорт, полученный в Кировском ОВД в 1955 году. Об удивительной истории, связанной с Веничкиным паспортом, и пойдет у нас речь.

Сестра устраивает Веничку грузчиком в отдел снабжения местного ремонтного завода. Ее муж начинает хлопотать в паспортном столе милиции о новом документе для пострадавшего «родственника».

А по вечерам Ерофеев активно штудирует произведения классиков марксизма-ленинизма и прочих идеологов соцреализма, которых в местной библиотеке нечитаное множество. Дома он делает выписки и наброски для своей, надо думать, будущей «Ленинианы». О судьбе записных книжек того времени с цитатами из творчества «главного чекиста», «всероссийского старосты» и других деятелей советской власти его друзья вспоминали позднее, говорили, что где-то в середине 1970-х они были сожжены женой Венедикта, Галиной Носовой: «Как уж слишком антисоветские», за которые «далеко упрячут и ее саму, и мужа-писателя». О характере этих «антисоветских» замыслов Ерофеева можно судить и по его позднейшим выпискам и афоризмам, щедро рассыпанным по дневникам и записным книжкам разных лет:

«Служу антисоветскому союзу.

Стороны той государь,
Генеральный секретарь.

Идешь направо — дурь находит,
Налево — Брежнев говорит.

Бить депутатов Верховного Совета можно, они боли не чувствуют.

Венок у мавзолея Сталина: «Посмертно репрессированному от посмертно реабилитированных».

«Конституция советская? Советская. Для советских людей? Для советских. Какой же советский человек станет пользоваться правами, предоставленными его, советской конституцией, чтобы вредить самому себе? Советский человек не станет. А кто станет, тот не советский человек. А для него советская конституция не писана. Ясно?» (А. Беленков)

Ефим Эткинд: «Когда Марина (Цветаева.Ред.) в 39-м г. приехала в Москву, она нашла застывшую, бюрократическую, бесчеловечно-монументальную сталинскую империю — тоталитарное чудовище, которое до того задушило и любимое ею крестьянство, и вскормившую ее интеллигенцию, и обожаемую ею поэзию».

Лозунги к 60-летию Октября. Почтовые отделения: «За связь без брака». На сталелитейном: «Наша сила в наших плавках». «Каждому по шапке» (меховой комбинат). «Каждому пассажиру по мягкому месту» (транспорт).

Русский народный юмор о наказании: «15 лет расстрела и каждый день до смерти».

И вот — я неповинен. Я стрелял только глазами, я вешал только полотенца и свою голову. Жег только дрова и бумаги, бил только баклуши и т.д.

«Всякий режим, который запрещает право каждому из граждан говорить о нем то, что он о нем думает, — тем лишает себя всякого юридического основания и силы» (Папа Иоанн XXIII).

«Коммунистом стать можно лишь тогда» (Ленин).

О! До чего же горька была участь женщины-узбечки до Октябрьской революции!

Проект постройки газопровода слезоточивого газа.

Любопытно, какое место в мире мы занимаем по изготовлению колючей проволоки в погонных метрах?

Снятся людям иногда голубые города, у которых компартии нет. И т.д. и т.п.

В 1960 году, вновь находясь в Славянске у сестры Нины, Венедикт Ерофеев получает в местном ОВД долгожданный паспорт.

1960-е и начало 70-х — самые продуктивные годы в жизни и творчестве Венедикта. Именно гражданином с настоящей «паспортиной в штанине» были написаны главные его книги. 6 марта 1971 года действие паспорта закончилось. Жить без прописки, без военного билета, да еще с просроченным паспортом становилось все опаснее. Именно с надеждой выхлопотать себе новый документ весной 1974 года бесприютный Ерофеев отправляется на сезонную работу лаборантом-паразитологом в экспедицию на трассе Южно-Голодностепского канала. По словам самого Венедикта, за всю жизнь это была единственная работа, которая пришлась ему по сердцу.

В конце августа загорелый, но без желанного документа Ерофеев возвращается в Москву из Узбекистана (в трех паспортных столах, куда он обращался, требовались непомерные деньги). Несколько месяцев он мотается по Москве в поисках зимнего пристанища. Кто-то из друзей передает ему записку от одной его хорошей знакомой — Нины Козловой о том, что на некоторое время он может поселиться у ее подруги Г. Носовой (впоследствии выправившей ему и военный билет, и паспорт, а заодно… и ставшей ему женой). У самой Нины в это время тяжело болела мать.

И вот уже Ерофеев со своим невеликим скарбом (в основном дневники и записные книжки) поселяется на квартире Галины Носовой. Ерофеев с гордостью пишет сестре в Кировск, что в его подъезде, в проезде МХАТа, жил некогда композитор Прокофьев. И вот, по-видимому, не без помощи соседей из замечательного подъезда, в первых числах января 1975 года Ерофеев получает повестку — срочно явиться в милицию. Галина, имеющая связи в диссидентской среде, дает ему адреса нескольких надежных людей в Москве и Ленинграде, и Ерофеев, не простившись с гостеприимной хозяйкой, исчезает в неизвестном направлении.

Поначалу он поселяется на абрамцевской даче внука художника Грабаря, а в середине января 1975 года ленинградка Галина Д., вернувшись с работы домой, узнает от своей матери, что к ним пришел незнакомый человек, который пожелал дождаться ее появления. Этого спящего на диване в ботинках и едва прикрытого собственным пальто человека Галина и обнаружила у себя в комнате. Рядом, на полу, стояла авоська с двумя бутылками спиртного, одна из которых была почти прикончена. Женщина потрясла спящего за плечо. Не открывая глаз, человек спросил: «Это Галина Анатольевна пришла?» Та подтвердила и поинтересовалась, кто он, откуда и кем прислан. Человек ответил, что зовут его Веня, приехал он из Москвы, где у них есть много общих знакомых. Пообещал, что когда проснется, расскажет все поподробнее.

После двукратного энергичного приглашения на ужин Веничка открыл глаза, улыбнулся и сообщил Галине, что адрес ему дала тоже Галина, но только Носова, и что она рекомендовала этот дом как «то место, куда всех пускают и можно немного пожить».

В этом гостеприимном ленинградском доме Венедикт пробыл около месяца. По утрам перед уходом на работу они с Галиной завтракали, а в течение дня Ерофеев неутомимо и методично обследовал роскошную домашнюю библиотеку. Многие книги он просматривал, не покидая стремянку, но часть книг отбирал и читал их, лежа на диване. Это была библиотека отца Галины — репрессированного перед войной известного кавказоведа, лингвиста, историка и этнографа.

А еще Веничка любил полистать старые (с 1917 г.) газеты, изданные не только в Петрограде, но и в Сухуми и Баку. Особенно привлекали перепалки партийных лидеров с деятелями литературы и искусства. Как вспоминала мать Галины, иногда он от души над чем-то смеялся, иногда кое-что конспектировал.

«О, наивный простак Максим Горький. В конце ноября 17-го г. он пишет: «Горло печати ненадолго зажато «новой» властью, которая позорно пользуется приемами удушения свободы слова. Скоро газеты снова заговорят, и, конечно, они должны будут сказать, что необходимо знать всем нам в стыд и в поучение наше».

Он же: «Заставив пролетариат согласиться на уничтожение свободы печати, Ленин и приспешники узаконили этим для врагов демократии право зажимать ей рот: грозя голодом и погромами всем, кто не согласен с деспотизмом Ленина-Троцкого…».

Он же: «Лишение свободы печати — это физическое насилие».

Вдохновляемый общим вниманием, Ерофеев рассказывает и о своих литературных деяниях, о ставшей уже легендарной поэме «Москва—Петушки» и многосложностях московской жизни.

За все время пребывания в Ленинграде Ерофеев почти никому не звонил и его никто не беспокоил. Несколько раз он посещает Волково кладбище. Пару раз гостит у Глеба Горбовского. О чем они беседовали, у Горбовского в памяти не отложилось. Помнит он лишь, что «изрядно посидев», они отправились к Кушнеру, а затем к Константину Кузминскому (автору восьмитомной антологии новейшей русской поэзии «У голубой лагуны», изданной в США в 1980 г.).

Кузминский позднее вспоминал: «Приезжает Веничка. Сел. Высокий, седой, с невероятной синевы глазами. Сидит так мрачно и рассказывает: «Просыпаюсь я как-то с дикого бодуна, с похмелюги. А вокруг меня сидят какие-то девочки из Тартуского университета. И эти девочки спрашивают меня: а вот концовка «Москва–Петушки» у вас не Кафкой навеяна? А я этого е…го Кафку и в глаза не читал!».

Врет он. Читал он Кафку. Но как бы и не читал. Дело в том, что вся поэтика и эстетика Ерофеева противостоит кафкианскому видению мира. Это раблезианское видение — абсолютно. В XX веке есть два восприятия: Гашек и Кафка. Между ними только-то общее, что жили они в одно время и в одном месте.

А Кривулин рассказывал, что уезжая из Питера, Веничка изрек: «В Ленинграде мне понравились две вещи. Волково кладбище и Кузминский. Ну, Кузминский мне очень хотел понравиться. И он мне понравился».

Кстати, совершенно алкоголическое построение фразы. Егорий Телов, архитектор, говорил так: «Я лимон не люблю. Поэтому я его и не ем. Вот если бы я его любил, тогда б мне пришлось его есть. А я его не люблю». Это стопроцентная алкоголическая логика — в отличие от пелевинской наркоманской. Наше поколение было воспитано сплошь на бухалове, дай бог, был один процент наркоманов.

Меня же в Веничке больше всего поразила безумная синева глаз. Такую синеву я видел еще раз только у Сережки Курехина. Такая невероятная пронзительность. Синева неба».

Отголоски этого ленинградского вояжа Венички обнаружились и в стихотворном сборнике Александра Кушнера «Кустарник». Стихотворение, посвященное В. Ерофееву, заканчивалось весьма примечательно:

…Году в семьдесят пятом в Ленинграде
ко мне зашел не выпить, бога ради
не думайте, что выпить, — поболтать
москвич-прозаик с гамсуновской челкой,
высокий, если сравнивать, то с елкой
его, снежком покрытой, рюмок пять
мы выпили, а начал со стакана
он — лучшего про выпивку романа
и в Штатах никому не написать!
Не помню я, о чем мы говорили,
наверное, стихи мои хвалили,
и Розанов, конечно, мракобес
превозносился нами до небес
в его невероятной обработке.
Мой тенорок, смешок его короткий
порхали за столом — страна чудес
стояла за окном: дворцы, театры,
обкомы, школы — с нами психиатры
не справятся, уж если кто-то пить
рожден — зачем страну свою винить?

(Кстати говоря, давая оценку питерским писателям и поэтам, Веничка как-то заметил одному своему московскому товарищу (В. Бармичеву), что больше всего ему тогда понравился Андрей Битов — принес на квартиру к Кузминскому целую авоську полных бутылок, а вот Кушнер совсем не понравился — ничего не принес!).

Как-то хозяйка дома поинтересовалась у Венички, известно ли Галине Носовой о его отъезде в Ленинград. И Ерофеев дал какой-то задумчиво-неопределенный ответ, что побудило Галину позвонить своей московской подруге. Носова сразу же спросила, не приезжал ли кто-нибудь к ней в гости, и услышав интересующие ее подробности, сообщила, что очень скоро сама появится в «колыбели революции», а пока наказала гостя никуда далеко от себя не отпускать.

И уже через день она заявилась собственной персоной с целью немедленно увезти Ерофеева в Москву. Веничке совсем не хотелось покидать столь гостеприимный Питер, но узнав, что теперь его повезут «погостить» в Абрамцево, на дачу академика Делоне, тихо прекратил сопротивление. Перед отъездом Ерофеев весьма застенчиво высказался в том смысле, что очень хотел бы «продолжить изучение библиотеки», на что немедленно получил всеобщее «добро».

А в заключение этой истории следует сказать, что просроченный Веничкин паспорт несколько лет спустя был обнаружен Галиной Д. в пухлом томе «Вопросы ленинизма», посреди статьи «Головокружение от успехов». Паспорт был переправлен в Москву, но с новой женой, которой стала Галина Носова, он Ерофееву был уже и не нужен. Так он и пролежал невостребованным в одной из московских квартир почти три десятка лет. И хочется надеяться, что скоро эта реликвия найдет свое место в экспозиции кировского музея* Венедикта Ерофеева при Центральной городской библиотеке.

Валерий Берлин,
редактор альманаха «Живая Арктика»

* Десять лет назад на здании первой кировской школы была установлена и торжественно открыта мемориальная доска: «В этой школе с 1952 года по 1955 год учился писатель Ерофеев Венедикт Васильевич (1938—1990)». В том году Ерофеев был единственным, кто окончил школу с золотой медалью. А еще год спустя в Кировске был открыт и единственный в мире музей Венедикта Ерофеева.

novayagazeta.ru

НЕУГОДНЫЙ ПОСМЕРТНО. ЮРИЙ ЛЮБИМОВ ПРОТИВ ВЕНЕДИКТА ЕРОФЕЕВА


НЕУГОДНЫЙ ПОСМЕРТНО

ЛЮБИМОВ ПРОТИВ ЕРОФЕЕВА

© Copyright: Виолетта Баша, "Подмосковье" , 1999

Тихо и незаметно исчез из репертуара театра на Таганке спектакль «Москва - Петушки». В канун шестидесятилетия Венидикта Ерофеева один из самых ярких спектаклей последнего времени, получивший признание не только московской публики, но и за рубежом, второй сезон этот выгнанный из дома ребенок вынужден искать пристанище в богемных подвальчиках на малых сценах Москвы…да и то в виде фрагментов, словно трагическая судьба автора, вечно кому-то да неугодного, даже после смерти оного рикошетом бьет по спектаклю…

Мысль не остановишь - как тридцать лет назад, так и в наши апокалиптические (а они в России отчего-то всегда такие) времена. Она бродит подспудно, копит энергию, чем сильнее давление - тем сильнее взрыв.
И тогда одна из многочисленных площадей Москвы становится нарицательной. Имя ей - эпоха.
И горят ночные костры в очередях за билетами, и Гамлет с гитарой умирает на сцене, а потом и вправду умрет, но оттуда - из нашей далекой юности - уже каторжником Хлопушей голый по пояс рвется между двумя рядами цепей…
И отдашь всю стипендию за один билет на «Мастера» и уходишь счастливой…
Эпоха. Запретов и прорывов. Высоцкого. Любимова. Сверка часов - по «Таганке»…
Площадь, жара, театр…
Тридцать лет спустя мы входим в ту же Лету с сильным привкусом радиации...
Стоит ли возвращаться в легенду?
Нет одержимых романтиков у ночных костров, и мы - совсем уже не мы, и чем, Юрий Петрович, вы удивите зрителя, испившего телевидения катастроф, а кровь там, на экране, как бы и не кровь, а брусничный сок конца щизоидного века…
Эй, кто здесь Гамлет?!
Веничка? Французы назвали это «Моску сюр ля водка»…Какая, к лешему, водка?! Ну, разве что кориандровая или херес в смысле корня крепленого земного бытия, которое и есть Апокалипсис. Апокалипсис от Ерофеева. Каков век, таков и Гамлет…
«Москва - Петушки». Москва – Грозный. Москва - Созвездие Гончих - по пятам нашим - Псов…
… да какая разница?!
А пусть даже - и представить страшно!- Москва -Кремль.
Все равно ничего не будет!
… А будет все тот же Курский вокзал. И явление похмельных ангелов в привокзальном ресторане. Или сошествия Понтия Пилата, депутата Государственной Думы, к остывающему бренному телу писателя с шилом в горле в случайном подъезде, на сороковой ступеньке.
… И потусторонний коридор меркнущего сознания прошумит пресловутой электричкой, вычисленной поперегонно с точностью до десятка грамм.
… И «густая красная буква Ю распласталась у меня в глазах, задрожала, и с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду»…

Говорят, Любимов примеривался к этой исповеди, да и Губенко, говорят, тоже, и даже разрешение у родственников Ерофеева получил.

Мастера примеривались.

А молодая Таганка новых тридцатилетних втихаря репетировала своего Ерофеева. С тем - из шестидесятых - энтузиазмом. Не давали сцену - репетировали в буфете. Какие декорации, когда втихаря! Буфетные столы…
Кстати, они оказались лучшей находкой дерзнувшего режиссера театра, помощника Любимова - Валентина Рыжего. Эти самые буфетные столы стали изюминкой, или, точнее, запалом во взрывном коктейле спектакля. Они создают особое пространство. Площадь и подъезд, ступеньки и вагон электрички, жертвенник и гроб, факел и что-то вроде мойки, где моет руки …Понтий Пилат. Они оживают, становясь персонажами. А вот из этих симпатичных двуногих деревяшек составляют знаменитые Веничкины коктейли - «Ханаанский бальзам» или «Дух Женевы»…
Столы - не единственная находка в спектакле. И композитор Василий Немирович-Данченко, и импровизатор и композитор Сергей Летов, и режиссер по пластике Владимир Сажин, и музыка любимого Веничкой Шостаковича, и стихи не менее любимого им же Саши Черного, и актеры создали то самое - то ли мистическое, искривленное как в неевклидовой геометрии пространство нашей абсурдной жизни, то ли больное пространство больного общества. Главное - попали в точку. Потому как чувствуется оно, ерофеевское - и боль, и ирония, и матушка Россия, а одним словом - Апокалипсис. Просто команда собралась такая - из одного с Веничкой поднебесья…
Они дерзнули, играли на сквозняках. Переболели простудами - ведь в спектакле сплошная акробатика: с главного героя пот градом течет, в конце спектакля он эффектным жестом выжимает майку. Веничка - Александр Цуркан - то зависает между столами в немыслимых для непонимающего русскую душу позах ( ведь люди пьющие подчас и не такие принимают - и, там , где другим полный каюк настал бы, им все в кайф), то кувыркается через голову, то скребется по стенке.
… Жизнь - как похмельный синдром - крючит, корежит,
Выворачивает. А он делает кувырок через голову, чтобы встать и все начинается снова, чтобы окончиться шилом в горле…
… Жизнь - что палата номер шесть…
… Александр как-то сказал: «Я все время играю шизофреников!» Иван Бездомный в «Мастере», Митя в «Братьях Карамазовых» - все те же белые кальсоны. А «Марат Сад» - там вообще действие происходит во французской психушке.
Главные роли, поездки за рубеж. В начале лета Любимов Достоевского японцам показывал, опять же в городе Шизуоки. Японцы от нашего классика в восторге, а от пластики - и подавно! «А со сцены, - рассказывает Александр Цуркан, - видно, как по огромным экранам ползут иероглифы перевода»…
Казалось бы, все хорошо - главные роли, поездки за рубеж, признание… И зачем ему этот Ерофеев? Внебрачный спектакль…с судьбой, схожей с судьбой самого Ерофеева - всегда кому-то да неугодный.
Зачем? Зачем этот Апокалипсис?
У сцены - портрет, смотрю в глаза - безумно, жутко тоскливые, пронзительно грустные глаза Ерофеева. А на сцене…
Что это? Жест Высоцкого, рывок, надрыв…
… показалось?
Пафос сорвался в иронию. А это что?
… Иван Бездомный, видение белых кальсон в палате для душевно больных… А где же еще быть Гамлету в наше время? А вы говорите, зачем?

Наконец они решили показать спектакль Любимову. В одном из сложных трюков Александр ремнем от джинсов задевает за угол и падает, расшибая губу в кровь. Расшибает сильно. «Юрий Петрович смотрел и в его взгляде читался вопрос, - рассказывает Александр. - Продолжаю играть - кровь струей течет на пол. Напряжение было таким сильным, что минут через пятнадцать кровь перестала течь сама…» Когда Юрий Петрович снял и повесил пиджак, Александр понял - Любимов принял спектакль! Было ощущение, что Мастер увидел воплощение своего замысла, своего видения Ерофеева.
С благословения Мастера спектакль пошел. Там, где и шли репетиции - в буфете, бывшем когда-то рестораном «Кама», едва вмещавшем всех желающих посмотреть, многие из которых приходили по несколько раз.
Публика собиралась интересная - барды и писатели, журналисты и знакомые Ерофеева. Один из них, Первенец, которому посвящена поэма «Москва-Петушки», тот даже заснул в первом ряду - бывает и такое.
А вот в Израиле, стране, где впервые был издан Ерофеев, на спектакле никто не спал - какое там! - принимали удивительно, неравнодушно…
Но видно, так уж повелось на нашей с вами, господа, самой замечательной Родине, так уж повелось - все, что «над» стаей, все, что «за» и «вне» обыденной пошлости, должно пройти свой Путь и Путь этот такой не прямой, такой же изогнутый, как та дорога, что никогда не приводит в Петушки, а уж скорее к шилу в горле на сороковой ступеньке московского подъезда. Потом, конечно, и всенародная любовь - но уж это посмертно! И неевклидовость эта не заканчивается с гибелью автора, а бьет рикошетом по спектаклю… И силы, и время, которые так нужны на творчество, уходят на эту бессмысленную суету. А люди талантливые, как правило, не умеют защищаться по правилам этой «борьбы без правил».
Спектакль снят, не официально, но по сути. Последний официально, под афишами Таганки, был сыгран 28 ноября 1998 года в ДК имени Зуева, том самом, памятном по бардовским вечерам шестидесятых, прошел при полном аншлаге в зале на 500 человек. Кто же мог знать, что наветы, видимо, уже сделали свое - этот триумф был прощальным…

И все-таки, Юрий Петрович, так хочется просто как-нибудь под вечер забрести в такой родной уголок Москвы, что зовется Таганкой, зайти в театральный буфет (с которого, как известно, начинается любой театр) и мысленно поднять рюмку коктейля «Слезы комсомолки», и вздохнуть: «Упокой, Господи, Веничка, душу твою! С днем рождения, Ерофеев!»… И грустно, и идиотски блаженно думать о России, о судьбе человека в ней, о судьбе писателя…
Тридцать лет назад этот театр стал тем, чем он стал для нас, вопреки запретам системы тотального контроля, отстаивая право человека думать. Так хочется верить, что времена запретов прошли!

© Copyright: Виолетта Баша, 2004
Свидетельство о публикации №1404170030

mp3 - В. Высоцкий, "Белое безмолвие"

www.chitalnya.ru

Венедикт Ерофеев

Венедикт Васильевич Ерофеев (24 октября 1938 — 11 мая 1990) — русский писатель, автор поэмы в прозе «Москва — Петушки».

Родился в г. Заполярный Мурманской области. Вырос в г. Кировске, на севере Кольского полуострова. В 1946 году его отец был арестован за «распространение антисоветской пропаганды» по печально известной 58 статье. Мать была не в состоянии в одиночку заботиться о трёх детях, и двое мальчиков жили в детском доме до 1954 года, когда их отец возвратился домой. Впервые в жизни Венедикт Ерофеев пересёк Полярный круг (с севера на юг, разумеется), когда по окончании школы с золотой медалью, на 17-м году жизни, поехал в столицу ради поступления в Московский университет.

Учился на филологическом факультете МГУ (1955—1957), но был исключён уже после первых трёх семестров — за «весьма неустойчивое и неуправляемое» поведение и за прогулы занятий по военной подготовке. Тем не менее, не захотев оставлять Московскую область, он переходил в другие ВУЗы, для того чтобы сохранить свой статус студента, учился в Орехово-Зуевском (1959—1960), Владимирском (1961—1962) и Коломенском (1962—1963) педагогических институтах, но отовсюду был отчислен.

Сменил множество «нелитературных» профессий: грузчик продовольственного магазина (Коломна), подсобник каменщика на строительстве Новых Черёмушек (Москва), истопник-кочегар (Владимир), дежурный отделения милиции (Орехово-Зуево), приёмщик винной посуды (Москва), бурильщик в геологической партии (Украина), стрелок военизированной охраны (Москва), библиотекарь (Брянск), коллектор в геофизической экспедиции (Заполярье), заведующий цементным складом на строительстве шоссе Москва — Пекин (Дзержинск, Горьковской области), монтажник кабельных линий связи (Тамбов, Мичуринск, Елец, Орёл, Липецк, Смоленск, Литва, Белоруссия — от Гомеля до Полоцка через Могилёв и пр., и пр.), с 1969 по 1974 год работал телефонным монтёром в Москве. А единственной работой, которая пришлась по сердцу, была работа в 1974 году в Голодной степи (Узбекистан, Янгиер) в качестве «лаборанта паразитологической экспедиции» и в Таджикистане в должности «лаборанта ВНИИДиС по борьбе с окрылённым кровососущим гнусом».

Сценарист Олег Осетинский, беря у Ерофеева интервью для фильма о нём, спросил: «Многие люди удивляются, почему вы, написав такую книгу как «Москва — Петушки», не побывали, к примеру, в Сибири?» Ерофеев ответил: «Я и сам до сих пор удивляюсь, что был избавлен от этого. Меня, видимо, никогда не вызывали в КГБ просто потому, что вызывать было неоткуда. У меня не было постоянного местожительства. А одного моего приятеля, который занимал довольно крупный пост, году в 73—74-м всё-таки вызвали и спросили: «Чем сейчас занят Ерофеев?» И он ответил: «Как чем? Просто, как всегда, пьёт и пьёт целыми днями». Они были настолько удивлены его ответом, что больше не трогали ни его, ни меня. Мол, человек занялся, наконец, делом».

Непонимание и досаду у Ерофеева вызывали поэты, не признающие, а то и просто «оплёвывающие» своих знаменитых предшественников: и Пушкина, и Лермонтова, и Цветаеву, и многих других. «Какой же русский не заплачет от их строк? — возмущался Ерофеев. — Ведь они должны быть благодарны тем, из кого вышли!» Перед Цветаевой он преклонялся: «Что бы они без неё все делали?» Как-то, говоря о стихах одной поэтессы, сказал: «После того, как Марина намылила петлю, женщинам в поэзии вообще делать больше нечего». Сказав это, он всё же назвал несколько достойных, по его мнению, имён.

Своими литературными учителями Ерофеев считал Салтыкова-Щедрина, раннего Достоевского, Гоголя и некоторых других. Про Гоголя, например, говорил: «Если бы не было Николая Васильевича, и меня бы как писателя тоже не было, и в этом не стыдно признаться». Современную отечественную прозу обсуждать не любил — мало кого в ней признавал и из тех немногих особенно выделял Василя Быкова и Алеся Адамовича. Преклонялся перед Василием Гроссманом — сказал: «Перед Гроссманом я встал бы на колени и поцеловал бы ему руку».

В середине 1980-х гг. у Ерофеева развился рак горла. После длительного лечения и нескольких операций Ерофеев потерял голос и имел возможность говорить только при помощи электронного звукового аппарата. Скончался Ерофеев в Москве 11 мая 1990 года. «Если б меня спросили: как ты вообще относишься к жизни, я примерно ответил: нерадиво» © В.Ерофеев

Литературное творчество

Писать, по свидетельству матери, начал с пяти лет. Первым заслуживающим внимания сочинением считаются «Заметки психопата» (1956—1958), начатые в 17-летнем возрасте. Глубокая эрудиция ещё совсем молодого Ерофеева очень хорошо просматривается в случайно сохранившемся его юношеском стихотворении «Гавр». В 1962 году написана «Благая весть», которую «знатоки» в столице расценили как вздорную попытку дать «Евангелие русского экзистенциализма» и «Ницше, наизнанку вывернутого».

В начале 60-х годов написано несколько статей о земляках-норвежцах (одна о Гамсуне, одна о Бьёрнсоне, две о поздних драмах Ибсена) — все были отвергнуты редакцией «Учёных записок Владимирского Государственного педагогического института» как «ужасающие в методологическом отношении». Осенью 1969 года, по его собственному определению, «добрался, наконец, до собственной манеры письма» и зимой 1970 года «нахрапом» создал «Москва — Петушки» (с 19 января до 6 марта 1970). В 1972 году за «Петушками» последовал «Дмитрий Шостакович», черновая рукопись которого (по словам Ерофеева) «была украдена в электричке, вместе с авоськой, где лежали две бутылки бормотухи», а все попытки восстановить её не увенчались ничем.

В последующие годы всё написанное складывалось в стол, в десятках тетрадей и толстых записных книжках. (Если не считать написанного под давлением журнала «Вече» эссе о Василии Розанове и кое-чего по мелочам.) Весной 1985 года появилась трагедия в пяти актах «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора». Начавшаяся летом этого же года болезнь практически поставила крест на осуществлении замысла двух других трагедий.

По различным воспоминаниям, Ерофеев владел феноменальной памятью и точной эрудицией (описывая ерофеевские «игры эрудиции», Лидия Любчикова вспоминает, что автор любил ссылаться на малоизвестные исторические фигуры, точно датируя цитируемый текст), — поэтому писал он легко и быстро, когда накатывало вдохновение. Потом мог подолгу молчать. В одном из интервью Ерофееву задали вопрос, удалось бы ему больше сделать при более благоприятных обстоятельствах? На что он ответил: «А здесь ничто ни от чего не зависит. У меня случалась очень сносная жизнь, и что же? Я молчал. Никто — ни цензор, ни деньги, ни голод — не способны продиктовать ни одной угодной им строчки, если ты, конечно, согласен писать прозу, а не диктант».

Фантастическое в творчестве автора

«По своей литературной сути «Москва — Петушки» — фантастический роман в его утопической разновидности» (Пётр Вайль, Александр Генис).

«Москва — Петушки» — мениппея, путевые заметки, мистерия, житие, предание, фантастический роман» (Л. Бераха, автор работ о романе Ерофеева).

«Москва — Петушки» Ерофеева обычно рассматривается как первое русское постмодернистское произведение. Собственно вся поэма — не что иное, как беспрерывный «мотив сна», во время которого лирический герой находится в постоянном пограничном изменённом состоянии сознания между посю- и потусторонней реальностью. И всё путешествие Венички происходит в таком сюрреальном пространстве, вызванном внешне алкогольным опьянением. Но оно — однородно сну, так как именно в таком ключе воспринимает его сам герой: «…через грёзы в Купавне…». Кроме того, отсутствие чётких границ между различными состояниями ведёт и к отсутствию вообще всей категории времени. И это позволяет автору постоянно использовать образовывающиеся пространственно–временные окна, через которые проникают всё новые и новые персонажи и, напротив, исчезает разыскиваемый Веничкой московский Кремль.

Различные имена, цитаты, понятия и предметы с их свойствами, составом и отношениями создают многомерное пространство «Москвы — Петушков». Инвентарные списки, наполняющие поэму, сродни «бесконечным реестрам» Мишеля Фуко, описывающим мир в его эпистеме доклассического периода. За примерами инвентарного списка далеко ходить не надо — первая же глава открывается целым набором перечислений и повторов: «Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец и как попало — и ни разу не видел Кремля». Причём, в этом предложении идёт как бы нарастание степени подробности перечислений: от нулевой в уточнении «тысячу раз» к минимальным для перечисления двум членам альтернативы «напившись или с похмелюги» и, наконец, к развёрнутому перечислению направлений. Бесконечно расширяется, обретая пространство и «вещность», Москва, — она выходит за пределы реального со сказочно-эпическим «из конца в конец» и утверждается в своей призрачности с неуловимостью Кремля (призрачность, цитирующая булгаковскую Москву).

Особенности стиля «Москвы — Петушков» в первую очередь отсылают нас к стилю Н.В. Гоголя (что дополняется сюжетным сходством с «Мёртвыми душами» и прямым намёком автора — подзаголовком «поэма»). Набоков в своём эссе о Гоголе постоянно отмечал «поразительное явление: словесные обороты создают живых людей». Как один из примеров, иллюстрирующий, как это делается: «день был не то ясный, не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета, какой бывает только на старых мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням» — сравните это внезапно возникшее войско с фантомными пограничниками В. Ерофеева: «Какие там могут быть границы, если все одинаково пьют и говорят не по-русски! Там, может быть, и рады бы куда-нибудь поставить пограничника, да просто некуда поставить. Вот и шляются там пограничники без всякого дела, тоскуют и просят прикурить...»

И особенно впечатляющий парад фантомов возникает в последних главах «Москвы — Петушков»: Сатана, Сфинкс, княгиня, камердинер Пётр (возможно, лакей Чичикова Петрушка — один из его «предков»), Эриннии, понтийский царь Митридат и т.д.

©borch для fantlab.ru (по материалам сети)

fantlab.ru

«Венедикт Ерофеев: посторонний»

Книга «Венедикт Ерофеев: посторонний» (издательство АСТ) — второе издание биографии писателя-постмодерниста, созданной коллективом из трех авторов – Олегом Лекмановым, Михаилом Свердловым и Ильей Симановским. Используя свидетельства современников, дневники и архивные документы для того, чтобы нарисовать как можно более правдивый портрет Ерофеева, авторы чередуют рассказ о его жизни с филологическими фрагментами, посвященными самому известному произведению писателя — поэме «Москва – Петушки». Оргкомитет премии «Просветитель» включил эту книгу в «длинный список» из 25 книг, среди которых будут выбраны финалисты и лауреаты премии. N + 1 предлагает своим читателям ознакомиться с небольшим фрагментом, описывающим жизнь Ерофеева после ухода из МГУ и время его непродолжительной работы в «Ремстройтресте».


Веничка: Орехово-Зуево — Владимир

«Я ушел тихонько, без всяких эффектов», — вспоминал Ерофеев в интервью с Л. Прудовским свое расставание с филологическим факультетом МГУ. На самом деле, уйти совсем «тихонько» не получилось. Под разнообразными предлогами Венедикт, сколько мог, не выселялся из университетского общежития, ведь жить ему в Москве было решительно негде. Наконец администрации это надоело, и 8 февраля 1957 года Ерофеева со скандалом выдворили со Стромынки.

С этого выселения начался долгий период его бродяжничества и ночлегов у друзей, подруг, знакомых и родственников, в общежитиях педагогических институтов и рабочих контор, в съемных комнатах, на дачах, в экспедиционных палатках, а то и просто под открытым небом. «Он по природе своей был очень бездомным человеком», — резюмировал Владимир Муравьев. «“Москва — Петушки” — это то, что вызревало в нем с конца 1950-х», — свидетельствует филолог Николай Котрелев, не в последнюю очередь имея в виду скитальческий опыт Ерофеева.

«Не вино и не бабы сгубили молодость мою. Но подмосковные электропоезда ее сгубили», — отметил Ерофеев в записной книжке 1973 года. «Лет восемь или десять мы жили в железнодорожных тупиках, — лишь самую малость сгущая краски, рассказывал о второй половине 1960-х — начале 1970-х годов и тогдашнем быте Ерофеева и его компании один из ее участников, Игорь Авдиев. — Мы садились в электричку и ехали по старому любимому маршруту, до Петушков. А потом последний поезд загоняли в тупик, и там, в тупиках, приходилось ночевать». Он же вполне убедительно обосновал одну из главных причин, заставлявших Ерофеева в юности постоянно переезжать с места на место и бросать один институт за другим, — нежелание служить в армии: «С 1963 по 1973 гг. Венедикт имел работу в СУС-5 (Специализированное управление связи), пристанище (вагончики, общежития), убежище: на этой работе не требовали прописки и приписки. Последнее место, где гражданин В. В. Ерофеев был прописан, это Павловский Посад, и там же приписан к местному горвоенкомату в 1958 году. После этого “гражданин” (со священной обязанностью перед Родиной) исчез. Можно удивляться, с какой легкостью Венедикт оставляет институты, сам провоцирует изгнание себя из общежитий этих институтов, если только не понимать всей подоплеки этих поступков. Я шел по следам Венедикта и знаю: после исключения из первого института я поступил в следующий, но не мог прописаться в общежитии — уже был объявлен всесоюзный розыск дезертира». Относительно «всесоюзного розыска» Авдиев несколько погорячился, однако прикрепление к военкомату действительно было обязательным условием прописки для любого гражданина СССР. А с военкоматами и в те времена шутки были плохи.

Однако в феврале 1957 года до житья в вагончиках еще не доходило. Тогда Ерофеев коротал ночи у своей тети Авдотьи Карякиной, а также у друзей из университета и их знакомых. Тот же Николай Котрелев вспоминает, как Венедикт несколько раз оставался на ночь в коммуналке на Трубной улице, в комнате младшего брата Владимира Муравьева, Леонида (Ледика), и сосед Ледика по квартире потом ворчал: «Опять мурманский ночевал».

В начале марта Ерофеев устроился разнорабочим во второе строительное управление «Ремстройтреста» Краснопресненского района и получил комнату в общежитии этого треста. На инерционной волне студенческой дружбы сюда к нему несколько раз заглядывали прежние товарищи. «Была осень 1957 года, наш курс жил еще на Стромынке, — вспоминает Юрий Романеев. — Леня Самосейко сказал мне, что у Вени день рождения, и я смог бы его поздравить, только непременно с бутылкой водки. Дал мне Леня адрес, по которому я в вечерней Москве легко нашел новое Венино обиталище. Именинник оказался дома. В комнате было несколько кроватей с тумбочками при них. На Вениной тумбочке возвышалась стопка книг. Это было дореволюционное издание Фета. Кажется, в комнате были и другие жильцы, но в общение с нами они не вступали. И сам я долго не засиделся, поздравил Веню посредством бутылки и вскоре ретировался на Стромынку».

Упоминание про «стопку книг» на тумбочке Ерофеева — это деталь характерная и весьма значимая. Где бы он ни жил, в каких бы трудных условиях ни оказывался, его всегда сопровождало множество книг. «У Ерофеева была удивительная способность русского человека к самообразованию, то есть — способность без учителей начитать огромное количество материала, — рассказывает Алексей Муравьев. — Я думаю, что первоначальный разгон у него был такой сильный, что на этом разгоне он много чего освоил. Читал он постоянно». «Ерофеев не был систематически образованным человеком, однако знал очень много и этим знанием не подавлял. Цену себе знал, но держался с непоказной скромностью», — вспоминает Николай Котрелев. «Чаще всего, когда все были на лекциях, он читал лежа. И все свои знания он приобретал именно так — самоподготовкой и запойным чтением», — рассказывает Виктор Евсеев. «Он всю жизнь читал, читал очень много, — свидетельствовал Владимир Муравьев. — Мог месяцами просиживать в Исторической библиотеке, а восприимчивость у него была великолепная». «У него были большие амбарные тетради, в которые он записывал то, что ему было неизвестно и что он хотел бы узнать, например, списки композиторов, музыку которых он еще не слушал», — рассказывает пианист Януш Гжелёнзка.

Посетила Ерофеева в общежитии «Ремстройтреста» и сестра Нина Фролова: «Я поехала к Венедикту, его проведать. Какой-то мужичок все мне пытался что-то о Венедикте сказать, а Венедикт ему не давал, потому что мама еще была жива тогда и Венедикт скрывал, что в университете уже не учится. И я помню, вид у него, конечно, был не очень-то… Я помню, я ему еще брюки отглаживала».

Совсем по-другому описывает встречу с Ерофеевым и его новыми соседями Владимир Муравьев: «…общежитие его было возле Красной Пресни. Когда я туда пришел, все простые рабочие на задних лапках перед ним танцевали, а главное — все они принялись писать стихи, читать, разговаривать о том, что им несвойственно. (Веничка эти стихи обрабатывал, а потом сделал совершенно потрясающую “Антологию стихов рабочего общежития”. Кое-что, конечно, сам написал.) Я спрашивал у Венички, как удалось так на них повлиять, но в этом не было ничего намеренного. Он просто заражал совершенно неподдельным, настоящим и внутренним интересом к литературе. Он действительно был человеком литературы, слова. Рожденным словом, существующим со словесностью». Проблема истинного вклада рабочих в «Антологию» остается открытой. Например, Пранасу Яцкявичусу (Моркусу) на вопрос «Там все стихи написал ты?» Ерофеев ответил: «Да, все сам».

Некоторые из стихотворений, вошедших в «Антологию стихов рабочего общежития», сохранились. Приведем здесь три из них, впервые опубликованные Борисом Успенским.

Автором первого значится Василий Павлович Пион:

Граждане! Целиком обратитесь в слух!
Я прочитаю замечательный стих!
Если вы скажете: «Я оглох!»,
Я вам скажу: «Ах!»

Если кто-нибудь от болезни слёх,
Немедленно поезжайте на юх!
Правда, туда не берут простых,
Ну, да ладно, останемся! Эх!

Второе стихотворение с заголовком «Инфаркт миокарда», подписано псевдонимом «Огненно рыжий завсегдатай», который сразу же и раскрывается — автором числится А. А. Осеенко:

Сегодня я должен О. З. <очень заболеть>
Чтобы завтра до вечера Л., <лежать>
Мне очень не хочется С. <спать>
Но больше не хочется Р. <работать>

С утра надо выпить К. Д. <кило денатурата>
Потом пробежать К. Э. Т. <километров этак триста>
И то, что П. З. М. Ц. Д.
З. С. У. Б. В. С. А. Т.*

*Материалы к биографии и творчеству Венедикта Ерофеева. С. 504. «П. З. М. Ц. Д.» Пранас Яцкявичус (Моркус) предлагает расшифровывать как «придется зверски мучиться целый день»), а «З. С. У. Б. В. С. А. Т.» как «зато с утра буду в состоянии абсолютной трезвости» (Про Веничку. С. 75)

Жанр третьего стихотворения обозначен как эпиграмма, авторы Ряховский и Волкович, а обращена эта эпиграмма к самому Ерофееву:

Ты, в дни безденежья глотающий цистернами,
В дни ликования — мрачней свиньи,
Перед расстрелом справишься, наверное,
В каком году родился де Виньи!

Чтобы у читателя не возникало иллюзий относительно достигнутого в случае Ерофеева духовного единения интеллигента и простого народа, приведем здесь откровенный фрагмент из ерофеевской записной книжки 1966 года: «…мне ненавистен “простой человек”, т. е. ненавистен постоянно и глубоко, противен и в занятости, и в досуге, в радости и в слезах, в привязанностях и в злости, и все его вкусы, и манеры, и вся его “простота”, наконец». Очевидно, Ерофееву были абсолютно чужды как толстовская последовательная программа просвещения «простого человека», так и страстное толстовское желание опроститься самому. Может быть, поэтому он и не испытывал никаких трудностей при общении с «простыми рабочими»? Тон и стиль этого общения попытался передать в своих, к сожалению, чуть беллетризованных воспоминаниях о Ерофееве и Вадиме Тихонове Игорь Авдиев: «Не успели мы шлепнуть по маленькой, в комнату к нам стали всовываться коллеги Вени, работяги. Они были стыдливы. В них не было наглости и панибратства.

— Ну-ну, заходите, суки, — нехотя разрешил Веня. — Нальем им чуток? — Мы с Вадей согласились.

В комнату наползло человек пять-шесть. Что это были за люди? С ревнивым интересом я вглядывался в этих людей. Тихонов всех знал, он работал с ними. С Тихоновым они были на равных. А к Вене они относились с почтением.

Один из работяг, выпив, начал спрашивать у Вени что-то “умное”.

— О дурак! Откуда ты это взял? — отмахнулся Веня.
— Да ты же, Веничка, сам советовал почитать… — виновато промямлил пожилой обормот… — Вот я и взял в библиотеке книгу. — Вот — “Давид Строитель”…»

11 ноября 1957 года Ерофеева уволили из «Ремстройтреста» за систематические прогулы. При этом «Стройтрестовское начальство настрочило на Ерофеева несколько доносов в местную милицию с требованием “принять меры” <…> И милицейское начальство запретило ему покидать место обитания — общагу строительных рабочих в Новопресненском переулке — до рассмотрения заведенных на него дел в местном райсуде. Узнав об этом, Ерофеев из общаги спешно бежал и перешел на нелегальное положение».

Подробнее читайте:
Лекманов, О. Венедикт Ерофеев: посторонний / О. Лекманов, М. Свердлов, И. Симановский. — 2-е изд., испр. и доп. — Москва : Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019. — 464 с. — (Литературные биографии).

nplus1.ru

Венедикт Ерофеев – человек Страстей

Венедикту Ерофееву — 75 лет. О писателе вспоминает  Ольга Седакова.

Философия пьянства

— В своих воспоминаниях о Венедикте Ерофееве вы говорили о том, что алкоголизм его не был тривиальным — даже ставите вопрос о «службе Кабаку». Что это за явление? Протест? Какая-то «философия пьянства»?

Венедикт Ерофеев

— Он хотел, чтобы это понимали именно так. Он прямо говорил о символическом характере своего пьянства: каждый упивается своим — кто водкой, кто чем-то еще… Неизвестно, кто пьянее. Для него было важно, чтобы алкогольный сюжет не понимали слишком буквально.

В реальности дело было сложнее, у него была и наследственная предрасположенность. Отец Венички был алкоголиком, брат…. В юности он не прикасался к спиртному. Все случилось вдруг. Передаю его рассказ. Поступив в МГУ, в Москве, бредя по какой-то улице, он увидел в витрине водку. Зашел, купил четвертинку и пачку «Беломора». Выпил, закурил — и больше, как он говорил, этого не кончал.

Наверное, врачи могут это описать как мгновенный алкоголизм.

Юродство или протест?

— Это заставляет задуматься о юродстве. Интересовался ли он этой темой?

Ольга Седакова. Фото Анны Гальпериной

— Нет. И уж точно юродства он не изучал. Может быть, и не любил — кроме как в опере Мусоргского. Мне кажется, традиционное русское юродство было совсем не в его стиле. Юродом, уродом, дурачком Христа ради он себя не изображал. Ему нравилось быть красивым, блестящим, остроумным. Если только считать юродством его решительное желание занять позицию под общественной лестницей, спуститься в самые низы общества… Но пророческие «безумные», темные речи юродивого — это совсем не в его духе. Не в его духе было и провоцировать людей эксцентричным поведением.

Мне не кажется, что о Веничке правильно думать в этом направлении — юродства. Но отказ от включения в общественную структуру со всеми вытекающими отсюда последствиями (нищетой, бездомностью) — это да, это был его выбор. Конформистское общество (а советское общество было тотально конформистским) его явно не привлекало. Он предпочитал — его словами — «плевать снизу на каждую ступеньку» этой лестницы.

Веничка себя чувствовал начинателем какого-то движения. Не секты, конечно. Но он всегда был окружен последователями, которые вслед за ним бросали все — семью, учебу, приличную работу — и уходили в такой образ жизни. «Мы будем гибнуть откровенно». Для него это было важно, увлекать за собой. В «Петушках» есть проповедническая интенция: «Все ваши звезды ничего не стоят, только звезда Вифлеема…» Это был род протеста, в том числе, и духовного…

«Москва — Петушки»: сюжет из жизни

-«Москва — Петушки» — это художественный вымысел или автобиографическое произведение?

-Там вообще нет вымысла. Мы познакомились, когда он писал эту вещь, так что я успела туда попасть — в качестве «полоумной поэтессы», которая приходит на день рождения. Это тридцатилетие, которое он справлял в чужой квартире, вспоминается где-то близко к началу повествования. Он успел к этому времени написать только первые страницы, и тетрадка лежала на столе. Все окружающие его уже знали, что «что-то» пишется. Предыдущие его «вещицы» в это время считались пропавшими без следа, но туда по памяти приводили какие-то цитаты.

Когда я читала эту тетрадку в первый раз, у меня было ощущение, что это просто дневник, я не сразу поняла, что это литература. Ведь в жизни он говорил таким же слогом, а все упомянутые там люди, реалии, происшествия были прямо «из жизни» и мне знакомы. Вене и в самом деле случалось засыпать в подъездах и сбиваться с пути, как в повествовании «Петушков». Вполне вероятно, что и Кремля он в самом деле не видел. Фантастика появляется только в последних сценах. По тексту «Петушков» можно делать обширный реальный комментарий: Черноусый, Боря С. и т.д.

-Как случилось, что вы, девушка из интеллигентной семьи, студентка филфака в молодости попали в эту компанию?

-Да, это было приключение. Со мной на одном курсе учился один из его верных последователей и почитателей. Он был старше нас. Нам было по 17 лет, когда мы поступили, а ему 29. Он был из владимирских знакомых Венички. Он довольно заметный герой в «Петушках» — Боря С., «Премьер» в революционном правительстве Петушков, который умер в сюжете оттого, что Веничка объявил себя «выше закона и пророков».

Так вот, Боря С. мне все время рассказывал на первом курсе, какой у него есть гениальный знакомый, и как надо с ним повидаться. Он меня к нему и привел.

Учитель свободы

Конечно, мне и во сне не снилось то, что я там увидела. Мне не встречалось людей, настолько свободных от всего «советского» — от идеологии, от общего страха и конформизма, от принятых тогда «приличий». При этом каждому новичку нужно было пройти экзамен. В моем случае это было требование прочитать Горация на латыни и узнать дирижера, который на пластинке дирижировал симфонией Малера. Не то что я так уж разбиралась в дирижерах и знала всего Малера — просто точно такая пластинка была у меня. Так что я узнала, и меня приняли.

Я благодарна судьбе, что не слишком вовлеклась в этот круг, в это дело общего пропадания. Другие учителя меня, можно сказать, перетянули на свою сторону. С.С.Аверинцев, Н.И.Толстой, тартуский круг. Мне хотелось «в просвещении стать с веком наравне», а среди возлияний и застолий это не получится.

Но знакомство с Веничкой — одно из самых значительных событий моей жизни. Я даже назвала как-то его моим учителем. Этому удивились: чему ж он мог меня научить? Тому, что свобода возможна в большей мере, чем мы это себе представляем, подчиняясь обстоятельствам. А что, дескать, делать? и все так…И обстоятельства не фатальны, и политический строй, и общепринятые мнения — все это не фатально для твоей свободы.

Смерть и память

-Почему у Ерофеева постоянно повторяется тема смерти, безумия и загадок? В «Петушках» — загадки Сфинкса в электричке, в конечном итоге смерть. В пьесе «Вальпургиева ночь, или Шаги командора» — действие происходит в сумасшедшем доме, в итоге — смерть, тема загадок тоже встречается: «И когда уже мое горло было над горкомовским острием, а горкомовское острие — под моим горлом, — вот тут-то один мой приятель-гребец, чтоб позабавить меня и отвлечь от душевной черноты, загадал мне загадку: „Два поросенка пробегают за час восемь верст. Сколько поросят пробегут за час одну версту?“ Вот тут я понял, что теряю рассудок»…

-Веничка постоянно думал о смерти и сильно и болезненно переживал преходящесть. Я думаю, что тема смерти, тема необратимого движения времени его не отпускала. Бывают люди, которые с такими вопросами рождаются. Веничка был из таких.

Венедикт Ерофеев

Его баснословная память связана с эти страхом перед преходящестью. Он помнил мельчайшие события из жизни, с датами и местом действия. Он мог сказать: «А помнишь, 26 августа такого-то года, ты сказала там то-то…». Я однажды его спросила, как же он так все помнит, а он ответил, что его с детства ужасает, что все проходит, и потому он еще детства начал все запоминать.

Я думаю, в юности он пережил влияние Ницше. Его первая вещь (я о ней узнала поздно, в то время она считалась пропавшей) — «Записки психопата» написана в двадцать лет в совершенно ницшеанском стиле. В «Петушках» ничего подобного я не вижу. Вероятно, идея «последней жалости» вытеснила «сверхчеловека».

Католик, не ставший католиком

-Известно, что Венедикт Ерофееев критически относился к Православию, хотя тогда ни на какое государственное православие даже намека не было, но тем не менее, он предпочел католичество. Почему?

-Он знал историю. Ему не нравилась византийская симфония церкви и власти (а в послепетровское время — подчинение церкви земной власти). Между прочим, то же отношение было у Бродского. Мне пришлось от него слышать, что когда он хотел креститься, он отверг Православие именно за то, что это Церковь, не свободная от государства.

Другая сторона веничкиной католикофилии — католицизм для него был воплощением мировой культуры. Он, меломан, слушал на латыни «Реквием», Stabat Mater, Kyrie… Латынь он обожал не только как язык культуры, но и как язык христианства. Концертной православной музыки такого рода не было.

И с третьей стороны — в это время в его кругу появились неофиты. И там были свои проблемы: страшная стилизация, что-то очень неискреннее и неприятное, что его отталкивало. Люди впадали в «священную дурь», начинали обличать за недостаточно правильную духовность Пушкина, Достоевского и всех окружающих. У некоторых это неофитское поведение перешло с годами в нормальную церковность, а некоторые просто отошли от Церкви.

Про своих знакомых, которые так аврально оправославились, он говорил: «Они сели на трамвай и думают, что этот трамвай их довезет, а я хочу своими ногами». Ему вообще не нравилось, чтобы брали какие-то готовые, не лично выстраданные правила.

К католичеству у него почему-то не было претензий (вроде инквизиции и т.п.). Наверное, это его не так трогало.

И наконец, его друг В.Муравьев, чье мнение он очень почитал, был католиком.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы он на самом деле стал практикующим католиком. Не знаю, бывал ли он вообще после крещения на католических службах.

Античность Венички Ерофеева

— Вы говорите, он любил латынь. Он ее хорошо знал?

— Он учил латынь в университете, но время от времени доучивал сам. Кажется, он помнил наизусть весь латинский словарь. У Венички было две культурные страсти — латынь и музыка. Он говорил, что они для него похожи. Да, еще поэзия! Стихи наизусть он мог читать часами. Неистово любил Цветаеву.

Музыку он слушал постоянно, и разную. В основу композиции следующего за «Петушками» сочинения были положены какие-то вещи Шостаковича (как в «Петушках» железнодорожные станции стали названиями глав). Об этом романе он говорил как о «русском Фаусте». Его никто не читал, он потерян и до сих пор не обнаружился. Я думаю, Шостакович был избран Веней не потому, что это был его самый любимый композитор. Но я затрудняюсь назвать его любимую музыку. Романтики, композиторы ХХ века, тогда совсем малоизвестные у нас (упомянутый Малер, Мессиан, Стравинский).
Вот старинную музыку он не любил, Баха и добаховскую. Он удивлялся тем, кто любит Баха, и считал, что это мода и все они притворяются.

-Почему при своей любви к латыни он тяготел к греческим образам — и в «Петушках», и в «Василии Розанове глазами эксцентрика»?

-Латинская и греческая античность — не антитезы. Античность он почитал всю. Например, с самым большим почтением он говорил об Аверинцеве: «Самый умный человек в России». Лично они не встречались (вот Ю.М.Лотман к нему приходил, Б.А.Успенский — большие почитатели его прозы; к Н.И.Толстому я его приводила в гости). Веничка, правда, сочинил историю, будто они втроем — с Аверинцевым и Трауберг — встретились и сидели под платаном. В Москве платанов нет, и этот платан явно — из Платона.

Но на лекции Сергея Сергеевича он ходил. Мы вместе, помню, слушали его лекцию про Нонна Панополитанского, византийского поэта, в ИМЛИ. Известна его фраза: «Не помню кто, не то Аверинцев, не то Аристотель сказал…». Аристотеля он любил и, совпадая с Аверинцевым, говорил, что в России не хватает Аристотеля. И слишком много Платона.

Другим его любимым мыслителем был Василий Розанов.

-Из-за того, что у Розанова много критических отзывов на русскую историю и русское православие?

-Да нет, про это он никогда не говорил. Ему просто нравился сам взгляд Василия Васильевича на вещи, особая розановская поэзия, шокирующая откровенность.

-В творчестве Ерофеева постоянно повторяется образ Эдипа — это просто художественный прием или он им интересовался, может быть, через фрейдизм?

-Нет, с фрейдизмом образ Эдипа у него никак не был связан. Это было личное переживание архетипа, говоря по-юнговски. Другой настолько же важный архетип у него — Гамлет. Он видел себя Принцем Датским. Над Фрейдом он посмеивался. Говорил, что здоровый по Фрейду человек — не иначе как матрос.

Свой круг

-Литературные предшественники Ерофеева?

-Прямых предшественников не назову, по крайней мере, в русской литературе. Сам он всегда поминал Лоренса Стерна. «Сентиментальное путешествие», записки — он нашел в них манеру непринужденного повествования, фантастику слова, можно сказать.

Я тоже очень люблю Стерна.

Но сказать, что Ерофеев — продолжатель Стерна, никак нельзя. Он ни к какой линии и ни к какому автору прямо не присоединяется. Но, я бы сказала, он принадлежит к литературе в целом— это не записки дилетанта, человека со стороны. Это записки человека, который очень много читал и сопоставлял, который обдумывал профессионально литературные вещи.

Между прочим, в риторике «Петушков» слышен язык и пафос «Исповеди» блаженного Августина. Иногда совсем близко.

-Он общался с кем-то из писателей? Ценил кого-то из современников?

-Водиться с писателями он стал только в последние годы, когда стал знаменитым. Наши действующие литераторы искали с ним встречи. А до этого он жил в том кругу, который описан в «Петушках». Там писателей не было. В последние годы у него часто бывала Ахмадулина, которую он почитал. Но весьма своеобразно: «Это новый Северянин». Надо заметить, что это не осуждение: Северянина он очень любил. При мне, когда его спросили о его любимом поэте, он ответил: «Два. Данте Алигьери и Игорь Северянин». Но вообще он о многих современниках отзывался сочувственно. Измерялась его оценка в граммах спиртного: «Василю Быкову я бы 200 грамм налил» и т.п. Больше всего, насколько я помню, причиталось Набокову.

-В этом кругу ему было не комфортно?

-Была видна огромная разница между «писателями» и Веней. Другая жизнь. У Вени была своя компания. Когда я с ним познакомилась, это был уже сложившийся круг последователей (например, из Владимирского пединститута). Они тоже не были тривиальными пьяницами.

— С ним учился Вадим Тихонов, которому Ерофеев посвятил «Москва — Петушки»?

— Нет, по-моему, Тихонов только среднюю школу закончил. Он был как бы сниженной тенью Венечки, вроде шута при короле у Шекспира. Но он тоже был совсем не простой человек! Работал он всегда в самых «негодных» местах: сторожил кладбище, работал истопником в психбольнице… И вот однажды он мне звонит с одной такой работы и говорит: «Прочитал Джойса, „Портрет художника в юности“.

Вот белиберда! (я смягчаю его отзыв) Совсем писать не умеет, балбес. Лучше бы „Детство“ Толстого прочитал».

Безответственный писатель?

-Правда, что Михаил Михайлович Бахтин высоко оценил «Москва — Петушки»?

-Ходили такие слухи. Но письменных свидетельств об этом не осталось. С эти связывают «раблезианское» или «карнавальное» понимание «Петушков». Но Бахтин мог полюбить «Москву — Петушки» вовсе не потому, что это похоже на Рабле. Может быть, потому, что по Бахтину, большое произведение рождается на границах «эстетического», совсем рядом с «жизнью». «Профессиональный» писатель работает где-то ближе к центру.

-Идея Бахтина «искусство, как ответственность» была ему чужда?

— Да он в общем-то и не разделял «искусства» и ответственности. Он не был писателем, литератором в привычном смысле: работником на фабрике словесности. У него первым родом творчества была сама жизнь.

-Вы в одной из статей писали, что Веничка своими «Петушками» утащил на дно не меньше людей, чем Гете своим Вертером.

-Да, это в самом деле было так. Молодежь, которая читала не слишком вдумчиво (как многие в свое время «Вертера»), извлекала из «Петушков» самое простое: спиваться и плевать на социальную лестницу. Если бы выбор был только из двух этих возможностей: или подниматься по этой лестнице или плевать на нее, я бы предпочла второе. Но мои учителя и друзья показали мне, что есть и другие возможности. Труд. Служение.

Пародия — не кощунство

— Вы отмечали, что для творчества Ерофеева был характерен такой прием как пародирование Евангелия. Но в то же время, он не терпел кощунства…

— Пародирование не обязательно значит высмеивание, в литературоведческом смысле. Просто он брал эту решетку, повествовательную основу. Есть большое исследование Бориса Гаспарова (филолога и музыковеда) о евангельском субстрате «Петушков».

Кощунства Веничка не любил, потому что вообще не любил грубости и агрессии. У многих после чтения сложилось ложное представление, что раз уж человек пьяница — он наверняка и ругается, и склонен к всяческим безобразиям.

А он терпеть не мог безобразия и наглости. При мне он никогда не матерился. Однажды кто-то начал выражаться в этом духе, а он сказал: «Ты что? Здесь две женщины и Седакова».

— Вы писали, что у Венички было неприятие всего героического — например, он не терпел Зою Космодемьянскую. Почему?

— Официальный культ героизма, вот что он не любил. Он хотел, чтобы о человеке думали человечно, чтобы его слабость и хрупкость была принята. А не: «Гвозди бы делать из этих людей».

За Зою он крепко поплатился: его выгнали из Владимирского пединститута как раз за то, что он написал про нее издевательский венок сонетов.

Но и вне идеологии, по самому складу своего характера Веничка не любил героизма. Он любил, как он говорил, людей странных и смиренных, задумчивых и растерянных. Его темой была гуманность: сострадание, жалость к человеку, а не требование от него всяческих подвигов. Чтобы человека любили таким, каков он есть, и в самом неприглядном виде тоже. Чтобы его не воспитывали, а пожалели. В общем, все, что в мире советской пропаганды было положительным, у Венички было отрицательным. В этой своей кенотической этике он — очень традиционно русский писатель.

Почему читают «Москву — Петушки»?

-Мира, который описан в «Петушках», больше нет, мы живем в другой стране, и даже провинция стала, может, еще страшнее, но всё равно другой, нет таких электричек. Тем не менее, «Москву — Петушки» по-прежнему читают и изучают.

-Как я сказала, читая эту вещь в первый раз, я подумала, что это дневник. Когда же я во второй раз прочитала первую фразу: «Все говорят: „Кремль, Кремль“», — мне стало ясно, что это классика. Ритм победы звучит в первом же абзаце.

Вы говорите: у нас теперь другая страна. Но не такая другая, как Англия, скажем. А ведь «Петушки» получили мгновенный, широчайший успех в других странах! Перевели сразу на множество языков, потом по второму, третьему разу на английский, французский, италяьнский, немецкий, финский, шведский и так далее…В Лондоне шел спектакль по «Петушкам» (не помню точно, в каком году): это был бестселлер. Меня это тогда удивляло: как можно понять это вне нашего контекста, скажем,без всех этих марксистских и ленинских формул, которые здесь у каждого в зубах навязли (Веничка сокрушал кумир за кумиром).

Фото: www.photographer.ru Автор — iskld

Видимо, Веничку там приняли в другом ряду, не актуально политическом, как у нас: может быть, сближая с Жене, с «проклятыми поэтами». В Германии вышло тщательно комментированное издание. Комментарий составил Ю.Левин.

Так вот, если его с восторгом принял мир, который не знал ничего похожего на реальность, описанную в «Петушках», то нет ничего странного и в том, что у нас он остается.
Во-первых, эта вещь блестяще написана. Так писать никто не умеет. Ритм, словарь, скорость мысли. Афористичность. Свежесть того, что все это было в первый раз, может, теперь несколько поблекла: приемы «Петушков» вошли в сам наш язык.

Что еще трогает читателя? Я думаю, образ повествователя — протагониста. Это он очаровал читателя: существо страдающее и мыслящее, трагическая жертва этого жестокого мира.

Не-писатель

-Выходит, Венедикт Ерофеев посмертно разделил судьбу своего любимого Василия Васильевича Розанова? Ему тоже пытались подражать сотни людей, но ни у кого не получилось написать ничего похожего на «Уединенное».

-Да, конечно. Несмотря на то, что Ерофеев повлиял на множество авторов и людей, ничего похожего на него у них не получилось.

Есть близость между его письмом и письмом Юза Алешковским. Помню, какие-то сочинения Алешковского («Не укради») приписывали Ерофееву. Но разница в том, что всё-таки Алешковский — писатель, он сочиняет героев и сюжеты. А Веничка, как я уже говорила, шел за собственной жизнью. В этом смысле его сочинения напоминают мне такие вещи, как автобиографические записки Челлини или Казановы. И — блаженного Августина, как уже было сказано.

-А вот иногда можно встретить такое мнение: «Жалкий алкоголик, бездарная алкоголическая литература»…

-Это просто люди, не умеющие читать литературу. Не знающие, что такое наслаждение словесностью.

Человек Страстей

-Как вам кажется, он был близок к Богу?

-Это трудная тема. Во всяком случае, он был ближе к самой евангельской истории, чем многие из тех, кто ведут нормальную церковную жизнь. Каждую из Заповедей блаженств он принимал безусловно, он их любил. Не знаю, что скажет статистический прихожанин, если его спросят: «А ты, лично ты хотел бы для себя такого блаженства — быть плачущим? Или изгнанным?» Веня хотел. Темы жалости, милости к падшим и добровольного унижения — его темы. Земная судьба Христа, распятие — то, чем он был занят постоянно. Он говорил об этом так, как если бы это случилось вчера.
Была ли так же реальна для него тема Воскресения? Думаю, нет. Однажды я ему сказала: «Мне кажется, ты дочитал до Страстной пятницы, а дальше не читал». На что он мне сказал: «А ты прочитала Рождество, а потом сразу Воскресение».

Вы знаете, анонимных старых мастеров часто называли по сюжетам: «Мастер Страстей», например, или «Мастер Благовещения». Вот, по моему впечатлению, Веня и был художником Страстей — или созерцателем «Снятия со Креста». В рембрандтовском исполнении.

Беседовал Леонид Виноградов
Работа над текстом: Мария Сеньчукова

www.pravmir.ru

Алкогений: Венедикт Ерофеев — www.maximonline.ru

Автор второй после «Мертвых душ» русской поэмы в прозе Веничка Ерофеев может считаться безупречным денди эпохи застоя. Стильный острослов шагал по просторам необъятной родины как хозяин. Несмотря на суровый уголовный кодекс, не заморачивался такими вещами, как постоянная прописка или воинский учет.

Головные боли диссидентов-правозащитников не досаждали ему; голова этого голубоглазого брюнета, на раз разбивавшего женские сердца, страдала разве что от мучительных похмельных болей.

Алкогольный дурман окутывал его персону с самых ранних лет. В 1946-м отец восьмилетнего Венедикта был арестован за «антисоветскую пропаганду», и Веню определили в детский дом города Кировска. Несмотря на молодость, шпанистые друзья быстро научили мальчика плохому (а писать, если верить его матери, он начал уже с пяти лет). Назвать Ерофеева ребенком-алкоголиком было бы чересчур, но, как закладывать за воротник, парень знал не понаслышке. После возвращения отца и поселения семьи в железнодорожном бараке круг общения Венички мало изменился.

Пил Веничка по-черному, самозабвенно. Все изощренные рецепты, приведенные в поэме «Москва — Петушки», не досужий вымысел, а опробованные на собственном опыте экспериментальные находки. Он сделал пьянство нормой жизни и опроверг тезис о неизбежности запойной деградации, всю жизнь сохраняя завидный интеллект. То, что он изрекал, слушали с любопытством, даже когда страдавший раком горла писатель скрежетал через ларингофон.

Пьянство было для Ерофеева культом, которому официально не признанный, но при этом всеми любимый алкоголик Веничка служил до своего последнего дня и который и свел его в могилу.

Гений против употребления

1955 Ерофеев поступает на филфак МГУ. Спустя полтора года общажного пьянства его отчисляют с курса — за неуспеваемость.

1957—1959 Веничка демонстрирует чудеса мультипрофессионализма, трудясь грузчиком продмага, каменщиком на строительстве, кочегаром, дежурным отделения милиции (!) и т.д. Начинает заливать в себя все, что горит. При таком темпе труда и отдыха ему не до письма.

1960—1965 Поступает на филфак сразу двух пединститутов — во Владимире и Коломне. Изгнан из обоих «за моральное разложение студенчества». Сочиняет повесть «Благая весть». Пьет «качественнее» — не травится самопалом.

1966 После рождения сына Ерофеев разводится с женой. Пьет горькую, делая перерывы на дни посещений ребенка в деревне Мышлино.

1970 Год создания поэмы «Москва — Петушки» совпадает с пиком бродяжничества и служения Бахусу.

1974 Текст романа ходит в самиздате. Венедикт отчасти социализируется, вступив в брак с Галиной Носовой, встав на воинский учет и приобретя «определенное место жительства». Пьет все — красненькое, беленькую, портвешок, одеколон. Ничего не пишет.

1990 Пишет пьесу «Вальпургиева ночь, или Шаги командора», герои которой, пациенты психушки, совершают массовое самоубийство, упиваясь метиловым спиртом. В мае уже признанный гением Ерофеев, заставший пуб­ликацию «Петушков», умирает — не от цирроза печени, а от рака горла.

www.maximonline.ru

К 25-летию со дня смерти Венедикта Ерофеева

https://www.znak.com/2015-05-12/k_25_letiyu_so_dnya_smerti_venedikta_erofeeva

2015.05.12

11 мая исполнилось 25 лет, как ушел Венедикт, Веня, Веничка, Ерофеев, автор легендарной прозаической поэмы «Москва - Петушки». Мы не могли пройти мимо этой даты. Во-первых, Ерофеев – один из самых оригинальных, удивительных и, как ни парадоксально, трезвых российских литераторов. Во-вторых, внимать Ерофееву после череды майских праздников – истинное наслаждение, упоение, которое не стоит оставлять на потом.

«А я не хочу, как все»

Венедикт Ерофеев родился в 1938 году под Кандалакшей Мурманской области в семье репрессированного за антисоветскую пропаганду (родители переехали на север с Поволжья, во время голода; отец был острым на язык, «анекдотчиком», вот и не уберегся). «Наше детство на Кольском полуострове было такое нищее, что и вспоминать его не хочется», - признавалась сестра писателя Нина Фролова. Мать, Анну Андреевну, как жену врага народа, на работу не брали, в продуктовой карточке отказывали. Выходило, что она живет за счет и без того голодающих детей. Отчаявшись, мать отдала Веню и его брата Борю в детдом и вернулась к ним только после освобождения мужа.

Веня с малых лет был серьезным, сосредоточенным, отличался феноменальной памятью. «Был у нас, - вспоминает Фролова, - маленький отрывной календарь, который вешают на стену и каждый день отрывают по листочку. Веничка этот календарь - все 365 дней - полностью знал наизусть еще до школы; например, скажешь ему: 31 июля - он отвечает: пятница, восход, заход солнца, долгота дня, праздники и все, что на обороте написано... Мы, когда хотели кого-нибудь удивить, показывали это. К тому же у него всегда был независимый характер. Например, на него жаловалась учительница в первом классе: когда детей принимали в октябрята, он ей сказал, что не хочет. Учительница была вне себя: «Как же так, все же октябрята!» - «А я не хочу, как все». Так и не стал октябренком. И ни пионером, ни комсомольцем он не был. А ведь это было в 40–50-е годы».

Поразительно, но «отшельник» Ерофеев окончил школу с золотой медалью (что объясняется довольно просто: он был заядлым книгочеем, завзятым посетителем библиотек и эрудитом, и так – на протяжении всей 51-летней жизни) и поступил на филфак МГУ. Однако вскоре был отчислен, после - еще из нескольких подмосковных вузов. Долго жил без прописки (паспорт был для него «простой бумажкой»), никогда не состоял на военном учете, мотался на пространстве от Украины до Средней Азии, работал грузчиком, бурильщиком в геологической партии, рабочим строительно-коммунального треста, монтажником кабельных линий, стрелком ВОХРа, лаборантом паразитологической экспедиции по борьбе с кровососущим гнусом...

Писатель Владимир Муравьев рассказывал: «Одно время Веничка работал грузчиком, общежитие его было возле Красной Пресни. Когда я туда пришел, все простые рабочие на задних лапках перед ним танцевали, а главное - все они принялись писать стихи, читать, разговаривать о том, что им несвойственно. (Веничка эти стихи обрабатывал, а потом сделал совершенно потрясающую «Антологию стихов рабочего общежития». Кое-что, конечно, сам написал.) Я спрашивал у Венички, как удалось так на них повлиять, но в этом не было ничего намеренного. Он просто заражал совершенно неподдельным, настоящим и внутренним интересом к литературе. Он действительно был человеком литературы, слова».

«Саморазрушение, самосгорание - это цена свободы»

Ерофеев побывал даже сторожем в вытрезвителе. Даже – потому что еще одной страстью Ерофеева, помимо книг, был алкоголь – в огромном разнообразии и в таких же объемах.

Кто-то из его друзей предполагает, что Веничка пил, постоянно ощущая онтологическое, неизбывное человеческое Горе, от чуткого, нежного, даже любовного отношения к несовершенству человека (самой большой нежности, по его мнению, был достоин «тот, кто при всех опысался»). Другие полагали, что Горе повсюду преследовало его ввиду повсеместности и повседневности «кошмара коммунистической эпохи». «Он как будто не сводил глаз со всей лавины зверства, тупости, надругательства, совершенного его народом. От такого зрелища можно свихнуться серьезнее, чем Гамлет, и оставшееся время «симулировать вменяемость», как Веничка назвал собственное поведение. И страшнее всего, что это и не собиралось кончаться, - вспоминает писательница Ольга Седокова. - Чувствовалось, что этот образ жизни - не тривиальное пьянство, а какая-то служба. Служба Кабаку? Мучения и труда в ней было несравненно больше, чем удовольствия. О таких присущих этому занятию удовольствиях, как «развеяться», «забыться», «упростить общение» - не говоря уже об удовольствии от вкуса алкогольного напитка (тому, кто хвалил вкус вина, Веня говорил: «Фу, пошляк!»), - в этом случае и речи не шло... Я вообще не встречала более яростного врага любого общеизвестного «удовольствия», чем Веничка. Получать удовольствие, искать удовольствий - гаже вещи для него, наверное, не было. Должно быть плохо, «все должно идти медленно и неправильно, чтобы не загордился человек... » - как помнят читатели «Петушков». Впрочем, Венин список «пошляков» и «ненавистных» обширен, и я не уверена, что искатели хорошей жизни занимают в нем первое место. Много там еще чего: самонадеянность и фразерство (во фразерство попадали вообще высокие и неприкрытые слова), погруженность в «дела», бездумная жестокость, азарт, бойкость, суетливость, расчетливость, поклонение авторитетам - и непризнание авторитетов, любознайство - и умственная лень, «чрезмерная склонность к обобщениям» - и неспособность к обобщению... Всего не назовешь...».

Владимир Муравьев в свою очередь был убежден, что пьянство было осознанным выбором Ерофеева: «Конечно, он сам себя разрушил. Ну, что ж он так и считал, что жизнь - это саморазрушение, самосгорание. Это цена свободы. И не надо воспринимать Ерофеева как разнесчастного алкоголика, жертву гримас советской действительности. Не был он жертвой. Он был в советской действительности как рыба в воде. Он говорил в одном интервью, что совершенно не желает жить ни в какой другой. И порядок здесь его тоже устраивает, и власть».

И та же Седокова утверждает, что Ерофеев был, скорее, веселым, совсем не угрюмым, смеялся от души, до слез, до упаду. «Кто-то заметил:

- Ты, Веничка, смеешься, как будто у тебя ни одного смертного греха за душой.

И Вадя Тихонов, «любимый первенец», нашелся:

- У него все грехи бессмертные».

В конце жизни Венедикт Ерофеев принял католичество. Муравьев: «Сам я, как католик, что-то старался ему объяснить, сравнивал. Объяснения были очень простые: что религия только одна, что никакой национальной религии быть не может, что православная церковь в России была и остается в подчинении у государства и что вероучение католическое отчетливее, понятнее и несколько разумнее. А он был большим поклонником разума (отсюда у него такое тяготение к абсурду)». Возможно, по этой причине, по словам того же Муравьева, при всем своем «религиозном потенциале» Ерофеев на деле был далек от признания и тем более соблюдения христианских запретов и раскаяния.

«Больше всего его потрясла потеря речи»

Из этих внешне противоречивых, но внутренне гармоничных переживаний соткана легендарная поэма «Москва – Петушки», которую Ерофеев создал, когда ему было всего-то едва за тридцать. Сначала распространявшиеся самиздатом, затем опубликованные в Израиле и Франции и, наконец, в перестроечном Союзе (причем в журнале «Трезвость и культура»), «Москва – Петушки» были названы товарищами писателя, критиками и читателями «гениальными» и со временем, снискав огромный успех, будучи переведенными более чем на 30 языков, поставленные на сценах России, Украины, Литвы, Польши, Австрии, Сербии, Германии, Испании, заслужили славу «всемирно известного произведения».

Содержание, напомним вкратце, таково. Литературный герой, бригадир монтажников Веничка Ерофеев, уволенный за «внедрение порочной системы индивидуальных графиков» употребления алкоголя, в том числе в рабочее время, после неудачной попытки найти московский Кремль отправляется на Курский вокзал и едет на электричке по 125-километровому маршруту до станции Петушки, к любовнице и трехлетнему сыну. Бесконечные возлияния с попутчиками отправляют Веничку в «мир грез», где он становится вождем революции в Петушках. Проснувшись, Ерофеев обнаруживает себя уже на обратном пути в Москву, где на него (что сильно смахивает на галлюцинации) нападают неизвестные с шилом в руках... Вся книга соткана из цитат из Библии, мировой и русской классики, Маркса и Ленина (которых писатель Ерофеев изучал, как говорится, с карандашом), советских газетных штампов и, по оценке литературоведов, продолжает традицию литературы карнавальной, сюрреалистической, гротесковой, буффонадной.

Шило, воткнутое злоумышленниками в горло героя «Москвы – Петушков», предвосхитило реальный конец писателя Венедикта Ерофеева: 11 мая 1990 года он умер от рака горла. «Он любил что-нибудь рассказывать, это было очень интересно, но, когда ему сделали операцию, говорить не мог, а аппарата еще долго не было. Мы пришли к нему с сестрой, и он написал нам в записке: «Мне теперь все время снится, что я болтаю, болтаю». Больше всего его потрясла потеря речи. Все физические страдания он перенес без жалоб (операция прошла под местным наркозом, он все помнил и чувствовал). Врачи хвалили его за мужество. А он так был счастлив, что после всего этого жить остался! – это воспоминания сестры, Нины Фроловой. - Но даже больной он лежал, а вокруг по-прежнему сидели несколько человек, и все внимали ему с удовольствием, хотя говорил он через ужасный аппарат. Галя (жена писателя, через три года после его смерти покончившая с собой, выбросившись с 13-го этажа – ред.), тогда не раз звонила: «Нина Васильевна, Венедикт уже все, не переживет сегодняшнюю ночь». Я бросала все, приезжала, а Венька лежит довольный, сияет, около него сидят три девицы и ведут разговоры. Но в последний раз в больнице он сказал: «Собирался я, собирался умирать, а теперь, кажется, собрался по-настоящему».

Предлагаем вам несколько фрагментов неувядающего произведения. Насладитесь, расслабьтесь и постепенно приступайте к работе, если потом захотите и получится.

«Москва. Площадь Курского вокзала»

...О! Узнаю! Это опять они! Ангелы Господни! Это вы опять.

- Ну, конечно, мы, - и опять так ласково!..

- А знаете что, ангелы? - спросил, тоже тихо-тихо.

- Что? - ответили ангелы.

- Тяжело мне...

- Да, мы знаем, что тяжело, - пропели ангелы. - А ты походи, легче будет, а через полчаса магазин откроется: водка там с девяти, правда, а красненького сразу дадут...

- Красненького?

- Красненького, - нараспев повторили ангелы Господни.

- Холодненького?

- Холодненького, конечно...

О, как я стал взволнован!..

- Вы говорите: походи, походи, легче будет. Да ведь и ходить-то не хочется... Вы же сами знаете, каково в моем состоянии - ходить!..

Промолчали на это ангелы. А потом опять запели:

- А ты вот чего: ты зайди в ресторан вокзальный. Может, там чего и есть. Там вчера вечером херес был. Не могли же выпить за вечер весь херес!..

- Да, да, да. Я пойду. Я сейчас пойду, узнаю. Спасибо вам, ангелы.

И они так тихо пропели:

- На здоровье, Веня...

А потом так ласково-ласково:

- Не стоит...

«Москва. К поезду через магазин»

...Что было потом - от ресторана до магазина и от магазина до поезда человеческий язык не повернется выразить. Я тоже не берусь. А если за это возьмутся ангелы - они просто расплачутся, а сказать от слез ничего не сумеют.

Давайте лучше так - давайте почтим минутой молчания два этих смертных часа. Помни, Веничка, об этих часах. В самые восторженные, в самые искрометные дни своей жизни - помни о них. В минуты блаженств и упоений не забывай о них. Это не должно повториться. Я обращаюсь ко всем родным и близким, ко всем людям доброй воли, я обращаюсь ко всем, чье сердце открыто для поэзии и сострадания: «Оставьте ваши занятия. Остановитесь вместе со мной, и почтим минутой молчания то, что невыразимо. Если есть у вас под рукой какой-нибудь завалящий гудок - нажмите на этот гудок...»

«Карачарово – Чухлинка»

...Я кое-как пригладил волосы и вернулся в вагон. Публика посмотрела в меня почти безучастно, круглыми и как будто ничем не занятыми глазами...

Мне это нравится. Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости. Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается ... глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза... Девальвация, безработица, пауперизм... Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой - вот какие глаза в мире Чистогана...

Зато у моего народа - какие глаза! Они постоянно навыкате, но никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла - но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной. В дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...

«Кусково – Новогиреево»

...До меня наш производственный процесс выглядел следующим образом: с утра мы садились и играли в сику, на деньги (вы умеете играть в сику?). Так. Потом вставали, разматывали барабан с кабелем, и кабель укладывали под землю. А потом - известное дело: садились, и каждый по-своему убивал свой досуг, ведь все-таки у каждого своя мечта и свой темперамент: один - вермут пил, другой, кто попроще - одеколон «Свежесть», а кто с претензией - пил коньяк в международном аэропорту Шереметьево. И ложились спать.

А наутро так: сначала садились и пили вермут. Потом вставали и вчерашний кабель вытаскивали из-под земли и выбрасывали, потому что он уже весь мокрый был, конечно. А потом - что же? - потом садились играть в сику, на деньги. Так и ложились спать, не доиграв.

Рано утром уже будили друг друга: «Леха! Вставай в сику играть!» «Славик, вставай доигрывать вчерашнюю сику!» Вставали, доигрывали в сику. А потом - ни свет, ни заря, ни «Свежести» не попив, ни вермуту, хватали барабан с кабелем и начинали его разматывать, чтобы он до завтра отмок и пришел в негодность. А уж потом - каждый за свой досуг, потому что у каждого свои идеалы. И так все сначала.

Став бригадиром, я упростил этот процесс до мыслимого предела. Теперь мы делали вот как: один день играли в сику, другой - пили вермут, на третий день опять в сику, на четвертый - опять вермут. А тот, кто с интеллектом, - тот и вовсе пропал в аэропорту Шереметьево: сидел и коньяк пил. Барабана (имеется в виду моток кабеля – ред.) мы, конечно, и пальцем не трогали, - да если бы я и предложил барабан тронуть, они все рассмеялись бы, как боги, а потом били бы меня кулаками по лицу, ну а потом разошлись бы: кто в сику играть, на деньги, кто вермут пить, а кто «Свежесть».

И до времени все шло превосходно: мы им туда раз в месяц посылали соцобязательства, а они нам жалованье два раза в месяц. Мы, например, пишем: по случаю предстоящего столетия обязуемся покончить с производственным травматизмом. Или так: по случаю славного столетия добьемся того, чтобы каждый шестой обучался заочно в высшем учебном заведении... А уж какой там травматизм и заведения, если мы за сикой белого света не видим, и нас всего пятеро!

О, свобода и равенство! О, братство и иждивенчество! О, сладость неподотчетности! О, блаженнейшее время в жизни моего народа - время от открытия и до закрытия магазинов!..

«Черное – Купавна»

...Да знаете ли вы, сколько еще в мире тайн, какая пропасть неисследованного, и какой простор для тех, кого влекут к себе эти тайны! Ну вот, самый простой пример: отчего это, если ты вчера выпил, положим, семьсот пятьдесят, а утром не было случая похмелиться - служба и все такое - и только далеко за полдень, промаявшись шесть часов или семь, ты выпил, наконец, чтобы облегчить душу (ну, сколько выпил? Ну, допустим, сто пятьдесят) - отчего твоей душе не легче? Дурнота, которая сопутствовала тебе с утра, от этих ста пятидесяти сменяется дурнотой другой категории, стыдливой дурнотой, щеки делаются пунцовыми, как у ... (нецензурное слово, обозначающее женщину легкого поведения – ред.), а под глазами так сине, как будто накануне ты и не пил свои семьсот пятьдесят, а как будто тебя накануне, взамен того, весь вечер лупили по морде? Почему?

Я вам скажу, почему. Потому что человек этот стал жертвою своих шести или семи служебных часов. Надо уметь выбирать себе работу, плохих работ нет. Дурных профессий нет, надо уважать всякое призвание. Надо, чуть проснувшись, немедленно чего-нибудь выпить, даже нет, вру, не «чего-нибудь», а именно того самого, что ты пил вчера, и пить с паузами в сорок - сорок пять минут, так, чтобы к вечеру ты выпил на двести пятьдесят больше, чем накануне. Вот тогда не будет ни дурноты, ни стыдливости, и сам ты будешь таким белолицым, как будто тебя уже полгода по морде не били.

Вот видите - сколько в природе загадок, роковых и радостных, сколько белых пятен повсюду!..

«Купавна - 33-й километр»

Например, так: к восемнадцати годам или около того я заметил, что с первой дозы по пятую включительно я мужаю, то есть мужаю неодолимо, а вот уж начиная с шестой и включительно по девятую - размягчаюсь. Настолько размягчаюсь, что от десятой смежаю глаза, так же неодолимо. И что же я по наивности думал? Я думал: надо заставить себя волевым усилием преодолеть дремоту и выпить одиннадцатую дозу - тогда, может быть, начнется рецидив возмужания? Но нет, не тут-то было. Никаких рецидивов, я пробовал.

Я бился над этой загадкой три года подряд, ежедневно бился, и все-таки ежедневно после десятой засыпал.

А ведь все раскрылось так просто: оказывается, если вы уже выпили пятую, вам надо и шестую, и седьмую, и восьмую, и девятую выпить сразу, одним махом - но выпить идеально, то есть выпить только в воображении. Другими словами, вам надо одним волевым усилием, одним махом - не выпить ни шестой, ни седьмой, ни восьмой, ни девятой.

А выдержав паузу, приступить непосредственно к десятой, и точно так же, как девятую симфонию Антонина Дворжака, фактически девятую, условно называют пятой, точно так же и вы: условно назовите десятой свою шестую и будьте уверены: теперь вы уже будете беспрепятственно мужать и мужать, от самой шестой (десятой) и до самой двадцать восьмой (тридцать второй) - то есть мужать до того предела, за которым следует безумие и свинство...

...Да, да! А сколько захватывающего сулят эксперименты в узко специальных областях! Ну, например, икота. Мой глупый земляк Солоухин зовет вас в лес соленые рыжики собирать. Да плюньте вы ему в его соленые рыжики! Давайте лучше займитесь икотой, то есть исследованием пьяной икоты в ее математическом аспекте...

- Помилуйте! - кричат мне со всех сторон. - Да неужели же на свете кроме этого, нет ничего такого, что могло бы...! - Вот именно: нет! - кричу я во все стороны. - Нет ничего, кроме этого! Нет ничего такого, что могло бы! Я не дурак, я понимаю, есть еще на свете психиатрия, есть внегалактическая астрономия, все это так!

...Лучше оставьте янкам внегалактическую астрономию, а немцам - психиатрию. Пусть всякая сволота вроде испанцев идут на свою корриду глядеть, пусть подлец-африканец строит свою Асуанскую плотину, пусть строит, подлец, все равно ее ветром сдует, пусть подавится Италия своим дурацким бель-канто, пусть!..

А мы, повторяю, займемся икотой.

«33-й километр – Электроугли»

Для того, чтобы начать ее исследование, надо, разумеется, ее вызвать: или ан зихь (термин Эммануила Канта), то есть вызвать ее в себе самом, или же вызвать ее в другом, но в собственных интересах, то есть фюр зихь. Термин Эммануила Канта. Лучше всего, конечно, и ан зихь, и фюр зихь, а именно вот как: два часа подряд пейте что-нибудь крепкое, старку, или зверобой, или охотничью. Пейте большими стаканами, через полчаса по стакану, по возможности избегая всяких закусок. Если это кому-нибудь трудно, можно позволить себе минимум закуски, но самой неприхотливой: не очень свежий хлеб, кильку пряного посола, кильку простого посола, кильку в томате.

А потом - сделайте часовой перерыв. Ничего не ешьте, ничего не пейте; расслабьте мышцы и не напрягайтесь. И вы убедитесь сами: к исходу этого хаоса она начнется. Когда вы икнете в первый раз, вас удивит внезапность ее начала; потом вас удивит неотвратимость второго раза, третьего раза эт цетера. Но если вы не дурак, скорее перестаньте удивляться и займитесь делом: записывайте на бумаге, в каких интервалах ваша икота удостаивает вас быть - в секундах, конечно: восемь - тринадцать - семь - три - восемнадцать.

Попробуйте, конечно, отыскать здесь хоть какую-нибудь периодичность хоть самую приблизительную, попробуйте, если вы все-таки дурак, попытайтесь вывести какую-нибудь вздорную формулу, чтобы хоть как-то предсказать длительность следующего интервала. Пожалуйста. Жизнь все равно опрокинет все ваши телячьи настроения: семнадцать - три - четыре - семнадцать - один - двадцать - три четыре - семь - семь - семь - восемнадцать.

Говорят, вожди мирового пролетариата, Карл Маркс и Фридрих Энгельс, тщательно изучили схему общественных формаций и на этом основании сумели многое предвидеть. Но тут они были бы бессильны предвидеть хоть самое малое. Вы вступили, по собственной прихоти, в сферу фатального - смиритесь и будьте терпеливы. Жизнь посрамит и вашу элементарную и вашу высшую математику: тринадцать - пятнадцать - четыре - двенадцать - четыре - пять двадцать - восемь.

Не так ли в смене подъемов и падений, восторгов и бед каждого отдельного человека, - нет ни малейшего намека на регулярность? Не так ли беспорядочно чередуются в жизни человечества его катастрофы? Закон - он выше всех нас. Икота - выше всякого закона. И как поразила нас недавно внезапность ее начала, так поразит вас ее конец, который вы, как смерть, не предскажете и не предотвратите: двадцать две - четырнадцать - все. И тишина.

И в этой тишине ваше сердце вам говорит: она не исследима, а мы беспомощны. Мы начисто лишены всякой свободы воли, мы во власти произвола, которому нет имени и спасения от которого - тоже нет.

Мы - дрожащие твари, а она - всесильна. Она, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и пред которой не хотят склонить головы одни кретины и проходимцы. Он непостижим уму, а следовательно, Он есть.

Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный.

«Электроугли - 43-й километр»

...Что мне выпить еще, чтобы и этого порыва - не угасить? Что мне выпить во Имя Твое?..

Беда! Нет у меня ничего такого, что было бы Тебя достойно. Кубанская это такое дерьмо! А российская - смешно при Тебе и говорить о российской. И розовое крепкое за рупь тридцать семь! Боже!..

Нет, если я сегодня доберусь до Петушков - невредимый - я создам коктейль, который можно было бы без стыда пить в присутствии Бога и людей, в присутствии людей и во имя Бога. Я назову его «Иорданские струны» или «Звезда Вифлеема». Если в Петушках я об этом забуду - напомните мне, пожалуйста.

Не смейтесь. У меня богатый опыт в создании коктейлей. От Москвы до Петушков пьют эти коктейли до сих пор, не зная имени автора, пьют «Ханаанский бальзам», пьют «Слезу комсомолки» и правильно делают, что пьют. Мы не можем ждать милостей от природы. А чтобы взять их у нее, надо, разумеется, знать их точные рецепты: я, если вы хотите, дам вам эти рецепты. Слушайте.

Пить просто водку, даже из горлышка, - в этом нет ничего, кроме томления духа и суеты. Смешать водку с одеколоном - в этом есть известный каприз, но нет никакого пафоса. А вот выпить стакан «Ханаанского бальзама» - в этом есть и каприз, и идея, и пафос, и сверх того еще метафизический намек.

Какой компонент «Ханаанского бальзама» мы ценим превыше всего? Ну, конечно, денатурат. Но ведь денатурат, будучи только объектом вдохновения, сам этого вдохновения начисто лишен. Что же, в таком случае, мы ценим в денатурате превыше всего? Ну, конечно: голое вкусовое ощущение. А еще превыше тот миазм, который он источает. Чтобы этот миазм оттенить, нужна хоть крупица благоухания. По этой причине в денатурат вливают в пропорции 1:2:1 бархатное пиво, лучше всего останкинское или сенатор, и очищенную политуру.

Не буду вам напоминать, как очищается политура, это всякий младенец знает. Почему-то никто в России не знает отчего умер Пушкин, - а как очищается политура - это всякий знает...

«Есино – Фрязево»

- ...С этого и началось все главное - сивуха началась вместо клико! разночинство началось, дебош и хованщина!.. Все эти Успенские, все эти Помяловские - они без стакана не могли написать ни строки! Я читал, я знаю! Отчаянно пили! Все честные люди России! И отчего они пили? - с отчаянием пили! пили оттого, что честны! оттого, что не в силах были облегчить участь народа! Народ задыхался в нищете и невежестве, почитайте-ка Дмитрия Писарева! Он так и пишет: «Народ не может позволить себе говядину, а водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет! Книжку он себе позволить не может, потому что на базаре ни Гоголя, ни Белинского, а одна только водка, и монопольная, и всякая, и в разлив, и на вынос! Оттого он и пьет, от невежества своего пьет!»

Ну как тут не придти в отчаяние, как не писать о мужике, как не спасать его, как от отчаяния не запить! Социал-демократ - пишет и пьет, и пьет, как пишет. А мужик - не читает и пьет, пьет, не читая. Тогда Успенский встает - и вешается, а Помяловский ложится под лавку в трактире - подыхает, а Гаршин - встает - и с перепою бросается через перила...

«Орехово-Зуево – Крутое»

...В девятом часу по Гринвичу, в траве у скотного двора, мы сидели и ждали. Каждому, кто подходил, мы говорили: «Садись, товарищ, с нами - в ногах правды нет», и каждый оставался стоять, бряцал оружием и повторял условную фразу из Антонио Сальери: «Но правды нет и выше». Шаловлив был этот пароль и двусмысленен, но нам было не до этого: приближалось девять ноль-ноль по Гринвичу...

С чего все началось? Все началось с того, что Тихонов прибил к воротам Елисейковского сельсовета свои четырнадцать тезисов. Вернее, не прибил их к воротам, а написал на заборе мелом, и это скорее были слова, а не тезисы, четкие и лапидарные слова, а не тезисы, и было их всего два, а не четырнадцать, - но, как бы то ни было, с этого все началось.

Двумя колоннами, с штандартами в руках, мы вышли - колонна на Елисейково, другая - на Тартино. И шли беспрепятственно вплоть до заката: убитых не было ни с одной стороны, раненых тоже не было, пленный был только один - бывший председатель ларионовского сельсовета, на склоне лет разжалованный за пьянку и врожденное слабоумие. Елисейково было повержено. Черкасово валялось у нас в ногах, Неугодново и Пекша молили о пощаде. Все жизненные центры петушинского уезда - от магазина в Полошах до андреевского склада сельпо, - все заняты были силами восставших...

А после захода солнца - деревня Черкасово была провозглашена столицей, туда был доставлен пленный, и там же сымпровизировали съезд победителей. Все выступавшие были в лоскут пьяны, все мололи одно и то же: Максимилиан Робеспьер, Оливер Кромвель, Соня Перовская, Вера Засулич, карательные отряды из Петушков, война с Норвегией, и опять Соня Перовская и Вера Засулич...

С места кричали: «А где это такая - Норвегия?..» «А кто ее знает, где!» - отвечали с другого места. У черта на куличках, у бороды на клине!» «Да где бы она ни была, - унимал я шум, - без интервенции нам не обойтись. Чтобы восстановить хозяйство, разрушенное войной, надо сначала его разрушить, а для этого нужна гражданская или хоть какая-нибудь война, нужно как минимум двенадцать фронтов...»

...Впопыхах и в азарте все как-то забыли, что та уже двадцать лет состоит в НАТО, и Владик Цаский уже бежал на ларионовский почтамт, с пачкой открыток и писем. Одно письмо было адресовано королю Норвегии Улафу с объявлением войны и уведомлением о вручении. Другое письмо - вернее, даже не письмо, а чистый лист, запечатанный в конверте, - было отправлено генералу Франко: пусть он увидит в этом грозящий перст, старая шпала, пусть побелеет, как этот лист, одряхлевший ... (нецензурное слово, означающее «разгильдяй» – ред.) -каудильо!.. От премьера Гарольда Вильсона мы потребовали совсем немного: убери, премьер, свою дурацкую канонерку из залива Акаба, а дальше поступай по произволению... И, наконец, четвертое письмо - Владисласу Гомулке, мы писали ему: Ты, Владислав Гомулка, имеешь полное и неотъемлемое право на Польский Коридор, а вот Юзеф Циранкевич не имеет на Польский Коридор ни малейшего права...

И послали четыре открытки: Аббе Эбану, Моше Даяну, генералу Сухарто и Александру Дубчеку. Все четыре открытки были очень красивые, с виньеточками и желудями. Пусть, мол, порадуются ребята, может они нас, губошлепы, признают за это субъектами международного права...

«Крутое – Воиново»

А с утра, еще до открытия магазинов, состоялся Пленум. Он был расширенным и октябрьским. Но поскольку все четыре наших Пленума были октябрьскими и расширенными, то мы, чтоб их не перепутать, решили пронумеровать их 1-й пленум, 2-й пленум, 3-й пленум, 4-й пленум...

Весь 1-й пленум, был посвящен избранию президента, то есть избранию меня в президенты. Это отняло у нас полторы-две минуты, не больше. А все оставшееся время поглощено было прениями на тему чисто умозрительную: кто раньше откроет магазин, тетя Маша в Андреевском или тетя Шура в Поломах?

А я, сидя в своем президиуме, слушал эти прения и мыслил так: прения совершенно необходимы, но гораздо необходимее декреты. Почему мы забываем то, чем должна увенчиваться всякая революция, то есть «декреты»? Например, такой декрет: обязать тетю Шуру в Поломах открывать магазин в шесть утра. Кажется, чего бы проще? - нам, облеченным властью, взять и заставить тетю Шуру открывать свой магазин в шесть утра, а не в девять тридцать! Как это раньше не пришло мне в голову!..

Или, например, декрет о земле: передать народу всю землю уезда, со всеми угодьями и со всякой движимостью, со всеми спиртными напитками и без всякого выкупа? Или так: передвинуть стрелку часов на два часа вперед, или на полтора часа назад, все равно, только бы куда передвинуть. Потом: слово «черт» надо принудить снова писать чрез «о», а какую-нибудь букву вообще упразднить, только надо подумать, какую. И, наконец, заставить тетю Машу в Андреевском открывать магазин в пять тридцать, а не в девять...

...Мою речь прервали овации, и Пленум прикрылся: окрестные луга озарились синим огнем. Один только я не разделял всеобщего оживления и веры в успех, я ходил меж огней с одною тревожною мыслью: почему это никому в мире нет до нас ни малейшего дела? почему такое молчание в мире? Уезд охвачен пламенем, и мир молчит оттого, что затаил дыхание, - допустим, но почему никто не подает нам руки ни с Востока, ни с Запада? Куда смотрит король Улаф? Почему нас не давят с юга регулярные части?..

...Я тихо отвел в сторону канцлера, от него разило пуншем:

- Тебе нравится, Вадя, наша революция?

- Да, - ответил Вадя, - она лихорадочна, но она прекрасна. - Так... А насчет Норвегии, Вадя, - насчет Норвегии ничего не слышно? - Пока ничего... А что тебе Норвегия?

- Как то есть что Норвегия?!.. В состоянии войны мы с ней или не в состоянии? Очень глупо все получается. Мы с ней воюем, а она с нами не хочет... Если и завтра нас не начнут бомбить, я снова сажусь в президентское кресло - и тогда увидишь, что будет!..

- Садись, - ответил Вадя, - кто тебе мешает, Ерофейчик?.. Если хочешь - садись...

«Воиново – Усад»

Ни одной бомбы на нас не упало и наутро. И тогда, открывая 3-й пленум, я сказал: «Сенаторы! Никто в мире, я вижу, не хочет с нами заводить ни дружбы, ни ссоры. Все отвернулись от нас и затаили дыхание. А поскольку каратели из Петушков подойдут сюда завтра к вечеру, а российская у тети Шуры кончится завтра утром, - я беру в свои руки всю полноту власти; то есть кто дурак и не понимает, тому я объясню: я ввожу комендантский час. Мало того - полномочия президента я объявляю чрезвычайными, и заодно становлюсь президентом. То есть «личностью, стоящей над законом и пророками»...

Никто не возразил. Один только премьер Боря С. при слове «пророки» вздрогнул, дико на меня посмотрел, и все его верхние части задрожали от мщения...

Через два часа он испустил дух на руках у министра обороны. Он умер от тоски и от чрезмерной склонности к обобщениям. Других причин вроде бы не было а вскрывать мы его не вскрывали, потому что вскрывать было бы противно. А к вечеру того же дня все телетайпы мира приняли сообщение: «Смерть наступила вследствие естественных причин». Чья смерть, сказано не было, но мир догадывался.

4-й пленум был траурным. Я выступил и сказал: «Делегаты!... Я присоединился к вам просто с перепою и вопреки всякой очевидности. Я вам говорил, что надо революционизировать сердце, что надо возвышать души до усвоения вечных нравственных категорий, - а что все остальное, что вы тут затеяли, все это суета и томление духа, бесполезнеж и мудянка... И на что нам рассчитывать, подумайте сами! В общий рынок нас никто не пустит. Корабли Седьмого американского флота сюда не пройдут, да и пройти не захотят...»

Тут уже заорали с мест:

- А ты не отчаивайся, Веня! Не пукай! Нам дадут бомбардировщики! В-52 нам дадут!

- Как же! дадут нам В-52! Держите карман! Прямо смешно вас слушать, сенаторы!

- И «Фантомы» дадут!

- Ха-ха! Кто это сказал: «Фантомы»? Еще одно слово о «Фантомах» и я лопну от смеха...

Тут Тихонов со своего места сказал:

- «Фантомов» нам, может быть, и не дадут, - но уж девальвацию франка точно дадут...

- Дурак ты, Тихонов, как я погляжу! Я не спорю, ты ценный теоретик, но уж если ты ляпнешь!.. Да и не в этом дело. Почему весь Петушинский район охвачен пламенем, но никто, никто этого не замечает, даже в Петушинском районе? Короче, я пожимаю плечами и ухожу с поста президента. Я, как Понтий Пилат: умываю руки и допиваю перед вами весь наш остаток российской. Да. Я топчу ногами свои полномочия - я ухожу от вас. В Петушки.

Можете себе вообразить, какая буря поднялась среди делегатов, особенно, когда я стал допивать остаток!.. А когда я стал уходить, когда ушел - какие слова полетели мне вслед! Тоже можете себе вообразить, я этих слов приводить вам не буду...

В моем сердце не было раскаяния. Я шел через луговины и пажити, через заросли шиповника и коровьи стада, мне в поле кланялись хлеба и улыбались васильки. Но, повторяю, в сердце не было раскаяния... Закатилось солнце, а я все шел.

Использованы материалы сайта stengazeta.net

Хочешь, чтобы в стране были независимые СМИ? Поддержи Znak.com

www.znak.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.