Венцлова томас стихи


Стихотворения. Томас Венцлова

Стихотворения

СТИХИ О ПАМЯТИ

Пер. Л. Миля // Знамя. 1968. № 1. С. 13.

ПАМЯТИ ПОЭТА. ВАРИАНТ

Пер. Иосифа Бродского // Континент. 1976. № 9. С. 5–6.

NEL MEZZO DEL CAMMIN DI NOSTRA VITA

[подстрочный перевод автора] // Поэт-переводчик Константин Богатырев: Сборник. M?nchen: Verlag Otto Sagner, 1982.

С. 277.

ПЯТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ

[Музей в Хобарте, «Пустой Париж…», Берлинское метро: Hallesches Tor, «В духоте….», «у огня…»] Пер. Н. Горбаневской // Континент. 1987. № 51. С. 208—213.

ПАМЯТИ ПОЭТА. ВАРИАНТ

Пер. И. Бродского // Слово/Word (New York). 1987. № 1/2. С. 46.

«ПОСТОЙ, ПОСТОЙ…»

Пер. М. Т[емкиной] // Слово/Word (New York). 1988. № 5/6. С. 109.

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

[Памяти поэта. Вариант / Пер. И. Бродского; «Пустой Париж…», Берлинское метро: Hallesches Tor / Пер. Н. Горбаневской] // Дружба народов. 1989. № 12. С. 5–7.

СТИХОТВОРЕНИЯ

[День благодарения; Стихи о друзьях; Два стихотворения о любви;

«Я не живу здесь много дней…»] Пер. В. Асовского // Вильнюс. 1991. № 4.

С. 74—78.

ПАМЯТИ ПОЭТА. ВАРИАНТ; ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Пер. И. Бродского // Бродский И. Бог сохраняет все / Ред. – сост. В. Куллэ. М.: Миф, 1992. С. 191—194.

СТИХОТВОРЕНИЯ

[ «Как вечных душ опора…»; «Прихлынув к губам…»; «Невдалеке кремнистые вершины…»; Улица Пестеля; East Rock] Пер. В. Асовского // Вильнюс. 1993. № 8. С. 13—16.

СТИХОТВОРЕНИЯ

[Осень в Копенгагене; Улица Пестеля; «На расстояньи мили…»] Пер. А. Кушнера // Огонек. 1993. № 37. С. 20—21.

ПАМЯТИ ПОЭТА. ВАРИАНТ; ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Пер. И. Бродского // Сочинения Иосифа Бродского: В 4 т. СПб.: Пушкинский фонд, 1994. Т. III. С. 305—308.

ЩИТ АХИЛЛЕСА

Пер. В. Куллэ // Литературное обозрение. 1996. № 3 [специальный выпуск памяти И. Бродского]. С. 32—33.

ПАМЯТИ ПОЭТА. ВАРИАНТ

Пер. И. Бродского // Остров (Берлин). 1996. № 5. C. 3–4.

ЩИТ АХИЛЛЕСА

Пер. В. Куллэ // Бродский глазами современников / Сост. В. Полухина. СПб.: Издательство журнала «Звезда», 1997. С. 274—275.

CТИХОТВОРЕНИЯ

[Музей в Хобарте; Берлинское метро: Hallesches Tor; «В духоте….»; «у огня…» / Пер. Н. Горбаневской; Памяти поэта. Вариант /

Пер. И. Бродского] // Витковский Е. Строфы века–2: Антология мировой поэзии в русских переводах XX века. М.: Полифакт, 1998.

С. 808, 889.

ПОСЛЕ ЛЕКЦИИ

Пер. В. Куллэ // Анна Ахматова: последние годы: Рассказывают Виктор Кривулин, Владимир Муравьев, Томас Венцлова. СПб.: Невский диалект, 2001. С. 93—95.

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

[ «Знаю: прошлого трогать не станем…»; Ночь / Пер. Г. Ефремова; Стихи о друзьях; «Помедли, улыбнись и возвращайся вспять…»; Повтор с вариациями; Щит Ахиллеса; Залив; Менины; Продолжая Федра; «Я знаю, что оно как-будто истекает…»; В Карфагене много лет спустя; Чайная в сеттльменте. Вариация; В институтском парке; Вероятно, на пути в Чэнду; Плато; Гобелен; На рождение младенца / Пер. В. Куллэ] // Старое литературное обозрение. 2001. № 1. С. 202—208.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Читать книгу целиком

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

biography.wikireading.ru

Томас Венцлова - Памяти поэта. Вариант (пер. И. Бродского) ~ Поэзия (Поэтические переводы)

Вернулся ль ты в воспетую подробно
Юдоль, чья геометрия продрогла, -
В план города, в скелет его, под рёбра,
Где, снегом выколов Адмиралтейства вид
Из глаз, мощь выключаемого света
Выводит тень из ледяного спектра
И в том краю Измайловского смертно
Многоколёсный ржавый хор трубит.

Опять трамвай врывается как эхо
В грязь мостовой, в слезящееся веко,
И холод девятнадцатого века
Царит в вокзалах. Тусклое рядно
Десятилетий пеленает кровли.
Опять ширь жестов, родственная кроне.
На свете всё восстановимо, кроме
Простого тела, видимо. Оно

Уходит в зимнем сумраке незримо
В зарю глухую Северного Рима,
Шаг приспособив к перебоям ритма
Пурги, в пространство тайное, в тот круг,
Где зов волчицы переходит в общий
Конвойный вой умалишённых волчий,
В былую притчу во языцех – в отчий
Заочный и дослёзный Петербург.

Не воскресить гармонии и дара,
Поленьев треска, тёплого угара
В том очаге, что время разжигало.
Но есть очаг вневременный, и та
Есть оптика, что преломляет судьбы
До совпаденья слова или сути,
До вечных форм, повторенных в сосуде,
На общие рассчитанном уста.

Взамен необретаемого Рая,
Из пенных волн что остров выпирая,
Не отраженье жизни, но вторая
Жизнь восстаёт из устной скорлупы.
И в свалке туч над мачтою ковчега
Ширяет голубь в поисках ночлега,
Не отличая обжитого брега
От Арарата. Голуби слепы.

Оставь же землю. Время плыть без курса.
Крошиться камень, ложь бормочет тускло.
Но, как свидетель выживший, искусство
Буравит взглядом снега круговерть.
Бредут в моря на ощупь устья снова.
Взрывает злак мощь ледяного крова.
И лёгкое бессмысленное слово
Звучит вдали отчётливей, чем смерть.

Перевод Иосифа Бродского

www.chitalnya.ru

Замешан на христианской этике / / Независимая газета

Путеводитель по Томасу Венцлове, составленный Умкой

Томас Венцлова на презентации книги в Музее Серебряного века. Фото Елены Семеновой

Томас Венцлова, поэт, переводчик, филолог, профессор славянских языков и литератур Йельского университета (США), друг Иосифа Бродского и Чеслава Милоша, издал в России свою седьмую книгу. Составитель и переводчик книги – Анна Герасимова (она же Умка, рок-музыкант, автор стихов и песен). О задаче сборника она говорит в предисловии: «Несмотря на прекрасное знание русского языка, стихи (в отличие от публицистики) Томас Венцлова писал всегда по-литовски, так что в этом качестве известен меньше. Правда, его переводили, и довольно успешно, прежде всего В. Гандельсман и В. Куллэ. Пару вещей перевел Бродский, главным образом с той же целью – составить протекцию, показать, что вот есть такой прекрасный поэт, давайте его возьмем. В этой книге, по определению «авторской», многое переведено заново – не амбиции ради, а чтоб читатель мог сравнить. Получился своего рода «путеводитель по Венцлове».

Путеводитель – уникален. «Метелинга» – искаженное латинское nota linguae – позорная табличка, которую в XIX веке вешали на грудь ученику, заговорившему на родном литовском вместо положенного польского или позже русского. «Ты говоришь на своего рода недозволенном поэтическом языке, так что название самое подходящее», – пояснил Пранас Моркус Венцлове, посоветовав так назвать книгу. В ней прекрасно все. И 66  стихотворений 1956–2014 годов, блестяще переведенных Герасимовой, с комментариями самого Венцловы, и тщательно подобранные архивные фотографии, и многочисленные материалы, дающие более полное представление о нем. Ведь благодаря мудрому замыслу, талантливому и добротному его воплощению, теперь можно ближе познакомиться с литовским мастером, лишенным в 1977 году советского гражданства; прочитать его автобиографию и изучить материалы, иллюстрирующие ее, – воспоминания, интервью, письма.

Томас Венцлова. Metelinga: Стихотворения и не только / Пер. и сост. А.Г. Герасимовой.
– М.: Пробел-2000, Umka-Press, 2017. – 244 с.

Письма хотелось бы выделить особо. Они адресованы Наталье Трауберг, известному переводчику, эссеисту, мемуаристу. С 1957 года она часто общалась с Венцловой и, по его словам, оказала на него огромное влияние. «Помимо того что Наталья Трауберг была большая красавица, она была необычайно одарена как блестящий переводчик и дивный собеседник. Именно она познакомила меня с религиозной проблематикой – начиная от святого Франциска и Фомы Аквинского», – пояснил Венцлова роль Трауберг в своей жизни в кратком комментарии для «НГ». В этих письмах из эмиграции к «Божественной Натали» (как называет автор адресата) много юмора, сплошные цитаты из Лескова, из Ильфа и Петрова, и открывают они читателю совершенно новую грань его личности. В них, опять-таки снабженных комментариями, масса деталей – и быта, и бытия, включая подробности академического существования. И главное – видна интенсивность духовной и интеллектуальной жизни Венцловы. Короче говоря, слагаемые его творческой мастерской.

А переводчик Венцлова искусный. Переводил на литовский язык Ахматову, Пастернака, Бродского, Мандельштама, Хлебникова, Элиота, Бодлера, Лорку, Рильке, Одена, Войтылу, Милоша и других поэтов мировой величины.

Бродский говорил, что поэтический стиль (сознание и дикция) Венцловы «густо замешан на христианской этике». Опубликованные стихи, к примеру, «Старшему поэту», обращенные к отцу, Антанасу Венцлове, «Стихи о друзьях», посвященные поэту и диссиденту Наталье Горбаневской; «Памяти поэта. Вариант», с пометкой «Осипу Мандельштаму» наглядно иллюстрируют это высказывание.

Венцлова однажды сказал: «В поэзии я ценю сдержанность, вкус, точность, внутреннюю логику, обдуманную композицию, техническую строгость и изобретательность, которые, конечно, не должны демонстрироваться специально». И действительно, издание доказывает, что поэт изначально ориентировался на русскую традицию акмеизма, которой он остается верен и по сей день.

Перефразируя Бродского, своего именитого друга и соратника, литератор заканчивает приведенное в сборнике стихотворение «Предыстория» следующим: «Чтобы лишь благодарностью отвечал неизменно,/ даже когда тебя цензор-время привычным жестом/ вычеркнет к черту из текста, освобождая место». Книга «Metelinga: Стихотворения и не только» убеждает, что цензор-время не сможет так запросто вычеркнуть Томаса Венцлову из истории.

Комментарии для элемента не найдены.

www.ng.ru

Томас Венцлова о Москве 1960-х • Arzamas

История, Литература

Тайные светские салоны, поэтические вечера Алексея Кручёных, знакомство с Григорием Померанцем и Натальей Горбаневской. Сегодня в совместной рубрике Arzamas и «Иностранки» — интервью Томаса Венцловы культурологу Эллен Хинси

Интервью, взятое американским культурологом, поэтессой и переводчицей Эллен Хинси у Томаса Венцловы, поэта, переводчика, эссеиста, профессора Йельского университета, рисует героев и уникальную атмосферу москов­ского культурного подполья середины 1960-х годов. Хинси брала интервью у разных представителей восточноевропейской интеллигенции для своих исследований современной истории Восточной Европы: она автор несколь­ких книг по истории политики и культуры Восточной Европы в эпоху пост­модерна. Текст интервью на русском языке был опубликован в третьем номере журнала «Иностранная литература» за 2015 год  Перевод с английского Тамары Казавчинской..

Томас Венцлова. 1960-е годы© Семейный архив Т. Венцловы / Vilniaus Miesto Savivaldybés Muziejai
— В январе 1961-го вы уехали в Москву. С чем это было связано? С тем, что КГБ преследовал ваш независимый кружок?

— Я полагал, что в большом городе мне будет легче скрыться от всевидящего ока КГБ. И не ошибся: трения мои с властями были внутрилитовского свой­ства, у московского КГБ и без меня забот хватало, и особого интереса к моей скромной особе тамошние чекисты не испытывали. Во всяком случае, меня больше ни разу не вызывали на допрос или для беседы. Впрочем, у меня были и другие причины для отъезда, вызванные самим процессом взросления.

— Не можете ли вы хотя бы в общих чертах нарисовать картину Москвы того времени? Какое она произвела на вас впечатление, когда вы появились там зимой 1961 года?

— Ну, Москва для меня была не внове. Я знал, например, ее музеи и театры, а они и тогда были, и теперь остаются одними из лучших в мире. Но любви к ней, как к Ленинграду — Санкт-Петербургу, я никогда не питал. Уж слишком она огромная и хаотичная. В одном стихотворении я сравнил ее с критским лабиринтом, который, в свою очередь, есть метафора Аида. Московская архи­тектура была либо византийского свойства (причем большинство церквей выглядели заброшенными, а то и полуразвалившимися), либо это была эклектика XIX века, в лучшем случае — стиль модерн, а я до него не большой охотник. Конечно, встречались кое-где приятные глухие уголки — вроде, ска­жем, Кадашёвской набережной неподалеку от Кремля, где я прожил несколько лет, — но почти все такие места были сильно попорчены домами сталинской постройки или конструктивистскими монстрами.

Москва — город шумный, пыльный, зимой грязный от почерневшего снега. Почти все известные мне квартиры были отчаянно захламлены, лестницы расшатаны, с застарелым кошачьим запахом. Одевались люди бедно и про­винциально (не без исклю­чений, конечно). На всем лежала печать системы: с одной стороны, на каждом углу — милиция, у прохожих тусклые напряжен­ные лица, нередко помеченные страхом; с другой стороны — хамство и пьяные драки, от которых нельзя было укрыться (во многих районах ходить по ночам, а то и днем, не рекомендовалось). Магазины, в том числе и книжные (они-то интересовали меня больше всего), снабжались скверно, а если на прилавок «выбрасывали» что-нибудь стоящее — повторяю, книги тоже были дефици­том, — то все расхватывалось вмиг. В центре, правда, работало несколько приличных ресторанов — кстати сказать, цены там отнюдь не зашкаливали, — но туда попасть можно было только по блату, то есть по знакомству. В общем, царила скудость и серость, хотя не кричащая нищета. Кстати, почти все это я хорошо знал по Вильнюсу. Если Москва чем и отличалась, так это людьми. Но, конечно, нужна была толика счастья, чтобы выйти на того, кого надо.

— Начнем с того, что у вас не было жилья и первым делом вы остано­вились в гостинице. Что это была за гостиница и где она находилась?

— Чтобы жить в Советском Союзе — неважно где, — не нарушая закона, нужна была прописка в милиции. Само собой, в городе находились тысячи и тысячи нелегальных иммигрантов, но они все рисковали. Моего друга Зенонаса Буткя­вичюса, у которого не было прописки, повязали на улице, продержали сутки и отпустили, приказав покинуть город в течение 72 часов. Он сидел с уголовни­ками и вынес на волю множество записок, которые мы потом разносили по ад­ре­сам, каждый раз получая стаканчик водки за доставку. Но стоило остано­вить­­ся в гостинице, и все решалось само собой. В большие гостиницы в цент­ре, конечно, было не попасть, и уж, во всяком случае, цены там кусались; но в се­верной части Москвы, возле так называемой ВДНХ — Выставки достижений народного хозяйства, — построили кучу дешевых отельчиков, где за койку в общей комнате брали рубль в сутки (для сравнения: средняя зарплата равнялась тогда 100–200 рублям в месяц). Ясно, что на них и пал мой выбор. Оттуда на метро, составлявшем гордость столицы, да и всей страны, можно было быстро, всего за пятак добраться до центра. У меня в номере обретался еще один постоялец. Он причинял определенное неудобство, потому что иногда приводил на ночь то ли невесту, то ли подругу — и при этом сконфу­женно просил «не обращать внимания и спать спокойно», что я старался исполнять усердно, хотя и с переменным успехом. Первый месяц прошел тихо-мирно, но потом гостиничный персонал стал на меня глядеть волком. В конце концов они заявили, что, согласно правилам, после месячного постоя с жиль­цов взимают уже по два рубля в сутки. Это мне уже было не по карману, да и столь затяжное пребывание в гостинице само по себе выглядело подо­зрительно. Я было сунулся в другой отельчик, но там обо мне уже предупре­дили. В общем, ничего не оставалось, как сдаться на милость моих московских друзей. Слава Богу, их у меня хватало.

Пара в московском кафе. Фотография Мэвиса Ронсона. 1960-е годы © Mavis Ronson / Keystone / Getty Images
— У вас сложился какой-то жизненный распорядок за эти первые недели?

— Чуть ли не ежедневно я бывал у Наташи Трауберг. В ту пору она жила в Москве у родителей со своим мужем, литовцем Виргилиюсом Чепайтисом (кажется, у них тогда уже был сын). У отца Наташи, знаменитого кинорежис­сера 1920-х и 1930-х годов Леонида Трауберга, была замечательная библиотека, которую я весьма усердно штудировал. Вечерами ходил к другим друзьям, обычно один, иногда — с Наташей или Виргилиюсом. Самым притягательным местом была квартира Григория Померанца — вернее, не квартира, а крошеч­ная комнатушка в одном из забытых Богом переулков у Москвы-реки. Там только и было, что кровать, куда усаживались гости, стол, на который стави­лась водка и бутерброды, и голая лампочка под потолком. Хозяин комнатушки до войны окончил ИФЛИ  Московский институт философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского (МИФЛИ, часто просто ИФЛИ) — гуманитар­ный вуз университетского типа, существовав­ший в Москве с 1931 по 1941 год. (Здесь и далее примечания переводчика)., либеральное по тем временам заведение, где даже в годы глухого сталинизма умудрялись дать студентам приличный багаж знаний и привить кое-какие основы мышления (среди тамошних профессоров был Дьёрдь Лукач, а среди студентов-заочников — Солженицын). В годы войны Померанц служил в Красной армии, затем был арестован, несколько лет проси­дел в лагере, вышел после смерти Сталина и теперь едва сводил концы с кон­цами, работая библиографом. Педагог милостью Божьей, он часто собирал у себя молодежь, чтобы порассуждать о Гегеле, индийской философии, современном искусстве и, конечно, о текущей политике. То был неофициаль­ный просветительский кружок, напоминавший вильнюсские кружки подоб­ного рода, но без  какой-либо определенной программы и, пожалуй, более высокого уровня. Жена Григория, Ирина, и его пасынок, Володя Муравьев, не скрывавший своих вполне антисоветских взглядов, принимали самое живое участие в обсуждениях (Володя, кстати, дружил с Аликом Гинзбургом  Александр Гинзбург (1936–2002) — участник диссидентского движения, член Московской Хельсинкской группы, составитель одного из первых сборников самиздата «Синтаксис».). Наташа и Виргилиюс хорошо знали их всех. Пранас Моркус  Пранас Моркус (р. 1938) — литовский кино­сценарист, радиожурналист, эссеист, общест­венный деятель. В 1955­–1957 годах учился на филологическом факультете МГУ. в свои москов­ские годы тоже бывал на сборищах у Померанца. Там я встретил немало будущих друзей.

Как-то вечером Наташа повела меня в другое место — на Пушкинской пло­щади, неподалеку от дома, где жила сама. Это была квартира Сусанны Рап­попорт и ее мужа Владимира Финкель­штейна, необыкновенно распола­гающей к себе пожилой пары  Несколько лет спустя Владимир скончался от сердечного приступа, а Сусанна, не сумев пережить его смерть, покончила с собой.. У них собирались весьма необычные молодые люди, почти все родом из Франции — выходцы из эмигрантских семей. Их роди­тели вернулись в СССР, уверовав, что режим переменился к лучшему (мягко говоря, это оказалось не совсем верно). Дети получили советское гражданство и тем самым стали заложниками режима, который от всей души ненавидели. Все мечтали вернуться в douce France  Mилую Францию (франц.)., страну детства и первых школьных лет. Все отлично говорили по-русски, но все же хуже, чем по-фран­цузски (мечта их о возвращении исполнилась, хотя и спустя многие годы). Самой заметной фигурой среди них был Андрей Волконский, потомственный аристократ и композитор-авангардист, уже известный в музыкальных кругах. Еще одним центром притяжения был Олег Прокофьев — сын прославленного композитора Сергея Прокофьева. Историк по образованию, он сочинял стихи (иные из кото­рых попали в гинзбурговский «Синтаксис») и писал картины. Третьим был Никита Кривошеин, сын героя французского Сопротивления, отбывший срок в советской тюрьме, куда попал за свою статью во французской печати — там он среди прочего рассказал о судьбе злосчастных простаков, которые, поверив советской пропаганде, оставили Францию ради Советского Союза. Наконец, был там человек много старше остальных — Дмитрий Сеземан, друг цветаев­ского семейства, с ее мужем и дочерью прибывший в Советский Союз перед самой войной. Всех их арестовали почти тотчас по приезде. Мужа Цветаевой расстреляли, дочь провела восемь лет в лагерях и шесть — в ссылке, Дмитрия освободили во время войны. В Дмитрии меня больше всего заинтересовало то, что его отец, профессор Василий Сеземан  Василий Сеземан (1884–1963) — философ, профессор Каунасского и Вильнюсского университетов, узник ГУЛАГа., тоже бывший политзэк, препода­вал философию в Вильнюсе — я сам сдавал ему экзамен по логике. Так что, как видите, между моим родным городом и Москвой существовало множество связей, порой совершенно неожиданных.

В салон Владимира и Сусанны были вхожи также несколько молодых женщин, и среди них — Марина Кедрова, преподавательница английского языка в Мос­ков­ском университете. Она мне очень понравилась при первой же встрече. Интерес оказался взаимным. Несколько раз я бывал у нее дома: ее комната представляла собой нечто вроде постоянной выставки полотен московского андеграунда, и с большинством их авторов она водила дружбу. Дело, конечно, было небезопасное, поскольку на абстрактное и сюрреалистическое искусство власти смотрели косо. В марте я переехал к Марине, а еще какое-то время спустя мы расписались, тем самым полностью узаконив мое пребывание в Москве. Мне исполнилось 23, и Марина была моей первой серьезной любо­вью. В 1966-м мы разошлись, но по сей день остаемся друзьями.

— Будьте добры, опишите, пожалуйста, Маринину комнату.

— Комната была просторная, в так называемом шаляпинском доме на Садовом кольце — близко от центра и, кстати сказать, в двух шагах от американского посольства. До революции этот одноэтажный особняк принадлежал знамени­тому певцу. После того как он эмигрировал, туда вселили несколько семей и дали каждой по комнате, превратив дом в коммуналку, что было обычной советской практикой. Марине комната досталась от друга-искусствоведа, скончавшегося примерно годом ранее. Ее связи с подпольными художниками, как и коллекция хранившихся у нее картин, возникли в результате этих когда­тошних отношений. Было приятно, хотя и странновато жить среди нескольких десятков больших полотен в высшей степени нетипичного для СССР эстети­ческого свойства. Висели они впритык, без промежутков. Там были диковин­ные морские существа, примитивистские натюрморты, громадные холсты с брызгами краски в стиле Джексона Поллока (последний крик абстракцио­нист­ской моды тех дней), квадраты а-ля Мондриан (тут выделялся Олег Прокофьев) и тому подобное. Об этой комнате, которая сыграла определяю­щую роль в моей жизни, я написал несколько стихов. Сюда то и дело загля­дывали художники и приносили картины — новые или написанные поверх старых; вообще, там царила атмосфера художественной мастерской. Захажи­вали и любители, и знатоки, включая Георгия Костаки  Георгий Костаки (1913–1990) — советский коллекционер греческого происхождения и подданства, крупнейший собиратель русского авангарда., полуподпольного коллекционера современного искусства (надо сказать, сама Марина продажей живописи не занималась и на жизнь зарабатывала только преподавательской работой). В годы перестройки дом отвели под музей Шаляпина. Я зашел туда однажды постоять в нашей прежней комнате, где висели совсем другие кар­тины, некогда принадлежавшие Шаляпину.

— И долго вы там прожили?

— Месяц или чуть больше. Так случилось, что мы однажды жгли что-то в ста­рой печи, это «что-то» взорвалось, и весь дом наполнился дымом. Тут же явился сосед, ответственный по коммуналке, и его взору впервые предстали картины, украшавшие стены. Он тотчас смекнул, что дело неладно. Утром мы отлучились за покупками, а по возвращении обнаружили на своей двери висячий замок: вчерашний сосед заявил, что вызвал милицию, дабы она конфисковала упадочническое искусство, а в комнату он нас не пустит, так как мы в ней устроили буржуазно-декадентский притон. Вполне типичный случай по тем временам (у кормила власти стоял Хрущев, который только что разо­блачил абстракционистов). Так мы оказались на улице, из вещей — только сумки с продуктами. Благо мы застали дома Олега Прокофьева, который жил неподалеку. Уходя, мы, к счастью, не закрыли форточку: худощавый и гибкий Олег пробрался внутрь и открыл окно, которое было чуть выше земли. Таким образом нам удалось вынести свои пожитки и все картины, которые мы, на вся­кий случай завернув в простыни, переправили к одному приятелю, жившему в двух-трех кварталах от нас. Воображаю выражение лица нашего блюстителя эстетического порядка, когда он вместе с милиционерами пере­ступил порог комнаты и обнаружил голые стены. Он даже не пытался нас найти — во всяком случае, мы больше о нем не слышали. А картины висели себе в доме у друзей неопределенно долгое время; мы же перебрались к Мари­ни­ной матери на Кадашёвскую набережную. В ее заставленную вещами 12-мет­ровую комнатку в старом доме (построенном чуть ли не до наполеонов­ского нашествия), в самом углу двора, почти невозможно было всем втис­нуться. Втроем мы оказывались там редко: мы с Мариной снимали жилье, но иногда все же возвращались «на Кадаши».

В истории со спасенными картинами был забавный эпизод. Дело происходило 12 апреля 1961 года — в день полета Юрия Гагарина. Улицы были переполнены ликующими толпами с развевающимися знаменами и портретами космонавта. (Надо сказать, народное ликование было не в пример более искренним, чем в дни Первомая и тому подобных празднеств.) Два мальчугана, заприметив под простыней одну из наших картин в мондриановском духе, завопили: «Смотри­те, вон еще Гагарина несут!» Девочка чуть постарше резонно возразила: «Что вы выдумываете? Может, это совсем и не Гагарин!»

— Вы с женой были знакомы со множеством авторов подпольного искус­ства. Расскажите, что это было за сообщество? Где вы встречались?

— С иными из них (и в немалом количестве) можно было встретиться и у По­меранца, и в доме Сусанны Раппопорт, где она правила самовластно. Хотя обе группы пересекались, имелось отчетливое различие: первая была не лишена богемности, вторая отличалась закрытостью и бонтонностью — между собой мы называли дом Раппопорт «У Вердюренов» (как светский салон у Пруста). У Померанца главными были Володя Муравьев, писавший антисоветские стихи, его брат Леонид, художник, и Николай Котрелев, тоже поэт андегра­унда, впоследствии ставший известным филологом. «У Вердюренов», кроме Волконского и его приятелей, я познакомился с Андреем Синявским и женой его Майей, или Марьей, Розановой. Марина представила меня Дмитрию Плавинскому, Лидии Мастерковой и другим известным художникам москов­ского авангарда, в том числе Эрнсту Неизвестному, который в ту пору входил в моду.

Здесь нельзя не рассказать о двух значительных личностях. Во-первых, это поэт Геннадий Айги, чуваш по национальности. Он учился на одном курсе с Евтушенко и Ахмадулиной, но потом его исключили из Литинститута за неисправимо модернистские стихи — «за ницшеанский бред», как гласила официальная формулировка. Сначала он писал на родном чувашском, но вскоре перешел на русский. В те времена он один на всю страну сочинял верлибры (даже подпольные поэты не отказывались от традиционных раз­меров и рифмы, которые, надо заметить, более органичны для русского языка). Выгнанный из Горьковского института, Айги нашел себе приют в Музее Маяковского, заведении довольно скромном, занимавшем квартиру знамени­того поэта, где тот провел свои последние годы вместе с Лилей Брик. Главным сокровищем музея был архив, где хранились многие материалы русского футу­ризма. Айги был влюблен в футуристов (правда, не столько в Маяковского, сколько в Велимира Хлебникова и Алексея Кручёных) и себя считал их после­до­вателем. Нельзя не признать, что в его поэзии немало от футуристов, но совершенно нет их агрессивности и подчеркнутого урбанизма; по духу своему это скорее религиозная поэзия.

Кстати, Кручёных был еще жив — старый, без средств к существованию, он кормился продажей книг и рукописей; к счастью, начальство им мало интере­совалось. Айги устраивал ему вечера. Помню одно такое чтение дома у Андрея Волконского. Это было нечто из ряда вон выходящее, потому что Кручёных был не только поэтом, нарушавшим все правила грамматики и законы здравого смысла, но обладал к тому же незаурядным актерским дарованием. (Впослед­ствии он нередко бывал у нас «на Кадашах», где галантно ухаживал за Мари­ной.) Среди прочего Айги ухитрился устроить в каком-то захудалом Доме культуры выставку «Художники — иллюстраторы Маяковского». Среди этих иллюстра­торов были классики русского авангарда Казимир Малевич и Павел Филонов, строго запрещенные в Советском Союзе, но уже гремевшие на Западе (и весьма дорого там продававшиеся). Помогая Марине вешать одно из полотен Мале­вича, я испытывал невероятную гордость: за последние 30 с лишним лет то было первое публичное явление Малевича в Москве.

Геннадий Айги © modernpoetry.ru

Волконский, который был дружен с Айги, помог ему наладить отношения с Францией, где поэзия Айги очень быстро обрела немалую известность. Само собой, о поездке в Париж не могло быть и речи, но его книги, выходившие по-фран­цузски, обретали множество поклонников, поскольку стихи Геннадия задевали знакомую струну — отчасти дадаистскую, отчасти сюрреалистиче­скую. Все это, конечно, находилось под строгим запретом, но власть имущие предпочитали закрывать на славу Айги глаза. Что ни говори, его стихи были крайне далеки от политики. Ему удалось издать по-чувашски большой том французских модернистов, куда он включил Малларме, Оскара Милоша, Сен-Жона Перса, Рене Шара и десятки других поэтов, никогда не переводив­шихся на русский. Кстати говоря, на чувашском языке до выхода этой книги сущест­вовало одно-единственное французское стихотворение — «Интернацио­нал». Иосиф Бродский (который отнюдь не причислял себя к поклонникам Айги) как-то заметил, что эта французская антология — один из величайших исто­рических абсурдов: на всю Чувашию, возможно, был один, ну, от силы два человека, интересовавшихся сюрреалистами и дадаистами, тогда как в России жаждавших их прочесть были тысячи и тысячи…

Наталья Горбаневская. Париж, Сорбонна, 1970-е годы © Roger-Viollet Collection / Getty Images

Второе имя, которое нельзя обойти вниманием, — это Наталья (Наташа) Горбаневская  Наталья Горбаневская (1936–2013) — поэ­тесса, переводчица, правозащитник, дисси­дент. Участница демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 года против ввода совет­ских войск в Чехословакию, одна из созда­тельниц «Хроники текущих событий» и др., поэт, ставший впоследствии одним из самых известных советских диссидентов. Если мне не изменяет память, они с Мариной вместе учились в университете, прогуливали лекции; во всяком случае, дружили с давних пор, и ей, одной из первых, Наташа читала свои стихи: по природе стеснительная, она не отваживалась сразу преподносить их публике. Впервые я встретил Наташу у Померанца: она была знакомой Володи Муравьева и Алика Гинзбурга. Последних политика интересовала несравненно больше, чем Вол­конского и Айги, которые особой любви к коммунизму тоже не питали, но для них куда важнее было чистое искусство. Стихи у Наташи были утонченные и пронзительные, в романтическом духе — о музыке, трагической любви, минувшей войне. Но вскоре темы изменились, и она стала писать об истреб­лении русской природы и культуры в Советском Союзе, о допросах, о теплуш­ках с зэками. Наташа учила польский язык и буквально возвела Польшу в культ творения — в особенности ее героическое прошлое: Монте-Кассино, Варшав­ское восстание, Армию Крайову… Польша тогда для всех нас была «окном в Европу», но привлекал нас и польский дух сопротивления, благородный и какой-то безоглядный, отраженный и во многих романах, и в фильмах Анджея Вайды. Порядочные и далекие от официоза писатели старшего поколения, такие как Булат Окуджава и Борис Слуцкий, разделяли наше восхищение поляками.

микрорубрики

Ежедневные короткие материалы, которые мы выпускали последние три года

Архив

arzamas.academy

Tomas Venclova: kulle — LiveJournal

Mea culpa! Вчера, отключившись на рефлексии по поводу событий 11 сентября, совершенно забыл, что с этим днём связано не только трагическое, но и радостное событие — день рождения моего любимого друга и старшего товарища Томаса Венцловы.
Вот на этой фотографии, сделанной пятнадцать лет назад, мы с ним в Переделкине, перед входом в музей Пастернака:

Под катом — мой давний доклад о поэзии Томаса и недавнее предисловие к подборке его переводов, напечатанных Сашей Кабановым в журнале «ШО». Как выяснилось, это дело в сети недоступно.

Возможность третьего собеседника
Уроки Томаса Венцловы

«Разговор зимой» — так назывался вышедший в свет двадцать лет назад сборник стихов Томаса Венцловы в переводах на польский язык. В предисловии к книге Иосиф Бродский сравнил «человека, возникающего из этих стихов, с настороженным наблюдателем — сейсмологом или метеорологом, регистрирующим катастрофы атмосферные и нравственные: вовне и внутри себя». Метафора эта, характеризующая нормальное состояние любого стихотворца, как всякая универсальная метафора, не совсем точна. Сдержанный, выверенный, густо «замешанный на христианской этике» (определение Бродского) голос Венцловы только на первый (поверхностный? романтический?) взгляд представляется звучащим в пустоте. Подобно всякому неоклассику, Венцлова нуждается в собеседнике — в том, с кем возможно вести бесконечный подспудный диалог, не опасаясь быть непонятым.
В этом смысле название «Разговор зимой» не только эмблематично, но — скорее — симптоматично. Для Венцловы это — реальный диагноз нынешнего состояния поэзии. Его отличие от традиционного неоклассицизма в отчетливом и довольно жутком осознании того, что для великих ушедших голос современного стихотворца тёмен и невнятен. Возможно, они нас и слышат, но попросту не понимают:

Золото, фосфор и магний! Тосканских небес электрод.
Тень отслоилась от звука и слово скудеет позорно.
Нет больше дисков звенящих, латынь умерла в свой черёд.
Синтаксис крошится. Глина, песок с чернозёмом.

и далее:

Не вопрошай же: «Зачем?» Ибо в пространстве том,
Где ни холма, ни звезды, ни спасения душ не бывает,
Падший этрусский воин время теснит щитом;
Черпая смысл ладонью, мёртвый лик омывает.

(здесь и далее перевод мой. — В.К.)

Если Бродский мог позволить себе роскошь влезть в шкуру уснувшего Джона Донна или написать письмо Горацию, то Венцлова несоизмеримо более скромен: его собеседниками в стихах являются друзья, поэты-современники. Зато друзьями этими оказались Чеслав Милош и Иосиф Бродский. Это тройственное поэтическое содружество представителей исторически противоборствующих культур — поляка, литовца и русского — достаточно уникально. Тот разговор о возможности выживания поэзии, который они вели на протяжении последних десятилетий иссякшего века, как никогда актуален сегодня в России, переставшей быть азиатской Империей, но так и не обретшей самосознания европейского государства.
Некогда Станислав Баранчак, пытаясь определить характерные черты, присущие представителям послевоенной восточноевропейской поэзии, предложил, на мой взгляд, довольно удачный термин: «скептический классицизм». Общим для его представителей (помимо поименованных поэтов, справедливо было бы назвать еще Виславу Шимборску и покойного Збигнева Херберта) является безусловное осознание себя частью христианской культурной традиции, полярно противопоставленное «всякому авангардизму». Но если для «утверждающего классицизма» Т.С.Элиота вся европейская культура является неизменно актуальным наследством, в котором прошлое, настоящее и будущее сосуществуют одновременно, то в основании «скептического классицизма» «лежит особый парадокс: тот факт, что современный человек одновременно наследует и не наследует многовековые европейские гуманистические традиции. Наследует, ибо только обращение к этим традициям позволяет ему <...> восстанавливать расшатанную веру в возможности рода человеческого. Не наследует, потому что как раз двадцатый век принес с собой такие радикальные испытания, что прежние представления о сущности человеческой природы, прежняя модель человеческой культуры поставлены под сомнение» (Баранчак).
Следствием подобной самоидентификации является представление о культуре, как некоем совокупном итоге индивидуальных усилий стихотворцев. Традиционное понятие «потока культуры» и, тем паче, «литературного процесса» не то чтобы отсутствует — существует как некое ностальгическое воспоминание о золотом веке, о невозвратном младенчестве литературы. И если правда, что истоки поэтического мировосприятия следует искать в детстве стихотворца, то обращение поэтов к античности является не только закономерным итогом современного состояния литературы, но и, возможно, единственным залогом её выживания. Другое дело, что условием выживания поэзии в ХХ веке нередко являлась физическая гибель стихотворца.
Венцлове, вероятно, повезло. Вступив некогда в конфликт с режимом страны, которой больше нет на карте, он оказался далеко за её пределами, в США. Пережив сокрушительный опыт изгнания, уже при жизни стал гордостью литовской поэзии. Являя собой довольно непривычный для российского читателя продукт пересечения нескольких культурных традиций, Венцлова стал бесспорным фактом национальной культуры (что, в свою очередь, позволяет ему быть открытыми навстречу живому и плодотворному в любой культурной традиции). Мне уже доводилось писать, что поэт, которому посчастливилось метафизически дорасти до подобной позиции, превращается в своеобразную капсулу культуры, сохраняющую до лучших времен генетический код безнадежно больной эпохи. Но если, по определению Станислава Баранчака, основным творческим методом «скептического классицизма» является ирония, то в диагнозе, вынесенном Венцловой европейской цивилизации, слов ободрения и надежды все-таки больше, нежели скепсиса и отчаяния. Стихи эти, написанные представителем того поколения европейской культуры, которое, процитируем Бродского, сумело написать музыку после Аушвица (и ГУЛага), отнюдь не претендуют огласить приговор палачам — скорее, они стремятся стать финальным аккордом в реквиеме жертвам века. Поэзия его, закаленная — разовьем другую цитату из Бродского — сопротивлением нравственной реальности не самого благоприятного времени, кажется, изначально обладала по отношению к этому времени своеобразным качеством несмачиваемости. Стихи Венцловы не противостоят времени, но внеподчинены оному. Следовательно, универсальны.
Некогда Бродский, скандализируя адептов отечественной изящной словесности, заявил в одном из ранних интервью, что считает Венцлову лучшим из ныне живущих в СССР поэтов. Тогда его слова воспринимались как изящный космополитический выпад, однако минувшие десятилетия, подсвеченные траекторией судеб обоих стихотворцев, заставляют более основательно вдуматься в это утверждение. Ибо версификационные уроки Венцловы не менее актуальны, нежели уроки метафизические. Причем, не только для литовской, но и — в не меньшей степени — для русской поэзии.
Литовской поэзии никогда не была чужда русская силлаботоника. Она, собственно, являлась и литовской классической силлаботоникой. Однако за время советской власти литовский поэтический язык (как, впрочем, и русский) столкнулся с рядом угрожающих явлений. Не моё дело касаться опасности лексической: угрозы русифицированного новояза, с которой литовская поэзия успешно справилась. Опасность была в другом: классическая силлаботоника стала восприниматься поэтами, как некое родовое клеймо поэзии соцреализма, её непременный атрибут. Многие замечательные стихотворцы искали (и находили) пути ухода от неё. На их фоне Венцлова, никогда не изменявший классической традиции, выглядел в лучшем случае белой вороной.
Если Милош (родившийся, как и Венцлова, в Вильнюсе и прекрасно знающий русскую поэзию) полагал, что «для каждого, у кого слух чувствителен к русскому, подверженность сильному ритму русского ямба вредна», то у Венцловы русский ямб не только «не вызывает протеста», но и является одним из важнейших версификационных и метафизических инструментов. Некоторые его ранние стихотворения построены как сознательные интонационные кальки с поэтов «серебряного века» (плюс — с Бродского). Среди наиболее очевидных примеров — написанные в 1961 году стихи «За наших белых стен квадрат», автоматически отсылающие отечественного читателя не только к ахматовскому «Я пью за разорённый дом», но и к «Я пью за военные астры» Мандельштама.

За наших белых стен квадрат
И за дверей квадрат,
А после — за окно двукрат,
За лампу в нём — двукрат,
За стран запретных аромат,
Где глохнет адресат,
За то, что внятен воздух над
Тобой, и за разлад,
За поездных гудков надсад,
За ключ не наугад,
За каждого из нас — двукрат
Или четырёхкрат.
За голос, слышимый едва,
Из-подо льда слова,
За то, что два плюс два — не два.
И дважды два — не два.

Либо — предшествовавшая эмиграции «Ода городу», апеллирующая (в прекрасном переводе Владимира Гандельсмана) к знаменитым «Стансам» юного Бродского. Излишне говорить, что сама возможность создания подобной иноязычной «двойчатки» чревата огромным метафизическим потенциалом. В качестве примера можно привести стихотворение «Двойной снимок», являющееся «двойчаткой» «Шведской музыки» Бродского.
Со временем стихи Томаса становятся все более изощренными и начинают требовать обстоятельного филологического комментария. (В скобках свидетельствую: автокомментарии, высылаемые им своим переводчикам, необычайно интересны и, надеюсь, когда-нибудь он даст согласие на их публикацию — скажем, в составе готовящегося к изданию солидного тома избранных стихотворений.) Однако наиболее любопытным и поучительным для всякого современного автора является, на мой взгляд, то, как Венцлова исхитряется сражаться с наиболее заезженными, чреватыми бессознательным интонационным плагиатом стихотворными размерами.
К освоенной еще Бродским опоре на изощренную строфику Венцлова прибавил причудливую, но необычайно убедительную систему рифмовки, когда «далековато» отстоящие друг от друга рифмы, нетривиальное сочетание мужских и женских окончаний побеждает интонационную инерцию не только внутри строфы, но и в каждой конкретной строке. Такая «неочевидная» рифмовка, тем не менее, организует текст более жестко, нежели привычная перекрестная или опоясывающая. В качестве примеров можно назвать стихотворение «Вероятно, по пути в Чэнду» (с небывалой схемой рифмовки: a-b-c-b-a-d-e-f-c-d-g-f-g-e) или апеллирующее к памяти Бродского «Tristia» (с не менее сложной системой рифмовки):

В базилику с рассветом влетает
Ветер, тяжестью схожий со льдом.
Накренённое позднее пламя
Свеч едва защищает ладонь.
Глаз замыленный не успевает
Ощутить, как столица слетает
В темноту — но цепляет рука
Над шумливыми Стикса валами
Сей бесплодной скалы вертикаль.

Следует также упомянуть, что Венцлова неистощимо изобретателен в метрике. Он, кажется, стремится попробовать едва ли не все возможные стихотворные размеры, включая довольно экзотические и архаические. Его диапазон простирается от восьмистопного хорея до силлабического 13-сложника. Если прибавить к этому склонность к возрождению полузабытых форм — таких, как сестина или вилланель — станет понятно, что перевод Венцловы, требующий не только эквиритмичности, но и построчного совпадения с оригиналом, — занятие адски сложное, но и чрезвычайно увлекательное. (В моем конкретном случае рискну прибавить: благодатное.) Преодолев интонационную инерцию, кардинально обновив поэтический инструментарий, Венцлова уже может позволить себе роскошество: воспеть ликование воздуха, «заселённого латынью живой».
Но вернемся к «Разговору зимой», с которого я начал свои рассуждения. В присланном переводчику автокомментарии Томас сообщал, что это «стихи о восстании в польских приморских городах — Гданьске и Щецине. Автор находится на другом берегу моря в Паланге, пытаясь что-то узнать и ничего не зная о своих польских друзьях. <…> Диалог ведется с самим собой; возможный третий собеседник — Бог». Тот же собеседник присутствует в стихах 1967 года «Вновь пора расставаться с друзьями в ночных городках» и в «Сестине» (1975). Реализовать эту возможности третьего собеседника — тайная мечта всякого, берущегося за перо. В воздухе зимы это сделать даже проще, нежели в воздухе, заселенном живой латынью. Тридцать лет, отделяющие нас от написания «Разговора зимой», — свидетельство тому, что уровень диалогов Томаса становится всё более сложен. Причем, для всех участников разговора. Тем, вероятно, внимательней прислушивается к стихам Томаса Венцловы возможный третий собеседник. Как известно, путь наибольшего сопротивления в поэзии если не самый удачливый, то, как минимум, самый честный.

лето 2001

Стихи Томаса я начал переводить летом 1991-го в Англии, в гостях у замечательного филолога, крупнейшего специалиста по творчеству Иосифа Бродского Валентины Полухиной. Тогда вышла в свет английская версия её книги интервью «Бродский глазами современников» — и я перевёл на русский посвящённые виновнику торжества «Лес Европы» Дерека Уолкотта и «Щит Ахилла» Венцловы. Переводы похвалил Бродский — что, естественно, вдохновляло на новые свершения.
Некоторое время спустя, уже познакомившись с самим Томасом и выступая с ним на одной сцене, я неожиданно осознал, что для современной Литвы Венцлова являет собой приблизительно то же, что для России Бродский, Сахаров и Лотман в одном флаконе — выдающийся поэт, совесть интеллигенции и выдающийся учёный-лингвист. Тогда и зародилась идея создания проекта, посвящённого дружбе трёх поэтов: Венцловы, Бродского и Чеслава Милоша. Их — литовца, поляка и русского — дружба стала, возможно, одним из важнейших не только поэтических, но и человеческих уроков истекшего столетия. Когда я возглавил «Литературное обозрение», проект удалось воплотить — в свет вышел спецвыпуск журнала «Диалог о Восточной Европе», с огромной подборкой переводов из Венцловы. А в 2001-м, в качестве выступления на вручении Томасу польской премии «Человек Пограничья» в Сейнах, было написано эссе «Возможность третьего собеседника».
Недавно московское «Новое издательство» опубликовало билингву Венцловы «Negatyvų baltumas / Негатив белизны» — в моих переводах. Можно подвести какие-то итоги. Переводить Томаса было чрезвычайно тяжело, но благодатно: это не стало (как часто бывает) актом чистого донорства — Венцлова одаряет вчитавшегося в написанное им не только расширением метафизического горизонта. Бродский сказал бы, что его стихи служат чрезвычайно действенным катализатором, способствующим ускорению сознания. И это правда. На себе испытал.
И последнее: говоря об упомянутом спецвыпуске «Литобоза», покойный Милош — великий польский поэт, родившийся в Вильно, на территории тогда ещё Российской Империи — высказал поразившую меня мысль. Наши страны (народы, культуры) не просто обречены друг на друга жестокой прихотью истории. Они нуждаются друг в друге — как в зеркале. И, при всём отягощённом анамнезе взаимоотношений, — как в источнике вдохновения. Сегодня, когда отношения России со странами Прибалтики находятся на уровне необъявленной холодной войны, эти слова пана Чеслава служат для меня основой уверенности в том, что любому политическому безумию рано или поздно приходит конец.

август 2008

Вот по этому тэгу можно получить ссылку на все мои переводы Томаса, выложенные в ЖЖ. А по этой ссылке глянуть на известный спецвыпуск «Литобоза», посвящённый Чеславу Милошу и Томасу Венцлове (там ещё, под одной обложкой, Набоков и Окуджава).

kulle.livejournal.com

Венцлова, Томас — Википедия

У этого термина существуют и другие значения, см. Венцлова.

То́мас Ве́нцлова (лит. Tomas Venclova; род. 11 сентября 1937, Клайпеда, Литва) — литовский поэт, переводчик, литературовед, эссеист, диссидент и правозащитник.

Сын литовского поэта Антанаса Венцловы. Во время Великой Отечественной войны, когда отец, занимавший высокие советские должности, пребывал в эвакуации, жил у родственников в Вильнюсе и Каунасе. С 1946 года жил в Вильнюсе.

В 1978 году писал:

Родом я не из Вильнюса; родился в Клайпеде, откуда мои родители вынуждены были уехать в 1939 году, когда Гитлер занял этот город и его окрестности. Тогда мне было два года. Детство, иначе говоря немецкую оккупацию, я провел в Каунасе. Но потом уже стал вильнюсцем, как и многие тысячи литовцев, которые во время войны и после войны съехались в свою историческую столицу. Для них это был совершенно незнакомый город. Перед войной между Вильнюсом и независимой Литвой, как известно, практически не было связей. Правда, был миф о Вильнюсе, существенный для литовского воображения — но об этом позже и это другое.
… В самый первый день после школы я заблудился в руинах; это мучительное беспомощное блуждание в поисках дома, которое продолжалось добрых четыре часа (некого было спросить, потому что людей я встречал немного, к тому же никто не говорил по-литовски), стало для меня чем-то вроде личного символа.[4].

Окончил Вильнюсский университет (специальность литовский язык и литература; 1960).

Один из основателей Литовской Хельсинкской группы (основана 1 декабря 1976 года).

В 1977 году выехал из Советского Союза по приглашению университета Беркли. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 июня 1977 года лишен советского гражданства[5]. В эмиграции поддерживал близкие отношения с Иосифом Бродским и Чеславом Милошем. Профессор славянских языков и литератур в Йельском университете (США).

Томас Венцлова

Дебютировал в печати научно-популярной книгой «Ракеты, планеты и мы» („Raketos, planetos ir mes“, 1962). Первая книга стихов «Знак речи» („Kalbos ženklas“, 1972).

Переводил на литовский язык стихотворения Анны Ахматовой, Бориса Пастернака, Иосифа Бродского, Осипа Мандельштама, Хлебникова, Т. С. Элиота, Шарля Бодлера, Оскара Милоша, Лорки, Рильке, Одена, Паунда, Превера, Кароля Войтылы, Збигнева Херберта, Чеслава Милоша, Виславы Шимборской и других поэтов.

Издал несколько книг стихотворений, сборников публицистики, литературно-критических и историко-литературных работ, сборник своих переводов, также путеводитель по Вильнюсу (переведён на ряд европейских языков), книгу «Имена Вильнюса» („Vilniaus vardai“; сам автор характеризует её как своего рода личную энциклопедию вильнюсцев от Миндовга и Гедимина до Милоша; включает 564 персоналии[6]). В 2009 году вышел английский вариант этой книги („Vilnius. A Guide to Its Names and People“).

Стихи Томаса Венцловы переводились на английский, венгерский, немецкий, польский, португальский, русский, словенский, чешский, шведский и другие языки. На русском языке поэзия Венцловы публиковалась в переводах Виталия Асовского, Иосифа Бродского, Владимира Гандельсмана, Анны Герасимовой, Натальи Горбаневской, Георгия Ефремова, Виктора Куллэ, Александра Кушнера, Константина Русанова, Павла Шкарина и других поэтов и переводчиков.

Основные работы посвящены отдельным аспектам стиховедения, истории русской литературы, в особенности Серебряного века, а также современной литовской литературе и её прошлому, польской литературе. Среди работ, посвящённых польской литературе, выделяется монография об Александре Вате „Aleksander Wat: Life and Art of an Iconoclast“ (1996; польский перевод „Aleksander Wat. Obrazoburca“, Краков, 1997).

За творческие заслуги награждён крестом Командора ордена Великого князя литовского Гедиминаса (1995), крестом офицера Ордена Креста Витиса (1999), Национальной премией в области культуры и искусства (2000), статуэткой Святого Христофора (награда города Вильнюса; 2002), Ятвяжской премией Поэтической осени в Друскининкай (2005).

Доктор honoris causa Университета Марии Кюри-Склодовской в Люблине (1991), Ягеллонского университета в Кракове (2000), Университета Николая Коперника в Торуни (2005), Университета Витовта Великого в Каунасе (2010; решение о присвоении почётного звания за заслуги перед наукой, культурой и университетом было принято на заседании Сената университета 24 февраля[7], церемония вручения регалий состоялась 1 июня 2010 года[8]). 8 января 2007 в Вильнюсе ему была вручена медаль в память Венгерской революции 1956 года за важный интеллектуальный вклад в современное понимание истинного значения венгерского антисоветского восстания[9]. В октябре 2008 года получил в Санкт-Петербурге международную премию за развитие и укрепление гуманитарных связей в странах Балтийского региона «Балтийская звезда» (диплом, нагрудный знак и денежная премия), учреждённую в 2004 году Министерством культуры и массовых коммуникаций Российской Федерации, Союзом театральных деятелей Российской Федерации, Комитетом по культуре Санкт-Петербурга, Всемирным клубом петербуржцев и фондом «Балтийский международный фестивальный центр», которой были отмечены также Даниил Гранин, Раймонд Паулс, Ингмар Бергман[10].

11 сентября 2012 года в связи с 75-летием Венцлова за укрепление культурного диалога и воспитание гуманистических ценностей был награждён почётным знаком Министерства культуры Литвы «Неси свой свет и верь»[11]. 14 сентября того же года за прославление Литвы в мире, участие в создании Хельсинкской группы и вклад в развитие добрососедских отношений с другими странами был отмечен почётным знаком Министерства иностранных дел Литвы «Звезда литовской дипломатии»[12]. 12 ноября 2012 года Томасу Венцлове (и Адаму Михнику) присвоено звание почётного доктора Клайпедского университета.[13][14]

3 апреля 2013 года Совет самоуправления города Вильнюса едингласно проголосовал за присвоение Венцлове звания почётного гражданина Вильнюса[15][16]. Церемония присвоения звания почётного гражданина состоялась 13 мая 2013 года в вильнюсской Ратуше[17]. 11 ноября 2013 года в связи с Днём Независимости Польши за выдающиеся заслуги в укреплении межкультурного диалога и идей гуманизма, популяризации достижений польской культуры был награждён Большим крестом ордена Заслуг перед Республикой Польша.[18]

В 2014 году в Мюнхене получил поэтическую премию Петрарки.

11 сентября 2017 года Венцлова был награждён большим крестом командора ордена «За заслуги перед Литвой»[19] (декрет был подписан президентом Литвы 8 сентября[20]). 14 сентября 2017 года Венцлова был возведён в степень почётного доктора Вильнюсского университета[21][22].

«Литовский дивертисмент» Иосифа Бродского (1971) посвящён Томасу Венцлове.

Некоторые книги Томаса Венцловы
  • Неустойчивое равновесие: восемь русских поэтических текстов. New Haven: YCIAS, 1986.
  • Собеседники на пиру. Статьи о русской литературе. Vilnius: Baltos lankos, 1997. 256 с.
  • Гранёный воздух. Стихотворения. Москва: ОГИ, Дом Юргиса Балтрушайтиса, 2002.
  • Статьи о Бродском. Москва: Baltrus, Новое издательство, 2005. 176 с.
  • Негатив белизны. Стихи разных лет/ На русском языке с параллельным литовским текстом. Москва: Новое издательство, 2008
  • Вильнюс: город в Европе. Пер. с лит. Марии Чепайтите. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха, 2012. 264 с. ISBN 978-5-89059-167-8
  • Собеседники на пиру. Литературоведческие работы. Москва: Новое литературное обозрение, 2012. 624 с. (Научное приложение. Выпуск CVIII). ISBN 978-5-86793-953-3.
  • Пограничье. Публицистика разных лет. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха, 2015. 640 с. ISBN 978-5-89059-224-8
  • Поиски оптимизма в пессимистические времена: Предчувствия и пророчества Восточной Европы (в соавторстве с Леонидасом Донскисом). Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. 160 с. ISBN 978-5-89059-267-5
  • Metelinga: Стихотворения и не только / Пер. и сост. А. Герасимовой. — М.: Пробел-2000, Umka-Press, 2017. — 244 с. ISBN 978-5-98604-596-2 (стихотворения — билингва, воспоминания, письма, интервью)
  • Raketos, planetos ir mes. Vilnius: Valstybinė grožinės literatūros leidykla, 1962. 168 p.
  • Golemas, arba dirbtinis žmogus: pokalbiai apie kibernetiką. Vilnius, 1965. 272 p.
  • Kalbos ženklas: eilėraščiai. Vilnius: Vaga, 1972. 64 p.
  • 98 eilėraščiai. Chicago: Algimanto Mackaus knygų leidimo fondas, 1977. 142 p.
  • Lietuva pasaulyje: publicistika. Chicago: Akademinės skautijos leidykla, 1981. 292 p.
  • Tekstai apie tekstus. Chicago: Algimanto Mackaus knygų leidimo fondas, 1985. 240 p.
  • Tankėjanti šviesa: eilėraščiai. Chicago: Algimanto Mackaus knygų leidimo fondas, AM&M Publications, 1990. 72 p.
  • Pašnekesys žiemą: eilėraščiai ir vertimai. Vilnius: Vaga, 1991. 376 p.
  • Vilties formos: eseistika ir publicistika. Vilnius: Lietuvos rašytojų sąjungos leidykla, 1991. 544 p.
  • Reginys iš alėjos: eilėraščiai. Vilnius: Baltos lankos, 1998. 64 p.
  • Rinktinė. Vilnius: Baltos lankos, 1999. 216 p.
  • Manau, kad… Pokalbiai su Tomu Venclova. Vilnius: Baltos lankos, 2000. 320 p.
  • Ligi Lietuvos 10 000 kilometrų. Vilnius: Baltos lankos, 2003. 236 p.
  • Vilniaus vardai. Vilnius: R. Paknio leidykla, 2006. 333 p. ISBN 9986-830-96-6.
  • Kitaip: poezijos vertimų rinktinė. Vilnius: Lietuvos rašytojų sąjungos leidykla, 2006. 432 p. ISBN 9986-39-422-8.
  • Vilnius: asmeninė istorija. Vilnius: R. Paknio leidykla, 2011. 200 p. ISBN 978-9955-736-35-6 (литовский текст книги, изданной на немецком языке под названием „Vilnius. Eine Stadt in Europa“, на польском — „Opisać Wilno“).
  • Pertrūkis tikrovėje. Straipsniai apie literatūrą ir kultūrą. Vilnius: Lietuvių literatūros ir tautosakos institutas, 2013. 614 p. ISBN 978-609-425-096-5
  • Aleksander Wat: life and art of an iconoclast. New Haven: Yale University Press, 1996. ISBN 0-300-06406-3.
  • Winter Dialogue. Northwestern University Press, 1997.
  • Forms of Hope: Essays. The Sheep Meadow Press, 1999.
  • Aleksander Wat. Obrazoburca. Przeł. J. Goślicki. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1997.
  • Eseje. Publicystyka. Pogranicze, 2001. ISBN 83-86872-25-X.
  • Niezniszczalny rytm — eseje o literaturze. Pogranicze, 2002. ISBN 83-86872-39-X.
  • Opisać Wilno. Przeł. Alina Kuzdobska. Warszawa: Fundacja Zeszytów Literackich, 2006. 208 s. ISBN 83-60046-60-3.
  • Vilnius. Eine Stadt in Europa. Aus dem Litauischen von Claudia Sinnig. Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 2006. 242 S. ISBN 978-3-518-12473-4.
  • Vilnius. A Guide to Its Names and People. Vilnius: R. Paknio leidykla, 2009. 352 p. ISBN 978-9955-736-22-6 (английский перевод книги, изданной на литовском язык под названием „Vilniaus vardai“).
  • Vilnius egy város Európában / tr. by Tölgyesi Beatrix. Budapest: Európa Könykviadó, 2009. 278 p. ISBN 978-9630787239 (венгерский перевод книги, изданной на немецком языке под названием „Vilnius. Eine Stadt in Europa“, на польском — „Opisać Wilno“)

В Вильнюсе в бывшей квартире писателя Антанаса Венцловы на улице Паменкальнё (Pamėnkalnio g. 34), где вырос его сын Томас Венцлова и бывали его друзья: Кама Гинкас, Леонардас Гутаускас, Рамунас Катилюс, Юозас Тумялис, Николай Котрелёв, Иосиф Бродский — действует мемориальный дом-музей семьи Венцловы.[23]

  • Donata Mitaitė. Tomas Venclova: biografijos ir kūrybos ženklai. — Vilnius: Lietuvių literatūros ir tautosakos institutas, 2002. — 223 p.
  • Митайте Д. Томас Венцлова. — М.: Baltrus; Новое издательство, 2005.
  • Клоц, Яков. Беседа с Томасом Венцловой // Поэты в Нью-Йорке : о городе, языке, диаспоре. — Москва: Новое литературное обозрение, 2016. — С. 605-665. — 688 с. — ISBN 9785444805657.

ru.wikipedia.org

Читать онлайн Томас Венцлова страница 43

Л. С. Нет, когда Иосиф прилетел в Вильнюс, Томаса не было в городе. Но он вскоре появился, Томас Бродскому сразу понравился. А когда Томас повозил Бродского по Литве и они обсудили всю мировую поэзию и сошлись во вкусах, Иосиф написал нам в Москву: "Потом приехал Томас. Я рад и даже немножко горд этим знакомством. Чудный парень. Чудная физиономия. Большое вам всем за него ачу". Бродский полюбил на всю жизнь и Томаса, и Катилюсов, и Литву, в которую приезжал не раз. Томас любил и высоко ценил Бродского, который для Томаса, помоему, был ориентиром в современной поэзии. А Бродский посвятил брату-поэту Томасу стихи: "Литовский дивертисмент", "Литовский ноктюрн: Томасу Венцлове", "Открытка из города К".

Хорошо помню, как Томас однажды сказал нам с Андреем Сергеевым: "Я дарю вам Литву в благодарность за двух живых классиков". Это было при жизни Анны Андреевны, а Иосиф еще жил в России и не был Нобелевским лауреатом. Этот дар Томаса я бережно сохраняю больше сорока лет.

Москва, 5 сентября 2001 года

Избранная библиография

Книги

НЕУСТОЙЧИВОЕ РАВНОВЕСИЕ: ВОСЕМЬ РУССКИХ ПОЭТИЧЕСКИХ ТЕКСТОВ

New Haven: Yale Center for International and Area Studies, 1986. – 206 c.

СОБЕСЕДНИКИ НА ПИРУ: СТАТЬИ О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Vilnius: Baltos lankos, 1997. – 256 c.

СВОБОДА И ПРАВДА

М.: Прогресс, 1999. – 216 с.

ГРАНЁНЫЙ ВОЗДУХ

М.: ОГИ; Дом Юргиса Балтрушайтиса, 2002. – 88 с.

СТАТЬИ О БРОДСКОМ

М.: Baltrus; Новое издательство, 2005. – 176 с.

Стихотворения

СТИХИ О ПАМЯТИ

Пер. Л. Миля // Знамя. 1968. № 1. С. 13.

ПАМЯТИ ПОЭТА. ВАРИАНТ

Пер. Иосифа Бродского // Континент. 1976. № 9. С. 5–6.

NEL MEZZO DEL CAMMIN DI NOSTRA VITA

[подстрочный перевод автора] // Поэт-переводчик Константин Богатырев: Сборник. München: Verlag Otto Sagner, 1982.

С. 277.

ПЯТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ

[Музей в Хобарте, "Пустой Париж…", Берлинское метро: Hallesches Tor, "В духоте….", "у огня…"] Пер. Н. Горбаневской // Континент. 1987. № 51. С. 208-213.

ПАМЯТИ ПОЭТА. ВАРИАНТ

Пер. И. Бродского // Слово/Word (New York). 1987. № 1/2. С. 46.

"ПОСТОЙ, ПОСТОЙ…"

Пер. М. Т[емкиной] // Слово/Word (New York). 1988. № 5/6. С. 109.

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

[Памяти поэта. Вариант / Пер. И. Бродского; "Пустой Париж…", Берлинское метро: Hallesches Tor / Пер. Н. Горбаневской] // Дружба народов. 1989. № 12. С. 5–7.

СТИХОТВОРЕНИЯ

[День благодарения; Стихи о друзьях; Два стихотворения о любви;

"Я не живу здесь много дней…"] Пер. В. Асовского // Вильнюс. 1991. № 4.

С. 74-78.

ПАМЯТИ ПОЭТА. ВАРИАНТ; ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Пер. И. Бродского // Бродский И. Бог сохраняет все / Ред. – сост. В. Куллэ. М.: Миф, 1992. С. 191-194.

СТИХОТВОРЕНИЯ

[ "Как вечных душ опора…"; "Прихлынув к губам…"; "Невдалеке кремнистые вершины…"; Улица Пестеля; East Rock] Пер. В. Асовского // Вильнюс. 1993. № 8. С. 13-16.

СТИХОТВОРЕНИЯ

[Осень в Копенгагене; Улица Пестеля; "На расстояньи мили…"] Пер. А. Кушнера // Огонек. 1993. № 37. С. 20-21.

ПАМЯТИ ПОЭТА. ВАРИАНТ; ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Пер. И. Бродского // Сочинения Иосифа Бродского: В 4 т. СПб.: Пушкинский фонд, 1994. Т. III. С. 305-308.

ЩИТ АХИЛЛЕСА

Пер. В. Куллэ // Литературное обозрение. 1996. № 3 [специальный выпуск памяти И. Бродского]. С. 32-33.

ПАМЯТИ ПОЭТА. ВАРИАНТ

Пер. И. Бродского // Остров (Берлин). 1996. № 5. C. 3–4.

ЩИТ АХИЛЛЕСА

Пер. В. Куллэ // Бродский глазами современников / Сост. В. Полухина. СПб.: Издательство журнала "Звезда", 1997. С. 274-275.

CТИХОТВОРЕНИЯ

[Музей в Хобарте; Берлинское метро: Hallesches Tor; "В духоте…."; "у огня…" / Пер. Н. Горбаневской; Памяти поэта. Вариант /

Пер. И. Бродского] // Витковский Е. Строфы века–2: Антология мировой поэзии в русских переводах XX века. М.: Полифакт, 1998.

С. 808, 889.

ПОСЛЕ ЛЕКЦИИ

Пер. В. Куллэ // Анна Ахматова: последние годы: Рассказывают Виктор Кривулин, Владимир Муравьев, Томас Венцлова. СПб.: Невский диалект, 2001. С. 93-95.

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

[ "Знаю: прошлого трогать не станем…"; Ночь / Пер. Г. Ефремова; Стихи о друзьях; "Помедли, улыбнись и возвращайся вспять…"; Повтор с вариациями; Щит Ахиллеса; Залив; Менины; Продолжая Федра; "Я знаю, что оно как-будто истекает…"; В Карфагене много лет спустя; Чайная в сеттльменте. Вариация; В институтском парке; Вероятно, на пути в Чэнду; Плато; Гобелен; На рождение младенца / Пер. В. Куллэ] // Старое литературное обозрение. 2001. № 1. С. 202-208.

Статьи, заметки, рецензии

О ЛИТОВСКОЙ ГРУППЕ СОДЕЙСТВИЯ ВЫПОЛНЕНИЮ ХЕЛЬСИНКСКИХ СОГЛАШЕНИЙ

Хроника защиты прав человека в СССР. 1977. Вып. 25. С. 31-34.

ЛИТВА, БАЛЬМОНТ И БАЛТРУШАЙТИС Новое русское слово. 1977. 16 июля.

ОТЕЦ КАРОЛИС ГАРУЦКАС

Хроника защиты прав человека в СССР. 1979. Вып. 34. С. 50-51.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Бракман Р. Выбор в аду: Жизнеутверждение солженицынского героя. [Ann Arbor]: Эрмитаж, 1983. С. 5-6.

ПОЭЗИЯ КАК ИСКУПЛЕНИЕ

[Рец. на: Czeslaw Milosz. The Witness of Poetry] // Двадцать два (Тель-Авив). 1985. № 41. С. 194-202.

КНЯЗЬ И ЦАРЬ

Пер. с англ. Л. Пановой // Слово/Word (New York). 1988. № 5/6. С. 96-102.

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ В КАУНАСЕ

Вильнюс. 1990. № 11. С. 143-146.

ВОЙНА И МИФ

[Рец. на: Aleksandr Solzhenitsyn, August 1914] // Еврейский журнал (Мюнхен). 1991. № 1. С. 69-75.

ПОЭТ РОКОВЫХ ПОЛУМЕР

[Рец. на: Yevgeny Yevtushenko. The Collected Poems, 1952-1990] // Новое русское слово. 1991. 3 мая. С. 29.

ТЩЕТНЫЕ УСИЛИЯ: ИСТОРИЯ КНЯЗЯ АНДРЕЯ КУРБСКОГО Вильнюс. 1993. № 3. С. 114-120.

ГЕНОЦИД, СТРАТОЦИД, ЭТНОЦИД Эхо Литвы. 1995. 11 апреля. С. 4.

ПАВЕЛ ФЛОРЕНСКИЙ

История русской литературы. XX век: Серебряный век. М.: Литера, 1995. С. 209-214.

ОН УМЕР В ЯНВАРЕ…

Звезда. 1997. № 1. C. 232-233.

ВОРОВАННЫЙ ВОЗДУХ

Та р а с о в В. Трио. Vilnius: Baltos lankos, 1998. С. 5–33; М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 5–8.

ЧЕСЛАВ МИЛОШ: ОТЧАЯНИЕ И БЛАГОДАТЬ

Старое литературное обозрение. 2001. № 1. С. 181-184.

Интервью

"ЛИТВА ДОБЬЕТСЯ СВОЕЙ НЕЗАВИСИМОСТИ": ИНТЕРВЬЮ С ЛИТОВСКИМ ПОЭТОМ ТОМАСОМ ВЕНЦЛОВА

Русская мысль. 1978. 17 августа.

ГОВОРЯТ УЧАСТНИКИ СИМПОЗИУМА: ТОМАС ВЕНЦЛОВА (ЙЕЛЬ)

Русская мысль. 1986. 3 октября. С. 12.

ВТОРАЯ ОТТЕПЕЛЬ

Страна и мир (Мюнхен). 1987. № 1. С. 39.

"ПОЗИЦИЯ АУТСАЙДЕРА ИНТЕЛЛИГЕНТУ СВОЙСТВЕННА"

Вильнюс. 1991. № 2. С. 110-121.

"НО ЕСТЬ ОЧАГ ВНЕВРЕМЕННЫЙ…"

Литературная газета. 1991. 3 июля. С. 13.

ТОМАС ВЕНЦЛОВА ОБ ИОСИФЕ БРОДСКОМ: "ЧЕЛОВЕК ЕСТЬ ИСПЫТАТЕЛЬ БОЛИ"

Согласие. Вильнюс. 1991. 9 ноября. С. 6.

"УТОПИИ ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ"

Согласие. Вильнюс. 1991. 30 ноября. С. 4.

"НЕУМНО СЧИТАТЬ СЕБЯ ВСЕГДА ПРАВЫМ…"

Летувос ритас. 1993. 30 июля – 6 августа. С. 4–5.

"ИСТИННЫЙ ПАТРИОТИЗМ – БОРЬБА С КОМПЛЕКСАМИ СВОЕЙ НАЦИИ"

Летувос ритас. 1993. 10-17 сентября. С. 8.

"ГОВОРИТЬ ПРАВДУ СВОЕМУ НАРОДУ – ПРАВО ТЕХ, КТО "НЕ СОСТОЯЛ ПОД СТРАХОМ""

Слово. 1995. 23 февраля – 2 марта. С. 1–2, 4.

"Я ПРОСТО ЛИТОВЕЦ, ЖИВУЩИЙ В ДРУГОЙ СТРАНЕ"

Невское время. 1995. 16 июня.

"…НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЕ НЕ ХВАТАЕТ ЛЮДЕЙ "БЕСПОЧВЕННЫХ"… КОГДА В ПОЭЗИЮ ВМЕШИВАЕТСЯ ИСТОРИЯ"

Литературная газета. 1995. 21 июня. С. 7.

"ПОЭЗИЯ ПОЗВОЛЯЕТ ОСОЗНАТЬ УНИКАЛЬНОСТЬ КАЖДОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СУДЬБЫ": С ПОЭТОМ И ЛИТЕРАТУРОВЕДОМ Т. ВЕНЦЛОВОЙ БEСЕДУЕТ Т. ЯСИНСКАЯ

Вильнюс. 1995. № 3. С. 4–12.

""БЕЗРОДНЫЙ КОСМОПОЛИТ", МЕЧТАЮЩИЙ ПРОВЕСТИ ОСТАТОК ЖИЗНИ В ЛИТВЕ"

Республика. 1996. 16 июля. С. 4.

РАЗВИТИЕ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ПОЭТИКИ

Литературное обозрение. 1996. № 36. С. 29-39.

Т. ВЕНЦЛОВА: "ЭПОХА БРАЗАУСКАСА И ЛАНСБЕРГИСА ЗАКОНЧИЛАСЬ ЕЩЕ РАНЬШЕ"

Республика. 1997. 30 декабря. С. 4.

ХЕЛЬСИНКСКАЯ ГРУППА В ЛИТВЕ: РАССКАЗ ТОМАСА ВЕНЦЛОВЫ НА ВСТРЕЧЕ В РУССКОМ КУЛЬТУРНОМ ЦЕНТРЕ, ИЮЛЬ 1996

Подготовила Т. Ясинская // Вильнюс. 1997. № 5. С. 130-148.

ИЗ ОПЫТА ИСТОРИЧЕСКОГО ОПТИМИСТА

Беседу ведет Н. Игрунова // Дружба народов. 1998. № 3. С. 167-179.

"ПОЭТ – СУЩЕСТВО БЕЗДОМНОЕ"

Сегодня. 2000. 5 июня.

"ЧУВСТВО ПЕРСПЕКТИВЫ"

[Томас Венцлова беседует с Иосифом Бродским] // Иосиф Бродский: Большая книга интервью. М.: Захаров, 2000. С. 336-358.

Мемуары

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АННЕ АХМАТОВОЙ

Анна Ахматова: последние годы: Рассказывают Виктор Кривулин, Владимир Муравьев, Томас Венцлова. СПб.: Невский диалект, 2001. С. 76-91.

РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ

Ефим Эткинд: Здесь и там. СПб.: Академический проект, 2004. С. 381-391.

dom-knig.com

К 70-летию поэта Томаса Венцлова

Дмитрий Волчек: 11 сентября литовскому поэту и переводчику Томасу Венцлове исполняется 70. Ныне он профессор Йельского университета в Соединенных Штатах, преподает славистику и литовский язык. В 85 году получил докторскую степень за книгу «Неустойчивое равновесие» о русской поэзии от Пушкина до Бродского. И Иосифом Бродским литовского литератора связывали годы дружбы, они переводили стихи друг друга. С Томасом Венцловой беседовала корреспондент Свободы в Литве Ирина Петерс.


Ирина Петерс: Томас Венцлова родился в 1937 году в Клайпеде, в семье писателя и общественного деятеля Антанаса Венцловы, который в 1940 году был министром просвещения советизированной Литвы. В 1960 году Томас Венцлова окончил вильнюсский университет, писал стихи, переводил Ахматову, Пастернака, встречался с ними. В 66 познакомился с Бродским, которого тоже переводил, как и Бродский Венцлову. В начале 70 в Тарту у профессора Лотмана он занимался семиотикой, участвовал в диссидентской деятельности и самиздате. В 77-м получил разрешение поехать с лекциями в Беркли, туда его пригласил польской поэт Чеслав Милош, ставший другом. В том же году Венцлова был лишен советского гражданства. Этому предшествовало написание им письма в ЦК компартии, когда, по словам поэта, жизнь в Советском Союзе стала для него невыносимой. В послании, в частности, говорилось: «Коммунистическая идеология мне совершенно чужда и представляется ошибочной. Ее господство принесло моей стране немало бедствий. Барьеры на пути информации, репрессии по отношению к инакомыслящим толкают наше общество в застой. Это губительно не только для культуры, но и самого государства. Не в моих силах что-либо в этом изменить. Единственное, что я чувствую обязанным сделать – это откровенно изложить свое мнение». Завершалось письмо просьбой выпустить его за границу. Просьбу удовлетворили.

В Соединенных Штатах судьба Венцловы сложилась удачно. Сейчас профессор частый гость в Литве, является гражданином Литвы. Немало времени он проводит и в Польше. Из последних книг стоит назвать две, и обе посвящены Вильнюсу: «Путеводитель по столице Литвы», переведенный на несколько языков, и книга «Вильнюсские имена», в которой собраны биографии и замечательные истории о почти шестистах людях, имена которых связаны с Вильнюсом. Томас Венцлова многие годы собирал биографии известных людей, бывавших в этом городе, и в итоге получилась увлекательная книга, похожая, по выражению автора, на многослойный, как и сама история Вильнюса, пирог. Город оставил большой след и в русской истории и культуре. В разное время здесь бывали Ахматова, Бахтин, Столыпин, Комиссаржевская, Качалов (он тут родился), Бальмонт, Брюсов, Мандельштам, Бродский, Александр Островский, Достоевский, Тютчев. Некоторых из знаменитостей Томас Венцлова знал лично. Например, только ему Анна Ахматова рассказала как-то, что была в Вильнюсе в 1914 году на Рождество, провожая Гумилева на фронт. Много лет ведет Томас Венцлова и дневник путешественника. Поездки – одно из его любимых занятий.


Томас Венцлова: Я издал книгу путешествий в разные экзотические страны, вполне подробно день за днем. Есть целая книга.


Ирина Петерс: В одном интервью напомнили, что звание поэта надо заслужить. Вот для вас лично самые заслуженные поэты?


Томас Венцлова: Есть любимые поэты. Могу назвать русских – это Мандельштам, Ахматова, Пастернак прежде всего. Причем в этом порядке. Цветаева тоже, но, пожалуй, меньше. Есть польские поэты, я очень хорошо отношусь к покойному Милошу. Англоязычные, для меня очень важен Фрост, которого я переводил. Замечательный поэт Дилан Томас, замечательный Оден, их я тоже переводил. Из французов переводил Бодлера. Современная французская поэзия меня как-то мало занимает, по-моему, она умерла. Конечно, найдутся и немцы, конечно, найдутся испанцы или испаноязычные. О литовцах - это мой родной язык, поэтому, конечно, у меня есть любимые поэты. Конечно, я очень хорошо отношусь к Бродскому, которого имел честь знать довольно даже близко.


Ирина Петерс: Вы были знакомы с Ахматовой. Каковы были эти встречи?


Томас Венцлова: С ней виделся раз десять или больше в последние годы ее жизни. Близкими эти встречи не были. Сидел, разговаривал, проникнутый немалым страхом и старался от нее набираться ума-разума.


Ирина Петерс: Стихи – это такая глубинная вещь. Обычно стараются писать на родном. Вы только на литовском пишете?


Томас Венцлова: Да, стихи только по-литовски. В ранней юности случалось, что я что-то писал и по-русски, но не намерен это печатать хотя бы потому, что это стихи очень слабые. Для тех времен было вполне непатриотично, но я бывал влюблен в русских девиц и писал, поэтому любовные стихи на русском языке. Я считаю, что писать стихи можно только на том языке, которому научился до седьмого года жизни, потом это не получается. Русскому я научился, когда мне было лет 10.


Ирина Петерс: Поэтов, поэзию нынешней Америки и нынешней России вы могли бы как-то оценить? И вообще, кто нынче стихи читает в наш такой прагматичный век? Хотя может быть наоборот, как раз стихи человека и спасают.


Томас Венцлова: Я в России бываю редко, не чувствую русское общество изнутри. Но традиция страны такова, что всегда найдутся люди, которые стихи будут читать и для которых это будет важно. Но их всегда немного. Есть русские поэты значительные, хотя очень крупных, мирового класса сейчас может быть и нет. В Америке стихи читают тоже люди чудаковатые, как правило, поскольку и стихи пишутся довольно чудаковатые. Читают студенты, мои студенты. Я преподаю курс по русской поэзии по Золотому веку, в основном это Пушкин, что-то из Жуковского, что-то из Батюшкова, что-то из Лермонтова, Тютчева, Фета, даже Некрасова. Читают, поскольку они выбрали этот курс. А выбрали они не просто, чтобы зачет получить, хотя для этого тоже, но и потому что им это интересно.


Ирина Петерс: Если говорить о российских литераторах-прозаиках, здесь у вас есть предпочтения?


Томас Венцлова: Прозу современную не очень хорошо знаю. Я читал разных нынешних знаменитостей типа Татьяны Толстой, Пелевина, Виктора Ерофеева, с которым знаком.


Ирина Петерс: Как вы относитесь к такому высказыванию, что после 50-ти у человека в литературе два пути: или он уже набрал достаточный багаж и ему хватит читать чужие книжки, ему пора писать книжки свои, или остается читать главную книгу - Библию?


Томас Венцлова: В этом есть резон. Люди делятся на два больших класса: те, кто читает и те, кто пишет. Кто пишет с юности, у того часто нет времени читать. Я пытаюсь эти два занятия как-то связывать, нахожу, что прочесть. Причем это, как правило, не новейшие сочинения, а классика, вплоть до античной. Я и сейчас читаю Аристофана, Горация, даже и по латыни стараюсь. Что касается Библии, то я ее прочел от корки до корки. Есть такой метод: каждый день прочитывать три главы Библии, начиная с Книги Бытия кончая Апокалипсисом, и так в течение года или несколько больше прочитываешь всю. И возвращаюсь к ней достаточно часто, но уже к избранным местам.


Ирина Петерс: Сделало ли это чтение вас человеком религиозным?


Томас Венцлова: Это вопрос очень интимный и сложный. Определить, насколько ты религиозный, самому это трудно, несколько даже зазорно, я бы сказал. Это должно быть чем-то внутренним, чем особенно с другими не делятся, иначе это легко превращается в какое-то ханжество. Я не считаю себя атеистом, но мои взаимоотношения с Господом Богом достаточно сложные.


Ирина Петерс: Вернемся к литературе. Является общим местом нынешнее выражение, нынешние стенания зрелой читающей публики о том, что молодежь не читает. Один известный писатель бросил литературный труд категорически и заявил, что это для него теперь бесполезно. От него как раз ждали нового романа. Он говорит: хватит, для своего читателя я уже все сказал, а для нынешнего молодого, который, как он выразился, умеет только в интернете сидеть, мне писать неинтересно. Как вам кажется, в такой ситуации книга может быть обречена?


Томас Венцлова: Во-первых, читать книгу можно и в интернете и кто-то, думаю, там и читает. Молодежь читает мало. Но, я думаю, так казалось и людям прошлых веков. Во-вторых, если человек не читает в 20 лет, то он может начать читать и в 30. В-третьих, вообще читают не так уж много. И всегда пишутся книги, серьезные книги для сравнительно ограниченного круга людей. Думаю, что этот круг примерно во все века в процентном отношении один и тот же, то есть очень небольшой. Но этого достаточно, чтобы литература имела смысл.


Ирина Петерс: Ваша диссидентская деятельность в прошлом, вы один из первых в советское время граждан, который был этого гражданства лишен, когда покинули Советский Союз. Потом вы являетесь одним из создателей правозащитной Хельсинкской группы в Литве. Сейчас политические события в Соединенных Штатах и России, я бы сравнила не только литературу, но и эту тему, политические события занимают ваши внимание?


Томас Венцлова: Меня занимает Литва и довольно основательно. Я там бываю, участвую в общественной жизни. Без конца, слишком много даю интервью, в которых выражаю свое мнение. В какой-то мере пытаюсь участвовать, если вижу какой-то бред, какие-то явно неверные, на мой взгляд, мнения, я пытаюсь им противостоять. То, что происходит в России, меня не очень радует, мягко говоря. Но в ее дела я не очень вмешиваюсь. Америка тоже не стала моей страной, я чувствую себя гражданином Литвы. Хотя в Америке я далеко не со всем согласен. Но Америка это такая система, которая сама себя исправляет. Бывают такие кибернетические системы самоисправляющиеся, вот Америка одна из таких. Если в Америке происходит что-то вредное, как правило, Америка найдет способы с этим справиться сама. С Россией в этом смысле труднее, к сожалению. В России демократии явно недостаточно и сейчас меньше, чем было во времена Ельцина. Я не хочу по этому поводу впадать в большую панику, но факт есть факт, демократии в России могло бы быть и следовало бы больше.


Ирина Петерс: Я помню, мы с вами беседовали как раз в день референдума по поводу вступления Литвы в Европейский Союз. И на фоне всеобщей эйфории я помню ваше довольно озабоченное лицо. Усматривали ли тогда большую опасность для литовского этноса в том, что литовцы могут раствориться в европейском котле?


Томас Венцлова: Да, несомненно. Хотя я за вступление в Европейский союз и действительно считаю, что иного пути для Литвы нет. Но чисто в этническом смысле сейчас огромная миграция. Это касается не только Литвы – и Латвии, и Польши. Польше легче, потому что большой народ. А литовцы, увы, могут как-то разбежаться, все найдут хорошо оплачиваемую работу на Западе, многие уже нашли и в Литве им нечего уже нечего делать, а на Западе они растворяются. Я даже говорил, вызывая возмущение многих патриотических литовцев, что в сущности опаснее вступить в Европейский союз в этом смысле, чем в свое время было вступление в Советский Союз. Насильственно вступление имело место, привело к большим потерям, в том числе и демографическим очень большим, но сейчас эти потери даже больше. Если считать, что отъезд людей и потеря ими родного языка, родной культуры – это вредно, то вступление в Европейский союз в этом смысле опасно. И продолжает быть опасным, и всегда будет опасным. Но я думаю, что катастрофы тут не будет и что с нами будет, как с ирландцами: мы сохранимся как особая страна, хотя нас будет может быть меньше, и мы будем несколько иными.


Ирина Петерс: Как намереваетесь отмечать юбилей? Вообще любите находиться на публике в эти моменты?


Томас Венцлова: Нет, не люблю – это не ложная скромность. 11 сентября в мой день рождения буду совершенно один, никого приглашать не собираюсь. Просто выпью стакан вина в одиночку и на этом все кончится.


Ирина Петерс: Самое радостное событие в вашей жизни в последнее время?


Томас Венцлова: Сейчас родилась внучка, и зовут ее Екатерина, Кэтрин. Ей два месяца. Я ее видел, летал для этого в город Атланту, где живет моя дочь, внучку лицезрел. Вот это, несомненно, было самое радостное в моей жизни за последний год.


Ирина Петерс: Дважды дедушка?


Томас Венцлова: Теперь уже дважды. Причем очень поздно. Обычно становятся дедушками где-то в 50 лет, а вот мне пришлось дотянуть до 70-ти.


www.svoboda.org

Читать книгу Томас Венцлова Донаты Митайте : онлайн чтение

9. Диалог поэтов

Бродский был настолько уникальным, единственным, что эту самобытность ему было трудно нести. Он искал похожих на себя, искал близнеца, двойника. В России он такого не встретил, а поскольку не знал литовского языка, пытался его увидеть во мне.

Томас Венцлова

Хотя у Томаса Венцловы и Иосифа Бродского были общие друзья и они много слышали друг о друге, поэты долго не были знакомы лично. Они познакомились в августе 1966 года, когда Бродский первый раз приехал в Литву. Его пригласили братья Катилюсы и Андрей Сергеев. Томаса тогда в Вильнюсе не было. Вернувшись позднее, он пришел на улицу Леиклос. Свидетель их первой встречи, Ромас Катилюс, рассказывает, что, когда поэты пожимали друг другу руки в коридоре их квартиры, ощущалось не только дружелюбие, но в известной мере и напряжение206
  Диктофонная запись беседы с Р. Катилюсом от 12 сентября 1998 года (личный архив автора).

[Закрыть]. Ромас добавляет: из этой встречи возникла «та особенная, прекрасная связь, которая протянулась с того дня еще на тридцать лет».207
  Katilius R. Josifas Вrodskis (1940—1996) // Brodskis J. Vaizdas į jūrą. Vilnius, 1999. Р. 323.

[Закрыть]

Оба поэта оставили письменные свидетельства о первой встрече. Томас записал в дневнике, какое впечатление произвел на него Иосиф, читающий стихи: «Голос поразительный – даже поразительнее, чем стихи… Было трудно – ведь ангела или музу долго слушать невозможно»208
  Venclova T. Josifo Brodskio atminimui // Ibid. Р. 361.

[Закрыть]. Андрей Сергеев цитирует слова Бродского: «Потом приехал Томас. Я рад и даже немножко горд этим знакомством. Чудный парень. Чудная физиономия. Большое вам всем за него ачу209
  Спасибо (лит.).

[Закрыть]». Завершая рассказ о Бродском, Андрей прибавляет: «Полюбил он Литву, что и требовалось»210
  Письмо А. Сергеева Т. Венцлове от 9 сент. 1966 г. // LLTI BRS. Ф. 95. Ед. хр. 27.

[Закрыть]. И на самом деле, Бродский еще не раз приезжал туда, нашел там верных друзей, а Литва появилась в его стихах. Именно поэтому Венцлова пишет, что «Литва для Бродского стала такой же близкой, как Грузия для Пастернака и Армения для Мандельштама»211
  Venclova T. Josifo Brodskio atminimui // Brodskis J. Vaizdas į jūrа. Р. 359.

[Закрыть]. Бродский посвятил Венцлове «Литовский дивертисмент», «Литовский ноктюрн: Томасу Венцлове» и «Открытку из города К.». Через тридцать с лишним лет Томас ответил ему стихами «Новая открытка из города К.»212
  Venclova T. Naujas atvirukas iš K. miesto // Kultūros barai. 2000. № 8/9. Р. 20.

[Закрыть]. Сам Венцлова считает, что стихи Бродского отсылают к «эпитафиям Риму», по сути это – эпитафия Кенигсбергу213
  Венцлова Т. «Кенигсбергский текст» русской литературы и кенигсбергские стихи Иосифа Бродского // Венцлова Т. Статьи о Бродском. М., 2005. С. 107.

[Закрыть]. Ответные стихи Венцловы «Новая открытка из города К.» могли бы стать эпитафией не только Кенигсбергу/Караляучюсу214
  Литовское название Кенигсберга, Калининграда.

[Закрыть], но и «тому настоящему, где погибает / имя этого края топей и тьмы»215
  Перевод В. Гандельсмана.

[Закрыть]. В этом стихотворении говорится о разрушенном мире, о мире, где господствуют законы энтропии. Энтропия в Калининграде и области уже уничтожила тот культурный слой, который оставался от древних жителей этого края, пруссов, и литовцев. Оказавшись даже на короткое время в этом крае, люди теряют самотождественность. Остается лишь дух, который, «по слову древних, он flat ubi vult».

Поэты встречались не только в Вильнюсе, но и в Ленинграде. Ни тот ни другой не могли и не хотели приспособиться к жизни в тоталитарном государстве. Оба утратили последние иллюзии относительно советского строя после подавления венгерской революции в 1956-м. Бродскому пришлось эмигрировать в 1972 году, Венцлове – в 1977-м. Милош, который помогал Томасу уехать, узнал о нем от Иосифа. Позднее Томас напишет: «Благодаря Богу и ангелам Его – Бродскому и Милошу – я оказался в Йеле».216
  Manau, kad …: Pokalbiai su Tomu Venclova. Vilnius, 2000. Р. 107.

[Закрыть]

Бродский, Милош и Венцлова подружились и стали чем-то вроде трио поэтов, эмигрировавших из трех отнюдь не всегда хорошо уживавшихся друг с другом стран Восточной Европы.

Они писали друг о друге, переводили стихи друг друга, вместе появлялись на литературных вечерах, а иногда солидарно выступали по политическим вопросам.

19 апреля 1990 года в Гарвардском университете проходил вечер, на котором декларировалась поддержка независимости Литвы, которую мир тогда еще не решался признать. Поэты были возмущены этим равнодушием. Томас Венцлова сначала выступал сам, потом прочитал письмо Бродского. Тот категорично осуждал Америку, которая «ведет себя аморально и глупо», не признавая Литвы, чтобы не навредить Михаилу Горбачеву. Так же страстно осуждал Бродский и правительства восточно-европейских стран: «Не знаю, почему Литву не признает Польша, почему не признает Чехословакия, Венгрия или Восточная Германия. Почему не признают страны, которые знают, что такое советское принуждение, что значит оккупация, почему все эти светлые люди, такие, как Гавел и Валенса, – почему они даже не пикнут? Я думаю, они равнодушны к Литве»217
  Brodsky J. Lietuviai, būkite atkaklūs! // Akiračiai. 1990. № 6. Р. 1.

[Закрыть]. Обращается поэт и к Литве: «Литовцы, будьте упорными!!! Я русский по языку, но не в том смысле, что поддерживаю политику властей. Я уверен, что русский народ не согласен с ней. (Говорю это как частный человек, как гражданин Америки. Сейчас мне почти стыдно, что я гражданин этой страны.)»218
  Ibid.

[Закрыть] Известно и письмо «Поэты за Литву», в котором осуждается попытка советских войск подавить независимость страны 13 января 1991 года. Это письмо было напечатано 15 января в The New York Times, подписали его Томас Венцлова, Иосиф Бродский и Чеслав Милош. В нем говорится: «Мы – три поэта, друга, представляющих три языка – литовский, русский и польский. Мы призываем мировую общественность – всех наших коллег-писателей и всех честных людей – резко осудить бесчеловечный выпад Советов против жителей Литвы. События последних дней можно сравнить с самыми отвратительными проявлениями советской системы».219
  Katilius R. Josifas Brodskis (1940—1996) // Brodskis J. Vaizdas į jūrą. Р. 334

[Закрыть]

После эмиграции Бродского (вернее, в те несколько лет, которые разделяли отъезд Томаса и Иосифа) Венцлова написал ряд стихотворений. В более позднем сборнике его стихов они объединены в раздел «Щит Ахиллеса». Сам поэт рассказывает, что все эти стихи написаны, когда он уже был диссидентом. Угроза репрессий корежила тогда даже повседневную жизнь: «Вечерами, возвращаясь по пустой улице Тилто, я на всякий случай брал с собой стальной стержень – если пристанут какие-нибудь темные личности, попробую дать сдачи (я знал, что КГБ нередко физически расправляется с диссидентами или пытается их напугать)»220
  Lietuvos Helsinkio grupės dešimtmečiui skirti Tomo Venclovos, Eitano Finkelšteino ir Liudmilos Aleksejevos straipsniai // Lietuvos Helsinkio grupė. Р. 488.

[Закрыть]. Судьба русского поэта и переводчика Константина Богатырева, которому посвящены стихи Nel mezzo del cammin di nostra vita, доказывает, что эти опасения были обоснованы – его избили насмерть у дверей квартиры. По-видимому, это было делом рук КГБ. Цитата из дантовского «Ада» в названии стихотворения показывает, как поэт воспринимал советскую действительность. Опасность чувствовал не только Томас, но и его друзья. Альгирдас Патацкас, принадлежавший к совсем другому, но тоже антисоветскому кругу, рассказывает: «Я помню, что он месяца два ходил как смертник. <…> Мы пытались помочь Томасу Венцлове, следили за ним. Думали, если понадобится, будем хотя бы свидетелями. Он сам, между прочим, об этом даже не знает»221
  Krantas // Šiaurės Atėnai. 1991. 3 liepos. Р. 1.

[Закрыть]. Вполне естественно, что эта атмосфера оставила след и в стихах.

В разделе «Щит Ахиллеса» почти все стихи пронизаны предчувствием неизбежной беды: «На меня указует несчастье, как стрелка магнита, / Да, как стрелка магнита, несчастье притянуто мной»222
  Перевод В. Гандельсмана.

[Закрыть]. В «прекрасней[шем] город[е] Европы» «Смерть, принятая некогда в семью, / В квартире потеснила человека», а с ней «Смириться человеку невозможно»223
  Перевод В. Куллэ.

[Закрыть]. Строчки «Все, что уйдет в песок с теченьем лет, – / К лицу прижалось. Ангел не поет»224
  Перевод В. Гандельсмана.

[Закрыть] (в литовском подлиннике: «И ангела у изголовья нет») – не только о хрупкости жизни, но и об одиночестве человека, которого оставили даже вышние силы, по христианской традиции всегда его охранявшие. Смерти, как и любой другой форме энтропии, Томас противопоставляет искусство. Эти темы сквозят во всем его творчестве, но в «Щите Ахиллеса» они звучат особенно сильно.

В разделе «Щит Ахиллеса» – 18 стихотворений, в которых ясно прослеживается связь с Бродским. Это свидетельствует о взаимосвязи между поэтами. Судьба друга была очень важна для Томаса, эта дружба поддерживала его в тяжелое время. В стихах «Повтор с вариациями» слышится ритм «Пенья без музыки» Бродского. Эпиграф к стихам «Колодец крут, но в черноте его…» – «Напиши стихи о разговоре с птицами» – цитата из письма Иосифа Томасу. В этом письме (по почтовому штемпелю его можно датировать 12 июня 1973 года), помимо прочего, Бродский пишет, что он пытается сочинить «стишок» про Ассизи. Письмо заканчивается постскриптумом: «Напиши стишок, как Св. Франциск разговаривает с птичками. Я не могу»225
  Parašyk eilėraštį apie pokalbį su paukščiais // Baltos lankos. 1999. № 11. Р. 274.

[Закрыть]. Это, по-видимому, редкий случай, когда Бродский пытался передать другому поэту свой нереализованный замысел. Стихи Венцловы получились не о Франциске Ассизском, а о родстве всего на земле, о связи со всевышним. В его поэзии эти стихи выделяются своим взглядом sub specie aeternitatis. Конкретное историческое время, столь щедро обдававшее ледяным холодом в других стихах, как бы отошло в сторону. С точки зрения вечности все равно – «Созвездье, человек, тростник и птица», «Их свет един – по-разному вольна / Его ломать зияющая призма».226
  Перевод В. Куллэ.

[Закрыть]

Появляется в стихах Томаса и сам Бродский; правда, для того чтобы его узнать, необходим комментарий автора. Две последние строфы «Вновь пора расставаться с друзьями в ночных городках…» звучат так:

 
Коль судьба поколения – сгинуть в забеге грядущем,
Да не будет нуждаться тот первый из нас, кто уйдет,
В своем хлебе и соли насущных, в судьбе ненасущной,
И в воде ненасущной Твоей от небесных щедрот.
 
 
Совершенный, прервавшийся голос – невзгод и свободы
Провозвестник, не знающий лжи – да отыщет меня.
Так черны и сладимы должны быть на Немане воды,
Чтоб до дельты плыла, испаряясь, в ущербе луна.227
  Перевод В. Куллэ.

[Закрыть]


 

Долгое время слова «тот первый из нас, кто уйдет» прочитывались как слова о некоем символическом представителе поколения поэта. Для понимания стихотворения этого вполне достаточно. Парафраза строчек из стихов Мандельштама «Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма…» («Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима, / Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда»228
  Мандельштам О. Стихотворения, переводы, очерки, статьи. Тбилиси, 1990. С. 172.

[Закрыть]), соединенная с отсылкой к стихам литовского поэта-эмигранта Бернардаса Бразджениса Ženklų psalmė («Ir sielininkai Nemunu lig deltos nudainuos, / Ir bus labiau už delčią liūdna ir sutemę»229
  «Псалом знаков»: «И сплавщики пропоют по Неману до дельты, / И будущее темнее и печальнее ущербной луны» (лит.), подстрочный перевод.

[Закрыть])230
  Brazd ž ionis B. Poezijos pilnatis. Vilnius, 1989. Р. 132.

[Закрыть], как бы связывает поколение автора с поколением Мандельштама и Бразджениса, восстанавливает оборванные нити настоящей поэзии. Уже после смерти Бродского Венцлова рассказал, что «первый из нас, кто уйдет», – это Иосиф (хотя, может быть, автор стихов имел в виду не только его), но пока друг был жив, говорить об этом Томас не хотел, чтобы не напророчить в стихах трагедии. Венцлова поясняет: «Харизму Бродского, часть его ореола, кроме всего прочего, создавало и то, что, глядя ему в лицо, ты чувствовал: этому человеку, наверное, не суждена долгая жизнь»231
  Диктофонная запись беседы с Т. Венцловой от 27 февраля 2000 года (личный архив автора).

[Закрыть]. Так (если иметь в виду комментарий), Бродский в стихах – лучший поэт поколения, чей голос «совершенен». Этот взгляд совпадал с «мифом о Бродском – поэте Милостью Божьей», который «был распространен в возвышенно романтических письмах самиздатовских авторов, в их посвящениях, заметках и эссе».232
  Лосев Л. Бродский: от мифа к поэту // Поэтика Бродского. Tenafly; N. J., 1986. С. 8.

[Закрыть]

У Венцловы этот миф ярче всего выражен в стихах «Щит Ахиллеса», которые дали название всему разделу. Название это – ссылка на одноименное стихотворение Уистена Хью Одена. Этого поэта очень любили и Иосиф, и Томас, они часто о нем говорили. Кстати, когда Иосиф покидал СССР, Томас вручил ему бутылку крепкой литовской настойки, чтобы распить при встрече с Оденом, что и было сделано. В стихах Одена жестокая современная жизнь отражается в щите, выкованном Гефестом. Такое трагическое восприятие жизни свойственно и Венцлове, но в его стихах щит – это белый лист бумаги, которым поэт отгораживается от небытия, противостоит ему. Примерно через пять лет (в 1977-м) он повторит ту же мысль в прозе: «История – это не только безличная сила; в конце концов мы сами ее делаем. Поэзия здесь напоминает щит Ахиллеса. Это предмет среди предметов – и, наверное, самый прекрасный из них. Он по-своему отражает мир и освещает его своим сиянием. А вместе с тем это и щит. Слава Богу, не меч, не пулемет, не танк. Но все-таки – щит».233
  Venclova T. Vilties formos: Eseistika ir publicistika. Vilnius, 1991. Р. 326.

[Закрыть]

Взгляды Томаса и Иосифа на язык явно близки. В эссе «Состояние, которое мы называем изгнанием, или попутного ретро» (1987) Бродский пишет о поэте в изгнании: «Выброшенный из родного языка, он отступает в него. И из его, скажем, меча язык превращается в его щит, в его капсулу».234
  Бродский И. Сочинения. СПб., 2000. Т. VI. С. 35.

[Закрыть]

Другая метафора, которой Венцлова определяет роль поэзии в беспощадном и смертном мире, – нить Ариадны. «Но в Лету вступают и дважды. Покой недалек. / Мир выразив знаками, пальцы сумели разжаться. И снова: свет шепот прощай океан мотылек – / Чтоб нить не прервалась. Чтоб было за что удержаться»235
  Перевод В. Куллэ.

[Закрыть] – стихи на смерть Бродского, в которых перечисленные «знаки» напоминают о топике поэта.

Примерно в то время, когда Венцлова создавал «Щит Ахиллеса», Бродский работал над «Литовским ноктюрном: Томасу Венцлове». Поэты не знали, что они пишут послания друг другу, что стихи эти созвучны. Томас Венцлова утверждает, что «литовский цикл» Бродского объединяет «общий <…> сюжет – размышления о судьбе и поэзии»236
  Венцлова Т. «Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова» // Венцлова Т. Статьи о Бродском. М., 2005. С. 46.

[Закрыть]. Этот «сюжет» свойственен и стихам Венцловы, посвященным Бродскому, в том числе и «Щиту Ахиллеса».

Стихи – своеобразное письмо уехавшему другу. Вначале угадывается характерный для Бродского натюрморт, составленный не столько из предметов, сколько из их пустых оболочек:

 
Затем лишь, чтобы тоже различить,
Как на экране нервов ты когда-то,
Часовен этих каменных ограды,
Пустую пепельницу и ключи.
Ты не ошибся: все и здесь одно
И то же. Вплоть до представлений. Даже
До моря те же километры, так же
В ночи оно
 
 
Внимает нам.237
  Здесь и далее перевод В. Куллэ.

[Закрыть]


 

Общность положения поэта в среде «адресата» и «адресанта» – одна из главных тем стиха. «Ты, зревший Трою, видишь Фермопилы», – сказано в конце. У поэта, где бы он ни жил, есть лишь одна сфера свободы: «Голос – наше небо, терраферма». Как и «Литовский ноктюрн» Бродского, «Щит Ахиллеса» Венцловы – ночные стихи, это подчеркивают повторяющиеся образы «ночи», «тьмы», «сна». Однако ночь «жива», в ней «друг друга кличут души, / Материки».

Но можно заметить, что «Литовский ноктюрн» написан от лица «старшего» поэта, «Щит Ахиллеса» – от «младшего». Быть может, именно положение «младшего» и дало ту торжественность обращений, которая достигает кульминации в парафразе Евангелия:

 
Тебе дарован щит. Ты есть скала.
Молчанье, ложь в окрест лежащей мгле,
Но лезвием блистающим упрямо
Разят упругий ветр опоры храма
На сей скале.
 

Эти слова адресованы не только и не столько Иосифу лично, они говорят о взгляде Томаса на назначение поэзии. Автор вспоминает, что Бродский воспринял посвященные ему стихи без энтузиазма, хоть и не объяснил почему238
  Диктофонная запись беседы с Т. Венцловой от 27 февраля 2000 года (личный архив автора).

[Закрыть]. Как известно, сам Бродский верил, что поэзия может преображать людей, об этом он говорил и в Нобелевской лекции, и во многих эссе. Проявилось это и в деятельности Иосифа как поэта-лауреата США. Однако он критически относился ко многим популярным мифам (как, впрочем, и Венцлова) и хотел, чтобы поэт выдерживал ироническую дистанцию, говоря и о самом себе. Вот что он пишет в одном предисловии: «Лирическому герою [Кублановского] не хватает того отвращения к себе, без которого он не слишком убедителен»239
  Полухина В. Поэтический автопортрет Бродского // Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба. СПб., 1998. С. 146.

[Закрыть]. Поэтому можно предположить, что в «Щите Ахиллеса» Бродский не принял торжественности, высокого стиля.

С другой стороны, по стихам этим видно, что автор начинает избавляться от влияния Бродского: «Вручив нам наши судьбы, ты сейчас – / Воспоминаний беглых вереница (курсив мой. – Д. М. )».

Более поздние стихи, посвященные Бродскому, «В Карфагене много лет спустя», – уже не обращение младшего к старшему, а равноценное общение. В 1989 году Бродский писал, что у Томаса Венцловы «лиризм стихотворения, а не его повествовательный элемент является его этическим центром»240
  Бродский И. Поэзия как форма сопротивления реальности // Русская мысль. 1990. 25 мая.

[Закрыть]. С течением времени язык Венцловы становится все повседневнее, ироничнее, в нем все меньше пафоса и все сильнее повествовательное начало. Эти перемены произошли, по-видимому, не без влияния поэзии Бродского, хотя, конечно, и не только его поэзии.

Два стихотворения Томаса Венцловы «Улица Пестеля» и «В Карфагене много лет спустя» (их разделяют несколько лет) – своеобразная дилогия, повествующая о двух посещениях Петербурга (первое – Ленинграда). В сущности же эта дилогия, как и те стихи, о которых мы говорили, – о судьбе поэта и поэзии. А если точкой отчета считать еще одно «ленинградское» стихотворение, также включенное в раздел «Щит Ахиллеса», – «Простор, рисковый как на фото…», в котором говорится об «империи, где <…> море на запоре»241
  Перевод В. Куллэ.

[Закрыть], мы увидим, как возникает и тема обретения человеком свободы. В этой связи образ Петербурга особенно важен: недаром петербургский писатель Самуил Лурье о нем отозвался так: «Это же город, посреди которого стоит тюрьма – Петропавловская крепость. <…> Петербург и был метафорой смерти, метафорой империи, а человеку в ней нечего было делать. Человек был литера, муравей».242
  Вольтская Т. Нетленный призрак. Беседа с петербуржским писателем Самуилом Лурье // Литературная газета. 2001. 30 мая – 15 июня. С. 4.

[Закрыть]

«Улица Пестеля» – стихи, самим названием обращенные к Бродскому, поскольку на углу этой улицы и Литейного проспекта находились «полторы комнаты», где он жил с родителями. В стихах есть и удивление, вызванное самой встречей с городом («Странно, / Что мы повидались раньше, // Чем думали – Не в долине / Иосафата, не в роще / Возле Леты, ни даже / В безвоздушной вселенной, / Там, где, как боги, Кельвин / Царствуют и Беккерель»243
  Перевод В. Гандельсмана.

[Закрыть]), в котором ясно проступают признаки распада, разрушения и страх, который поэт обязан «сколачивать в смысл».

В посвященных Бродскому стихах «В Карфагене много лет спустя» Петербург выступает как своеобразная метонимия империи – того Карфагена, который должен быть разрушен. Поэт подчеркивает «равноденствие», «равновесие», «паузу»; еще не ясно, куда повернет жизнь, хотя «черствый воздух» предвещает беду. В разрушенном Карфагене узнается Петербург Бродского, который характеризует не только «строй мостов»244
  Здесь и далее перевод В. Гандельсмана.

[Закрыть], «за грубой дощатой вселенной Гермес», но и тюрьмы, «палаты и нары», «лампы карцеров вечногорящие да / над дворами пробег облаков» – все то, что пережил и сам Бродский. Здесь появляется и «чужая строфа», ведь Петербург отражен во множестве поэтических зеркал. В стихах, посвященных Бродскому, это, конечно, строфа Ахматовой. В строчках Венцловы «По чужой стихотворной строке, где искрясь / На исходе зимы, / Стынут воды – озябшие утки на нас / Наплывают из тьмы» – парафраза ее «Эпических мотивов»245
  Именно эта, третья часть «Эпических мотивов» Ахматовой была переведена Т. Венцловой и напечатана в первой книге переводов Ахматовой на литовский язык. См.: Achmatova A. Poezija. Vilnius, 1964. Р. 26—27.

[Закрыть]: «И на мосту, сквозь ржавые перила, / Просовывая руки в рукавичках, / Кормили дети пестрых жадных уток, / Что кувыркались в проруби чернильной»246
  Ахматова А. Сочинения. М., 1987. Т. I. С. 154—155.

[Закрыть]. В самом названии стихов возможна и скрытая аллюзия к «Дидоне и Энею» Бродского. В этом случае Бродский был бы тем Энеем, который уехал из Карфагена до разрушения; недаром Венцлова подчеркивает «невозвращение»: «Где ты столько рождался, куда / Не вернуться вовек».

Если мы вслед за Романом Якобсоном будем искать «постоянную мифологию»247
  Якобсон Р. Работы по поэтике. М., 1987. С. 146.

[Закрыть] двух поэтов, то увидим, что жизнь и творчество Бродского и жизнь и творчество Венцловы тяготеют к двум разным мифам – Энея и Одиссея. Наверное, можно согласиться с Еленой Петрушанской, которая пишет: «Бродский, несмотря на остро ощущаемые, невосполнимые потери и разлуки, устремлен к открытию, основанию новых земель, смелому освоению для себя и русской литературы жанров и приемов (в отличие от странника-Одиссея, нацеленного на возвращение)»248
  Петрушанская Е. Remember Her («Дидона и Эней» Перселла в памяти и творчестве поэта») // Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба. С. 77.

[Закрыть]. Даже когда политическая власть в России сменилась, на вопрос о возвращении (вернее, невозвращении) в Петербург поэт отвечал: «Я <…> не маятник. Раскачиваться туда-обратно. Наверное, я этого не сделаю. Просто человек двигается только в одну сторону. <…> И только. И только – от. От места, от той мысли, которая приходит в голову, от самого себя. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. <…> На место преступления преступнику еще имеет смысл вернуться, но на место любви возвращаться бессмысленно»249
  Бродский И. Большая книга интервью. М., 2000. С. 382.

[Закрыть]. И в поэзии, и в эссеистике Бродский склонялся к мифу об Энее, а если и упоминал Одиссея (как в стихах «Одиссей Телемаку»), то его Одиссей не возвращался домой.

Томас Венцлова, даже завоевывая новые земли, ориентируется на возвращение, хотя Итака негостеприимна, а возращение горько. Чем дальше, тем яснее, как оно условно. По-видимому, Венцлове все ближе становится образ Вечного Жида.

Бродского и Венцлову объединяет поэзия, ее темные глубины, жажда жить, как говорится в «карфагенских» стихах Венцловы, – так, «чтобы вздох, послужив послесловьем к тщете, / был дарован не нам – / белизне негатива, стиха темноте, /победившим богам». В этой цитате мы слышим отзвук двух стихотворений: пастернаковского «Февраля» и «Созерцания» Рильке, которое, возможно, дошло до Томаса именно в широко известном переводе Пастернака. Оба стихотворения по сути – о победе высшей силы (в данном случае самой поэзии) над низшей (поэтом). Возвышая проигравшего, она открывает ему путь к совершенству.


Меркелис Рачкаускас, дедушка Томаса.


С бабушкой Еленой Рачкаускене, 1939.


Отец и сын, 1948.


С родителями в Паланге, 1956.


С дочкой Марией, 70-е годы.


На фоне старого Вильнюса, 70-е годы, фотография Кароль Антшютц.


Слева направо: Иосиф Бродский, Рамунас Катилюс, Эра Коробова, Ефим Эткинд, Томас Венцлова, Ушково, 1972, фотография Марии Эткинд.


Письмо посольства СССР в США, о лишении гражданства Томаса Венцловы, 1977.


С Иосифом Бродским, 1987.


С антропологом Марией Гимбутене и поэтессой Юдитой Вайчюнайте на литовском конгрессе «Сантара-Швеса», Табор Фарм, 1987.

Михаил Сухотин берет интервью у Томаса Венцловы во время первого после изгнания приезда в Советский Союз, Москва, 1988.


Запрет на въезд в СССР после поездки в Москву и Ленинград в 1988 году.


С Ниной Берберовой и Татьяной Раннит, Нью-Хейвен, 1991.


С Чеславом Милошем и Иосифом Бродским, Катовицы, 1993.


В Вашингтоне, 1995, фотография Инге Морат.


С Чеславом Милошем, Краков, 1997.


С Виктором Кривулиным и Львом Лосевым, 1997.


Михаил Гаспаров, Татьяна Венцлова, Томас Венцлова, Андрей Сергеев, Москва, 1998, фотография Марии Чепайтите.


Ромас Катилюс, Томас Венцлова, Татьяна Венцлова, Пранас Моркус, Зенонас Буткявичюс, Вильнюс, 1998.


С Михаилом Барышниковым в ресторане «Русский самовар», Нью-Йорк, 1999.


С президентом Литвы Валдасом Адамкусом, Гюнтером Грассом, Алмой Адамкене, Висловой Шимборской, Чеславом Милошем, Вильнюс, 2000.


Томас Венцлова и Михаил Айзенберг, презентация книги «Граненый воздух», Москва, 2002, фотография Юозаса Будрайтиса.


Томас Венцлова, Натали Трауберг, Юозас Тумялис, Вильнюс, 2004,

фотография Инны Вапшинскайте.

iknigi.net

«Бродский знал, что уезжает навсегда» « Год Литературы

Интервью с литовским поэтом и близким другом Иосифа Бродского

Текст: Пётр Кабанов
Фото: из личного архива Томаса Венцловы/Книга «Метелинга: Стихотворения и не только»
Текст предоставлен в рамках информационного партнерства «Российской газеты» с изданием «Областная газета» (Екатеринбург)

Томасу Венцлова 80 лет. Свою встречу в Екатеринбурге он проводит в Доме писателя. В зале — аншлаг. Пропустить такое событие никак нельзя. Да и слушать Томаса одно удовольствие: он мастер не только стихов, но и устной речи. После практически трёхчасовой встречи и чтения стихов я подхожу к нему с просьбой об интервью. Томас принимает моё предложения и добавляет: «Спрашивайте. И если я буду знать ответы — обязательно отвечу».

«В Екатеринбурге я второй раз. Последний мой приезд был два-три года назад, по личным делам, — вспоминает Томас. — В этот раз меня попросила провести встречу мой переводчик — Анна Герасимова, она же Умка. А вообще я много путешествую, стараюсь увидеть как можно больше. Сегодня Минск, завтра Екатеринбург, послезавтра, быть может, Тобольск. Такая у меня жизнь. У вас в городе посмотрел очень много. Понравился мне Краеведческий музей. Шигирский идол — замечательная вещь».


Если говорить про встречу, то вы читали много стихов. В том числе по-литовски. Зачем, ведь в зале никто не говорил на нём?

Томас Венцлова: Чтобы дать ощутить язык. Это очень важно, ведь литовский весьма своеобразен. Я всегда говорю, что серьёзный европейский лингвист обязан знать шесть классических индоевропейских языков — санскрит, древнегреческий, латынь, готский, церковнославянский и литовский. Литовский — единственный среди них живой и даже развивается. Литовское стихосложение мало отличается от русского — те же ямбы, те же анапесты.

Как у вас с языками?

Томас Венцлова: Я прожил 40 лет в США. Но я как черепаха — построил себе панцирь из русского языка. Дома с женой говорю по-русски, она у меня родом из Питера, с друзьями-славистами тоже и даже со студентами. Я много лет преподавал в Йельском университете. Там курсы по немецкой литературе читают, естественно, по-немецки, по французской — на французском. Про русскую литературу такого правила не было, но это и не запрещено, и я настоял на русском курсе. Говорю своим студентам: «Если вы понимаете стихотворение Бориса Пастернака «Сестра моя жизнь», то мою лекцию освоите и подавно». Для меня английский — это каторга. Я до сих пор его по-настоящему не выучил. Знаю, конечно, литовский, свободно говорю на польском.

Томас Венцлова (слева) и Иосиф Бродский в день перед отъездом поэта из страны. 3 июня 1972 года, Ленинград

Кстати, о Пастернаке. Вы однажды были у него дома. Так?

Томас Венцлова: В Вильнюсе было четыре человека, которые любили читать Пастернака. В конце 50-х мы решили письменно поздравить его с выдвижением на Нобелевскую премию. И почему-то бы уверены, что он её получит. Через несколько знакомых Борису Леонидовичу это письмо вручили. Когда ему уже премию присудили и началась ужасная травля, то я решил попасть к нему в гости. Наталья Трауберг (переводчик. — Прим. «Облгазеты»), близко знавшая Пастернака, повезла меня в Переделкино. Пастернак спешил в театр и уделил нам минут, наверное, сорок. Наталья тогда сказала, что я пробую переводить его стихи, на что Борис Леонидович категорично ответил: «Ни в коем случае. Мои стихи манерны, претенциозны и никуда не годятся. Единственное, что я написал стоящее — это роман». Кстати, Пастернак никогда не говорил «Доктор Живаго». Он всегда говорил слово «роман».

А теперь, пожалуй, к самому главному. Томас, страшно представить, сколько раз вам задавали вопрос, как вы познакомились с Бродским.

Томас Венцлова: Энное количество раз. Не считал, конечно, но очень часто. Но я легко об этом говорю, потому что это было конкретное время и конкретное место. В 1966 году его друг — переводчик Андрей Сергеев — зная, что Иосифу в Питере трудно (по разным причинам), предложил ему поехать в Вильнюс, отдохнуть и пообщаться с интересными людьми. Бродский приехал и стал жить у моего друга Рамунаса Катилюса. Через несколько дней прибыл я, был представлен Бродскому, и с тех пор мы стали часто общаться. Дружили 30 лет.

В одном из интервью о моменте вашего знакомство вы сказали: «Бродский — человек с божьей искрой». Однажды я брал интервью у близкого друга Бродского — Евгения Рейна. Он тогда о своём знакомстве говорил не так возвышенно, а именно: «Ко мне вышел худой, рыжеватый, застенчивый парень». Вы сразу видели в нём, если так можно сказать, гения?

Томас Венцлова: Могу вам объяснить. Дело в том, что я читал его стихи до того, как познакомился с ним. Я понимал, что он гениальный поэт, но в момент первой встречи впечатление гения, как вы говорите, он не произвёл. Бродский показался мне человеком сложным, ранимым, в некоторые моменты резким. Умным, конечно, но не гением точно. Когда мы пообщались около года, то образ поэта и человека объединились в одно, и тогда я точно понял: Бродский — гений.

Вы были с ним в последний день перед отъездом из СССР?

Томас Венцлова: Да, плавали на пароходике по Неве, разговаривали. Он попросил не ехать в аэропорт, чтобы не накачивать эмоции.

В недавней книге Эллендеи Проффер «Бродский среди нас» довольно подробно описывается его отъезд из СССР. Там есть мысль, что Бродский не думал, что он уезжает навсегда. Он вам что-то говорил про это?

Томас Венцлова: Недавно я прочёл эту книгу. Я знаю Эллендею, был знаком с её покойным мужем Карлом. Действительно, там описаны какие-то конкретные разговоры и истории. Книга в общем получилась хорошая. Но в упомянутой вами мысли я не уверен. Мне кажется, что Бродский всё-таки знал, что уезжает навсегда, и очень волновался по этому поводу. Он тогда сказал мне: «На Западе, может, напишу «Божественную комедию», но поскольку я еврей и пишу справа налево, то начну раем, а кончу адом». Что тут скажешь. Поэт всегда немного в аду, конечно, но на Западе Бродский сильных трудностей не испытал. Он женился, завел ребёнка, добился мировой славы. Его эмигрантская судьба была лучше, чем он ожидал.

На вручении Нобелевской премии Иосифу Бродскому. Томас Венцлова в нижнем ряду, слева. Стокгольм, 1987 год

Вы также были приглашены Бродским на вручение Нобелевской премии.

Томас Венцлова: Лауреат имеет право за счёт шведского правительства пригласить 12 человек. Я был одним из них. Была ещё Наталья Горбаневская (поэт, переводчик. — Прим. «Облгазеты»), упомянутая выше Эллендея Проффер, Лев Лосев. Остальных уже не вспомню. Это был единственный раз, когда я носил фрак! Не смейтесь, это очень трудно. В Стокгольме есть такой магазин, который два раза в год сдаёт напрокат фраки. Один раз на какой-то государственный праздник, а второй — на Нобелевскую премию. И на этом магазин делает прекрасный бизнес.

Помните последний разговор с Бродским?

Томас Венцлова: Разговаривали по телефону за пару дней до его смерти. Я тогда писал статью об Илье Эренбурге для американской прессы. Мы говорили с Бродским об Эренбурге, почему он вернулся в Союз, зачем служил Сталину. Иосиф сказал: «Он мог остаться и мог даже стать французским писателем. Что, антр ну (между нами), не так уж и трудно». И засмеялся в трубку. Потом сказал, что дарит мне эту остроту, которую я, кстати, включил в свою статью, но редакция вычеркнула. Это был наш последний разговор. На совершенно обыкновенную литературную тему…

Как он оценивал ваши стихи?

Томас Венцлова: Когда любил, когда нет. Иногда ему что-то нравилось.

В вашу новую книгу попали стихи, которые ему нравились?

Томас Венцлова: В книге собраны тексты лет за 60. Я пишу мало, но регулярно. Много лет уже пишу. Хотя были годы без стихов. Например, первые годы эмиграции. Также в книге есть литовские оригиналы, воспоминания, письма и интервью. А ещё комментарии к стихам. Вот, например, в стихотворении у «Берегов Атлантиды» рассказывается про Балтийск, куда в 1963 году приезжал Бродский. А «Ода городу» — окончательное прощание с Вильнюсом. Я считаю, что это важно. Потому что иной раз вообще не очень понятен сам контекст.

Оригинал статьи: «Областная газета»

12.08.2019

Просмотры: 0

godliteratury.ru

Томас Венцлова: "У Бродского учишься трезвости, достоинству, серьезному отношению к слову": philologist — LiveJournal

Томас Венцлова (род. 1937) — литовский поэт, переводчик, литературовед, эссеист, диссидент и правозащитник. Один из основателей Литовской Хельсинкской группы (основана 1 декабря 1976 года). В 1977 году выехал из Советского Союза по приглашению университета Беркли. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 июня 1977 года лишен советского гражданства. В эмиграции поддерживал близкие отношения с Иосифом Бродским и Чеславом Милошем. Профессор славянских языков и литератур в Йельском университете (США).

Ниже размещена беседа Томаса Венцловы с исследовательницей творчества Бродского Валентиной Полухиной, состоявшаяся в 1992 году.

Интервью Валентины Полухиной с Томасом Венцлова

1.

ВАЛЕНТИНА ПОЛУХИНА: В своей маленькой статье, написанной по поводу 40-летия Бродского, вы признались, что его стихи направляли ваши поступки и меняли ваше внутреннее пространство. Расскажите подробнее, когда вы познакомились с Бродским и с его стихами, какие из них уже тогда вы выделяли?

ТОМАС ВЕНЦЛОВА: Если не ошибаюсь, я впервые услышал о Бродском 30 мая 1960 года, в день смерти Пастернака. Еще не зная о происшедшем, мы с моим тогдашним близким приятелем Володей Муравьевым ездили к одному из московских подпольных художников, и там Володя читал вслух «Пилигримы» и другие очень ранние стихи Бродского. Мне эти стихи показались прямолинейными и попросту слабыми (сам Бродский сейчас называет свои вещи той поры «Киндергартен»), Но совершенно твердо помню, что у меня уже тогда возникло ощущение, не вполне вмещавшееся в слова: Бродский — поэт харизматический, он вне тогдашнего литературного процесса, точнее, выше его и обладает той аурой избранности, которой нет у многих пишущих лучше.

Позднее я узнавал о Бродском и получал его стихи у многих, чаще всего у Андрея Сергеева, который дал мне «Холмы», «Два часа в резервуаре», «Стихи на смерть Т.С. Элиота». Бродский в это время находился в ссылке. О нем и о его делах я много слышал от Ахматовой (тогда выходила книжка ее стихов на литовском языке, к которой я был причастен, — и поэтому у нее бывал). К 1965 году для меня стало очевидным, что Бродский в своем поколении не имеет себе равных: я знал наизусть и часто читал себе и другим десятки его вещей, прежде всего «Был черный небосвод», «Рождественский романс», «Стихи на смерть Элиота», куски из «Большой элегии Джону Донну». Во всем этом, конечно, я был отнюдь не одинок. После ссылки, в августе 1966 года, Бродский приехал в Вильнюс: с этого началась история его отношений с Литвой, но это отдельная тема.

В. П.: «Поражает, даже подавляет виртуозность Бродского», — пишете вы. Как поэт, не страдали ли вы комплексом Бродского?

Т. В.: Да, и очень. Само сознание того, что существует Бродский, часто подводило меня к границе внутреннего паралича, а то и переводило за эту границу.

В. П.: Чему вы научились у него? Переносимо ли что-либо из его поэтики в литовскую поэтическую стихию?

Т. В.: В моих стихах нередки ритмические и иные цитаты из Бродского, есть пробы подхвата его тем, диалога с ним. В целом, я думаю, у нас мало общего, если не считать некоторых совпадений в области вкуса, поэтических притяжений, а точнее — поэтических отталкиваний. Можно было бы сказать, что у Бродского учишься трезвости, достоинству, серьезному отношению к слову, сознанию того, что оно оплачивается чистоганом — всей биографией, всей жизнью; и еще пониманию, что стихи суть разговор с предшественниками и предполагают их присутствие. Но этому учит вся настоящая русская и мировая поэзия, хотя мое поколение заново узнавало это прежде всего через Бродского.

Гигантская языковая и культурная клавиатура Бродского, его синтаксис, его мышление сверхстрофными образованиями ведут к тому, что читать его стихи означает тренировать душу: они увеличивают объем души (примерно так, как от бега или работы веслами увеличивается объем легких). Что касается литовской поэзии, то она сейчас переживает не лучшую эпоху в своей истории: в ней царит некий культурный изоляционизм, поиски «своего», «исконного», беспорядочное нанизывание подлинных и мнимых архетипических символов. Словом, это нечто сходное с русским почвенничеством, хотя и с большей долей модерна: поэзия крестьянской цивилизации, терпящей поражение в современном мире. Не исключаю, что знание Бродского могло бы помочь литовским поэтам выйти из этого немногое сулящего смыслового пространства.

В. П.: Бродский видит в ваших стихах качества, в высшей степени свойственные его собственной поэтике, цитирую: «Интонация Томаса Венцлова поражает своей сознательной, намеренной монотонностью, как бы стремящейся затушевать слишком очевидную драму его существования». Тем не менее вы считаете, что у вас с ним мало общего?

Т. В.: Полагаю, в слишком лестной для меня статье Бродский пишет прежде всего о себе.

В. П.: Переводили ли вы лично его на литовский язык и для каких журналов и сборников? Существует ли критическая оценка ваших переводов?

Т. В.: Я перевел несколько ранних, весьма мною любимых стихотворений Бродского — «Большая элегия Джону Донну», «От окраины к центру», «К Ликомеду на Скирос», «Сонет», «Остановка в пустыне», «Эней и Дидона», «Одиссей Телемаку». Они печатались в литовском эмигрантском журнале «Metmenys», а сейчас публикуются и в Литве[583]; в частности они войдут в двуязычную книгу Бродского, которая должна появиться в Вильнюсе. Большинство вещей для этой книги перевел молодой поэт Гинтарас Патацкас. Критическая оценка моих переводов дана только в нескольких письмах. Гинтарас Патацкас оценил их восторженно, а знаток поэзии, старинный мой и Бродского друг, Рамунас Катилюс — скептически.

В. П.: Как вы относитесь к переводам Бродского ваших стихов? Что из них опубликовано?

Т. В.: Опубликован один перевод — стихотворение «Памяти поэта. Вариант» в «Континенте». Кстати, слово «вариант» в заглавии указывает на некоторую зависимость этой вещи от эпитафии Бродского Элиоту (и далее, от эпитафии Одена Йейтсу). Перевод Бродского очень свободен и, несомненно, лучше оригинала. Полагаю, эта публикация сыграла немалую роль в моей судьбе, так как резко ускорила мой отъезд из СССР. Есть еще неопубликованный, точный и хороший перевод стихотворения «Песнь одиннадцатая».

В. П.: Можно ли при желании установить стилистическую зависимость Бродского от литовской поэзии?

Т. В.: Не думаю. То, что Литва вошла в стихи Бродского, — другое дело.

В. П.: Вы уже писали о том, что большинство произведений Бродского входят в два разных текстуальных пространства, русское и английское. Что выигрывают и что теряют его стихи, находясь в данной ситуации?

Т. В.: Я всё же предпочитаю русские стихи Бродского английским и русские оригиналы — английским автопереводам. Быть может, дело тут в моих собственных отношениях с английским языком; а может, и в том, что русская просодия и категории, вернее, формы русского мышления резко отличаются от английских. В то же время английская эссеистика Бродского не имеет себе равных по четкости стиля, образов и наблюдений: здесь английский автоперевод (или оригинал) никак не уступает русскому тексту, бывает и лучше его.

В. П.: Насколько интертекстуальная наполненность поэзии Бродского помогает нам определить его эстетические пристрастия?

Т. В.: Эстетические пристрастия всегда лучше определяются по интертекстуальным моментам, чем по прямым высказываниям типа «люблю того-то и то-то». Бывает ироническая, пародийная интертекстуальность, но она свойственна Бродскому, на мой взгляд, менее, чем обычно думают.

В. П.: Как бы вы определили общий стилистический вектор его поэтики?

Т. В.: Поэтика Бродского — это продолжение и развитие (или «сверхразвитие») семантической поэтики акмеистов.

В. П.: Изменился ли его поэтический мир после России?

Т. В.: Да, очень изменился. Миры эти, пожалуй, различны не менее, чем мир архитектуры Петербурга и мир архитектуры Нью-Йорка. Сейчас Бродскому свойственна нейтральная, «матовая» интонация в сочетании с крайней нагруженностью семантики и синтаксиса, с усложненностью ритма, с негомогенностью материала. Усилилось ощущение вселенского холода — было-то оно всегда, но такой предельной ясности, как, скажем, в «Осеннем крике ястреба», не достигало. Это разъедает стихи Бродского — и авторскую личность — словно кислота сосуд, причем и стихи, и личность удивительным образом (быть может, по особому Божьему велению) не разрушаются, остаются целыми.

В. П.: Не могли бы вы назвать основные фундаментальные категории, на которых построен, на ваш взгляд, его миротекст?

Т. В.: Такие категории вряд ли следует выделять — получится либо слишком общая структура, применимая ко многим поэтам, либо нечто мелочное и тем самым пародийное. Можно, конечно, задать список типа «время», «город», «пустота», но от него до стихов — дистанция огромного размера.

В. П.: Польский критик Клеменс Поженцкий определил главную тему Бродского как тему зла на том, видимо, основании, что зло есть отсутствие, пустота, минус, нуль — категории, переполняющие стихи Бродского. По мнению Виктора Кривулина, у Бродского «тьма одолевается большей тьмой». Вы же выделяете в качестве магистральной темы Бродского «бытие и ничто». Пересекаются ли все эти темы?

Т. В.: Разумеется, пересекаются. В свое время я говорил, что в словосочетании «бытие и ничто» логическое ударение может сдвигаться, в частности, его можно поставить на и, т. е. оно может находиться на мотиве границы, перехода (а также тождества). Стоит напомнить, что ничто — весьма сложно и разновидно: для его описания требуется б?льшая густота поэтических средств, чем для описания предметов и явлений.

В. П.: Есть еще одна любопытная тема у Бродского — тема «после конца». После конца чего?

Т. В.: Я склонен в этой связи говорить о посткатастрофистской или постэсхатологической поэзии — поэзии «после конца мира», каковым концом были ГУЛАГ и Освенцим.

В. П.: В свое время вы заметили, что родной город Бродского в его стихах нередко «предстает в апокалиптическом освещении, символизируя цивилизацию, подошедшую к грани катаклизма, точнее, уже перешедшую грань». Есть ли связь между темой города и темой конца?

Т. В.: Город есть финальное состояние человека, примерно так же, как пещера была его начальным состоянием. Это говорят и мифы о блудном Вавилоне и небесном граде, и действительность нашего времени.

В. П.: Вы один из немногих, кто высоко оценил «Путешествие в Стамбул». Почему это произведение Бродского столь неприемлемо для многих христиан?

Т. В.: На этот вопрос следовало бы ответить тем, кто не принимает «Путешествие в Стамбул». Я говорил, что Бродский ведет себя в нем скандальнее Чаадаева, так как вскрывает авторитарный потенциал, присущий христианству как таковому и даже монотеизму как таковому (правда, из этого не следует, что монотеизм и христианство обречены этот потенциал реализовать; всё же исторически он реализовывался не столь уж редко). Кроме того, Бродский утверждает, что метафизический заряд человечества шире христианства, т. е. что христианство не есть единственная истина. На мой взгляд, «Путешествие в Стамбул» — выдающееся философское эссе, при том что я со многим в нем не согласен (кстати, я был в Стамбуле и вынес оттуда совсем другие впечатления, чем Бродский).

В. П.: Что Бродский извлек из своего пристрастия к Риму?

Т. В.: Здесь стоит вспомнить палиндром «Рим — мир». Рим и тождествен миру, и в то же время обратен ему, как вечное среди временного, смерть среди жизни, камень среди трав. Именно об этом тождестве и зеркальности написаны римские стихи Бродского.

В. П.: Адресатом и субъектом его стихов всё чаще становится «Время в чистом виде». Чем вы объясняете его тенденцию мифологизировать время?

Т. В.: Я не убежден, что Бродский мифологизирует время: с равным успехом речь могла бы идти о демифологизации. Так или иначе, на времени в огромной степени построена вся его поэтическая теория и практика. Время, в частности, связано с болью, а «человек есть испытатель боли». Отсюда же значение биографического текста для корпуса его творчества (свойство, которое Бродский разделяет с романтиками и Цветаевой, но отнюдь не с большинством поэтов XX века).

В. П.: Говоря о Цветаевой, Бродский пишет: «Действительность для нее — всегда отправная точка, а не точка опоры или цель путешествия, и чем она конкретней, тем сильнее, дальше отталкивание». О ком он здесь говорит, о Цветаевой или о себе?

Т. В.: Все же скорее о Цветаевой.

В. П.: Оказавшись за тридевять земель от родины, и вы, и Бродский невольно смотрите на свое отечество со стороны, что в сильной степени обеспечивает элемент отстранения, столь необходимый, по мнению Бродского, в поэзии[593]. Можно ли проследить у вас с ним явные и скрытые схождения в приемах выражения этого отстранения?

Т. В.: Не мне судить о собственных, к тому же немногочисленных, эмигрантских стихах. Бродский же всегда смотрел на отечество со стороны, из пространства истории и поэзии («Пускай художник, паразит, / другой пейзаж изобразит»). Эмиграция оказалась чем-то вроде реализации метафоры — того, что в поэзии давно состоялось.

В. П.: Как вы переносите многолетний отрыв от литовского читателя?

Т. В.: Я всегда был оторван от литовского читателя: эмиграция меня, как ни странно, с ним сблизила и, по сути дела, ввела в литовскую литературу. У Бродского это по-другому.

В. П.: Не могли бы вы назвать наиболее решающие факторы самоопределения поэтической персоны Бродского?

Т. В.: Укажу, в частности, на миф странника с его многочисленными библейскими и античными коннотациями: странник этот («писатель, повидавший свет, / пересекавший на осле экватор») наблюдает мир, ничему в нем особенно не удивляясь.

В. П.: Не кажется ли вам, что лирический герой Бродского страдает от излишней неприязни к нему автора, о чем свидетельствуют в стихах метафоры замещения, типа: «отщепенец, стервец, вне закона», «усталый раб — из той породы, / что зрим все чаще», а в прозе — прямые высказывания, например, в разговоре с вами Иосиф сказал, что он чувствует себя «монстром, исчадием ада»?[594] Какая поэтическая стратегия скрывается за таким автопортретом?

Т. В.: С одной стороны, здесь часто идет речь о чужом взгляде и чужой оценке. С другой, — это просто нормальное и трезвое отношение к себе как человеку и греховному существу, на которое не каждый способен. Отмечалось, что эта неприязнь к себе уживается с бережностью к своему дару, даже с удивлением перед собой как перед рупором: певец «знает, что он сам лишь рупор».

В. П.: Вы знаете, вероятно, что некоторые критики Бродского в эмиграции считают его «имперским поэтом». Такое «звание» присвоено ему только ли в связи с тем, что «империя» у него — повторяющаяся метафора государства, или на это есть другие основания?

Т. В.: Обвинение Бродского в «империализме» — плод недоразумения, а то и злонамеренности. Империя — емкое и напрашивающееся имя для государства, разговаривающего с поэтами в основном свинцом и железом. Кроме того, есть еще империум культуры — порою также беспощадный.

В. П.: Что, на ваш взгляд, воспринимается некоторыми у Бродского как наиболее чуждое русскому менталитету?

Т. В.: Отсутствие «теплокожести». (Бродский в разговорах употребляет более откровенное слово.) У Бродского нет всепрощения, слезливости, умиления, утешительства, веры в неизбежную доброту человека, отношения к природе как панацее и образу Божества, а то и Божеству — всего того, что без особых оснований связывается с Новым Заветом и в изобилии присутствует, например, у Пастернака. Бродский смотрит на мир, ясно понимая, что отчаяние — часто адекватный ответ на вызов мира: «боль — не нарушенье правил».

В. П.: Где, по-вашему, следует искать источники его трагедийного миросознания?

Т. В.: Поэт, как правило, есть носитель трагедийного миросознания par excellence. История в меру сил помогает ему в этом.

В. П.: Какую самую беспощадную правду Бродскому удалось сказать о нашем времени?

Т. В.: Быть может, Бродский первый сделал адекватные выводы из современного демографического взрыва: взаимозаменимость людей, бесплодность личных усилий, устарелость нашего знания для новых поколений.

В. П.: Вы когда-то сказали, что Бродскому «не с кем соперничать и вступать в диалог среди своих современников». Имели ли вы в виду только русских поэтов или пишущих по-польски, по-литовски, по-английски и т. д.?

Т. В.: Я имел в виду — и продолжаю иметь в виду — только русских поэтов.

В. П.: Известен ли вам круг его чтения?

Т. В.: В общем известен, впрочем, в последние годы меньше. Бродский отвергает много книг и авторов с самого начала и, пожалуй, не стремится к полноте познаний, к литературоведческой «широте горизонта». Зато он постоянно вчитывается в любимых авторов — то в Баратынского, то в Цветаеву, то во Фроста, то в Томаса Харди, то в Монтале. Этому свидетелем я был многократно. Заметил также его любовь к австро-венгерским писателям — Музилю, Йозефу Роту.

В. П.: Как вы воспринимаете пасквиль Аксенова на Бродского в романе «Скажи изюм»? Чем объясняется такое неблагородство Аксенова?

Т. В.: В романе Бродский сталкивается на уровень, ему в высшей степени несвойственный, — уровень писательских склок, связанных с карьерой, славой, гонораром. Дело в том, что автор романа, как ни крути, принадлежит к советской литературе. (Это не порицание, а простая констатация факта, с которой Аксенов, вероятно, согласится.) Бродский к ней не принадлежит, и даже в определенном смысле не принадлежит к литературе (области карьеры, славы и гонорара) вообще.

В. П.: «Какую биографию творят нашему рыжему! Как будто он кого-то нарочно нанял», — сказала Анна Андреевна о Бродском в 1964 году. Вы считаете ее слова пророческими? Что обеспечило в случае Бродского тождественность голоса и судьбы?

Т. В.: Слова эти верны, как почти всё, что говорила Ахматова. Время не принимало голос как таковой — только отсутствие или фальсификацию голоса (так было и за пределами Советского Союза, хотя в Союзе принимало особенно зверский характер). Сейчас дела — почти всюду — несколько улучшились. Но ситуация неприятия иной раз закаляет, да и дает голосу неожиданный резонанс.

В. П.: У вас, насколько мне известно, есть стихотворение «Шит Ахиллеса», обращенное к Бродскому. Скажите, пожалуйста, о нем несколько слов. Когда оно было написано?

Т. В.: Писано оно в пору, когда Бродский уехал и присылал открытки из Лондона. Построено оно как разговор между нами (Лондоном и Клайпедой), может быть, отдаленно соответствует его «Литовскому ноктюрну». Щит Ахиллеса (взятый у Одена) означает лист бумаги и стихи вообще. Свод звука, оковы, скала (естественно, цитата из Евангелия) относятся к той же теме. Речь все время идет о двух мирах, где поэта ожидает более или менее то же самое (отсюда Фермопилы versus Троя и т. д.). Терраферма — слово итальянское и даже венецианское, означает «крепкую землю», материк (в противоположность лагуне).

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

philologist.livejournal.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.