Ватутина мария стихи


Мария Ватутина. В ВОЛЬНОМ СТИЛЕ » Лиterraтура. Электронный литературный журнал

* * *

Я вымыла полы и начала сначала
Планировать разбег, побег и перебег
На сторону врагов, которых обличала.
"Пустите на ночлег, — теперь я им кричала, —
Смотрите, я уже приличный человек.

Я правду не люблю, я ближних привечаю,
Читаю на убой и ем, как воробей,
А в прошлом у меня короткая такая
Безрадостная жизнь, я не грущу о ней”.

Мне открывали дверь то дьяволы, то черти,
Я растеряла все, что было у меня
Накоплено на смерть, и к следующей смерти,
Наверно, проклянет меня моя родня.

Но между двух огней — меж будущим и прошлым —
Особо не скопить, обратно не залезть
В космическую щель и выкриком истошным
Не подтвердить того, что ты на свете есть.

* * *

не трави мне душу прошедшим временем
времени нет вообще
время плавает черным семенем
в бабушкином борще

она строгая фартук трогая
ешь говорит расти
а я маленькая одинокая
ложку сжала в горсти

не хочу его это варево
много мне а она
над душою стоит как зарево
ешь говорит до дна

ешь и учись тоже будешь женщиной
маленький мой мятеж
подавляет лихой затрещиной
не выйдешь пока не съешь

над борщом наклонюсь для верности
низко и мне видны
жировые круги поверхности
ужасы глубины

ВОСПОМИНАНИЯ

Помнишь, как жили-тужили на Бронной?
Ведьму белесую в синих тенях.
Мокрый стояк в коммунальной уборной.
Тумбочку для телефона в сенях.

Пуфик смешной в кабинете соседа.
Ванную с запахом соли морской.
Жизнь прожита после этого где-то
В третьей стране у черты городской.

Я привожу к Патриаршим потомство,
Молча смотрю на упавший с небес
Трепетный лист. И святое бездомство
Здесь ощущаю и праздную днесь.

Что ли закурим, мой ангел патлатый?
Джинсы с надрезом. Рюкзак за спиной.
Как я устала от витиеватой
Линии зла, закрепленной за мной.

Это на Бронной, во всем виноватой,
В сиром сортире из петли проклятой,
Сооруженной на ручке дверной,
Вынули маму однажды весной.

* * *

Он был почти что волк, почти морской. Он жил со мной и с ней в одной квартире, и мы мирились с этим, не о мире шел разговор, но о любви мирской.

Чета имела сыновей. Она была моя ровесница, но что-то состарило ее. Моя забота была отдать себя ему сполна. Она не возражала, он – мудрец, он голову забил ей суррогатом восточных баек, в облике рогатом она была тишайшей из овец. Ты помнишь, кто Ты там, как Ты нас свел? Испорченная под Твоим призором не осознавшим дара дыроколом, впредь к ляжкам прижимавшая подол, убогая, когда не по любви, увечная, когда не полюбовно, неровно отступавшая, но словно манящая на запахи свои, я забрала матерого в силки. И прилепилась, как бы встарь сказали…

Страна жила, как тетка на вокзале: билет в кармане, тощи узелки, да вот состав не подают никак. И мы летали в истовом ознобе! Вынашивала третьего в утробе законная и плакала в кулак. Кедровником пропахшая, волной соленой, черным воздухом читинским, я возвращалась в дом ее со свинским клеймом счастливой бабы запасной.

Я двадцать лет не вспоминала их. Они исчезли всей семьею дружно, когда он научил меня всему, что должны уметь в когорте запасных.

* * *

Мне припомилась тут картинка.
Был пикник на краю села.
А беременная Маринка
К тому берегу поплыла.

Вот плывет она кверху пузом,
Держит руки за головой,
Как баржа с контрабандным грузом,
Обманувшая наш конвой.

Муж киряет, ни сном ни духом,
Мать сражается с комарней,
А Маринка с огромным брюхом
Уплывает на берег свой,

Я стою и кричать не в силе,
Что ты делаешь, мол, вернись.
У нее разряд в вольном стиле,
И вообще она смотрит ввысь.

Смотрит ввысь, ничего не слыша,
А услышит, прибавит ход:
У Маринки снесло всю крышу
От гормонов, она и прет.

Я, бездетная, злюсь на кочке,
Муж пытается в воду лезть.
А Маринка плывет и точка.
Так красиво, глаз не отвесть.

* * *

                                        …Все на свете праздник…
                                                                            С.Г.

Несколько раз в году он просит меня показывая на балкон
достань деда мороза елку и сделаем новый год
иногда я достаю гирлянды светящийся шар и он
засыпает в полном блаженстве а дед мороз поет

песенки католического рождества
вот идут холода до новогодних каникул рукой подать
и нужно будет решать где брать столько провизии и какие слова
произносить на слова а папа подарит мне джип и возьмет гулять

итак он снова просит достать ему новогоднюю мишуру
не порть говорю аппетит перед ужином не разгуливайся перед сном
не празднуй перед праздниками не умирай до смерти ступай по добру
по здорову с кухни оставь меня отстань от меня завтра рано встаем

он засыпает когда влага в глазах превращается в снежный сон
в разъедающие кристаллики солоноватые если поцеловать
я курю и думаю если б не он
как бы стала я жить как бы стала я умирать

* * *

Научила его варить пельмени и яйца.
Научила его темноты не бояться, а смерти бояться.
Научила его не открывать неверные двери.
Научила считать прибыли, не потери.

Научила его говорить на одном из наречий.
Научила его расшифровывать взгляд человечий.
Научила его зализывать раны, прикладывать подорожник.
Научила подозревать, что и он — художник.

Научила его стоять на двух ногах и на четыре падать.
Научила его не слезы, а горе прятать.
Научила его стирать пыль с отцовских портретов.
Научила не нарушать запретов.

Научила его не входить, когда над строкой сгораю.
Научила его, кому звонить, когда умираю.
Научила его, что всё проходит, пройдет и это.
Научила отличать мытаря от поэта.

научила его смотри какое облако и какие звезды!
научила его живи медленно пока не возрос ты!
научила его люби истово пока телесный!
а чему научил его ты — отец небесный?

ДЕРЕВО
 
Пеппи Длинный чулок сидит в морщинистом ветхом саду.
Перед ней дырявое дерево. Она кладет в него ерунду,
А дети потом находят: сладкую газировку, булки, чулки.
На террасе лошадь. Точат ее червяки.

Лошадь давно подохла. Пеппи выросла и сидит в кустах.
Все думают, что она умерла, что лошадь съела ее, но страх
Не мешает им приходить и искать, что там выросло: хлеб и вода.
А при жизни ее было еще страшней приходить сюда.

Сумасшедшая Пеппи смотрит на них из травы, космы ее торчат,
Как прошлогоднее сено, кожа ее смугла.
Томми и Аника воспитывают внучат,
Но вечность не собирались у праздничного стола.

Никто ее не замечает, принято думать, что ей каюк.
Каждый верит, что дупло плодоносит, а птицы летят на юг.
Каждый уверен, что родился для радости и умрет.
А Пеппи всех по-прежнему дурит, но никогда не врет.

Дерево плодоносно, она совсем ни при чем.
По ночам она пробирается в дом и спит, сворачиваясь калачом,
Думает поочередно о каждом, качая бантиками на колтунах,
Гладит окостенелую обезьяну в курточке и штанах.

Ей бы прожить февраль, дальше она сама
Выйдет и сдаст себя, станет бессмертной, что ли.
Засыпая, шепчет: сколько у них ума!
Неужели им раздавали в школе?

По утрам она дышит на зеркальце, проверяя, жива ль.
Длинный чулок натягивает, и как раз до ляжки.
В сущности, говорит себе, ни к чему печаль,
Шарит в дереве, достает и сосёт из фляжки.

БИЛАЛ

Семилетний чеченец в московской школе
Грозит зарезать соседа по парте
И проводит ребром ладони себе по шее.
На родительском взрослые люди кричат "доколе”,
"Если им не нравится, пусть выбирают на карте
Другую Москву, а нам без них спокойнее”.

– Посмотрите, какой у него звериный оскал,
Какие повадки. Дети его обзывают больным,
Потому что он зачастую впадает в ярость.
– Мой отец придет и застрелит тебя, – говорит Билал,
Худенький бледный мальчик, – передай остальным, –
Овцы они, шакалы. И остывает малость.

Садится на стул за шкафом и начинает дышать.
– Дядя мой в Грозном поймал орла, – говорит Билал, –
Посадил его в клетку и бросил орлу утку.
– …И нечего на родительские собрания мать
присылать, надо, чтобы отец узнал,
что мальчик не приживется здесь ни на минутку.

– До костей-костей орел утку зачистил,
До крови-крови утку сожрал орел, –
Говорит Билал и орлом гордится, –
А другой мой дядя убил корову, застрелил,
Чтобы кушать ее, сели за стол
Во дворе и ели корову всей улицей.
– Так не годится, –

Говорят тихой чеченке другие матери, а отцы молчат.
И она кивает, мол, передам Аслану,
Когда он приедет снова.
У Билала глаза – голубые сливы, два шрама и взгляд
Затравленный, словно он та корова.

У Билала глаза в полчерепа, полные злой тоски,
Словно бог, заведующий всем известной частью Кавказа,
Распахнул вручную два этих глаза,
Да уж больно резко, больно и резко, не по-людски.

ДЕВОЧКА НАША

Всем! Всем! Всем!
Девочка наша стала ходить в бассейн!
- Растрясись, толстожопая, растрясись, - разрешила мать.
И давай ее собирать.

Положила ей полотенчико, приговаривая: «Ничего!
Я тебя еще младенчиком заворачивала в него».
Положила вьетнамки, подстилку и мыло, шапку, купальник свой.
Говорит: «Чтоб совсем не стала дебилкою, не ходи с сырой головой».

И пошла наша девочка да вразвалочку, с сумкой толстою на ремне.
И пришла она в раздевалочку, и сидит себе в тишине.
Вдруг заходят четыре девочки, словно ангелы во плоти.
Наша смотрит во все гляделочки, хочет даже уйти:

- Дал же бог очертания, - думает, - разве снимешь при них белье?!
У меня трусы «до свидания, молодость», и грудь отродясь не стояла, горе мое.
А те всплескивают космами, руками взмахивают, прыгают на одной ноге.
А у девочки нашей весь баул в чесноке.

- Возись потом с тобой, - говорила мать, - принесешь заразу, а то и грипп.
А чеснок отбивает.
Она проветривала по дороге, но дух прилип.
О, как же они прекрасны, нагие, невидящие ее в упор.
Она снимает колготки, не снимая юбки, потом головной убор,

Влезает в купальник по пояс, потом снимает юбку, потом сквозь рукава
Вытягивает лифчик. Поднимает купальник на грудь, снимает кофточку. Какова!
Через час они одеваются, возвратившись из душевой.
Ага! Говорила мама: не ходи с сырой головой.

Вот сидит наша девочка под сушилкой, смотрит, как брызгаясь и блажа,
Эти грации с голубыми жилками, достают средства девичьего вийзажА,
Говорят слова прекрасные: Буржуа, Сен-Лоран, Клема….
Она уходит сразу в свою комнату. Мать приходит сама.

Что, поплавала? что угрюмая? что назавтра задали? что молчишь?
А она, наша девочка, сидит, как мышь.
Смотрит точками, плачет строчками, запятыми молчит.
А потом говорит.

Вот ты мама, мама, где твои штучки женские, ручки бархатные, аромат на висок,
Ножки бритые, ногти крашены, губы в блеске, каблучки цок-цок.
Из-за этого твоего невежества, из-за этого мужества, из-за всей твоей изнутри
И я вот такая неженственная, не отличу Пани Валевску от Красной Зари.

Не умела сказать, наша девочка, что в условиях нелюбви
Человек сам себя не любит, и любить-то бывает нечего – не завезли.
Не возлелеяли, не согрели, не счистили скорлупу до белка, до любви.
Девочка, ты наша девочка, нелюбимая наша девочка, плыви, плыви.

_________________________________________

Об авторе: МАРИЯ ВАТУТИНА

Родилась в Москве. Окончила Московский юридический институт (1992), Литературный институт им. Горького, факультет «Поэзия», семинар Игоря Волгина (2000). Член Союза писателей России с 1997 года, в 2012 году перешла в Союз писателей Москвы. Юрист. Выпускающий редактор журнала. Автор многочисленных журнальных публикаций.

Книги:
«Московские стихи» 1996.
«Четвертый Рим» 2000.
«Перемена времен», 2006 год, Москва, «Русский двор»
«Девочка наша», 2008 год, Москва, «Элит»
«На той территории», 2009, «Арт Хаус медиа»
«Ничья», 2011, «Геликон»
«Цепь событий», 2013, «Русский Гулливер»

Премии:
Лауреат Волошинского конкурса 2004 г., дипломант 2006-2007 годов,
Лауреат премии «Заблудившийся трамвай» 2007 г., 2 место, СПб.,
Лауреат второй премии им. А.А. Ахматовой 2009  год,
Лауреат специальной премии «Московский счет», 2009 год, 
Лауреат премии «Antologia» журнала «Новый мир», 2009 год.
Лауреат Международной Волошинской премии, 2011 год.
Лауреат Бунинской премии за 2012 год.
Лауреат премии журнала «Октябрь» за 2012 год.
Диплом за лучшую книгу 2014 года премии «Московский счет».

Фото Марины Свининойскачать dle 12.1

literratura.org

Мария Ватутина — Журнальный зал

Список публикаций

журнал Арион 2001/1

От нас пойдет Четвертый Рим

журнал Новый Мир 2000/5

Пурга с незнакомых звезд

журнал Новый Мир 2001/3

Сквозная тема

журнал Знамя 2001/10

Имперский код

журнал Новый Мир 2003/1

Осколок тьмы

журнал Новый Мир 2004/1

«Не делай такие глаза»

журнал Знамя 2004/4

Лебеда да ковыль

журнал Октябрь 2004/11

На любых руинах

журнал Новый Мир 2005/4

Фронтовая тетрадь

журнал Знамя 2005/5

В височной доле

журнал Новый Мир 2006/4

Стихи

журнал Новый Берег 2006/13

журнал Новый Берег 2006/14

Обратный билет

журнал Новый Мир 2007/5

журнал Новый Берег 2007/16

Ока впадает в Стикс

журнал Октябрь 2008/1

С волны на волну

журнал Дети Ра 2008/3

Переворот

журнал Октябрь 2008/3

Любовь под снегом

журнал Новый Мир 2008/8

Коктебельские люди. Эссе. Разрыв с морем. Стихи

журнал Октябрь 2008/12

Долг перед родиной

журнал Новый Мир 2009/7

Памяти Сергея Лукницого

журнал Новый Берег 2009/24

Дом балерин

журнал Интерпоэзия 2009/2

«В дни, когда Бог открывает свои склады…» и др

журнал Волга 2009/9

Лестница смотрит вниз…

журнал Октябрь 2009/9

Страна чудес

журнал Интерпоэзия 2010/2

Тетрис

журнал Октябрь 2011/1

«Переславль Залесский» и др. стихи

журнал Волга 2011/3

Внесение младенца в дом

журнал Октябрь 2012/1

Стихотворения

журнал Новый Берег 2012/35

Белый свет

журнал Новый Мир 2012/5

Невозможные письма любви

журнал Интерпоэзия 2012/2

Там кто-то есть…

журнал Зарубежные записки 2013/21

Стихотворения

журнал Новый Берег 2013/42

Счастье есть

журнал Новый Мир 2014/1

Волна тумана

журнал Октябрь 2014/2

журнал Интерпоэзия 2014/3

журнал Интерпоэзия 2014/4

Невозможный берег

журнал Октябрь 2015/11

Когда шумело море невпопад

журнал Интерпоэзия 2016/2

Про кино

журнал Дружба Народов 2016/10

Зачин сюжета

журнал Октябрь 2016/9

«Теодор Драйзер подпортил мне судьбу»

журнал Дружба Народов 2016/11

Стихотворения

журнал Новый Берег 2016/54

Осколок мира

журнал Новый Мир 2016/8

Стихи

журнал Дружба Народов 2017/5

К исходной точке

журнал Октябрь 2018/3

«(без заголовка)»

журнал Prosōdia 2019/10

magazines.gorky.media

Ватутина, Мария Олеговна — Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Ватутин.

Мария Олеговна Ватутина (род. 4 мая 1968, Москва) — русская поэтесса и журналистка, редактор, адвокат, юрист. Член Союза писателей Москвы.

Окончила Московский юридический институт (ныне МГЮА, 1995) и Литературный институт (2000, семинар Игоря Волгина). Член Союза писателей России с 1997 года по 2011 год. С 2014 года — член Союза писателей Москвы. Первые публикация в 1995 году. Работала юристом, адвокатом, журналистом, главным редактором юридического журнала. В настоящее время — выпускающий редактор правового журнала.

Публиковалась в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Волга», «Новый берег», «Современная поэзия», «Кольцо „А“», «Поэзия», «Улов», «Сетевая поэзия», "Prosodia"; в альманахах и сборниках. Рассказы включены в сборник молодых писателей «Идея соловья» (1999), стихи вошли в Антологию новейшей русской поэзии «Девять измерений» (2004), альманах «Паровозъ» и других. Эссе Дмитрия Бака в антологии «Сто поэтов начала 21 века».

Победитель Первого Всероссийского турнира «Красная площадь. Время поэтов» и обладатель титула «Голос нашего времени». Участница фестивалей и вечеров поэзии в Киеве, Пскове, Ярославле, Когалыме, Михайловском, Карабихе, Ашхабаде, Калуге, Минске, Санкт-Петербурге, Ижевске, Коктебеле, Иркутске, Красноярске, Барнауле, Калининграде, Туле, Санкт-Петербурге, Пензе, в Армении и Баку, на Северном Кавказе, в Ульяновске, и др. Ведущая мастер-классов Фонда Филатова (Фонд СЭИП).

Лауреат Волошинского конкурса 2004 г., дипломант 2006, 2007 годов. 2-е место в конкурсе «Заблудившийся трамвай» 2007 г., СПб. Лауреат Специальной премии «Московский счёт» 2009 г., лауреат премии «Antologia», 2010 г., лауреат Международной Волошинской премии за книгу «На той территории», 2011 г., лауреат Бунинской премии за 2012 год, премии журнала «Октябрь» за 2012 год, почетный диплом премии «Московский счет» — «Лучшие книги 2013 года», лауреат Тютчевской премии 2015 г.

Победитель Конкурса «Красная площадь. Время поэтов», 2016 г.

Лауреат Премии "Парабола", 2017 г.

Лауреат премии журнала "Этажи", 2020 г.

По мнению Игоря Волгина,

Стихи Марии Ватутиной — жестокое и честное свидетельство того, что с нами происходит. Мы имеем дело (именно дело, которое необходимо исполнить) с очень современным поэтом, чья лирическая память отнюдь не свободна от наследственного груза истории и культуры. Именно они, история и культура, есть способ существования этого поэтического мира, обладающего чутким и преемственным лингвистическим слухом и в то же время говорящего с нами на собственном художественном языке[1].

заместитель главного редактора журнала «Новый мир» Павел Крючков[2]:

…Пришло время, и я хорошо узнал этого талантливого поэта нашего поколения, стихотворца с горячей душой и, как однажды сказано было о героях Достоевского, — человека без кожи. Со стороны повседневья — Маша Ватутина, автор ярких книг «Перемена времён», «Девочка наша», «Ничья», «Цепь событий» и других — обаятельная молодая женщина, в одиночку поднимающая сына, профессиональный и безотказный юрист, редактор, друг своих друзей…

И одновременно — лирический поэт-рассказчик, как губка, впитавший боли, любови, драмы многоголосого, многоликого, измученного, родного отечества. Она проживает и переживает их как свою собственную судьбу (и, конечно, наоборот). Сверяя свой кровоток с Вечным временем, где мольба, бывает, переходит и в спор, отчаяние переплавляется в надежду, а война становится победой, — Мария Ватутина счастливо обретает своё незаёмное духовое зрение.

  • «Московские стихи» (1996)
  • «Четвёртый Рим» (2000)
  • «Перемена времён» (2006)
  • «Девочка наша» (2008)
  • «На той территории», М.: «Арт Хаус медиа», 2010 г.
  • «Ничья», СПб,: ["Геликон"], 2011 г.
  • «Цепь событий», «Русский гулливер», 2013 г.
  • «Небо в алмазах», «Перо», 2015 г.
  • «Девичник», «Перо», 2015 г.
  • «Послеслов», «Перо», 2015 г.
  • «Избранное», Эксмо, 2016
  • "Пока ты спал", «Арт Хаус медиа», 2018 г.
  • "Смотровая площадка", "Стеклограф", 2019

ru.wikipedia.org

Стихотворения и поэмы. 2-е изд. испр. и доп. Серия «Серебряный век. Паралипоменон»), — Журнальный зал

Мария Ватутина. «Девочка наша. Сборник стихов».
М., «Элит», 2008.

Мария Ватутина — поэт известный в литературном цехе, автор нескольких книг, публиковалась практически во всех «толстых» и многих «тонких» журналах, в антологиях последнего времени. Ее голос, всегда довольно трагический, в последние годы зазвучал с особенной силой и глубиной.


Всем! Всем! Всем!
Девочка наша стала ходить в бассейн!
— Растрясись, толстожопая, растрясись, — разрешила мать.
И давай ее собирать…

И пришла она в раздевалочку, и сидит себе в тишине.
Вдруг заходят четыре девочки, словно ангелы во плоти.
Наша смотрит во все гляделочки, хочет даже уйти:

— Дал же бог очертания, — думает, — разве снимешь при них белье?!
У меня трусы «до свидания, молодость», и грудь отродясь не стояла, горе мое…
Не умела сказать, наша девочка, что в условиях нелюбви
Человек сам себя не любит, и любить-то бывает нечего — не завезли.
Не возлелеяли, не согрели, не счистили скорлупу до белка, до любви.
Девочка, ты наша девочка, нелюбимая наша девочка, плыви, плыви.

Вот о присутствии любви-нелюбви в мире и говорит с нами поэт Мария Ватутина. О матери, об отце, о своем ли детстве или же о любимом мужчине — во всех ее стихах живет боязнь потери даже не самой любви, а той надежды на нее, которая изначально дана человеку, вложена в его сердце. Первая мысль, с которой человек рождается — мысль о любви, о том, что в мире есть мать, которая его любит. Во взрослом возрасте это мысль о том, что тебя любит другой человек — чужой и в то же время такой родной. И всю жизнь эта мысль подвергается сомнению, ибо родной и любимый всегда уходит, предает, снова становится чужим. И тогда приходит последняя мысль, с которой человек покидает мир — о том, что его любит Бог. Тяжела жизнь человека, который живет без этих мыслей-надежд.
Лирический герой Марии Ватутиной — «нелюбимая наша девочка». С этим она и живет, точнее, пытается жить, ибо жить так нельзя, негуманно, должно быть запрещено. Нельзя не любить человека — близкого, родного, единокровного. Это преступление. Жаль, что люди не услышали того, что Господь говорил им: Бог есть любовь. Что есть Нелюбовь — думаю, ясно без слов. Не-Бог.

Трагедия лирической героини Ватутиной — в изначальной нелюбви. От ее строк становится по-настоящему страшно:


Мама, ну, хоть в начале ты любила меня?
…………………………………………………
…Долго и драматично мама, мой личный враг,
Злобу в меня вбивала, шкурила душу мне…

И на фоне этой трагедии — другая, не менее страшная:


Апрель — насмешка, Благовест — фантом.
Мне двадцать лет. Меня приговорили
Быть пустоцветом в мире золотом,
Бесплодным телом ласковой Марии…

Слава Богу, что у этой, второй трагедии, — счастливый финал:


…Спустя пятнадцать лет зачать мальца.
Носиться с ним, как с писаною торбой.
Когда бы жизнь рассматривать с конца,
В ней постепенно все предстанет нормой.

Да, глядя на жизнь с конца, — свою ли, чужую — видишь, для чего все было так, а не иначе. Каждый штрих судьбы тогда можно не оправдать — объяснить. Никто ведь не обещал, что судьба должна быть доброй. К кому-то она беспричинно добра, к кому-то неоправданно жестока. Почему? Я не берусь ответить.


Не трави мне душу прошедшим временем
Времени нет вообще
Время плавает черным семенем
В бабушкином борще
………………………………………………
Над борщом наклонюсь для верности
Низко и мне видны
Жировые круги поверхности
Ужасы глубины

В лирической героине Марии Ватутиной — очень много автобиографического. Все, о чем она пишет — пережито, пропущено через горнило судьбы, выстрадано и выплакано. От этого — трагический пафос поэтического мира Ватутиной. Она предъявляет серьезные претензии к миру. Она к нему сурова, и он взаимно суров к ней.


…Кто стоял и, проверяя
Руки, уши, пыл в груди,
Говорил: тебе такая
Жизнь подходит, проходи.
Говорил: иди навечно,
Будет хлеб и зрелищ тьма.
Вот и тьма. Но все — конечно,
Люди, зрелища, дома.

Истории, рассказанные поэтом Марией Ватутиной в этой книге, совпадают с ее мироощущением. Трагедия — начало всего: любви, жизни, литературы.

Он был почти что волк, почти морской. Он жил со мной и с ней в одной квартире, и мы мирились с этим, не о мире шел разговор, но о любви мирской…
…Вынашивала третьего в утробе законная и плакала в кулак. Кедровником пропахшая, волной соленой, черным воздухом читинским, я возвращалась в дом ее со свинским клеймом счастливой бабы запасной.
Я двадцать лет не вспоминала их. Они исчезли всей семьею дружно, когда он научил меня всему, что должны уметь в когорте запасных.

Стихи Ватутиной по-цветаевски откровенны, до последней капли искренности. Жить так — трудно, почти смертельно. Писать так — можно и нужно. Писать иначе — просто не имеет смысла.
Лично мне не хватает в этой книге одного — простого человеческого счастья. От стихов Ватутиной болит то, что называется душа. А хотелось бы, чтобы в самом конце, в послевкусии, вместе с терпкостью и благородной горечью оставалось немного солнца. Которого и хочется пожелать замечательному поэту Марии Ватутиной.

Андрей КОРОВИН

Щировский Владимир Евгеньевич. Танец души: Стихотворения и поэмы.
2-е изд. испр. и доп. Серия «Серебряный век. Паралипоменон».
М.: Водолей Publishers, 2008.

Всего 32 года жизни было отпущено поэту, который мог изменить русскую поэзию советской эпохи. А его имя известно такому узкому кругу специалистов, что де-факто его до сих пор в русской поэзии не существует. Точнее — до сих пор не существовало. Но благодаря издательству «Водолей Publishers», которое прилагает титанические усилия по возвращению забытых имен в русскую литературу, нам, наконец, явлено наследие Владимира Щировского в том объеме, в каком ему суждено было «не сгореть», сохраниться. В истории с архивом Щировского булгаковская аксиома «рукописи не горят» оказалась плохо работающей. Большая часть архива поэта не сохранилась. Самое удивительное — что вообще не сохранилось рукописей, написанных рукой самого поэта! Даже о внешности его мы можем судить лишь по двум плохо сохранившимся фотографиям, и это в ХХ веке, веке фотографии!

Первая книга Щировского (первая в полном смысле — прижизненных книг у него не было) вышла в «Водолее» в 2007 году в миниатюрной серии «Малый Серебряный век» тиражом 100 экземпляров и моментально стала раритетом. Подлинные ценители поэзии «раскусили» истинную ценность поэзии Щировского с первых же строк:


Нам и пуль роковые свинцы,
Нам и в светлых снегах бубенцы,
Нам и нежность, и книги, и водка.
Но смешна и обидна давно
Потаскухи кривая походка
И невкусно простое вино.

Я впадаю в тебя, гадкий день,
Я впадаю в твою дребедень,
Как впадает в маразм старикашка.
И, вкушая свой утренний чай
Из цветистой фаянсовой чашки,
Сам себе говорю — «не скучай».
…………………………………….
…………………………………….
Можно выстроить карточный дом,
Можно черствым и злостным стихом
Современников переупрямить;
Можно просто ценить вечера
И свою олимпийскую память,
Предводящую бегом пера…
Но к чему многомерность планет,
И театр, и завод, и совет,
И отхожее место, и койка —
Если крепче аттических бронь
Эта женская — верно и стойко —
На глазах моих медлит ладонь?

Здесь слышатся и зазвучавший в эмиграции жесткий голос Ходасевича, и грядущий рык Высоцкого, и все, что чувствовали, но не произнесли современники Щировского.

Вообще, судьба Щировского не похожа ни на одну другую судьбу поэта его поколения. Он родился в Москве, был поздним и единственным сыном бывшего сенатора в отставке. Рос, однако, в усадьбе под Харьковом, там поступил в мужскую гимназию. Из-за революции гимназию закрыли, умер и любящий отец. И все-таки Щировскому удалось окончить семилетку, параллельно учась в музыкальном училище. По окончании семилетки в Харькове Щировский поступил в Ленинграде на факультет языко-материальных культур, откуда его исключили по доносу земляка-харьковчанина «за сокрытие соцпроисхождения». В 1930-м Щировский с женой были вынуждены уехать в Харьков, где практически впроголодь жила большая семья родных поэта. В 31-м его арестовали, но довольно скоро отпустили. Затем призвали в армию. После демобилизации Щировского они с женой поехали в Москву, но там удержаться не удалось, и они, по совету знакомых, отправились в Крым. В Керчи Щировского снова арестовали, в результате чего он оказался в психбольнице. После выздоровления его спасло музыкальное образование, помогавшее как-то прокормиться. С началом войны поэт, конечно же, был призван в армию… 1941 год стал последним годом жизни Владимира Щировского. Могила его неизвестна…

Мне кажется, Щировский мог бы быть близок обэриутам, если бы знал об их существовании:


Я верю — почему-то, кто-то
Замкнул, как бешенство в вине,
В гробах — желание полета
И стуки заключил в стене,
Что, видимостями окутан,
Мир невидимкою летел,
Когда нам раб Господень Ньютон
Сказал о тяготенье тел…

Стихи Щировского были одобрены Волошиным, Пастернаком, холодно отнесся к ним Николай Тихонов. Была у него даже мимолетная встреча с Ахматовой. Но все это, к сожалению, никак не отразилось на творческой судьбе поэта и его стихов. Возможно, потому, что Щировскому и его стихам ничем и нельзя было помочь, они были чужды советской власти всей своей сущностью:


…Век был — экстерн, проходимец, калека;
Но проступило на лоне веков
Тонкое детство двадцатого века:
Скрябин, Эйнштейн, Пикассо, Гумилев…

Девушка, ах! Вы глядите на тучку.
Внемлите птичке… Я вами пленен.
Провинциалочка! Милую ручку
Дайте поэту кошмарных времен…


Год написания — 1931, написано в Харькове. Здесь вам и «кошмарные времена», и расстрелянный десятилетие назад и запрещенный в СССР Гумилев… За одни эти строчки могли посадить, будь автор чуть более известен.

А уж если взять его поэму «Бес», то она — насквозь контрреволюционна, говоря языком того времени.


В рощах, где растет земляника,
По ночам отдыхают тощие бесы,
Придорожные бесы моей страны.
Бесам свойственно горние вздоры молоть,
И осеннего злата драгую щепоть
Бес, прелестной березы из-за,
Агроному прохожему мечет в глаза…
……………………………………….
Но, влюблен наповал,
Иногда воплощается бес.
Вот он, с рожками, через забор перелез…
Щеголь бес — полосатая майка,
И конторщикова балалайка…
Научает познанью добра и зла…
Согрешившая скотница,
Произведя ребенка,
Нарицает его Револьт Иванович…
А конторщик берет
В колхозе расчет
И в бесовской Москве
Находит поприще и необходимый уют.

А как он описывает Москву — большевистскую столицу! — в 1935 году:


Матросская Тишина, Сивцев Вражек, Плющиха, Балчуг,
Живут себе люди тихо,
Вожделеют, жаждут и алчут.
Здесь во вшивом своем плодородии,
В хохотке уголовной грусти
Проживают мрачно плазмодии
И порхают веселые тьфусти…

Далее следует история о том, как бес втерся в доверие к старому царскому генералу, соблазнил его дочь и настучал на старичка на Лубянку… Старичка-генерала, конечно, арестовали и расстреляли, а сам бес неожиданно… лопнул… Но — …


А в дальней деревне чернеет изба,
В ней ветхую люльку качает судьба,
В люльке лежит,
Насосавшись на ночь
Скотницыным материнским молоком,
Со своими дядьями по отцу незнаком,
Сын беса — Револьт Иваныч…

Вот такая страшная поэма-предсказание вышла из-под пера Щировского в 35-м году. Видимо, не попалась она на глаза стукачей и следователей в свое время, иначе не миновать бы поэту судьбы царского генерала.

Неизвестность была некоторое время спасением Щировского от репрессий. И хотя совсем избежать внимания органов ему не удалось, но судьба его уникальна для русского поэта — он погиб не в лагерях, не на передовой великой войны на глазах десятков свидетелей, не в своей постели «при нотариусе и враче» — во время эвакуации машину с ранеными, в числе которых был Щировский, разнесло прямым попаданием немецкого снаряда. Случайно этому был свидетелем керченский сосед Щировского. Иначе бы он навсегда остался «пропавшим без вести». Вот такая уж вышла судьба.

Вот, послушайте, чей будущий голос слышится? —


Пусть мне приснятся сны дневные,
Чтоб песни нежить и нести,
Пусть песни нежные и хищные
Слетят на подоконник вечности.

Ну чем не Губанов, скажите?
Последнее известное стихотворение Щировского заканчивается пронзительными строками, соразмерными, пожалуй, позднему Георгию Иванову:


Засыпаю, усталый от красных и рыжих…
И единственный сон много лет берегу:
В белой шапочке девушка едет на лыжах,
Пахнет елкой и сумрак лежит на снегу.

Трагическая недосказанность поэзии Щировского будет лежать на совести XX века наряду с именами Бориса Поплавского, Константина Вагинова, Леонида Губанова и других недоосуществленных поэтов с невероятно большим данным им талантом. Но и то, что мы знаем, безусловно, достойно того, чтобы навсегда войти в историю русской поэзии.

Андрей КОРОВИН

magazines.gorky.media

Мария Ватутина: "И выкриком истошным не подтвердить того, что ты на свете есть."

"Читаешь стихи, и словно бредешь вдоль по обочине, по непролазной российской колее - сострадая неведомо кому, неизвестно зачем и неведомо куда..." Так Сергей Алиханов оценил творчество Марии Ватутиной. И с ним трудно не согласиться.

Мария Ватутина - автор поэтических сборников: «Московские стихи», «Четвёртый Рим», «Перемена времён», «Девочка наша», «На той территории», «Ничья», «Цепь событий», «Небо в алмазах», «Девичник», «Послеслов», «Избранное». Лауреат Волошинского конкурса, премий «Заблудившийся трамвай», «Московский счёт», «Antologia», лауреат Волошинской, Бунинской премий, журнала «Октябрь».

"Новые Известия" недавно уже поздравляли Марию Ватутину, когда она стала Победителем Первого всероссийского турнира «Красная площадь. Время поэтов» - в день рождения А.С. Пушкина - 6 июня 2016 года.

И вот новая блестящая поэтическая победа: Мария Ватутина стала лауреатом в поэтической номинации Премии "Парабола", учрежденной в память А. А. Вознесенского. Во вторник на прошлой неделе в ЦДЛ прошла церемония награждения.

Последние 15 лет - скажем прямо! - Мария Ватутина самый печатающаяся, читаемый, награждаемый и обсуждаемый критиками "первый поэт".

Поразительно, что все эти успехи как-будто провидел сам Александр Сергеевич Пушкин - "Домик в Коломне":

"Фигурно иль буквально: всей семьей,

От ямщика до первого поэта,

Мы все поем уныло. Грустный вой

Песнь русская. Известная примета!

Начав за здравие, за упокой

Сведем как раз. Печалию согрета

Гармония и наших муз и дев.

Но нравится их жалобный напев."

Появлению всего корпуса трагической, прекрасной, печальной и "унылой" лирики Марии Ватутиной мы обязаны неурядицам личной её жизни, несложившейся женской судьбе, на полях которой и написаны стихи. Мария Ватутина как бы внутренний эмигрант своего собственного безрадостного бытования.

Так, если отрешится от последствий величайшей русской трагедии прошедшего столетия, и окинуть позднее наследие Серебряного века холодным взглядом историка литературы, то невольно поразишься, какой мощный толчок эта кромешная трагедия дала творчеству поэтов и самой русской поэзии. Через тысячу лет "Россия распятая" Максимилиана Волошина вероятнее всего и подвигнет будущего читателя ознакомится с событиями, послужившими поводом написания великих стихов.

Подобным же образом, замечательный грузинский поэт Мурман Лебанидзе сказал, прося прощения у Бога за кощунство, что он счастлив, что его друг Симон Чиковани в последние годы жизни ослеп, и слепота дала Чиковани возможность написать лучшие свои стихи.

Стоит ли одно другого? – вопрос неправомерный.

История, как и поэзия, ничего не покупает и не продает.

Трагическая и несчастная судьба – вовсе не товар.

Книгу стихов можно купить, можно бесплатно послушать, как Мария Ватутина читает стихи на видео. Но срок авторского права истечет, и это случится - на удивление! - очень быстро.

И окажется, что стихи Марии Ватутиной - это наше общее наследство, пронизанное холодом неустроенности, одиночеством, вовсе по-пушкински "печалию" не "согретым"...

Критик Дмитрий Бак как бы повторяет прозой строки из "Домика в Коломне" -

" в стихах Ватутиной полная страданий и неурядиц жизнь насельников великой страны...

В жизни героев Ватутиной затруднения и несчастья перевешивают прозрения и удовольствия, лишь изредка выпадающие на их долю; боль, немощь и ощущение неуюта – вот константы их земного существования..."

За каждой драгоценной строкой Марии Ватутиной - которые мне, как читателю, бесконечно дороги, - бесприютность, вздорные события на кухне или в бедно обставленных комнатах, с выцветшими - в разводьях от невесть когда пролитого вина, грязными обоями.

И повсюду - на всех поэтических страницах - женская безысходность.

Личные и даже общественные проблемы, которые и трагедиями не назовешь, настолько они обыденны - въелись в душу, стали фактурой стиха. Беспросветные неурядицы, неудачи, не поправимые ни разумом, ни трудом, ни усердием - повороты судьбы.

Читаешь стихи, и словно бредешь вдоль по обочине, по непролазной российской колее - сострадая неведомо кому, неизвестно зачем и неведомо куда...

Я выставил видео награждения, где о Марии Ватутиной вначале говорит выдающийся поэт поколения, многолетний собеседник Иосифа Бродского - Юрий Михайлович Кублановский. Затем и сама Мария Ватутина пронзительно читает два свои последних стихотворения, и за неделю всего лишь 100 просмотров.

Незаметно для самих себя мы привыкли, что прекрасные и нежные ручки шлют только приветики, и инстаграмовские экранные помахашки через сияющие боковые стекла лимузинов в Куршавеле или Ницце. И поэтому цифры лайков - и в жизни и в "Сети" - отнюдь не в пользу печальной поэзии. Для сравнения: на днях в 9-ь часов вечера Сергей Шнуров выставил свой новый клип "Вояж" - песенку написанную нарочито на корявые стихи, и за час - 350 000 просмотров, а через 12 часов - уже далеко за миллион....

И все эти бесчисленные лайки как раз и есть свидетельство того, что те, которым Мария Ватутина посвящает свой горький поэтический и жизненный опыт, уже приобрели легкомысленные, поверхностные черты.

(Фотографии: Мария Ватутина читает стихи, обложки поэтических сборников, Мария Ватутина и Владимир Козлов - Лауреаты премии "Парабола" , Мария Ватутина и Юрий Михайлович Кублановский - ожидая гостей)

И вот стихи. Сокровенное чтение, для себя, которым нехотя делюсь. Я бы их, конечно, от греха подальше, лишний раз бы не перечитывал. Но тянет поэзия, затягивает, как бездна...

Я вымыла полы и начала сначала

Планировать разбег, побег и перебег

На сторону врагов, которых обличала.

"Пустите на ночлег, — теперь я им кричала, —

Смотрите, я уже приличный человек.

Я правду не люблю, я ближних привечаю,

Читаю на убой и ем, как воробей,

А в прошлом у меня короткая такая

Безрадостная жизнь, я не грущу о ней”.

Мне открывали дверь то дьяволы, то черти,

Я растеряла все, что было у меня

Накоплено на смерть, и к следующей смерти,

Наверно, проклянет меня моя родня.

Но между двух огней — меж будущим и прошлым —

Особо не скопить, обратно не залезть

В космическую щель и выкриком истошным

Не подтвердить того, что ты на свете есть.

Под пустоголовыми звездами, на пустотелом льду

Ночью пустопорожней, когда любовник не состоялся,

Не сгустился из воздуха, я всё чего-то жду,

Вглядываюсь в темень кромешную. Чего же ты убоялся?

Правда твоя, я не была семи пядей во лбу.

Звезд не хватала с неба, не соблазняла исподом.

Не подавала надежд ни царю, ни рабу,

Не могла прельстить ни приданным, ни родом.

Хочешь, всё поменяю, от головы до пят?

Только того и жду, чтобы моё растратил.

Всё, что не на поверхности в человеке – клад,

И ему требуется кладоискатель.

Но где тебе понять, чем богата я, чем полоню

Кого захочу: самодержца ли скоморшка.

Попробуй на вкус губы мои, мою слюну,

Слезы мои многозвучные, как морошка.

Караваны мои идут-идут, полнится скарб.

Забирай богатства мои, я сама копила.

Это я – бесприданница?! Да на преданьях моих сатрап

Становился ангелом, взлетающим под стропила!

Хочешь, я всех твоих врагов очерню,

Хочешь, я тебя обелю перед всеми судами мира?

Хочешь, я столько звезд тебе зачерпну,

Сколько рыб в океане. Трать их вовсю, транжира!

Хочешь, отдам тебе за пядью пядь, за прядью прядь?

Что тебе не так? Чего ты боишься: силлабо-

Тоники? Силы моей? Забирай и силу. Трать,

Сколько хочешь. Я проживу и слабой.

Только надежды во мне не осталось, нет.

Столько лет я ищу тебя, что горят подошвы.

В дали дальние, в космический сонм примет

Вглядываюсь, щурясь, вглядываюсь – не идешь ли.

Наталье Поповой

Я твердила себе: не могу, не могу, ну, нет

больше сил моих, Господи, взращивать белый свет,

оберегом быть ему, клеточкой, скорлупой.

Я от света стала выцветшей и слепой.

Так сначала в майской дымке пресветлых утр

в лепестках сирени копится перламутр,

а потом соцветья все набухают мглой,

потому что тяжек свет, словно водный слой.

Из меня струился свет в миллионы душ,

из меня испили свет миллионы глаз.

У меня внутри прокатный стан обнаружь,

и закрой его, Господи, хоть на день, на час.

Я устала, Господи, в этой плавке самой себя,

я давно миллионы раз проходила горн:

от котла со сталью, булькая и сипя,

прорывалась в космос, мордой вонзалась в дерн.

Но светила – пятой точкой, пальчиком из носка,

потным лбом своим и краснотой стыда.

Если есть на свете свет, он и мой слегка,

ты ведь сам просил светить на свои стада.

Посмотри, как свет струят, испуская дух,

на деревьях кроны, на мне больничный халат.

Я совсем погасну скоро, свергая слух

о бессмертии, но образуя облако тысячью киловатт.

Ах, какую ты святошу создал во мне!

Ибо там, где свет разлился, споткнется зло.

Ты доволен мной? Ты такую видел во сне?

Не ссылайся на шквальный мрак, здесь ведь так светло!

Да, светло ль тебе, красно солнышко, от моих щедрот

в снеговой пыли, в ледяном дожде, в торфяном аду?

Я умру, а свет мой будет еще не год

и не два разливаться в этом земном саду.

И откуда он берется всегда во мне,

словно в том колодце, где блещет звезд отраженный свет,

на такой недосягаемой глубине,

что порою кажется: дна в человеке нет.

Ну, что ты, моя хорошая, ну, что ты?

Уедем от этих варваров на болоты.

Там, за болотами, белая гладь морская,

Посадишь дерево – вырастет свая.

От варваров, милый, от варваров, к идеалам.

Возлежать под расшитым бисером одеялом,

Гулять над каналами вдоль золотых мозаик,

Качаться в лодочке, глядеть на чаек.

Ну, что ты, моя хорошая, ну, что ты?

Забудь о прошлом, время ушло в пустоты,

Виски мои, крепость корней обнаружив,

Стали белее венецианских кружев.

Милый, ты будешь дож, а я буду дождь, дрожанье,

Глубин морских древесное дребезжанье,

Лиственницей, окрепшей в соленой плазме,

Разве хотела я быть всемогущей, разве?

Ну, что ты, моя хорошая, ну, что ты?

День-то какой прозрачный, чище работы

Я еще не видел у местных ангелов-стеклодувов,

Разве что ты да первый томик Катуллов.

Спроси у святого Марка, милый, или у Льва Толстого,

Как рождается сложное из простого?

Сколько еще нам жить на наших болотах,

Пока весь мир утопает в рабах и готах?

Ну, что ты, моя хорошая, ну, что ты?

Краток век красоты, но вечны высоты.

Мы бежали сюда нагими, как Маркус из Гефсимана,

А уйдем отсюда и вовсе волной тумана.

Говори еще, я слов твоих воплощенье.

Рим разрушен молчанием. Изреченье

О Божьем Граде не поняли эти вандалы, гунны,

Скопившиеся по берегам лагуны.

Когда я осталась одна на Земле,

Настолько, что вымерла речь,

Любовь – как записка на голом столе –

Всё тщилась мне руки обжечь.

На что мне она? От нее не испить,

Кому ее нынче сбывать?

Любовь я решила тогда истребить

И стала ее убивать.

Я способы знала, на мне рецидив,

От странствий истерся подол.

Из прошлого зелье обид нацедив,

Я ей подавала на стол.

Топила в беспамятстве – душной реке,

Гнала на неправедный суд.

Висела она на моем волоске,

Но мной управляла и тут.

Портреты я спрятала, письма сожгла,

Чужим раздала послеслов.

Любовь в нелюбви выживала, жила

Моя неземная любовь.

– Что дальше? – кричала я, строчки дробя,

Но, видимо, с первого дня

Не я убивала ее из себя,

Она убивала меня.

А у нас либералы справляют свое торжество

Над директором школы. Но так ли уж действенен вынос?

Я не помню России, в которой жила до того,

Как душа очерствела и память моя обновилась.

Боль — такое явление, — в памяти нет этих луз

Для хранения боли. Она растворяется в теле.

Но, клещом прогрызаясь, названье “Советский Союз”

Угрожает доселе моей кровеносной системе

Звукоряд налагается точно на видеоряд.

Это та же столица — и здания не заменили.

Существует во мне — и херсонских полей аромат,

И чимкентский хлопчатник, и Таллина хмурые шпили,

И гульба на Покровке с бумажным цветком на шесте.

Интенсивность труда и досрочный итог пятилетки.

И как будто насыщенность света сильнее, чем в те

Времена, когда нас отпустили из сломанной клетки.

Как тебе объяснить, что такое тоска по тюрьме?..

Если ты в ней родился и вырос, никем не обучен

Жить на воле, забыть о расправах, не рыться в дерьме,

Не трястись, осуждая того, кто давно уже ссучен.

Впрочем, кухонный стан не прошли мы по младости лет.

Нам потом приходилось самим обвыкаться на воле.

И в стокгольмском отеле рыдать, запершись в туалет,

После встречи случайной с холеной старухою в холле.

Ну конечно же сытая благость ее — ерунда,

И загар, и ухоженность эта. Но если б спросили:

“Матерям из России такими не быть никогда?” —

Я б ответила горько, хоть я и не помню России.

Я не помню позора, собраний, запретов, речей,

Югославских сапог, гэдээровских тряпок заветных,

Анонимок в профком, и последующих параличей

Горемыки моей, и скитаний ее несусветных.

А мое поколенье теперь все сидит по домам,

Занимаясь не самосожженьем, а самовнушеньем.

Мы мутанты с тобой — да какими ж и вырасти нам,

Детям улиц снесенных, спартанцам, привыкшим к лишеньям.

Мы и там побывали, и здесь составляем костяк,

Поколенье разлада, живущее в век беспредела.

Передела не будет уже. Только что-то не так.

Только память бела. И душа у меня очерствела.

Плыву слегка по воздуху, по воле

Причин, опричь которым рождена.

Я знаю, это ты меня в подоле

Несешь домой, гулящая страна.

Вот так ты возвращаешься — задами,

На душный запах липы и сосны.

А в твой подол вцепились, словно в знамя,

Твои полуголодные сыны.

История тебя не обуздает

И не прогонит, но взгляни назад:

Какой же царь-отец теперь признает

Нагулянных тобою чертенят?

А сколько нас таких ты рассовала

По уголкам земли, по чужакам.

Уж лучше бы ты вовсе не рожала,

Чем убивать детей и строить Храм,

Где свято место пусто на иконе.

...Но почему в обители любой

Мы узнаем друг друга по ладони —

По линии вины перед тобой?

Ты в этом городе как в омуте:

Уже и дно недалеко.

Не спишь в шелках, не ешь на золоте —

Волчица носит молоко.

С тобою сестры мы и сироты,

От нас пойдет Четвертый Рим.

И созидать, и править в силах ты

Одним лишь именем своим.

Над величавыми руинами

Былых серебряных веков

Мы выросли непобедимыми

На попечении волков.

И в каждом городе, что горбится

Над каждой гривенкой своей,

Уже лепечут наши горлицы,

И наши горницы светлей,

И наши голоса торопятся

Познать родительскую речь.

И печи варварские топятся,

Где наши книги будут жечь.

Детство, детство — школа несвободы.

Надо мной сомкнулись небеса.

Мне теперь все снятся пароходы,

лопасти гребного колеса

бьют о воду, и в иллюминатор

брызжет Волга, ломится в стекло.

Если встать — увидишь весь фарватер;

в третий класс, однако, занесло.

Вровень с Волгой волглая каюта.

«Станюкович» жмет в последний рейс.

Бабушка за дверью врет кому-то,

что для близких я — тяжелый крест.

На речной скрипучей колеснице

Едем в Углич месяцы... года...

Говорят, что не к добру мне снится

постоянно мутная вода.

Весною пугают приметы залета:

плаксивость, прожорливость, норов дурной...

В далекой стране окольцованный кто-то

бронирует чартер и хочет домой.

Он хочет домой, чемоданы пакует

и дату отлета с улыбкою ждет,

уже фантазируя, как заворкует

на жердочке возле Никитских ворот.

Смакует предчувствие зла и разлада,

разливы, развалы, Владимирский тракт,

которым помчится под музыку ада,

виляя рулем и газуя не в такт.

И вот он летит, и полет его долог,

и он приставляет к надлобью крыло.

И ждут его дома жена-орнитолог

и ангелы смерти, родные зело.

Ах, как возвращаются спешно пророки

в отчизну, где каждое слово сбылось,

где черная кровь регулярно и в сроки

приходит и радует: вымрем авось.

Мне везде мерещатся змеи, крысы и жабы.

Только то спасает, что фауна без амбиций

и не лезет через бордюр на дорогу, дабы

не пугался путник, не трусил турист бледнолицый.

Дышишь? дышишь? дыши, запасай кислород, купальщик,

выдыхай углекислый газ, приморясь в оливах,

заберут наверх без калыма семье как падших,

так и благочестивых.

Я хочу на полюс, где крест заходящего солнца

не мешает душе с небесами устроить сверку.

— Не учи меня жить! — прокричу я со дна колодца.

— А чему тебя научить? — прокричат мне сверху.

В это время гуляешь с собакой, а я звоню.

Есть желанье подумать о жизни вслух. Заменить броню

на раскаянье, жалобы, приговоры: «Пора кончать

с безнадежным романом». А зуммер: молчать! молчать!

У тебя у самой...

Завести себе кобеля

и уехать в Германию. Навсегда. В канун февраля.

Подыскать себе эру, где несостыковок нет,

где неоновый свет, а для жалоб есть Интернет

(здравствуй, Гегель). Уеду. Брошу все. Истреблю.

Не люблю его. Не люблю. Не люблю.

Чаепитье выводит на чистую воду всяку породу.

Вот она узнает, что планирует он год от году

жить с семейством на даче, что строг он в вопросах порядка.

Что-то смутно печалит ее: непослушная прядка,

неуменье заваривать чай и нехватка салфеток.

Вдруг она понимает, что все бесполезно.

Тридцать первый любовник ее взирает болезно,

но глотает взмутненную жижу: вода и заварка.

Из того, что не дали ей предыдущие тридцать,

он не даст ровно столько же. А она все стыдится

неумелого чая и собственной жизни настолько,

что еще одно слово его —

и будет настойка,

еще капля — и переполнится, лопнет, прорвется.

Дожидается пота. Платок достает. Ничего ей не обещает.

А она угощает его. А она его угощает...

Осень художников. Время последних пиршеств

Где-нибудь на правительственной заимке.

Вот бы перенести тебя от твоих излишеств

В наши-то недоимки.

Глядючи на убогость, на сирость счастья,

Коим довольствуюсь я без мольбы и надлома,

Взял бы меня хоть какой-нибудь ветвью власти.

Да где тебе, деловому!

Где ты теперь, когда моросит глумливо

Над пепелищем нашим осенний морок?

Снова дела на том берегу пролива?

Ну, неужели и мне будет сорок?

Скоропостижны связи, перегорает нега

Шумной феерией спички и с тою же быстротою.

А у меня в Москве обвалилось небо

Где-то за шереметьевскою верстою.

День знаменателен,

хоть оставляй засечки:

Подсинен, подосинен, осиян.

Нельзя купаться в подмосковной речке,

Да и не речка это, а фонтан.

Ещё вчера здесь был кафе-шалман,

Где Карамзин снимал напряг от лекций.

Наполнен надмосковный океан,

Но опустел желудочек у сердца.

Мутировал от массовых селекций

Весь грунт российский, лучше образцы

Не брать. Но от метро не отвертеться —

Не бойся, это ж наши мертвецы.

О, это стильно — жить среди фарцы,

Почти на ветке, на пусто’тах — что ты!

Весь город держат урки и пустoты.

Нет! Пустота и крёстные отцы.

А праотцы встречаются порою

В метро: я узнаю их бледный лик.

И кажется, что там, под пустотою

Ещё есть твердь, Неглинка, Китеж, Троя,

Иль Третий Рим, иль красный материк…

Этому рыжему делают биографию.

Волга белая. Белый простор.

Долголетний генплан Ярослава.

Молока из ведра, и — для славы —

из «макарова» — пули в упор.

Биография — плата властей

за любовь к своему государству.

Ты оплачен с лихвой, богатей,

рядовой постсоветского барства.

Плещет Волга в своих берегах.

Ты, приверженец дома в деревне,

научился у Анны Андревны

оставаться в веках.

Но века производят возврат.

То-то тучам сгустившимся рад

всякий сущий, кураж создающий:

диссидент, прокурор, нумизмат,

всяк, поэтом себя сознающий.

Покуражим ещё на костях,

защитим тебя русское слово -

сочетание «снова-здорово»,

возрождайся, целительный страх.

Возвращайся! Живи у черты,

примени своё чувство гражданства

там, куда так наяривал ты

по зыбучим пескам государства.

В нас еще проявится, взойдет

что впитали в детстве мы с дюшесом:

навык тираний, имперский код,

предпочтенье высшим интересам.

Классовость, партийная мораль,

вбитые, как гвозди, в нас по шляпку.

Убежим от этого едва ль

мы, еще ученые порядку.

Мы, уже принявшие хаос

в качестве религии свободы,

станем на любой больной вопрос

сотрясать проклятиями своды.

Это в нас проявится потом

фобией, маразмом иль синдромом

где-нибудь в собесе за мостом,

где-нибудь на лавке перед домом...

Помнишь, переходили дорогу в неположенном месте?

Снег повалил: ни вернуться, ни разгрести.

А сойдя с перрона в ночном предместье,

Где в инцесте живут поэтессы с поэтами, ты в горсти

Зажимал мою кисть, как клинок для мести.

Или помнишь, я, оборачиваясь и дрожа,

Как в убежище из стекла и бумаги,

Забегала в дом твой.

Отделялась тень вековой коряги,

Черт-те кем поставленной в сторожа.

Беспокойно, чутко спала округа.

Вьюги вьюн обвил околоток тьмы.

Было нужно нам предъявить друг друга

Небесам, под которыми ходим мы!

Твоему Небу и моему Небу.

Так предъявляют новую негу

Разлюбившим нас, бывшим, любившим нас.

...Приходила дворняга в неподходящий час.

Напилась и вышла. Ушла по снегу,

Не оставляя следов...

Скоро настанет возраст, в котором ты

Влюбишься в предсказуемость суеты,

Где беспокойство, словно зона конфликта,

Не заползает в квартиру твою из лифта.

Было в начале Слово. Потом разлад.

Кровоточили десны. Свихнулся брат.

В гору пошел другой. И пришла жена,

Ужином накормила, дала вина.

Все залечила, выстирала, сожгла.

Житель контекста Библии, библиофил,

Кто адским яблоком горло твое забил?

Слово забыл. Ты Слово забыл, с которым

Был не в ладу, которое брал измором

И сочинял планету, ремесла, саги,

Цивилизации, вечное на бумаге

Тленной. А нынче телу диктует позу

Только брюшко и ужина ждет, что дозу.

И неотрывно, словно в рецепт провизор,

Смотришь ты до полуночи в телевизор.

Языческая осень фантастична,

Она столична даже под Москвой,

Она и по целебности — горчична,

Но по окрестной гамме цветовой.

У вас тут непонятные порядки,

А беспорядки поняты давно.

В таких угодьях не разводят грядки,

А любят женщин или пьют вино.

Я — исключенье. Здесь меня не любят.

Как — жертвоприношенье к алтарю

Любить-то в самом деле? Кто-то срубит

Мне лодочку потом, когда сгорю.

Вот в этом тупике перед калиткой,

Куда ведут две старых колеи…

Здесь поневоле станешь сибариткой,

Когда перезачтутся дни твои.

Когда сочтутся все твои геройства,

И святость, что у грешников в чести.

И территориальное устройство

Окажется землёй в твоей горсти.

Мне избежать сожженья —

что накликать

Беду на этих дачников. И ты

Измучишься, когда начнут курлыкать

Фантомы из небесной пустоты.

Мне жаль тебя, не ведавшего страсти,

За все грехи платящего вперёд.

Ваш председатель дачного хозяйства

Тебя ещё в оракулы возьмёт.

Я никогда не видела, чтоб ветер

Вздымал листву и гнал её наверх,

На взгорок, где уже созвали вече

И ждут тебя, холодный человек.

Придай же легитимность приговору…

…Сквозь космы листьев,

сыплющихся с лип,

зелёный «джип» легко уходит в гору

с простонародным прозвищем Олимп.

Вячеславу Харченко

На склоне лет, на поле битвы,

На кухне с газовой плитой

Ты будешь благостней Бахыта,

А я стервозной и больной,

И будет лавочка забита

Для тех, кто послан нам судьбой.

Мы выучим все варианты

Исхода битв, причины войн.

Вернувшиеся эмигранты

Передадут нам жребий свой.

Придут и гранты за таланты

В наш старый штабик становой.

Эгоистично веря в Бога,

Мы воздадим ему хвалу

За то, что, словно томик Спока,

Пылится Библия в углу,

За то, что мы ему служили

Стихами сирыми подчас.

За то, что мы всю жизнь дружили

Без дураков и выкрутас,

За то, что ангелы кружили

В седых бородках возле нас.

Ах, эти ангелы седые,

Хранители, отцы, витии,

«Аляски» ласковый распах

И боль торпедника в глазах.

Невидимые, словно капли

Гроз, грохотавших стороной,

Они уйдут. И нету кальки,

Чтоб срисовать их нрав смурной,

Раздрай их душ, игру в скакалки

С тяжеловесною страной.

С напитком новым та же чаша

Да не минует нас с тобой.

Слабохарактерная наша

Плеяда ангельской гурьбой

Сама ничтоже не сумняша

Желала жребий роковой.

"Прекрасна родина, чудесно жить в ладу..."

Живи по-дачному: складируй вещи здесь,

На столике журнальном ешь и стряпай.

Переселенья маленькую месть

На этот раз тебе не мама с папой

Физический износ

Настолько материален — диву дашься!

И как бы славно телу ни жилось,

Ему придется с адом повидаться.

Грустна, неповоротлива, слаба.

Слова произносить поднадоело.

Молчи, гортань! Остановись, судьба!

Не мучай дальше немощное тело.

В жилище новом холод и бардак.

Скажу я вам, переселенье — мрачно,

Когда тебе до сорока пятак,

А тишина в квартире многозначна.

Неприхотливую приготовляй еду.

С могилою не сравнивай квартиру.

Прекрасна родина. Чудесно жить в аду,

По АДресу, неведомому миру.

Кухня. Кафельный пол.

Варится кофе в турке.

Черные стулья. Стол.

В пепельнице окурки.

Солнце лезет в окно,

грузное, словно слово

«предопределено».

Утро. Четверть восьмого.

Мало того, апрель.

Резкая тень от двери.

Кто-то предусмотрел

женщину в интерьере.

Знает сосновый бор,

знает плющ на заборе,

знает дверной затвор,

что здесь случится вскоре.

Тема определена.

Мир этот вряд ли женствен.

В том уж ее вина,

что ее взгляд торжествен.

В том, что на целый вздох

чувство ее короче

стало, когда заглох

бешеный морок ночи.

Сбудется лишь потом

предназначенье это —

даже бросая дом,

в нем оставаться где-то:

за шевеленьем штор,

за разворотом двери.

Чтобы глядел в упор,

чтобы глазам не верил,

воздух глотая ртом,

жаждал сердечных капель,

чтобы метнул потом

пепельницу о кафель.

Щелка стальных ворот...

Слаще любви — свобода.

Не предостережет

женщина от ухода.

Молча придержит дверь

и — не уйдет, конечно.

Худшая из потерь

та, что с тобою вечно.

Какой ты теперь, по прошествии долгих веков?

Брюзга ли, объевшийся нежности, как пирогов?

Ханжа, неудачник, банкир о кольце золотом?

Нашел ли ты счастье и что там, за счастьем, потом?

А я так и вижу тебя, и бесцветен твой лик,

как будто затерт, чтобы не было больше улик,

как будто размыт, и мне кажется, там, за дождем,

ты прячешься где-то в неведомом мире, в другом.

И все же ты рядом, поблизости, встречу того

гляди и, пожалуй, уже не скажу ничего.

Я думала, умер, я думала, загнан, изгой!

А ты вот таким оказался — пустышкой, брюзгой.

Но шарит в толпе мой надежд не растративший взгляд,

как будто не может поверить в реальность утрат.

Я день скоротала, и свет погасила,

И спать улеглась, отвернувшись к стене.

Какая-то потусторонняя сила,

Паркетом скрипя, приближалась ко мне.

И тюль надувался, и таяли стены,

И капала капля, когда на крыльцо

Все предки мои от границ Ойкумены

Вступили и молча забрали в кольцо.

Общинные старосты, конюхи, бабы,

Царёвы крестьяне, стрельцы, звонари, —

Столпились покойнички поодаль, абы

Чего не случилось со мной до зари.

О, что я затронула нынче при свете,

Какие открыла гробницы во сне,

Что хлынули древние волости эти,

Как будто врата есть какие во мне?

О, книга моих совпадений с пространством

И временем, ты ли разверзлась на миг,

И кровная связь с переполненным царством

Небесным была установлена встык

На клеточном уровне, что ли. Ну, что вы

Молчите, славяне мои, издаля?

Мне страшно, но я не свободна от Слова,

Которое Бог и родная земля.

Я всех вас несу на хребте позвоночном

Века, но с того и загривок силен.

А гости молчат в соответствии точном

С молчаньем еще праславянских племен.

О, что вы оставили мне на прожиток

Разбитых корыт и колен окромя,

Хотя бы какой-нибудь слиток ли, свиток

О том, через что Бог помилует мя,

Хотя бы какой-нибудь в горсточку полбы,

Какой-нибудь сказки в грядущие сны!

О, кто вы, какие вы, темные толпы,

Мои Балалыкины и Зимины?

Пустите, Иваны, Ивановы дети,

Небесные силы, Господня родня! —

Шептала я им, а они на рассвете

Один за одним уходили в меня:

Курчане, тверчане, черкизовцы, ниже-

городцы, воронежцы, тульцы, а там

Древляне, поляне, кривчане и иже

Михаель, Ирад, Енох, Каин, Адам.

В Москве дожди идут из облаков,

Светящихся на черном небе, словно

Сто лун за ними, нимбов, маяков,

Сто белых стай, воркующих любовно.

Смотри на свет! Он может нас спасти,

Я сотни раз проделывала это.

А что тебе на память привезти

С того недосягаемого света?

newizv.ru

Стихи Марии Ватутиной - Тетрадь для записи снов — LiveJournal

Жизнь моя разбилась в крошево,
Не ходить мне к алтарю.
У него жена хорошая,
Я ее боготворю.

Я играю с ним в гляделочки,
Я при встрече с ним свечусь.
Что же дальше делать, девочки,
С выраженьем бурных чувств?

Мы же сердцу не хозяева,
В ссоре с мозгом головным,
Ведь хорошая жена его
Ходит уточкой за ним.

От любовных треугольников
Я скажу вам, только вред.
Почему таких любовников
Мне прописывает Фрейд?

Что со мною, православные?
Как влюбляюсь – так женат.
Может, гены полигамные
Объявили мне диктат?

Может, сдаться мне на органы?
Только кажется уже:
Все мужья мои разобраны
На начальном вираже.

-------------------------------
Ты любишь его, он – зевает.
Он влюбится – ты изо льда.
Взаимной любви не бывает.
Взаимные санкции – да.

Взаимные дети – родятся.
Однако проблемой займись:
Взаимной любви не дождаться,
Но можно найти компромисс.

Возьми и придумай героя,
Молчком отдавайся мечтам,
Поверь, он не знает покоя,
Он просто стеснительный сам.

Он просто признаться лажает,
Но судя по робости, он
Взаимно тебя обожает,
И умотобойпомрачен.

И как говорится, пусть тайна
Твои разукрасит черты:
С чего это необычайно
Красивою сделалась ты.

Ну, в этом и цимес отчасти:
За так эндорфин получить.
Ох, девочки, бабьему счастью
Учить вас еще и учить.

---------------------------------------
Ангел мой, жизнь усложнилась до чертиков,
Точек на радужке, странных обид.
Кто-то замкнулся и вешает котиков,
Кто-то похмельною бранью болит.

Время заполнено новыми действами:
В почту зайти, телефон зарядить,
Словом, уму не понятными средствами
Мы успеваем распад упредить.

Как бы ты сладко во сне не ворочался,
Спросит и там с нас взыскующий быт:
Чтобы лимит невзначай не закончился,
Чтобы баланс положительным был.

Здесь и язык-то бессмертный мутировал
В лайки и смайлики разных мастей.
Ангел мой, кто это все сгенерировал?
Кто привязал нас к столбу новостей?

К курсу валюты и клавишам с мышкою,
К этим планшетам, вай-фаю, блю-туз?
Ангел мой, время страдает одышкою,
Ибо давно у него перегруз.

Я - в этом веке созданье оплошное -
Вижу насквозь тот вещественный мир,
Где ворошить не положено прошлое,
А перспектива - затерта до дыр.

------------------------------------------------------------
Прикосновенья жду, признанья
У вечной химии в плену.
- Любовь – такое наказанье, -
Подруге тихо я шепну.

Она сама про это в курсе,
Но любопытство верх берет:
- И кто он? – улыбнется с грустью
И чай из чашки отопьет.

Она волнуется: он старше,
Но на кого теперь пенять?
Понятно, если я на марше,
Меня с дистанции не снять.

Потом исчезну с горизонта,
Уедет за море она.
Но неужели он-то, он-то
Не видит, как я влюблена?!

Что свет на нем сошелся клином,
Что время попусту течет,
Что в чувстве непреодолимом
Не провести переучет.

Он смотрит нежно и протяжно.
И страсть, и боль в его крови.
Но, Господи, как это страшно –
Ждать подтверждения любви.

Через неделю на досуге
В ответ на поднятую бровь:
- Все было… - я скажу подруге.
Vivat, взаимная любовь!

pan-terra.livejournal.com

«Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на злость»

«Её стихи – жестокое и честное свидетельство того, что с нами происходит. Мы имеем дело с очень современным поэтом, чья лирическая память отнюдь не свободна от наследственного груза истории и культуры», — сказал о Марии Ватутиной её наставник по Литинституту, поэт Игорь Волгин. И это не в бровь, а в глаз – ибо из её коллег-современниц никто не может так, как она, «рубить правду-матку» и одновременно проникать к тайникам души, затрагивая самые нежные её струны… Бескомпромиссный лирик Мария Ватутина рассказывает о поэзии – былой, современной и вечной, о будущем России и о гражданской позиции поэта.

— Мария, наша с Вами юность – это время, свободное от компьютера и инета. Мы все тогда много читали. Расскажите, на каких авторах «выросли» Вы. Насколько была в почёте литература в Вашей семье?
— Семью, в которой росла я, трудно назвать читающей. То есть, это были, по сути, две «недосемьи» – я жила то у бабушки, то с мамой. Бабушка – человек интеллигентный, но последние сорок лет я помню её лишь с газетами и журналами. Выйдя на пенсию, она от газет не отрывалась, и этим, видимо, сохранила своё трезвомыслие и память до девятого десятка. В марте ей будет девяносто. Мама же в советские годы любила, помню, Драйзера, Юлиана Семёнова, Дюма. Но после сорока читать она совсем перестала, жизнь была трудной, говорила, что совсем не может читать из-за зрения. Зато она очень хорошо разбиралась в политике, обожала «Международную панораму», отлично знала политическую и экономическую географию, могла назвать любую столицу мира и где какой президент. Потом и это отошло на задний план. Это очень сильно сказывалось на мыслительной деятельности, на способности выразить свою мысль, сузился круг интересов, память сошла на «нет». Правда, она болела. Видимо, из-за того, что культуры чтения в семье не было, я формировалась без навыка и потребности к чтению книг, классики. Хотя я и читала, но много упущено в этом плане. Я не говорю сейчас о стихах. Первая школа, в которой я училась, носила имя Пушкина. Как-то одновременно возникли во мне и попытки стихотворства, и любовь к поэзии. Я взахлёб читала всё рифмованное: и советских поэтов, и Серебряный век, и русскую поэтическую классику. Очень любила альманах «День поэзии», выписывая из него в тетрадь особенно понравившиеся стихи. В третьем классе отец, который жил отдельно от нас, подарил мне томик Блока с подписью – «Учи и учись». Он, по сути, один и обращал внимание на то, что я пишу стихи. Бывая позже у него в гостях, я читала стихи его друзьям, участвовала в серьёзных разговорах в его мастерской, рассуждала на глубокие философские темы. Это было редко, но сказалось очень положительно. И вот к 16-20 годам я уже «болела» стихами Беллы Ахмадулиной, Владимира Маяковского, Бориса Пастернака, Давида Самойлова, любила Андрея Вознесенского, Юрия Левитанского, Анну Ахматову. Позже, уже в Литературном институте познакомилась с поэзией «Московского времени» (для краткости), Бродского, которого ставлю в число гениев, а также с некоторыми стихами Набокова, которые также – недосягаемые вершины поэзии («Мать», «Лилит», «Однажды ночью подоконник…», «Расстрел»). Чуть позже полюбила тягучесть и раскачивание строки Юрия Кублановского, длинные поэтические мысли в его строфе, его словарь. Рубцов, Гумилёв, Симонов, Заболоцкий, позже – Чухонцев. А потом пришли и поэты-ровесники, которые уже сейчас заслужили того, чтобы их знал и читал весь народ. Ах, как бы сделать так, чтобы люди знали, что у них есть Ирина Ермакова, Дмитрий Быков, Инна Кабыш, Александр Кабанов, Ирина Евса и много других замечательных имён! Эти люди живут для того, чтобы не погас внутри нас огонь, чтобы мы не теряли человека в себе.
Читаю поэзию до сих пор так, как будто это естественная потребность организма. Отношения с прозой другие. Есть несколько произведений, после которых я долго не могла отойти, как от сильного чувства, от другой реальности, в которой побывала. Это «Война и мир», «Отец Сергий»  Толстого», это «Жизнь Арсеньева» Бунина, это «Братья Карамазовы» Достоевского, Юрий Трифонов. Потряс меня и Константин Воробьёв. Конечно, это не всё, но проблема была в том, что за последние двадцать лет в русской литературе было создано огромное количество «громких» произведений, а я не могла их «расчитать». И я думала, что дело во мне, что это вообще из-за отсутствия привычки читать. Но оказалось, что это не совсем так. Мне нравится язык Михаила Шишкина, мне очень понравилась книга Алисы Ганиевой «Праздничная гора». Казалось бы, как могла меня завлечь книга о Дагестане, с трудными именами, со сложными перипетиями повествования, основанного на местном колорите? Ан, нет: увлекло, пробило, заворожило. Талантливый писатель, о чём бы он ни писал, пишет о человеке в истории. Только, если есть общее видение мироустройства, понимание добра и зла, книга – не продукт с коротким сроком хранения, а творение. Сейчас нахожусь под сильным впечатлением от «Лавра» Евгения Водолазкина. Это просто чудо какое-то, состыковавшееся с моей душой тютелька в тютельку. Живя в сложном запутанном до безобразия мире, с кружащейся от мирских дел головой, вдруг прочитаешь такое и начинаешь понимать: что – главное, что – второстепенное, что – вечное, что – мусор…
И вообще, пока читала «Лавра», порой всплывала мысль о том, что это книга о поэте, о том, чему поэзия должна если не служить, то быть посвящённой – врачеванию душ, помощи в том, чтобы из сиюминутного уметь взглянуть в вечное, сопоставить дела и события с космосом.
— Самые близкие Вам поэты – кто это? Когда родилась эта «близость»? Не было ли разочарований, «расстались» ли Вы с кем-нибудь из них? Какое стихотворение для Вас как «Отче наш»?
— Мне близки сейчас современные поэты, пишущие на русском языке, работающие в традиции. Это не значит, что я приму сердцем любой рифмованный стих, а любой верлибр отторгну. Иной раз стихотворение с призывом «любить родину» так претит, что начинает подташнивать. Что-то в нас заложено такое, что даёт нам сигнал: когда прямым текстом и в лоб, как с плаката, — это неправда, это дурной вкус. Всё-таки в нас природой, видимо, заложен какой-то камертон, по которому мы распознаём чистый поэтический звук, настоящую, а не синтетическую, поэтическую материю.
Самым близким мне поэтом оказался и уже давно – Сергей Гандлевский. Я определяю причину так: у Сергея Марковича в стихах не просто гармония, а равновесие всех необходимых составляющих стихотворения, точнее даже не равновесие, а правильная, выверенная пропорция: поэтическая мысль, общий контекст, звук, рифмы, размер, общая тональность и настроение, концовка – да мало ли чего ещё… Всё в целом получается «организмом» жизнеспособным, для меня – идеальным. Между тем, Сергей – более закрытый для меня человек, чем совершенно открытый и добрый Бахыт Кенжеев, которого просто невозможно не любить, и я с огромной нежностью дружу с ним; и чем Алексей Цветков, колючий, реактивный, но, в сущности, тоже добрый и открытый человек. Нас всех познакомил наш общий учитель Игорь Волгин.
По поводу «расставанья» с кем-нибудь из поэтов – вопрос ведь метафизический. Но расставания с поэтами, с которыми знакома лично, бывают и вполне реальными. Меня, например, очень напрягает странная нетерпимость многих друзей из демократической Америки – к чужому мнению. Вот Цветков «забанил», после того, как я высказала свои мысли о Майдане, да и о Собрании писателей. Это, конечно, очень демократический способ выражения своего несогласия с мнением другого человека. Но это я к тому, что, будучи столько лет с ним знакомой, совершенно никак не поменяла к нему своего отношения, и уж тем более к его поэзии. Это один из крупнейший поэтов нашего времени.
Хотела написать дальше «потому что…», но сама себе усмехнулась. Ведь поэзия странная штука – исполнив по пунктам все «основные требования» к стихотворению (если бы они были) – вы всё равно не получите гениального стихотворения. Нужны изменения на макроуровне. Поэтому объяснить, почему поэзия Цветкова – это классика, невозможно. Можно только поражаться устройству мозга этого поэта, который буквально в каждой строке даёт нам новые смыслы, пласты, развивает наши собственные извилины – и чем! – стихами. Это блестящая виртуозность в том, как он управляется со средствами языка, какие приёмы применяет. Его обвиняют в недосягаемости, то есть в излишней усложнённости написанного, а также в неглубокой эмоциональности. У Цветкова есть всё. Его стихи разнообразны. Это не дифирамб в целях примирения, а показатель того – что перевешивает, что для меня главное. Так что, разойтись с этой поэзией невозможно, она меня, как человека, пишущего стихи, подпитывает.
А о тех стихах, которые отошли для меня на задний план, и вспоминать-то незачем. Есть лишь две вещи, которые для меня самой загадка: я «ушла» от Лермонтова и до сих пор не пришла к Мандельштаму.  
— С кем из русских поэтесс, ушедших в историю, по-Вашему, перекликается Ваше творчество?
— Мне часто говорили раньше, что я – войдя на сцене в азарт – читаю, как Ахмадулина. Охотно этому верю. Когда-то с «Поэмой о дожде» я засыпала и просыпалась, ходила на вечера Беллы Ахатовны, просто вживалась в её стихи. Также заразительна интонация Ахматовой, но её поэтика более статная, размеренная, несуетливая. Там чувства не в строчках, а в глубинах биографии, что ли. Вообще же,  на стихи влияние оказывает не поэзия человека одного с тобой пола, а близкая тебе по духу.
— Как Вы считаете, зарубежная поэзия – насколько её восприятие читателем зависит от таланта переводчика? (честно говоря, тут намёк на феномен Маршака…)
— Я не знаю зарубежную поэзию. Именно потому, что не понимаю – чьё передо мной произведение: зарубежного автора или самого переводчика. Если перевод прозы для меня более-менее точный портрет первоисточника, то сохранение поэтических связей иноязычного стихотворения после перевода для меня сомнительно. Переводы Маршака я когда-то любила, когда о том, что сказала выше, не задумывалась.
— Что для Вас Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Фет и иже с ними? Их поэзия – это вечная ценность или преходящее? Согласны ли Вы, что время классики в поэзии безвозвратно прошло, что авангард её вытеснил – и теперь «диктует условия» современным поэтам? В смысле: если ты, к примеру, не квалитист, не маньерист, вообще не концептуалист, значит, ты сильно отстал от жизни и априори не можешь быть ни «модным», ни «актуальным». «Актуальность» – применимо ли это понятие в поэзии?
— Пушкин – вечен. Его поэзия всегда современна, и язык, и смыслы, и поэтические составляющие – это и есть гениальность. Его поэзия развивает способность мыслить и избавляет от косноязычия, помимо всего прочего. Но если вы сейчас напишете под своим именем такое же идеальное произведение – читатель его не воспримет. Потому что в стихотворении закладывается авторское начало, а это современная атрибутика, указание на время, в котором живёт автор, современный язык и современный способ освоения действительности. А как же «Лавр», спросите вы меня, там ведь много древнерусского текста? Там есть, кстати, и – как бы в шутку, в виде такого приёма: отсылки в будущее – совершенно современный язык, порой даже язык деловой речи. Но дело в том, что стержень романа – то, что волнует меня, современного читателя. Он адресован современнику. Так же и в поэзии, мне кажется: мы должны подразумевать уже приобретённый двух-, трёхсотлетний читательский опыт. Другое дело, «голый» авангард. Для меня это лишь эксперимент с формой. А «голый» эксперимент меня не интересует, я слишком практичный человек: я хочу, чтобы у меня был читатель. Актуальность поэзии – это не «модная» форма, а смыслы, позволяющие читателю встрепенуться и задержаться взглядом на твоих строчках, вытянуть из них опыт для себя. А вот «актуальность формы»  — это что-то внутрикорпоративное, чтобы позабавиться перед коллегами по цеху, да и то занятие, как видим, интересное не всем поэтам.  
— Как Вы относитесь к ненормативной лексике в стихах? Кому из Ваших коллег Вы бы могли простить её употребление?
— Вообще спокойно отношусь. Но только в том случае, если понимаю, что слово стоит на своём месте. И когда Цветков заканчивает стихотворение про Абеляра и Элоизу «почему они что они сделали с нами суки» — тут последнее слово выбивает из тебя слёзы, потому что это вопль, это смертельный убивающий, приваливающий тебя камнем вопрос. А ради веселья и сплошняком – это непрофессионализм.
— Каким Вы видите будущее русской литературы? Согласны ли Вы, что сейчас она испытывает подъём?  
— Это вопрос, требующий огромного ответа. Боюсь, читатель не осилит такого большого интервью. Вообще-то, я вижу будущее русской литературы не очень весёлым. Подъём – это когда масса поэтов и писателей, когда пишутся и издаются книги, когда идут литературные мероприятия, фестивали? Тогда – да, подъём. Или подъём всё-таки, это когда страна читает свою национальную современную литературу, знает своих писателей и поэтов и ходит на эти самые мероприятия и фестивали?  Тогда никаким подъёмом и не пахнет. Будущее литературы зависит от того, как в дальнейшем будет складываться ситуация с ответами на вторую группу вопросов.
— Как литератор и редактор что Вы думаете по поводу сохранения чистоты русского языка, даже элементарной грамотности? Молодёжь пропадает в одноклассниках, контакте и т.п. В соцсети заглядывать страшно – там идёт атака «шариковых».  В школах часто попадаются полуграмотные учителя. С этим можно что-то сделать?
— Соцсети и Интернет — это данность. Поэтому надо использовать эту данность для пропаганды литературы. Язык интернетобщения – это зачастую шутливый язык, то есть авторы, пишущие смешные словечки, знают, что прикалываются, намеренно это делают: шутка в том и состоит, чтобы нарушить норму. Но у меня интеллигентные собеседники. Что касается литературы в школе… Увеличат часы, введут экзамен в форме сочинения, придумают даже толковые темы. Источники – идеальны. Читать детей заставят. Представили замечательную картину? Но всё это уйдёт в песок, если не понять – для чего нужна литература. Ну, да – чтобы мозги не застоялись, чтобы быть культурным, чтобы знать про что в «Анне Карениной»…  А вообще-то литература – она для сохранения человеческого облика и сохранения народа, в конце концов. Это очень кратко. Но вот тех, для кого этих слов уже достаточно – правильно учили в школе, так как у них развит понятийный аппарат и способность логически мыслить. Или помните ещё такую фразу — «развить мысль…»?  
— Вас, как представительницу интеллигенции, не может не волновать будущее России. Каково оно, по-Вашему, учитывая её прошлое и настоящее?
— За причисление к интеллигенции спасибо, но, по-моему, интеллигенция – это Сахаров, Лихачёв, Баталов, Спиваков, Игорь Волгин, Людмила Зубова и многие другие люди – вот это для меня интеллигенция. Я недостаточно образована и начитана, это одно из условий, но оно есть. Правда, несмотря на это, меня тоже волнует будущее.
Я вдруг недавно поняла – сама собой – что как бы ни было замечательно в некоторых уголках мира, я не смогу поменять свою жизнь и уехать. Нет, не потому, что не хочу покидать Родину. Просто не осилю – судьба жить здесь. Мы ведь зачастую все живём мечтой о крутом изменении в судьбе – так человек в депрессии думает о смерти – словно нереальные фантазии помогут решить реальные проблемы, словно при этих мечтаниях о том, что закончатся мучения, мы психологически отдыхаем. Но если взглянуть трезво: нам жить здесь, в России. И теперь представьте: человеку в глубокой психологической депрессии говорят, что всё ещё хуже, чем он думает, что ничего не поправить, и ничего положительного в окружающей действительности он не найдёт и т. д. Представили? Вот такими же мне стали казаться фразы о деспотизме и тоталитарном режиме в нашей стране, о поголовной коррупции, бедности и тотальной бездуховности. Мои друзья, подхватывая информационную травлю России, не понимают, что говорят не об отдельном человеке у власти, а о нас. А нам нужны не комментарии, загоняющие нас в гроб, а лекарства, лечащие депрессию. Чтобы появились силы жить. Да, разумеется, нам нужны не пустышки, но правильные лекарства, причём желательно от местных специалистов, которые хорошо изучили нас и среду обитания, условия жизни. Короткий приезд в Москву – не считается глубоким знанием. А на расстоянии, давно уехав из России – это вам «сосед изображает, как Карузо пел». И я, честно говоря, вообще не понимаю, почему бы не заняться благоустройством собственной страны?
У нас на семинарах иногда юному поэту говорили, что он пишет «под Бродского». Он отвечал в свою защиту, что Бродского не читал. И тогда Волгин говорил:  «Это неважно – мы все живём в литературном контексте». Так вот, если кто-то скажет, что в США независимые СМИ, и картина происходящего, выстроенная на основе этих СМИ – независимая и объективная, так я вам скажу, друзья, нет независимых СМИ. Все СМИ живут в политическом контексте.
Поверьте, я тоже не очень довольна поголовной бестактностью, грубостью, эгоизмом, неуслужливостью, недоброжелательством людей. Но сообщение мне о том же самом про нас из-за рубежа – тоже проявление бестактности и недоброжелательства. Тут, видимо, нужно искать способы подачи (тон, заряд высказывания!). Позитив действует в сто раз быстрее, чем негатив, если, конечно, желать России выздоровления, а не смерти. Сейчас же высмеивается всё, что идёт от власти: и положительные шаги тоже. Для меня что Президент, что правительство – органы государства. Это теория. Я не воспринимаю их как людей, на которых можно обижаться. Эти органы наивно поругивать, как бесполезно ругать селезёнку. Эти органы можно только заменить – по науке, в смысле – по Конституции. Власть быстро меняется. Ещё десятилетие – и у власти будут совершенно другие люди. Если народ не устраивают нынешние политики, надо уже сейчас приглядываться к новым лицам, продвигать их, потому что и старая власть научилась готовить себе смену. Меня пугает желание мировой общественности счистить с лица земли «обитель зла». Не отдельное имя, а всю страну, желательно со всеми нами. Я вижу, что напор усиливается. И я вижу в этом желании только экономическую составляющую, ничего общего не имеющую с развитием России и национальным процветанием. Если продолжить аналогию с депрессией, нам хотят дать опасное лекарство, точнее – не подходящее для нашего организма. Разгул демократии – это не есть демократия. Это анархия. Наши уехавшие отсюда друзья думают, что смелость в том, чтобы вывести у нас тут всё на чистую воду, открыть нам глаза. А у больного нет проблем со зрением, у него депрессия от постоянного негатива, это лечится по-другому. И, кстати, депрессия – это не плохое настроение. Это тяжёлая болезнь, истощающая организм, сильные мышечные боли, медленное разрушение.
Думаю, сейчас всем нам важно понять, что мы должны помнить про интересы России. Ну, вот прямо так и спрашивать себя для того, чтобы определить свою позицию: это в интересах России или нет? И почему мы должны придерживаться позиций, которые приведут к ущербу для России? Мы разучились отделять зло от добра, боимся потерять друзей «другой веры». Ну, так это потому, что друзья остались верны советским методам спора «сам дурак», а мы страшно боимся их потерять, потому что любим их всякими.
Но многие из нас перестали быть пассивными и осторожничать. Раньше пассивность была прямо-таки разлита в воздухе. Сейчас мы имеем своё мнение и интересуемся тем, куда нас ведут. С другой стороны, надо приложить все усилия для того, чтобы не допустить эскалации ненависти к России. С третьей стороны, и это самое главное, не позволить финансово-политическим элитам использовать власть для развязывания военных действий, для ухудшения межгосударственных отношений. Ей-богу, надоело, что нас все ненавидят, искренне заблуждаясь или сосредоточившись на внутриполитических необоснованных шагах нашей власти, которые она не объясняет или объясняет без фактов в руках. Власть, которая боится выпустить Ходорковского – боится Ходорковского. Власть, которая осуждает и молодых матерей за идиотизм, и кровожадных убийц за насилие на одинаковые сроки – предвзята. Суд в стране работает на усиление «депрессии», а не на выяснение диагноза. А сколько реформ – пустых и неоправданных…  Власти надо садиться перед телекамерой и разъяснять, что она имеет в виду, какие цели ставит, а она  только делает вид, что разъясняет. Народ всегда чувствует подвох. Общественное мнение не ценится (не мнение Общественной палаты – хотя и это уже неплохо – а мнение общества, то есть гуляющие в народе настроения). А обратного хода своим решениям власть не даёт, и своих не «сдаёт». Тут-то всё и стопорится, отсюда и недоверие, и низкий рейтинг (хотя что мне тот рейтинг!) У нас хороший богатый язык – надо разговаривать друг с другом, «прощупывать» друг друга, хотя бы для того, чтобы не любить власть не потому что все не любят, а  потому что ты сам пришёл к этому мнению. И, к слову, я бы на месте политической верхушки прислушивалась к мнению той самой интеллигенции, а не большинства народа. Популизм до добра не доводит, а умных людей послушать и сделать, что они говорят – не грех. Но мы же понимаем, что это пока нереально.
— Какая идея сегодня могла бы стать для России национальной?
— Национальная идея – повторю за Игорем Волгиным – это русская литература. Там всё написано про нравственные ценности, добавлю я, но никогда не сформулированы рецепты. Может, потому что наш народ не любит, когда его поучают (касается и советов из-за границы). А любой вывод – это поучение. Может, нам надо учиться делать выводы самим? А для этой учёбы, дорогие друзья, нужна литература (а не грабли, как многие думают): как старая, так и новая. Она и поможет делать выводы. Вот такой замкнутый круг.
К сожалению, ставка на религиозное сплочение народа у власти, на мой взгляд, искусственна. Нет доверия, вывели воцерковленность из традиции. Как раз в «Лавре» у Водолазкина есть момент, когда игумен монастыря говорит, что в церковь стали ходить за исцелением тела (к врачевателю – герою романа), а не души. Люди могут ещё исполнять обряды, молиться (со списком просьб), а выходя из церкви – тут же забывают о спасении души. Очень много гордыни у каждого.
Но национальная идея, в конечном счёте, это сохранение культуры. Сама национальная культура.
— В последнее время мир разделился на сторонников и противников глобализации. По Вашему мнению, глобализация – это зло или добро?
— Глобализация – это что-то для меня такое надмирное, что-то, что не охватить взглядом, но против чего митингуют люди. То есть слияние государств, корпораций, всякие там сети монополий и сети политические, да? Я здесь могу сказать как обыватель: по мне, как было бы хорошо, чтобы Чехия оставалась Чехией, Латвия – Латвией, со своей самобытностью, своими «тараканами», но чтобы я понимала, что Европа – это такой розарий милых сердцу стран. Чтобы культурные и национальные отличия этих стран были бы всё чётче, а не всё размытей. Понимаете? В случае чего страны-соседи могли бы друг другу помогать, а не единый орган распределял, не спрашивая народы Европы: кому сколько, кто производит молоко, а кто тракторы. Потому что польской пани тоже хочется доить коров и зарабатывать этим, у неё все предки этим жили. Но теперь она подметает улицы, потому что так решил Евросоюз. За неё решил.     
— Можно ли нынче «прокормиться» одной литературой? Обеспечивает ли она Вам достойную жизнь?
— Литература не кормит. Писатели, получившие признание, могут, наверное, существовать с публикации книг, с премий. Поэты… Системы, при которой я могла бы не работать, а подрабатывать, если сама так решу, при этом занимаясь литературной деятельностью, нет. Заметьте, занимаясь не сочинением стихов, а литературной деятельностью: выступления, поездки, передачи на ТВ. Сейчас за это не платят, я должна взять отпуск за свой счёт и потерять оплату этих рабочих дней и поехать выступать в другой город. Единственной организацией, которая за счёт гранта оплачивает поездки и выступления, является Фонд Сергея Филатова, как его называют в народе. Оплачивает иногда проживание и, как правило, дорогу, да и радушно принимает вообще –  Фестиваль поэзии «Киевские Лавры». Ещё несколько фестивалей оплачивают дорогу и предоставляют проживание. Я даже не хочу размышлять, откуда и как нужно помогать литераторам. Это дело администраторов от культуры. Моё дело – писать. Моё (поэтов и писателей) дело – быть у народа! А за это я не хочу ничего, кроме наличия читателей. Но как при этом не раздвоиться на творчество и на добычу средств к существованию – неведомо.   
— Должен ли поэт иметь гражданскую позицию?
— Как раз (представляете, до чего дошла?) задавала себе недавно такой вопрос. И вот что сама себе ответила. Нет, не должен. Может ли тонкий лирический поэт писать себе хорошие стихи о вечном, не читая газет, не включая телевизор? Конечно, может. И на здоровье. От этого моё отношение к его хорошим стихам не изменится. Наоборот, гражданская позиция автора может отвратить от него какую-то часть читателей. Но это не беда. Потому что гражданская позиция человека, выраженная цивилизованно, аргументировано и без оскорбления людей противоположных взглядов (ну и не националистическая, разумеется,  позиция) — не повод его презирать. А кто отвернётся – странноват, если честно. Мы всегда забываем, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на злость.
В наше время поэт ещё должен доказать своё право на собственную гражданскую позицию: несогласные тут же начинают смешивать творчество и политику, сетовать, как им жаль, что хороший поэт мелет чепуху.
Я удивляюсь: многие из нас не умеют вести споры. Прямо хочется дать какую-то формулу: «Не нужно спорить в русле «я с тобой не согласен, поэтому ты глуп»». В споре нужно продемонстрировать свою позицию, постараться её аргументировать, а не осуждать оппонента. Именно твоя аргументация может заставить его вдруг сказать: «А может, ты и прав, старик». Плевки же в него вот уж точно к этой фразе не приведут. Потому что слово всё ещё очень действенно в этом мире.

Беседовала Елена СЕРЕБРЯКОВА

write-read.ru

Девочка наша Мария Ватутина — Журнальный зал

(Мария Ватутина. Девочка наша).

Мария Ватутина. Девочка наша. Стихи. – М.: Элит, 2008.

Истоки этого говора-говорка, которым начинается поэтический сборник Марии Ватутиной “Девочка наша”, – в русском фольклоре (“Ах вы, девушки, сударушки мои, / Вы не знаете кручинушки моей…”), в раёшнике (его еще называют “рифмованный фразовик”, когда разбивка стиха на строки определяется интонацией и паузами), в современных и по-разному преображенных формах такого рода поэзии: у Пушкина, Некрасова, Хлебникова, Белого, Блока и многих других.

“Всем! Всем! Всем!” – первая строка сборника. Сразу вспоминается Маяковский:

– Всем!

Всем!

Всем это –

фронтам,

кровью пьяным…

Из той же бочки, но в своем духе и со своими интонациями, разливал Семен Кирсанов (“Заветное слово Фомы Смыслова”: “Наварил нам повар щей, положил туда овощей, капусты по вкусу, соли по воле, перцу по сердцу…”). У него есть “идеологически” уместный для данного случая “Высокий раёк”: “Проза становится в позу и говорит: – Я стихи! – Хи-хи, – ухмыляются рифмы. – Хи-хи! А мы совсем не стихи! – Проза откидывает прядь, заворачивается в плащ, изображает плач, морщит бровь для серьеза, а рифмы хихикают: – Ты не стихи, ты проза!…”

Первая и последняя части сборника – стихи, записанные прозой. И не так уж важно, что первое стихотворение идет “столбиком”. Все равно выглядит как проза. Начало решительное и беспрекословное:

Всем! Всем! Всем!

Девочка наша стала ходить в бассейн!

– Растрясись, толстожопая, растрясись, – разрешила мать.

И давай ее собирать.

У Ватутиной – спародированный Маяковский, потому что следует сообщение отнюдь не историческое. Хотя как сказать… Своеобразная игра в “Дочки-матери” будет продолжена, и окажется, что это не игра, а трудная песня человеческой жизни советской поры.

(Может быть, русская песня Галича–Высоцкого жила в условиях советского быта так выразительно, потому что искривленный повседневный словарь в сочетании с подхватившим его голосом, со звучащим – произносимым здесь и сейчас – поэтическим словом создает причудливый узор: ведь если вы хотите возлюбить отщепенца или – наоборот – скомпрометировать пошлую реальность, которая требует от вас любви, то и матерное слово можно произнести нежно, а объяснение в любви выкрикнуть по-хамски, – отсюда и юмор, и вся трагикомедия монологов этих бардов.)

Это трудная песня о любви-нелюбви, когда “от любви до ненависти…”, о не любящей себя любви и ненавидящей себя ненависти, – не формула ли это кишащей и несчастливой семейной жизни, которая обязана быть счастливой, но не умеет? – это эпохальная песня неисторических частностей, из которых состоит жизнь: неуклюжая девочка на глазах сверстниц, уже приловчившихся, впервые в жизни переодевается, дело происходит в бассейне:

Она снимает колготки, не снимая юбки, потом головной убор,

Влезает в купальник по пояс, потом снимает юбку, потом сквозь рукава

Вытягивает лифчик. Поднимает купальник на грудь, снимает кофточку. Какова!

Это Гомер: “одиссея” переодевания. Девочка проходит через тот ад, через который проходил каждый: надо преодолеть стыд чистоты (быть может, лучшее, что в тебе есть), надо приспособиться, приноровиться, надо начинать жить.

Я не почитатель вышеприведенного “хихиканья” Кирсанова, но… – почему стихи записаны прозой?

Сам способ записи стихов прозой располагает к детализации, к подробностям, которые несущийся на всех парах стих может и проскочить (конечно, если машинист не молодой Пастернак), к интонациям приземленным, ядовитым, змеящимся, –

– Что, поплавала? что угрюмая? что на завтра задали? что молчишь?

А она, наша девочка, сидит, как мышь.

Смотрит точками, плачет строчками, запятыми молчит.

А потом говорит:

– Вот ты мама, мама, где твои штучки женские, ручки бархатные…

Проза горизонтальна, стихи вертикальны, проза относится к стихам как земля к дереву. И дерево в своем вертикальном росте пытается словно бы оторваться от матушки-земли. Как подрастающее дитя – от матери. Тем более это так – к счастью, не слишком оригинальная аналогия с землей и деревом становится непригодной, – когда ребенок не любим.

Девочка, ты наша девочка, нелюбимая наша девочка, плыви, плыви.

Не так-то просто плыть, когда не умеешь. Но – во что бы то ни стало – из этой горизонтальной привязанности-прикованности к быту – выстрадаться вверх.

И проза, и стихи – духовная история автора. Однако в прозе она раскрывается косвенно, через героев, и раскрывается в сюжетных коллизиях, – тогда как в стихах – впрямую, от первого лица, и сюжета, выраженного в столкновении характеров, там, как правило, нет. Мне кажется, автору психологически легче записывать стихи прозой, когда в них есть эти вот упомянтуые “прозаические” черты.

И они – налицо в стихах Марии Ватутиной.

Одно из стихотворений называется “Кино”. Игра в “дочки-матери” уже не какая-нибудь безобидная игра с девочками во дворе, но взрослое кино, где у матери подозрения на рак, истерика (“Я всех вас ненавижу, – мать твердила, – и проклинаю…”), больница, диагноз (оказывающийся не смертельным), приступ белой горячки и пощечина, которой дочь награждает мать, – этот дубль, как утверждает автор, в “фильм” не вошел, уж слишком страшное получалось кино… Но ведь можно сделать кино из дублей, в него не вошедших. Я хочу сказать, что игра выходит из берегов и в игру, даже и во взрослую (кино), не влезает.

В другом стихотворении – “Два зеркала” – жизнь “девочки нашей” в квартире, соседствующей с бабушкиной, на одной лестничной клетке… Вот именно. В одной квартире корвалол, “пылился пол, крошился хлеб под ноги…”, “гипертонический белок”, – старение и умирание, одним словом. В другой – безжалостная молодость, “девушка с веслом”, любовник, эгоистическое неумение-нежелание понять старость и слезы отвращения к себе… А в эпилоге девушка перейдет в освободившуюся квартиру старухи, оставив выросшим детям свою, “и в том ретроспективном коридоре, где друг пред другом встали зеркала, пока идет, она умрет от боли и будет дальше жить, как умерла”.

Эти сильные строки – предвестье прорыва, который совершается во второй, центральной части книги, когда, высвободившись из-под напластования рождений-смертей, из этой тяжелой прозы, которую с трудом, вброд, переходил стих, автор распрямляется для строк безусловных и прекрасных:

Не трави мне душу прошедшим временем

Времени нет вообще

Время плавает черным семенем

В бабушкином борще

Она строгая фартук трогая

Ешь говорит расти

А я маленькая одинокая

Ложку сжала в горсти

Не хочу его это варево

Много мне а она

Над душою стоит как зарево

Ешь говорит до дна

Ешь и учись тоже будешь женщиной

Маленький мой мятеж

Подавляет лихой затрещиной

Не выйдешь пока не съешь

Над борщом наклонюсь для верности

Низко и мне видны

Жировые круги поверхности

Ужасы глубины

От раешника, от земли, от гадкого утенка, от игрушечных, слышанных в молочном детстве присловиц: “Сорока-воровка кашку варила, деток кормила, этому дала и этому дала, а этому не дала: ты дров не рубил, ты кашу не варил, вот тебе! вот тебе! вот тебе!” – к осознанию своей неигрушечной вины, к покаянию, к “ужасам глубины” и преодолению их в творчестве.

И ради гармонического завершения своей заметки я хочу привести еще одну цитату и тоже из второй, лучшей, на мой взгляд, части сборника. В книге этой много печали, много откровенно страшных событий в больницах и палатах, много “одиночества вдвоем” и в одиночку, много этой “девочки нашей”, которой сказано было: “плыви, плыви”. И вот она сидит на берегу, и вдруг – вы знаете, как это бывает, – солнце выглядывает из-за облака и картина преображается:

Мне припомнилась тут картинка.

Был пикник на краю села.

А беременная Маринка

К тому берегу поплыла.

Вот плывет она кверху пузом,

Держит руки за головой,

Как баржа с контрабандным грузом,

Обманувшая наш конвой.

………………………………………….

Я, бездетная, злюсь на кочке.

Муж пытается в воду лезть.

А Маринка плывет – и точка.

Так красиво, глаз не отвесть.

magazines.gorky.media

Рифмы жизни. Мария Ватутина. — Радио ВЕРА

Поделиться

В самом начале двухтысячных годов неожиданно для себя я начал работать в журнале «Новый мир». Для журналиста и музейщика, служба в этом старейшем литературном издании стала, действительно, «новым миром», остается таковой и посегодня. Память сохраняет неожиданные, казалось бы, впечатления. Словом, от тех времен крепко сбереглось у меня яркое, почти навязчивое воспоминание. Помню, как тогдашний завотделом поэзии, Юрий Кублановский, которому я помогал готовить публикации, – несколько дней кряду горько бормотал-читал вслух полюбившиеся ему строки из стихотворения московской поэтессы Марии Ватутиной под названием «К сокурснице», повторял и повторял их изо дня в день:

…И в каждом городе, что горбится
Над каждой гривенкой своей,
Уже лепечут наши горлицы,
И наши горницы светлей,

И наши голоса торопятся
Познать родительскую речь.
И печи варварские топятся,
Где наши книги будут жечь.

…Пришло время, и я хорошо узнал этого талантливого поэта нашего поколения, стихотворца с горячей душой и, как однажды сказано было о героях Достоевского, – человека без кожи. Со стороны повседневья – Маша Ватутина, автор ярких книг «Перемена времён», «Девочка наша», «Ничья», «Цепь событий» и других – обаятельная молодая женщина, в одиночку поднимающая сына, профессиональный и безотказный юрист, редактор, друг своих друзей…
И одновременно – лирический поэт-рассказчик, как губка, впитавший боли, любови, драмы многоголосого, многоликого, измученного, родного отечества. Она проживает и переживает их как свою собственную судьбу (и, конечно, наоборот). Сверяя свой кровоток с Вечным временем, где мольба, бывает, переходит и в спор, отчаяние переплавляется в надежду, а война становится победой, – Мария Ватутина счастливо обретает своё незаёмное духовое зрение.

Я день скоротала, и свет погасила,
И спать улеглась, отвернувшись к стене.
Какая-то потусторонняя сила,
Паркетом скрипя, приближалась ко мне.

И тюль надувался, и таяли стены,
И капала капля, когда на крыльцо
Все предки мои от границ Ойкумены
Вступили и молча забрали в кольцо.

Общинные старосты, конюхи, бабы,
Царёвы крестьяне, стрельцы, звонари, —
Столпились покойнички поодаль, абы
Чего не случилось со мной до зари.

О, что я затронула нынче при свете,
Какие открыла гробницы во сне,
Что хлынули древние волости эти,
Как будто врата есть какие во мне?

О, книга моих совпадений с пространством
И временем, ты ли разверзлась на миг,
И кровная связь с переполненным царством
Небесным была установлена встык

На клеточном уровне, что ли. Ну, что вы
Молчите, славяне мои, издаля?
Мне страшно, но я не свободна от Слова,
Которое Бог и родная земля.

Я всех вас несу на хребте позвоночном
Века, но с того и загривок силен.
А гости молчат в соответствии точном
С молчаньем еще праславянских племен.

О, что вы оставили мне на прожиток
Разбитых корыт и колен окромя,
Хотя бы какой-нибудь слиток ли, свиток
О том, через что Бог помилует мя,

Хотя бы какой-нибудь в горсточку полбы,
Какой-нибудь сказки в грядущие сны!
О, кто вы, какие вы, темные толпы,
Мои Балалыкины и Зимины?

Пустите, Иваны, Ивановы дети,
Небесные силы, Господня родня! —
Шептала я им, а они на рассвете
Один за одним уходили в меня:

Курчане, тверчане, черкизовцы, ниже-
городцы, воронежцы, тульцы, а там
Древляне, поляне, кривчане и иже
Михаель, Ирад, Енох, Каин, Адам.

Мария Ватутина, 2006-й год, из книги «Девочка наша»

radiovera.ru

Невозможный берег. Стихи Марии Ватутиной

В ноябрьском номере «Октября» за 2015 год — стихи известной поэтессы Марии Ватутиной. С удовольствием перечитаем их вместе с вами.


* * *

Не уходит лето, как с привязи дереза.
Праздный раб обивает грушу.
В. п. с. проглотила свои глаза
И узрела душу.

Капилляры, клетчатка, огонь, вода,
Все, кого любила: цари и моськи –
Вот добыча моя, вот моя среда,
Вся — внутри авоськи.

Я теперь оттуда смотрю на свет,
Как со дна колодца.
Не шепчи мне больше, что Бога нет.
Вон сидит, смеется.

Говорит, у-у-у, всё себе заберу-у-у.
Не пристало тебе скупиться.
Над колодцем лето. К нему в жару
Приходи напиться,

Загребай ладонями из ковша,
Вынимай соринку.
Глубока водичка. Страшна душа.
Небеса с овчинку.

 

* * *

Скажу тебе по секрету — ты божий сын.
Ты сам себе господин, уходи и живи один,
И сам себе ищи пропитанье, кров и одежду.
Быть сыном божьим — значит не быть рабом,
Доказывать самостоянье своим горбом,
На упованье к небу терять надежду.
И все же, когда однажды в конце времен
Получишь весть о том, что скончался он, –
Получишь весть и о том, что уравновешен
Ход истории: и царство, что тебя у ворот встречает,
Ты наследуешь, ибо сын не отвечает
За грехи отца, если отец безгрешен.

 

* * *

Помнишь, смеялись, что она не умрет никогда?
Так вот, она умерла этой ночью под утро, но не это беда,
А то, что всё умирает, даже бессмертные. Почему я
Стихами об этом? Чтоб не было ощущения яви,
Чтобы эти смешочки наши не мучили. Напрямую
Мы ни в чем не виновны. Но утверждать не вправе.
Кроме того, вышло так, что вся эта несуразица
Написана загодя… да какая разница.

 

* * *

Крутануло круглую, по оси прожгло.
Я болела старостью, но уже прошло.
Я болела юностью, но уже остыла.
Знаю смерть по голосу, но ей постыла.

За период здешней моей побывки
(О которой в памяти лишь обрывки)
Изменилась скорость, и боги пали,
И другие наново твердь склепали.

Старики уходят, понять не в силе
Ничего о мире, в котором жили.
А из прежнего здесь у них — вороваты,
Да никак не кончат набор в солдаты.

Я еще успела на русском сказки
Почитать сынку, приучила к ласке,
Но сама запуталась — где я, что я.
И уже порой выхожу из строя,

Вообще — из строя, каков бы ни был,
Потому что лучше система «ниппель»,
Чем распил системы, иди спроси,
Почему так весело на Руси.

Я жила в стране, нагнетавшей ужас.
Говорят, я младенцев ела на ужин,
И теперь мне жутко. Поди пойми,
Почему так счастливы наши СМИ.

Говорят, в губерниях, в волостях
Всё совсем иначе, чем в новостях.
Говорят, не верь ничему, что говорят,
Не ходи наряжена на парад.

Я хочу найти невозможный берег
И начать историю без истерик,
Но боюсь природу, ее изъяна –
Человека, слепня боюсь, варана.

 
* * *

А с одной стороны стояла моя страна.
Звали ее Родина, а имена
Пока еще пишутся здесь с заглавной.
И это была моя мать в одежонке рваной.
А с другой стороны Правда стояла.
И она была моя мать, лоскутные одеяла.
И ни на одну не глядели мои глаза.
Я глядела на образа.
Говорил им царь Соломон: — Тяните.
И шептала я, умирая: — Никого не вините.
Были руки мои в крови. В моей крови.
От материнской этой слепой любви.
И звала я их по именам:
— Правда-матка!
— Родина-мать!
А они — как их там —
Не хотели меня отпускать.

 

* * *

Мне кажется, что счет пошел на дни.
Напав на след мой, смерть стоит в тени
Напротив дома. Я боюсь расплаты
И ставлю даты, даты, даты, даты.

Они, как знак провала, как герань
В окне. А я в окно кричу: — Отвянь!
Какая же ты дрянь, какая дура!
Давай договоримся! Но понуро
Она мотает черепом. Пора.
Не вечна прочность вечного пера.

За даты я цепляюсь, о слова
Тщусь тормозить прижизненное тленье.
Смотри, я в этот день была жива,
Коль дата есть в конце стихотворенья.
Умру — в стихах ты не расставишь дат…
Но в подворотне — чей там мокрый взгляд
Вдруг гаснет, словно тьма его слизала,
Пока она меня не повязала?

Исчезла. Вот проходит май, июнь.
Смертей-то завались, куда ни плюнь,
Идут облавы, обыски, охота.
Вот только о моей не слышно что-то.
В дождливый вечер, в городе, где дно
Всей низменности, я нет-нет в окно
Да погляжу. Уж лучше бы стояла
В той подворотне, чтобы знать, когда
Пересечет дорогу и сюда,
Где счет часам и дням я потеряла.

 

 

Мария Олеговна Ватутина

Родилась и живет в Москве. Окончила Московский юридический институт и Литературный институт им. А. М. Горького. Работала юристом, адвокатом, журналистом. Автор семи поэтических книг и многочисленных публикаций в периодике. Обладатель титула «Голос нашего времени». Участница фестивалей и вечеров поэзии в разных городах России и постсоветских стран.
Лауреат Волошинского конкурса 2004 г., дипломант 2006, 2007 годов. 2-е место в конкурсе «Заблудившийся трамвай» 2007 г., СПб. Лауреат Специальной премии «Московский счет» 2009 г., лауреат премии «Antologia», 2010 г., лауреат Международной Волошинской премии за книгу «На той территории», 2011 г., лауреат Бунинской премии за 2012 год, премии журнала «Октябрь» за 2012 год, почетный диплом премии «Московский счет» — «Лучшие книги 2013 года», лауреат Тютчевской премии 2015 г. Победитель Конкурса «Красная площадь. Время поэтов», 2016 г.

www.labirint.ru

Мария Ватутина

МОСКВА. Поэт. Родилась в 1968 году.

Окончила Московский юридический институт и Литературный институт. Член Союза писателей России. Работала юристом, адвокатом, журналистом, главным редактором юридического журнала.
Публиковалась в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Новый берег», «Современная поэзия», «Кольцо „А“», «Поэзия», «Улов», «Сетевая поэзия» и др.
Победитель Всероссийского конкурса молодых поэтов русского ПЕН-центра «Неизвестные поэты России», 2000 г., Лауреат Волошинского конкурса 2004 г., дипломант 2006, 2007 годов. Лауреат Специальной премии «Московский счёт» 2009 г., премии « Antologiа », 2010 г., лауреат Международной Волошинской премии за книгу "На той территории", 2011 г., лауреат Бунинской премии за 2012 год, премии журнала «Октябрь» за 2012 год. Живёт в Москве.

Вопрос:
Как русской поэзии окончательно не утратить читателей?
– Организаторам литературных процессов и поэтам нужно понять, что вместе со свободой творчества есть еще ответственность творчества. Кураторам нельзя показывать людям "сырых" авторов, это отталкивает и отпугивает наших чутких к слову читателей, авторам нужно иметь внутреннее ухо, иметь вкус, совесть в конце концов. Лучше всем работать на продвижение пяти писателей от поколения и знать, что это точно лучшие представители своего времени, чем серой бессмысленной толпой упиваться своими самокопаниями, причем быть интересными только своим пишущим товарищам. Короче, отбор должен быть более жестким. В профессиональную литературу нужно пропускать только тех, кто имеет очень высокие художественные достижения. А главная проверка – любовь народа. Как выявить мнение читателей, любящих читать (а не писать) стихи, – это уж дело кураторов, культуртрегеров, организаторов фестивалей и т. д. Наверное, и среди них должны быть люди, обладающие высоким вкусом и чутьем, а также эрудицией.

* * *

Всем! Всем! Всем!
Девочка наша стала ходить в бассейн!
- Растрясись, толстожопая, растрясись, – разрешила мать.
И давай ее собирать.

Положила ей полотенчико, приговаривая: «Ничего!
Я тебя еще младенчиком заворачивала в него».
Положила вьетнамки, подстилку и мыло, шапку, купальник свой.
Говорит: «Чтоб совсем не стала дебилкою, не ходи с сырой головой».

И пошла наша девочка да вразвалочку, с сумкой толстою на ремне.
И пришла она в раздевалочку, и сидит себе в тишине.
Вдруг заходят четыре девочки, словно ангелы во плоти.
Наша смотрит во все гляделочки, хочет даже уйти:

- Дал же бог очертания, – думает, – разве снимешь при них белье?!
У меня трусы «до свидания, молодость», и грудь отродясь не стояла, горе мое.
А те всплескивают космами, руками взмахивают, прыгают на одной ноге.
А у девочки нашей весь баул в чесноке.

- Возись потом с тобой, – говорила мать, – принесешь заразу, а то и грипп.
А чеснок отбивает.
Она проветривала по дороге, но дух прилип.
О, как же они прекрасны, нагие, невидящие ее в упор.
Она снимает колготки, не снимая юбки, потом головной убор,

Влезает в купальник по пояс, потом снимает юбку, потом сквозь рукава
Вытягивает лифчик. Поднимает купальник на грудь, снимает кофточку. Какова!
Через час они одеваются, возвратившись из душевой.
Ага! Говорила мама: не ходи с сырой головой.

Вот сидит наша девочка под сушилкой, смотрит, как брызгаясь и блажа,
Эти грации с голубыми жилками, достают средства девичьего вийзажА,
Говорят слова прекрасные: Буржуа, Сен-Лоран, Клема….
Она уходит сразу в свою комнату. Мать приходит сама.

Что, поплавала? что угрюмая? что назавтра задали? что молчишь?
А она, наша девочка, сидит, как мышь.
Смотрит точками, плачет строчками, запятыми молчит.
А потом говорит.

Вот ты мама, мама, где твои штучки женские, ручки бархатные, аромат на висок,
Ножки бритые, ногти крашены, губы в блеске, каблучки цок-цок.
Из-за этого твоего невежества, из-за этого мужества, из-за всей твоей изнутри
И я вот такая неженственная, не отличу Пани Валевску от Красной Зари.

Не умела сказать, наша девочка, что в условиях нелюбви
Человек сам себя не любит, и любить-то бывает нечего – не завезли.
Не возлелеяли, не согрели, не счистили скорлупу до белка, до любви.
Девочка, ты наша девочка, нелюбимая наша девочка, плыви, плыви.


* * *

Не трави мне душу прошедшим временем
Времени нет вообще
Время плавает черным семенем
В бабушкином борще

Она строгая фартук трогая
Ешь говорит расти
А я маленькая одинокая
Ложку сжала в горсти

Не хочу его это варево
Много мне а она
Над душою стоит как зарево
Ешь говорит до дна

Ешь и учись тоже будешь женщиной
Маленький мой мятеж
Подавляет лихой затрещиной
Не выйдешь пока не съешь

Над борщом наклонюсь для верности
Низко и мне видны
Жировые круги поверхности
Ужасы глубины


* * *

Когда я росла, то есть только еще родилась,
Закончилась матери с неким неведомым связь,
Он был, говорят, — без которого мы не родимся.
Его называли отцом. Принимаем за данность.
С тех пор мы обедать семьей без того не садимся,
Чтоб грубость какую в его неразгаданный адрес…

Он бегал от приставов, часто меняя работы.
Увидев меня, он спросил бы, конечно же: кто ты?
И я привыкала считать, что несчастна я где-то,
Что я половинная, как бы сказал Вознесенский,
Поскольку отцовскою нежностью не обогрета,
Дрожу от надежды, как куцый купальщик крещенский.

Росла с искривленьем судьбы, но потом он возник,
Я думала — бес и подонок, а вышло — двойник.
Но мне запретили его и на пушечный выстрел.
На пушечный выстрел он шел, и, разорванный в клочья,
Смотрел на меня через щели, по матери мыслил,
Я знала, он смотрит. Привыкнуть пыталась, что дочь я.

Я знаю, он смотрит. Но он далеко перебрался.
Он так и остался смотрителем, так и остался.
Наверное, было такое почти что со всеми.
И всё еще, всё еще, всё продолжается с нами.
Не время отцов, ну, не время отцов, ну не время!
Мы в бога не верим, у нас не сложилось с отцами.


ВАЛЬС

На горе светился корпус, где столовка и кино. Пионерская покорность аж зашкаливала, но, если в зале белый танец хореограф объявлял, я твою, как иностранец, бе ни ме не понимал.
Вальс расстреливал у стенки пионерок в решето. Разворачивали зенки к нам вожатые в пальто, мол, да что ж это такое, это ж, девки, чистый шанс, это ж дело молодое, это ж белый танец вальс.
Но друг к другу жались эти полу-девушки в соку, жались лагерные дети, проклинали музыку, только прыскали в ладошку, и, пульсируя внутри, жглось под кожею немножко сердце …два-три-раз-два-три.
Но поскольку всё по парам в мире распределено, дело шло своим макаром, дискотеки и кино через день чередовались в хвойном запахе дождей. Не востребованный вальс не крутил уже ди-джей. Всё и вся распределилось, разделилось на раз-два, всё влюбилось, разлюбилось и не рухнуло едва. Всё приелось, пионеров не проймешь ничем небось.
- …. приглашают кавалеров, – вдруг по залу пронеслось.
Не забуду: стало тихо, и меня, как есть бела, подхватила повариха и на круг поволокла. И, как будто от рожденья я вальсировала впрок, были точными движенья, переборы быстрых ног, центробежное усердье, подбородок, локоть, стан, переполненный в предсердье ледовитый океан. Этот первый мой ростовский, этот мой победный бал! Этот тихий зал столовский зачарованный стоял.


* * *

У метро вчерашней ночью мы встречались с Леной М.
Лена старше. Носит волчью пасть, но добрая совсем.

Я-то – злая, губы тонки, восьмиклассница, ханжа.
На Речном вокзале ёлки в три колючих этажа.

На Речном вокзале рай, но только не набедокурь.
Лена М. сует мне тайно трубкой свернутую дурь.

Се – стихи. Перепечатка. Век двадцатый на дворе.
Инквизиция упадка: меньше хвороста в костре.

Лена шепчет вязко, длинно: спрячь подальше, убери,
Там Цветаева Марина, у нее костер внутри.

Этой ночью школьной, стылой, напролет сидела я:
Милый, милый, милый, милый, что тебе я сделала?

Повторяла, примеряла, в воду ли глядела я?
Что я в этом понимала, яблоко неспелое!

Понимала женской шкурой, женским именем, судьбой:
Будет всё со мною, с дурой, я не властна над собой.

Буду вечным тем вопросом я любимых провожать.
По отрогам и покосам в одиночку жизнь бежать.

И в запретном этом чтиве находить один ответ:
Всё – поэзия. В активе лишь поэзия, мой свет,

Этот желтый листик с дыркой, век мой заколдованный,
Под шестой слепой копиркой, под копиркой жеванной!

* * *

У меня была когда-то мать, что дитя дебелое.
Был отец – совсем чужой, как тать, но о нем радела я.

А теперь осталась ты одна – ни отца, ни матери –
Миром не любимая страна: воры да ругатели.

Имя рода женского дано, но пойду-ка вызнаю,
Почему зовут тебя давно по-мужски – отчизною?

То ли оттого, что холодна к чадам паче отчима.…
То ли оттого, что ты больна головой средь прочего.

Оттого ли, что о женский пол дружно ноги вытерли?
Оттого ли, что метать на стол – сухожилья выперли?

Но никто меня не убедит, мол, дорога скатертью,
Потому что схожа ты на вид и с отцом, и с матерью.

Я к тебе не приговорена, но меня носила ты –
Болью закаленная страна: старики да сироты.

Ну, кому я душу изолью, трель русскоголосую?
Чем пополню силу я свою ночью с папиросою?

День заткнется зовами кликуш. Схлынут страсти плотские.
Богом посещаемая глушь: Пушкины да Бродские.


* * *
                                                        Наталье Поповой

Я твердила себе: не могу, не могу, ну, нет
больше сил моих, Господи, взращивать белый свет,
оберегом быть ему, клеточкой, скорлупой.
Я от света стала выцветшей и слепой.

Так сначала в майской дымке пресветлых утр
в лепестках сирени копится перламутр,
а потом соцветья все набухают мглой,
потому что тяжек свет, словно водный слой.

Из меня струился свет в миллионы душ,
из меня испили свет миллионы глаз.
У меня внутри прокатный стан обнаружь,
и закрой его, Господи, хоть на день, на час.

Я устала, Господи, в этой плавке самой себя,
я давно миллионы раз проходила горн:
от котла со сталью, булькая и сипя,
прорывалась в космос, мордой вонзалась в дерн.

Но светила – пятой точкой, пальчиком из носка,
потным лбом своим и краснотой стыда.
Если есть на свете свет, он и мой слегка,
ты ведь сам просил светить на свои стада.

Посмотри, как свет струят, испуская дух,
на деревьях кроны, на мне больничный халат.
Я совсем погасну скоро, свергая слух
о бессмертии, но образуя облако тысячью киловатт.

Ах, какую ты святошу создал во мне!
Ибо там, где свет разлился, споткнется зло.
Ты доволен мной? Ты такую видел во сне?
Не ссылайся на шквальный мрак, здесь ведь так светло!

Да, светло ль тебе, красно солнышко, от моих щедрот
в снеговой пыли, в ледяном дожде, в торфяном аду?
Я умру, а свет мой будет еще не год
и не два разливаться в этом земном саду.

И откуда он берется всегда во мне,
словно в том колодце, где блещет звезд отраженный свет,
на такой недосягаемой глубине,
что порою кажется: дна в человеке нет.

www.baikalpoetry.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.