Васильев сергей стихи


Стихи — Журнальный зал

Лермонтов

Чеченцы злые с Кавказских гор,
Офицерство русское, оказавшееся в тумане,
Спесь и злость к тем, кто шел чести наперекор,
Русалка, плещущаяся в Тамани.

Презренье к властителям и подлецам,
И все оказывается проще простого:
Проживи еще лет десять этот пацан —
Не было бы ни Достоевского, ни Толстого.
 

Стансы-6

Опять пошли сплошные Фермопилы,
Эгейское море не перейдешь ведь вброд.
Взяться б теперь за топоры да вилы,
Да некому — обмельчал народ.

Персы — народ, конечно, хороший,
Но куда лучше царь Леонид.
Пусть давно укрыт он смертной порошей,
Но голова от него до сих пор звенит.

И как Господу ни груби ты,
Как ни цель мою душу влет, —
Все они будут разбиты,
Как этот персидский флот.

Все пройдет: и горечь земли корявой,
И румяность твоих ланит.
Но в памяти, иногда дырявой,
Останется царь Леонид.

 

* * *

Солнцем палима, луной палима,
Приходит черная ночь налима,
Который кормится подо льдом,
Чтоб растаять потом.

Он то жемчужный, а то зеленый,
А то в стеклянную твердь влюбленный,
А то колючий, как еж, —
Как его грусть поймешь?

Можно опять опустить бородку,
Но на страшную сковородку
Приходит опять налим,
Если не разозлим.
 

* * *

На российском этом диком морозе
Холодно, знаешь, не только розе,
Холодно и мне, и тебе.
Только не надо теперь о прозе
И не надобно о судьбе.

Ты не такая уж светская дама,
Чтобы не помнить про Мандельштама,
Чтобы меня забыть.
Пусть болит по-прежнему ребро Адама —
Так уж тому и быть.
 

* * *

Колодезь глубок, а откуда вода живая?
Плакает голубок, грустную жизнь взрывая.

Вечность не всласть, если рядом стоны подранка.
Откуда взялась эта самаритянка?

Но она рассказала Ему про фарисеев
На дне городского вокзала, кривду рассеяв.

А Христос, улыбнувшись, сказал, что фарисеи
Будут тысячу лет еще жить в Расее.
 

* * *

Семь свечей и семь очей,
Голос светлый, как ручей,
Но когда ты выше неба,
Знаешь, ты уже ничей.

И молчит, молчит народ,
Кровушки набравши в рот, —
Он Тебя уже не любит,
А совсем наоборот.

Рухнул Рима пьедестал,
Павлом Савл угрюмый стал,
Даже Петр, забыв про камень,
Чудеса являть устал.

Мы не помним и о том,
Как глотали горе ртом —
Вот уж два тысячелетья
Во грехе горим святом.

Чувство праведной вины
Ярче ягод белены.
Мы зовем друг друга в гости,
Приглашаем на блины.

Ни распятий нет, ни плах,
Стражники не при делах,
И глядит на нас с улыбкой
Тот, кто слаще всяких благ.
 

* * *

Роскошен Гефсиманский сад,
Над ним, как яблоки, висят
Созвездья и визжат игриво
Стада небесных поросят.

Христос, прямой, как римский меч,
Толкает пламенную речь,
Но от печальных уст Иуды
Его уже не уберечь.

И звездный хмурится пастух,
И взор небес уже потух,
И на рассвете вдохновенно
Кричит, кричит, кричит петух.

Потом Варавва и Пилат,
Духовный мор, духовный глад,
Крест и распятье — вянут уши
От птичьих горестных рулад.

Потом толпы безумный шквал —
Кто горевал, кто ликовал.
Желчь с уксусом — напиток славный,
Блажен тот, кто его пивал.

И средь высокой этой тьмы,
Объявшей гладкие холмы,
Не Он был вовсе иллюзорен,
А иллюзорны были мы.
 

* * *

Мишель Монтень был прав: любые перемены
Ведут лишь к худшему — то казни, то измены,
То женщины невиданной длины,
Которые зовут нас на блины.

А на Руси невиданная слякоть —
Ни хохотать не хочется, ни плакать,
Ни перемен — пусть жизнь уходит в тень,
А в памяти опять Мишель Монтень.
 

* * *

                                  Борису Вахлакову
Пленяясь грамотой букварной,
Порой смешной, порой коварной,
Он думает о том, что разум
Нам никогда не обрести,
Поскольку в жизни этой тварной
Удобнее быть дикобразом,
Чем языку придать товарный
Вид — ты, Господь, меня прости!

Но без Бориса Вахлакова
Все было б слишком бестолково —
Ни света в сумрачном окошке,
Ни солнца желтого в горсти.
Мерцают на балконе кошки —
Давно не видывал такого!
Свеча горит в глубокой плошке,
Чтоб нашим душам прорасти.

magazines.gorky.media

Читать онлайн Сергей Васильев. Стихотворения

Сергей Васильев. Стихотворения 

Живой букварь

* * *

Степь раскоса, а тьма хоть выколи глаз,
Не колышутся травы, и не пылит дорога.
Ночь идет, как девочка в первый класс,
И несет в портфеле Тельца, Стрельца, Козерога.

У нее под ногами горячий живой букварь,
Но никак не кончается странное бездорожье.
Спит природа, и всякая Божья тварь
Повторяет во сне невозможное имя Божье.
Но оно опять улетает куда-то прочь,
Не даваясь в руки, и ждет, как беды, возмездья
За потерянный нами рай, и девочка-ночь
Выпускает на волю напуганные созвездья.

* * *

Жизни странно течет река,
Ты превращаешься в старика,
Не замечая, что речь горька
На краешке материка.

Путь к океану непрост, как Пруст,
Жестк, словно ложе твое, Прокруст,
А прибрежные камни – терновый куст,
Как тут не окровавить уст!

Где ты, медузная нежная грусть,
И кальмаров злость, и акулы пасть?
Я вернусь к тебе, золотая Русь,

Чтобы в бездне радостной не пропасть.
А о том, что на дне океана мой дом,
Помнит лишь бедный Том.

* * *

А помнишь тот странный и страшный лес,
Клубнику, в которую ты полез,
Обжегшись, то солнце горячее, без
Которого нет небес?

А помнишь нежного того ежа,
Который, от страха мелко дрожа,
Держал небосвод на острие ножа,
Жизнь твою сторожа?

Ничто не кончается, милый друг,
Ничто не случается так и вдруг.
И пока обиды Бога не сходят с рук,
Не завершится круг.

Стансы – 3

1

Все они здесь лежат,
Не похожие на мертвецов
И на живых не похожие –
Кто-то ночною бабочкой пытался подняться к небу,
А кого-то влек жирный и влажный, как наша жизнь, чернозем.

Все они здесь лежат
И от любопытства дрожат.

2

Все они здесь лежат –
Бабка Фекла и баба Шура –
Одна учила меня нежности к травкам,
Другая – нежности к людям.
Первая будила меня с восходом солнца
И вела в лес, чтобы набрать трав для поросенка –
Это коровы могут питаться луговой травой,
А поросенку пища нежная нужна, лесная.
А заодно учила меня этим травкам, 
Грибам, корешкам съедобным – 
Пусти меня сейчас в лес в марте,
И я проживу на подножном корме до глубокой осени.
А вторая всегда меня удивляла своей святой наивностью.
Однажды ей нужно было починить сарай,
И она позвала моего отца и дядю Юру.
Сбежались невестки: ты зачем, дескать, им наливаешь?
“Так если я им не налью, ведь больше-то не придут”.

Все они здесь лежат –
Жизнь мою сторожат.

3

Все они здесь лежат –
Вот отец мой Евгений Иванович: 
В дупле старой груши,
Которую он сам когда-то и посадил,
Я нашел полбутылки самогонки
Через двенадцать лет –
Почему не раньше?
А однажды он преподал мне урок на всю жизнь.
Он попросил меня вскопать грядку для клубники,
А я спешил на футбол. Кое-как эту грядку вскопал,
Но не разрыхлил. И побежал забивать свой хет-трик.
Вечером он мне ничего не сказал.
А утром часа в четыре поднял меня и повел на огород.
Там он стал на колени и стал руками 
Разминать землю со вскопанной мною грядки.
“Если что-то делаешь, – сказал он потом, –
Делай хорошо. Плохо и без тебя сделают”.

Все они здесь лежат,
Черепами вечность крошат.

4

Все они здесь лежат –
Вот мама Нина Михайловна.
Сестры Таисия и Лидия
И братья Сергей и Юрий
Целый год собирали копейки,
Чтобы купить ей платье на выпускной бал.
А она сказала: “Зачем мне это платье?
Я его никогда не надену.
Ведь такого городского платья 
В деревне нету ни у кого!”

Все они здесь лежат –
Уж как в небесах решат!

5

Все они здесь лежат –
Вот Ольга, моя двоюродная сестра –
Сейчас бы сказали – кузина.
Однажды ее муж Николай
Загулял с одною дояркой.
А когда он поздно ночью вернулся,
Ольга встретила его на крыльце,
Взяла силикатный кирпич –
И так швырнула его, что он пролетел метров тридцать.
“Как она только его поднять могла?” –
Удивлялся потом Николай. -
Он же весит килограммов шесть, если не семь!
А она же хрупкая у меня!” -
“Любила, значит” – отвечал я ему.
Сейчас он лежит рядышком с ней.

Все они здесь лежат –
И умирать не спешат.

6

Прости меня, Боже, за эту спесь –
Я тоже прилягу когда-нибудь здесь.

* * *

Славянский бог смешон и волосат,
Его ступни босые в белой глине,
Нахмурившись, он грозно входит в сад
И губы свои пачкает в малине.

Над ним летают бабочки, жуки,
Стрекозы, комары и тварь иная.
Поодаль косят сено мужики,
Поскрипывает грубо ось земная.

Славянский бог глядит на свой живот
И нежно гладит ствол кудрявой вишни.
В нем бог другой, наверное, живет,
Но все эти подробности излишни.

На дне колодца плавает звезда,
Пытаясь робкой рыбкой притвориться.
Славянский бог уходит в никуда,
Чтоб в небесах глубоких раствориться.

* * *

Как хорошо и как страшно в лесу,
Ночном и почти вороньем, –
Помнишь про Волгу и про Терсу –
Всех мы здесь похороним.

Сверчок поет, и сова поет,
Приветствуя мысль любую,
И кровь твою, отдыхая, пьет –
Нежную, голубую.

* * *

Пускай живут и майские жуки,
Пускай осенние кусают осы,
Пускай живут на свете мужики,
Пьют самогонку, курят папиросы.

Пускай и жизнь совсем уйдет в распыл
На этом злом и беспредельном зное.
Ведь я не помню, кто меня любил –
Живая тварь иль существо иное.

* * *

Барин, сердито выбритый и надушенный одеколоном,
Честные бабы с гостинцами да мужики с поклоном,
Привкус моченых яблок, тяжелый запах укропа –
Где, Чаадаев безумный, твоя Европа?

Тощие звезды над кладбищем да тараканы в баньке,
Повести Белкина вечером на хуторе близ Диканьки,
Бедная Лиза, выстрел, охотники на привале –
Им-то небось вольготно, а мне - едва ли.

Вере Павловне снятся сны, а кому-то – мертвые души,
А крестьяне дремлют в стогу, затянув поясок потуже,
Спит на перине Обломов, борща не вотще отведав,
И возлежит на гвоздях, словно йог, Рахметов.

Гуси пасутся в луже – клекочут злобно и гордо,
Взгляд от стола поднимешь – в окошке свинячья морда.
Голова с похмелья трещит, как арбуз, а вместо микстуры –
Фонд золотой отечественной литературы.

* * *

Земля никогда не родит мертвяка,
Но схватки близки родовые.
Идут, как волы голубые, века –
Ужасны рога их кривые.
Любуйся их поступью грозной, пока
Не встретился с чудом впервые.

Колючее время стыдливей ерша,
Полжизни осталось на роздых.
Густеет, как масло, пространство круша,
Беременный смутою воздух.
И ночь надвигается, тьмою шурша,
И небо в крестах, а не в звездах.

И снова бредут на закланье волхвы,
Звенят незаконные речи.
Во рту привкус крови и привкус халвы,
И слышится голос картечи
Разгневанной, и не сносить головы
Опять Иоанну Предтече.

Давно равнодушный к скрижалям конвой
Не видел такого улова.
Грохочут осины надменной листвой,
Не ведая умысла злого.
И внятным становится замысел Твой,
И зрячим становится Слово.

* * *

Конец ознакомительного отрывка

ПОНРАВИЛАСЬ КНИГА?


Эта книга стоит меньше чем чашка кофе!

СКИДКА ДО 25% ТОЛЬКО СЕГОДНЯ!

Хотите узнать цену?
ДА, ХОЧУ

dom-knig.com

Сергей Васильев. Стихи о войне

«Красная звезда», СССР.
«Известия», СССР.
«Правда», СССР.
«Time», США.
«The Times», Великобритания.
«The New York Times», США.

Трехсотый

Ещё один победный гром
летит к подоблачным высотам.
Подписан сталинским пером
приказ за номером трехсотым.

Цветной, весёлый дождь сечёт
холодный сумрак над Москвою.
Трёхсотый нашей мести счёт,
врагом оплаченный с лихвою!

Вокруг зима, но нет зимы, —
Москва в цвету, как терем в сказке.
Вечерний час, но нету тьмы, —
живые утренние краски.

Сияньем звёзд и орденов,
под'яв знамёна боевые,
своих воинственных сынов
венчает щедрая Россия.

Трёхсотый Маршала приказ.
Он набран буквами стальными.
И под приказом, как алмаз,
стоит сверкающее имя.

В нём — нашей правды торжество.
В нём — наше грозное согласье.
Да, мой товарищ, это счастье —
быть современником его!

Сергей Васильев.
«Известия», 13 марта 1945 года

* * *

Минск свободен!

Я помню, как Янка Купала
Однажды с волненьем сказал:
«Моя Беларусь не пропала,
Фашист в Беларуси пропал.
Еще наши пушки и танки
Пойдут через Минск на Берлин!»

Сбылося пророчество Янки.
Поднялся народ-исполин.
Расправил широкие плечи,
Занес тяжеленный топор
И полем немыслимой сечи
Прорвался на минский простор.
За кровь белорусской столицы,
За смерть стариков и детей
Заплатят германцы сторицей
Поганою кровью своей.

Сергей Васильев.
«Известия», 4 июля 1944 года*

* * *

Живи, Одесса!

Веками будет в песнях славиться
Победный гром апрельских дней.
Одесса, южная красавица,
Разорван круг твоих цепей!

Нет, не покорною рабынею
Попала ты в полон к врагу.
Стояла ты всегда твердынею
На черноморском берегу.

Живи, Одесса, славы крестница!
Лети, фашист, вниз головой!
Спускать врагов с высокой лестницы
Героям нашим не впервой.

Веками будет в песнях славиться
Победный гром апрельских дней.
Одесса, южная красавица,
Разорван круг твоих цепей!

Сергей Васильев.
«Известия», 11 апреля 1944 года*

* * *

Улица Ленина

Вломились четыре немецких полка
в украинский город советский,
И улицу Ленина, центр городка,
на хмурых людей посмотрев свысока,
Назвать приказали Немецкой.

— Так будет, — немецкий полковник сказал, —
при нашем германском режиме.
Нас фюрер в Россию за тем и послал,
чтоб новый порядок отныне здесь стал,
как в Праге, как в Вене, как в Риме.

Весь вечер пришлось подлецу малевать.
Но утром случилось такое:
проснулись фашисты — не могут понять:
«УЛИЦА ЛЕНИНА» было опять
начертано твердой рукою.

От злобы завыл комендант-оккупант.
На все нажимает педали.
Приказ за приказом — ловить партизан!
На улице Ленина пять горожан
без всяких улик расстреляли.

И снова в железной бадье развели
олифою белые краски,
и снова с кистями мерзавцы прошли.
И целую ночь напролёт патрули
ходили во тьме для острастки.

И вновь, как и прежде, рассвет наступал.
И сызнова суриком красным
«УЛИЦА ЛЕНИНА» кто-то писал,
как будто из камня огонь высекал,
размашистым почерком властным.

И так повторялася изо дня в день
история эта сначала.
Не знали фашисты иных перемен:
стирали бессмертную надпись со стен,
а надпись опять возникала.

Ни пытки, ни пули, ни ужас петли,
ни ярость угроз повсеместных
бесчинством своим устрашить не могли
испытанных ленинцев русской земли,
отважных людей неизвестных.

Не могут фашисты виновных найти!
Не могут ходить без оглядки.
Разгневанный Ленин встает на пути.
И вот начинает от страха трясти
коричневых псов лихорадка.

Тогда палачи, чтоб поправить дела,
чтоб больше во сне не бояться,
всю улицу Ленина выжгли до тла,
чтоб больше уже по ночам не могла
крамольная надпись являться.

Сожгли подлецы и пришли посмотреть.
Сгорели заборы и зданья.
Но только ничем невозможно стереть,
не может на улице гордой сгореть
её грозовое названье.

На стенах, облизанных жадным огнем,
на дымной, щербатой панели,
рождённые свежим, сухим кирпичом,
на каждой железке, над каждым углом
недавние надписи рдели.

«УЛИЦА ЛЕНИНА!» — рушась от мук
чёрные стены кричали.
И снова окатывал немцев испуг,
и снова враги озирались вокруг,
и снова от страха молчали.

А залпы с Востока росли и росли,
громами шумя грозовыми.
...Советские воины в город вошли,
и встретило воинов русской земли
вождя негасимое имя.

Сергей Васильев.
«Известия», 21 января 1944 года*

* * *

Мы встретимся снова

Когда я узнал эту страшную новость —
я думал, что сердце во мне раскололось.
Мне тяжко подумать: ты стала отныне
фашистскою пленницей, вещью, рабыней!
Два серо-зеленых, угрюмых солдата
наставили два вороных автомата
и вместе с другими по хмурому полю
погнали тебя сквозь ненастье в неволю.
Далеко-далеко от отчего края
проходит дорога моя фронтовая,
и горький твой путь мне отсюда неведом,
а то-б за тобой я отправился следом.
Я хитрый разведчик. Даю тебе слово —
я снял бы бесшумно в ночи часового,
сквозь сумрак, сквозь смерч автоматного грома
тебя на руках я донес бы до дома.

...Разносятся залпы раскатно и редко.
Сегодня я вновь отправляюсь в разведку.
И вот я гляжу в тишине и печали
на милую карточку в светлом овале.
Гляжу с нетерпением, жадно, как в детстве,
гляжу — и никак не могу наглядеться!
Я помню любви нашей краткой начало,
я помню, как робко меня ты встречала,
и взгляд, и походку, и голос твой помню,
и сладко от этого и не легко мне.
Мы мало любили, но крепко любили
и верили в счастье и счастливы были,
и не было в мыслях меж нами такого,
чего б не могли мы понять с полуслова.
Я помню тебя загорелой, проворной,
упрямой такой и такой непокорной.
Я помню и верю, что нет перемены
в горячей душе, не терпящей измены.
А раз это так, то скажи мне на милость:
неужто ты черной судьбе покорилась?
Неужто во Франкфурте, где-то на Майне,
ты ходишь холопкой и думаешь втайне
о русской гармоньи, о белых березах,
о майской прохладе садов приднепровских?

Неужто какой-нибудь фрау дебелой
стираешь белье ты рукой огрубелой
и розовый немец, пивник и обжора,
не сводит с тебя помутневшего взора?
Нет! Верю, как воин, упорно, сурово —
с тобой не могло приключиться такого!
Я помню тебя загорелой, проворной,
упрямой такой и такой непокорной.
Я верю, я верю тебе: непременно
ты в первый же день убежала из плена
по топким низинам, по дальним полянам
ты поздней порой приползла к партизанам...

...Немало отважных есть женщин на свете...
Читал я недавно в районной газете,
что в наших местах, у деревни Купавы,
убит был начальник немецкой управы.
В газете писалось: «Удар был коротким,
он был нанесен молодой патриоткой,
гранаты как раз в лимузин угодили».
Любовь моя! Счастье! Уж это не ты ли?
Еще я слыхал: у Днепровского плеса
какая-то девушка вышла из леса
в то самое время, когда по дороге
предателя-старосты топали ноги.
— Почтенье начальству! — сказала дивчина, —
начнем-ка сегодня с тебя для почина!
В упор застрелила и скрылася быстро.
Любовь моя! Счастье! Не твой ли то выстрел?

...Далеко-далеко от отчего края
проходит дорога моя фронтовая,
не знаю, какой ты крадешься тропою,
но сердце мое — неразлучно с тобою.
Пусть будет с тобою уступчивей стужа,
пусть ветер с тобой по-военному дружит,
пусть каждый продрогший пригорок и кустик
тебя загородит, укроет, пропустит.
Пусть ветка-колючка тебя не заденет,
пусть зоркость, пусть смелость тебе не изменят.

Пусть резвая белка под старой сосною
следы поутру заметет за тобою.
Пусть скрытая тьмою, окутана дымкой,
ты будешь в родимом краю невидимкой,
и мщенье твое на дороге прибрежной
пусть будет для немцев бедой неизбежной.

Любовь моя! Счастье! Подружка родная!
Мы встретимся снова. Я верю, я знаю.
Я верю, я знаю — мы встретимся снова
и снова друг друга поймем с полуслова.

Сергей Васильев.
«Красная звезда», 29 сентября 1943 года*

* * *

Поле русской славы

Медленно и бережно ступая,
мы идем под небом голубым,
в полевых ромашках утопая,
вежливо дорогу уступая
синим колокольчикам степным.
Любо здесь увидеть стаи птичьи
и не видеть дым пороховой.
Вот оно во всем своем величьи
поле нашей славы боевой.
Вот оно простерлось перед нами.
Встань к нему, родимому, лицом,
полюбуйся пышными цветами,
политыми кровью и свинцом.
Всё, что было выжжено и смято,
за́ново оделось в зеленя.
Но хранит земля
торжественно и свято
страшный стон железа и огня.
Кажется —
пригнись к земле холодной,
чутким ухом ближе припади, —
и услышишь звук трубы походной
у пригорка тихого в груди.
Это здесь под хмурым небом бранным
шел туляк на смертный бой с врагом,
пробивая путь себе трехгранным,
кованым, карающим штыком.
Это здесь в немыслимом разгоне
на роскошных седлах расписных
в бой несли каурой масти кони
забубенных всадников донских.
Это здесь на голубом просторе,
на виду у меркнущей зари
разливали огненное море
яростные наши пушкари.
Это здесь, на этом самом месте,
не ходивший к страху на поклон,
испытав всю жгучесть нашей мести,
содрогнулся сам Наполеон.

Поле брани! Поле русской славы!
Это здесь черней горелых пней
полегли немецкие оравы
под огнем советских батарей.
Это их расколотые танки
обломали здесь свои рога,
это их поганые останки
замели крещенские снега.
Русский воин!
Разве ты в неволе
можешь быть, пока ты сердцем жив!
Разве ты минуешь это поле,
гордой головы не обнажив!
Разве вдохновенно и сурово
слово клятвы вслух не повторишь)
Разве боевое это слово
в славные дела не воплотишь!
Где б ты ни был, честный русский воин, —
помни, что с тобой идет молва.
Будь всегда носить в крови достоин
гневный жар великого родства.
Бейся в схватках, равных и неравных,
до конца. Плати врагу сполна.
Помни, что ты правнук и праправнук
доблестных солдат Бородина.

Сергей Васильев.
«Правда», 7 сентября 1942 года*

* * *

Бронебойщик

Шел жаркий бой. Враг, пятясь и зверея,
старался свой рубеж оборонить.
По ходу боя наша батарея
должна была позицию сменить.
Уже орудья тронулись с полянки,
минуя лес.
Но в этот самый миг
с безумным ревом
десять вражьих танков
пошли на батарею напрямик.
Фашисты, неожиданно нагрянув,
грозили неминуемой бедой.
Но дело спас, как истинный герой,
лихой боец, артиллерист Ислямов.
— Скорее! —
пронеслось в его сознаньи.
Он лег с противотанковым ружьем
и по чудовищам
на близком расстояньи
ударил вдруг убийственным огнем.
И оказалось мужество героя
грозней машин тяжелых и стальных:
три вражьих танка выбыли из строя,
в смятение повергнув остальных.
А в это время наша батарея,
сменив позицию, уже наверняка,
разбила впрах, снарядов не жалея,
еще шесть танков наглого врага.
Увечные, с проломленными лбами,
горбатые, ненужные, в золе,
легли они с пробитыми боками
на ими же истоптанной земле.
Артиллерист!
Земли свободной воин!
В боях с врагом за наше торжество
будь, как Ислямов, грозен и спокоен,
будь до конца похожим на него.

Сергей Васильев.
«Правда», 2 августа 1942 года*

* * *

Гвардеец Федор Роянов

Смельчаки, они такие все:
скажет слово и молчит краснея.
Как раскрыть его во всей его красе?
Как сказать о нем правдивей и яснее?
Рост гвардейца. Ясный, добрый взгляд.
Просто улыбается и шутит.
Про таких обычно говорят:
«Он воды напрасно не замутит».
А ему-то и пришлось как раз
замутить водицу вражьей кровью.
Возле Западной Двины, в верховьи,
пусть начнется про него рассказ.
Голос ветра, вольный шум стремнин
пусть помогут мне сказать о нем вернее.
Было дело! Восемь сотен мин
немец выпустил по батарее.
Враг решил: «Теперь пора итти,
больше подготавливать не надо».
Но неодолимая преграда
поднялась у немцев на пути.
Всё вокруг оглохло и ослепло.
Это, землю русскую храня,
из золы,
из небыли,
из пепла
встала ярость нашего огня.
Это был Роянов. В полный рост
он поднялся статный и могучий,
будто росчерк молнии над тучей,
сказочно величествен и прост.
Он отлично понял по стрельбе;
немцы ломятся, идут колонной.
— Трубка пять! — кричит он сам себе.
И трепещет воздух потрясенный.
Немцы падают; но выбитых опять
заменяют новые оравы.
А Роянов снова: — Трубка пять! —
и крушит картечь налево и направо.
Ой, хватили немцы через край,
напоролась наглая пехота —
сотни три без малого, считай,
захлестнула смертная икота.
Глянул Федор в маленький прицел,
озорно присвистнул, отряхнулся,
оглядел себя, ощупал: цел!
И почти по-детски улыбнулся.
Обошлась прибрежная трава
дорого на этот раз фашистам!

С той поры пошла гулять молва
о бедовом воине плечистом.
Я не знаю, где теперь стоят,
на каком пригорке у опушки,
на каком участке говорят
грозные рояновские пушки.
Может статься — у Днепра-реки,
может — в перелеске возле Гжатска.
Только знаю: не пройдут враги
там, где будут храбрые сражаться!
Если диктор скажет в микрофон
о геройстве, — так и знай, прохожий:
новый подвиг совершил, наверно, он
или кто-то на него похожий.

Сергей Васильев.
«Правда», 28 июня 1942 года*

* * *

ОТВЕТ ВРАГУ

Мы врагу на подлость отвечаем
ревом наших ядер разрывных,
свистом пуль,
гремучим, грозным граем
легких
истребителей стальных!
Зоркостью и хваткой ястребиной,
гневом,
низвергающим грома,
волею своей неистребимой,
силой рук
и ясностью ума.
Мы врагу на подлость отвечаем
выправкою,
выплавкой,
литьем,
сталинским высоким урожаем,
боевым стахановским трудом!
Не спасет врага высокая ограда,
проходимцев строй перед дворцом.
Ждет врага
достойная награда —
мы его,
стервятника и гада,
вытравим железом и свинцом.
Не бывать врагу в благополучьи.
Кровь его смердит
и плоть мертва.
Облетят его значки паучьи,
как с гнилого дерева листва!

Сергей Васильев.
«Литература и искусство», 28 марта 1942 года

* * *

НАТАША

Мы вошли в деревню с боем на рассвете.
Надрывался ветер. Обжигал мороз.
Нас встречали с плачем женщины и дети,
белые от снега, желтые от слез.
Первая навстречу бросилась Наташа.
Худенькая девочка. Продранный рукав.
— Я ждала!
Я знала!
Вот листовка ваша! —
лепетала девочка, вдруг ко мне припав.
И рукой озябшей, крохотной и ловкой,
отогнула девочка шубки отворот
и дала мне в руки темную листовку,
ту, что мы бросали здесь под Новый год.
Я вошел с ней в избу — холодно и пусто,
только ветер воет в дымовой трубе.
Ни краюшки хлеба, ни листка капусты
не оставил немец в маленькой избе.
Я узнал, что немцы увели с собою
на глазах у девочки плачущую мать,
что с тех пор Наташу круглой сиротою
хмурые соседи стали называть.
А еще Наташа радостно и робко
сообщила, голову опустив слегка,
что похож лицом я на родного брата,
на ее любимого брата Василька.
Вася-василечек, что с тобою сталось
за Днепром,
за Доном
или у Двины!
Только помнит девочка, что она рассталась
с добровольцем-братом в первый день войны.
Я сидел с Наташей тихий и смущенный,
я утер ей слезы лаской и платком,
я ей хлеб намазал пожирней сгущенным,
ледяным, пайковым, сладким молоком.
Долго мы молчали, слова избегая,
облитые светом жидкого огня, а потом сказал я:
— Вот что, дорогая,
с этих пор братишкой ты зови меня!

Сергей Васильев. Западный фронт.
«Правда», 16 февраля 1942 года

* * *

ПО ВОЛЧЬИМ СЛЕДАМ

Еще вчера они кружили здесь,
На этих стежках, ветренных и узких.
Дремучий лес! Он вытянулся весь,
приветствуя своих хозяев русских.

Мы здесь их с треском клали наповал,
штыком мели
от нашего Можая.
Их здесь
мороз крещенский прижимал,
Немилосердно мстя и сокрушая.
Их след здесь проклят у любой версты,
Они противны здесь самой природе.
Стоят кресты.
Но разве то кресты!
То — пугала на нашем огороде,
Они здесь завывали набегу,
по-волчьи грызлись
на своем наречьи.
Вон труп окоченевший на снегу,
но есть ли в нем приметы человечьи?
Можайск уже далеко позади.
Мы победить недаром клятву дали.
Попробуй-ка теперь нас осади,
Когда мы буре родственники стали.
Я, если надо, жизнь свою отдам,
лишь принимать бы в битвах мне участье,
итти вперед
по волчьим их следам,
охотничье испытывая счастье!

Сергей Васильев. Западный фронт.
«Литература и искусство», 3 февраля 1942 года

* * *

ЗАЩИТНИК МОСКВЫ

Оно приходит неожиданно — несчастье.
В разгаре боя вдруг оборвалась,
Оставив штаб отрезанным от части,
С большим трудом налаженная связь.
Порвался провод и умолк запутан!
А немцы — рядом.
Немцы жмут как раз.
— «Восстановить, не медля ни минуты! —
Сержанту Новикову
отдан был приказ.
И он прошел окольною тропою,
Он понимал, что он не чародей,
Но в этот час он был властитель боя, —
В его руках
была судьба людей.
Он отыскал разрыв и поднял провод.
Соединил отдельных два конца.
Колючая, певучая, как овод,
Шмыгнула пуля возле храбреца.
И началось.
Запело, засвистало.
Посыпал густо вражеский свинец,
«Не отступлюсь!
Во что бы то ни стало
Налажу связь!» —
в ответ решил храбрец.
А немцы шли, блестя стальными лбами
(Их гнал в атаку смертный перепой).
Тогда он стиснул два конца зубами
И принял бой,
неравный, дерзкий бой.
Его нашли, когда уже смеркалось.
В руках — винтовка, поднятый прицел.
В зубах был провод.
Связь не прерывалась.
Вблизи валялась груда вражьих тел.
Он тихо умер.
Чуть назад отпрянув,
Прижавшись к ели и оледенев.
Но на лице его спокойном и упрямом
Не ужас был, а ненависть и гнев.

Сергей Васильев.
1-я Московская мото-стрелковая Гвардейская дивизия.
«Правда», 27 января 1942 года

* * *

1 января 1942 года

Бьет двенадцать на старых кремлевских часах.
Осыпается снег на священный гранит мавзолея.
И, как эхо, в густых подмосковных лесах
В напряженной ночи отвечает часам батарея.

Нет, не быть в кабале моей славной стране.
Мы грозней,
мы суровей,
мы старше,
мы опытней стали.
Как тяжелый клинок закаляется в жарком огне,
Так и мы закалились и приняли качество стали.

Бьет двенадцать. У Спасских сменился патруль.
Притаился зенитчик. Спокойно, товарищ! Мужайся!
Крепчает мороз, но легко повинуется руль.
Громобойные танки идут в направленьи Можайска.

Сергей Васильев.
«Правда», 1 января 1942 года

* * *

Москвич

Он кровно связан
с матерью Москвой.
Он предан ей, как сын,
до основанья.
Он не оставит
дивный город свой
в суровый час
большого испытанья.
Его не запугаешь никогда
ни бомбами,
ни вражеской брехнёю.
Столицу счастья.
мира и груда
он одевает грозною бронёю.
Он роет рвы на подступах к Москве,
возводит надолбы.
возносит баррикады
с единственною мыслью в голове:
не проползут!
Не просочатся, гады!
Он с острой киркой,
с топором,
с гремучим молотом,
с тяжелою лопатой,
с походной песней
с ломом и пером,
с винтовкой.
пулеметом и гранатой.
Пусть гром вокруг.
пусть пламень в небесах —
Москва моя.
Москве не быть в попоне!

* * *

Так говорит москвич,
стоящий на часах,

0gnev.livejournal.com

Сергей Васильев: je_nny — LiveJournal

Ежедневные рифмы
Сергей Васильев (1912-1975)

Вот когда я пожалела, что ввязалась в этот проект!
Во-первых, поэтов по имени Сергей Васильев - несколько, во-вторых, того стихотворения, что в сборнике, в сети нет, а оно длинное! Но что делать - взялся за гуж, не говори, что не дюж...
Но я ленивая, поэтому пошла по линии наименьшего сопротивления и просто отсканировала 4 страницы! Итак, стихотворение из сборника -




Стихи С. Васильева:
http://po.m-necropol.ru/vasilyev-serg.html
http://magazines.russ.ru/neva/2013/3/v4.html

Из Википедии:
Сергей Александрович Васильев (год рождения здесь указан 1911) - поэт и журналист, военный корреспондент. Отец режиссёра Антона Васильева и актрисы Екатерины Васильевой, вторая дочь Галина Васильева-журналист-международник(журнал "СОВЕТСКАЯ ЖЕНЩИНА"), снимавшаяся в кино ("Ссора в ЛУКАШАХ", КАТЯ), кандидат филологических наук. Опубликовала книгу об отце "Певец России"(М, Прогресс-Плеяда, 2011) с его стихами, песнями, литературными пародиями с рисунками Бориса Ефимова и со своим послесловием "Глазами дочери"...
На стихи Сергея Васильева композиторами А. Г. Новиковым, И. О. Дунаевским, Н. Я. Мясковским, Д. Д. Шостаковичем, В. И. Мурадели, М. И. Блантером, З. Л. Компанейцем, К. Я. Листовым были написаны известные песни «Берёза белая», «Дорожная», «Девичья ласковая» и другие. Известностью пользовалась песня на его слова о Москве и Сталине («Москва Советская», 1947). В 1960-е годы эта песня звучала в заставке, которую показывали перед началом вещания телепрограмм...
Сергей Александрович много сделал для реабилитации имени поэта Сергея Есенина. Был первым председателем комиссии по его литературному наследию, издателем его первого собрания сочинений, и вместе с сестрой Есенина, Александрой, организатором музея и памятника поэту в Рязани...

Песню "Москва Советская" помню с детства!
И всегда мучили строки, в которых я слышала фамилию - "Васильева": что за Васильев, удостоенный упоминания в песне?! И вот только сейчас прочла текст - конечно, никакого Васильева там нет! Кроме автора самих стихов, конечно.
Вот тут слышался "Васильев", где "неба синего":

Неба синего, далёкого касаются
Звёзды алые старинного Кремля.

***

Говорят, что есть на свете
Раскрасавцы города,
Но я знаю: не сравниться
Им с Москвою никогда!
Много лет столице нашей -
Ей минуло восемьсот,
А Москва всё молодеет,
Молодеет и цветёт!

Припев:
Москва, Москва моя, Москва моя - красавица!
Несравненная, родимая земля!
Неба синего, далёкого касаются
Звёзды алые старинного Кремля.

Хороша Москва дневная
В блеске солнечных лучей,
Хороша Москва ночная -
Не сочтёшь её огней.
Широки просторы улиц,
Скверы, парки широки,
Под высокими мостами
Слышны волжские гудки.

Припев.

Выйду, выйду я на берег,
На гранит Москвы-реки,
Посмотрю, как волны мчатся
С ветерком вперегонки.
Я проеду вдоль бульваров,
Прокачусь по площадям, -
И всему, что я увижу,
Сердце я навек отдам.


Москва Советская (Музыка: А.Титов Слова: С.Васильев)


Сергей ЛЕМЕШЕВ - Дорожная
Музыка Исаак Дунаевский, стихи Сергей Васильев

je-nny.livejournal.com

Сергей Васильев. На лесной амвон

Совместный проект журналов «Фома» и «Новый мир» — рубрика «Строфы» Павла Крючкова, заместителя главного редактора и заведующего отдела поэзии «Нового мира».

С волгоградским поэтом Сергеем Васильевым мы, кажется, и виделись-то всего один раз: в самом начале века, в бурные дни Московского фестиваля поэтов. Разглядывая посвященный тому событию альманах, точнее, фотовкладку к нему, я вдруг увидел наши лица на развороте. Вот он — рядом с поэтом и переводчиком Григорием Кружковым; а вот и я — на вечере нашего общего друга, саратовского поэта Светланы Кековой, в зале столичного цветаевского музея. Боже, как давно это было! Некоторых стихотворцев, запечатленных той фотохроникой, уже нет в живых, а многие, включая и нас, грешных, заметно постарели.
Время безжалостно и справедливо.
Сергей Васильев — из тех немногих поэтов русской провинции, который издавна обрел в обеих столицах благодарного и надежного читателя. Он публикуется в «Арионе» и «Дружбе народов», в «Новом мире» и «Москве», его взрослые и детские сборники с такими утишающими душу названиями, как «Часы с кукушкой», «Бересклет», «Черные подсолнухи» и «Речь пернатых», — слава Богу, долетают до первопрестольной.
Читая стихи Васильева, я думаю о благотворном воздействии живительного вещества баратынской и заболоцкой поэзии; о том, как золотое солнце Тарковского отражается в прозрачном рубцовском озере, о криках бродячих волжан трех веков и детских спорах в наших недетских играх.
…Помянул имя Евгения Баратынского, и вот Светлана Кекова пишет мне о стихах Сергея Евгеньевича: «Ты, наверное, помнишь, эти его строчки — “…Мой дар убог, / И голос мой, как водится, негромок”? Такое признание можно было бы принять за некое творческое кокетство, за скрытую “провинциальную” гордыню. Можно было бы… Но — нельзя. Он — поэт кристальной сердечной чистоты, из которой и проистекает подлинное смирение. И еще он — поэт сострадания и боли, боли за каждого человека, и — боли за всю Россию…»
А если Сергей и говорит о себе, то, например, так:
«…И в серебряной нищете / Что же делать, Господь, прости, / Горемычному сироте  — / Разве руки крестом сплести». Это из самых новых стихов, из письма, полученного мною третьего дня.

* * *

Водицы глоток из небесной шайки
Да звёзд дырявый улов.
А много ли надобно попрошайке
Волшебных крестьянских слов?

Скрипят башмаки, и пылит дорога,
И степь молчит ни о чём.
Судьба не у лба, печаль не у Бога
И вечность не за плечом.

Кулик кликушествует на болоте,
Но к свету пути прямы.
Нет ничего, кроме нищей плоти,
Сумы, кутерьмы, тюрьмы.

* * *

Лучше кошка в лукошке, чем кот в мешке,
Лучше смерть проспать, чем в ночи проснуться,
И не свет в окошке, а звон в башке
От незваных гостей. А чтоб прикоснуться

К самому себе, надо выйти вон
К деревам, к облакам из парчи и ситца,
Унося с собой на лесной амвон
Жёлтый круг тоски, словно сыр лисица.

И, на зимний рассвет возводя поклёп,
Долго кутая шею в мохнатый иней
И дразня синиц, заболеть взахлёб —
Хорошо бы ангиной, а не гордыней.

* * *

Я хочу возвратиться туда,
Где не рады чужому увечью,
Где растенья горят от стыда
За звериную плоть человечью,

Где застенчиво пашут и жнут
В годы смуты и в годы разрухи,
Где дубы вековые живут
И живут вековые старухи.

Может, там, в опустевшем дому,
Я, забывший печаль дорогую,
В этой жизни хоть что-то пойму
И про жизнь позабуду другую.

* * *

Дар простоты не каждому даётся,
Лишь избранным. А прочим остаётся
Уродовать классическую речь,
Побрякивать, отпугивая граций,
Фальшивым серебром аллитераций
И сонные метафоры стеречь.

Метафора — она, брат, как синица,
И хороша, когда тебе приснится,
Связуя быстротечные века,
Свободная, не в золочёной клетке
Словарика, а на дремучей ветке
Российского живого языка.

И всё же соль не в ней. Удел невежды —
Рядить стихи в нарядные одежды,
И простота не хуже воровства,
Когда она, как нищенка с сумою,
Как с полем ветер и как снег зимою,
С народом не утратила родства.

Ты помнишь слов обыденных свеченье,
Крестьянской речи тихое теченье
И чернозёмных мыслей торжество?
Послушаешь — и сладостно, и больно!
А чтоб достичь подобного, довольно
Быть гением, не более того.

* * *

Вечер, рощица простая,
Свет осенний, дождь грибной.
Надо мною птичья стая,
Подо мною шар земной.

Вот и думай, чем кормиться,
Как себя теперь вести:
То ли в небо устремиться,
То ли в землю прорасти.

* * *

Ворон бредёт, опустив крыла, по песку,
Волк пытается дёгтем намазать ворота.
Грех нам, Господи, жаловаться на тоску,
Которой ни удержу нету, ни укорота.

Ворон бредёт, а волк мою боль пасёт,
И счастье страшным и нищим огнем пылает.
Ворон-то ладно — ему еще повезёт,
А серого в яблоках любая собака облает.

Боль и любовь — это, знаешь, у нас в крови,
Лжа и печаль — на дне пустого колодца.
Только не надо о нежности, о любви —
Ворон и волк — лишь это тебе остаётся.

* * *

С грибницею гробницу то роднит,
Что там и там бессмертие хранится:
Грибница дышит, и поёт гробница
Простыми голосами аонид.

И жизнь, как не сказал бы Парменид,
Равнo в обеих тужится, зернится,
И времени лишь стоит накрениться —
Враз вырвется и не повременит.

Начнёт щемить печалью молодой,
Хозяйничать над мёртвою водой,
Вотще меняя времена и числа,

Смущая нас картавостью скворца
И желчью пчёл. Спросить бы у Творца,
Зачем Он в звук вложил так много смысла?

 

Рисунок Наталии Кондратовой

foma.ru

Стихи Сергея Васильева - Тара литературная

Стихи Сергея Васильева

* * *

Весна отправилась в побег,

Капелью звонкой руша стены,

И в напряженье стонут вены

И тает черно-бурый снег.

Весна отправилась в побег,

Бегут из школы первоклашки.

А я – счастливый человек

И снова сердце нараспашку.

* * *

Подари мне несколько минут

В этот вечер сумеречно-пьяный.

Подари мне прошлую весну,

Где любил тебя отважно, рьяно.

Подари мне несколько минут,

Просто так, без суеты напрасной.

Подари мне прошлую весну,

Ту, где было все предельно ясно.

Из цикла «Такая работа»

Фамилия, имя, отчество,

А дальше – статья и срок.

Мне верить совсем не хочется,

Что он это сделать мог.

Убийство – статья сто пятая.

Простой, неказистый вид.

Такая судьба проклятая –

Ребёнок – уже бандит.

Ужеразговоры взрослые,

И планов недетских тьма.

Похлёбкой и кашей постною

Встречает его тюрьма.

Раскроет свои объятия,

Ощерив беззубый рот.

… У парня статья сто пятая,

Шестнадцатый год идёт…

* * *

Обогнали пятый лесовоз…

Да! Сибирь на дерево богата.

Без вопросов летом и в мороз

Едут ночью, лес менять на злато.

На червонцы, доллары, рубли

Поменяли море древесины.

Мы барыге заложить смогли

Нашу драгоценную Россию.

* * *

Россия становится ближе:

Однажды в стране далёкой

Закрою глаза и вижу:

В траве я лежу высокой.

Знакомый напев пичуги

Да запах душисто-пряный.

И будто бы звон кольчуги

Навеет закат багряный.

И плеск Иртыша седого,

И лай пристанской собаки,

И звук языка родного,

Берёзки да буераки.

Россия становится ближе…

* * *

Я не был на войне,

но как-то по-солдатски

Душа сидит во мне

и делится по-братски

С другой душой больной,

которой одиноко,

Прокуренной весной,

берез прозрачным соком.

Сверканием огня,

водой мазутной лужи.

Как хорошо, что я

кому-то где-то нужен…

* * *

Живи, деревенька моя!

Я связан с тобою навечно.

Здесь в космос деревья глядят,

Встречая рассветы беспечно.

Здесь пышные зреют хлеба,

шумят золотистые нивы.

И речь неуклюже груба,

Но всё же на редкость правдива.

Глазами зелёных озёр

Сияют бездонные лужи.

Здесь каждый в душе – фантазёр,

И каждый по-своему нужен.

Смотри, деревенька моя,

печальным и ласковым взором.

Вечерней прохладой маня

И синим безбрежным простором.

* * *

В старой церкви пахнет ладаном,

Позабыты все дела.

Где-то бесятся Бен-Ладены,

Вечный бой Добра и Зла…

В церкви тихой и ухоженной,

Где покой и тишина,

Рады всем гостям непрошенным

И за всё – одна цена.

И деньгами не измерится,

Что давно пора понять.

Мне сегодня в чудо верится,

В утро завтрашнего дня!..

Раздумья

*

Если бы из тела взять и вынуть душу,

Та бы полетела песни ветра слушать.

Так и я - покуда другом будет ветер,

До тех пор и буду жить на белом свете.

**

Не раздавите муравья в траве ногой босой.

Быть может, это буду я, когда карга с косой

Внезапно вспомнив про меня, решит зайти на чай.

Не раздавите муравья однажды невзначай.

***

Незаметно и тихо, как встарь,

За околицей ягода вызрела.

Ждет, тоскуя, в подлеске глухарь

Одиночного точного выстрела.

*****

Ты помнишь, плыли корабли

В холодном синем небе,

А мы с тобою не смогли

Поверить в эту небыль…

* * *

Любви осенние капризы,

Прохлада утренней росы.

Шаги, признания, репризы,

Асфальт дорожной полосы

Шуршит покрышками. Друг друга

Мы не нашли. По чьей вине?

И листьев пламенная вьюга

Кружит в прозрачной вышине.

* * *

Пахнут цветами волосы,

Губы твои как лёд.

Жизни цветные полосы

Вечно идут вразлёт.

Слева полоска белая,

Справа – как смоль черна.

Шепчешь ты мне, несмелая:

«Буду тебе верна…»

И не хватает голоса

Чтобы ответить «нет».

Жизнь – это просто полосы,

Яркой кометы след…

* * *

Тот наш последний разговор

В холодном парке…

Глаза я прятал, словно вор,

И ворон каркал…

Мне было весело с тобой,

И было грустно.

И на свидание – как в бой,

С глубоким чувством.

Мне было холодно с тобой,

И было жарко.

Прощался август золотой

С холодным парком.

И звезды падали в ночи

С небес осенних.

Любовь ушла. И не кричи.

Прошу прощенья.

* * *

О прошедших днях не плачу,

О врагах своих молчу.

О подругах не судачу,

По долгам всегда плачу.

Всё размеренно и робко,

Монотонно жизнь течёт.

Стен кирпичная коробка

И друзья наперечёт.

А хотелось лучшей доли

Для себя и для страны.

Я уже смертельно болен

Приближением весны…

* * *

Переболело чувство,

Снова такой же, как прежде.

Только немного грустно,

Тесно, как в новой одежде.

Только немного дико

Быть без тебя, не вместе.

Просто надрывным криком

Кончилась наша песня.

* * *

Снова осень. Плохая погода.

Время года совсем не ахти.

Коль дожди не выходят из моды,

Жить нам с ними, и как ни крути, –

Никуда от них, видно, не деться,

Плачет осень холодным дождем.

Я прижался к любимому сердцу,

Растворяясь по капельке в нём.

* * *

Завари-ка мне, бабушка, чаю

С ароматным брусничным листом.

По тебе я так сильно скучаю

В мире этом совсем непростом.

У меня то дела, то заботы –

Целый ворох никчемных проблем.

У тебя сериал по субботам

И приезд мой как повод для тем

Разговоров за чашкою чаю.

Пироги да блины на столе.

Рядом печка и я изучаю

Головешки седые в золе.

Кот Василий (практически тезка!)

На коленях пригрелся и спит.

Потемнела на кухне извёстка,

Обретя независимый вид.

Отложив дорогие покупки,

Я грущу о прошедшей поре.

Мне из детства остались зарубки

На осиновой серой коре.

Завари-ка мне, бабушка, чаю…

* * *

Из ладони в ладонь чувство точится

Незаметно, как будто вода.

Мне с тобой расставаться не хочется,

Быть бы рядом с тобою всегда.

Ощущать, обонять до беспамятства,

Прикасаясь к любимой щеке.

Знаю я, мне сегодня не справиться

С этим чувством, что бьется в руке…

tara.bibliowiki.ru

Васильев, Сергей Александрович (поэт) — Википедия

Могила Васильева на Новодевичьем кладбище.

Сергей Александрович Васи́льев (17 [30] июля 1911, Курган, Тобольская губерния[1] — 2 июля 1975(1975-07-02), Москва) — советский поэт и журналист, военный корреспондент.

Сергей Васильев родился 17 (30) июля 1911 года в городе Кургане Курганского уезда Тобольской губернии[2]. Русский. Его отец мещанин Александр Алексеевич Васильев 18 октября 1906 года избран на трёхлетие старостой Курганского храма святой Троицы, а по истечении этого срока переизбран повторно. Он происходил из крестьян, самоучкой овладел грамотой[3]. 9 июня 1912 года Александра Васильева нашли с огнестрельной раной, которая была смертельной[4].

В годы Гражданской войны дом, в котором они жили, был реквизирован и передан для остановки офицеров и военных чиновников. Екатерина Михайловна (Стрельникова), мать поэта, с семьёй (шестеро детей) переехали к старшему сыну от первого брака Михаилу Баранову на заимку в восьми верстах от села Падеринского, при болоте Кушном. Весной Михаил Васильевич Баранов был мобилизован в Белую армию (позже умер в Барнауле от сыпного тифа). В августе 1919 года, до прихода красных в Курган, Екатерина Михайловна, собрала детей и уехала с Белой армией на восток. Вернулась она только 5 июня 1920 года и поселилась на заимке, где зимой 1921 года повесилась, не пережив голода. Похоронили её там же (в конце ХХ века её прах перенесли на Падеринское сельское кладбище). В 1925 году старшая сестра Мария оформила документы об опеке над Тоней и Сергеем Васильевыми[5].

После окончания школы-семилетки в 1926 году С. Васильев переехал с сестрой Марией в Москву, там он окончил школу и в 1928 году поступил в Центральный дом искусств деревни («Дом Поленова»). Обучался там актёрскому мастерству и одновременно с этим работал сторожем, истопником в больнице, а позднее — рабочим-откатчиком на Первой ситценабивной фабрике. В 1931 году был принят в драматический ансамбль одной из московских трупп мюзик-холла. Успешно выступал на сцене, но увлечение поэзией оказалось сильнее, и в его жизни начинался период литературного творчества.

В начале 1930-х годов первые его стихи появились в московских газетах и журналах. В 1933 году вышла первая книга — «Возраст», названная им позднее «холостым выстрелом». В 1935 году опубликованы поэмы «Голубь моего детства» и «Анна Денисовна», которые принесли ему первый успех. В 1934—1938 годах учился в Литературном институте имени А. М. Горького.

Во время Великой Отечественной войны был сначала бойцом народного ополчения, затем в качестве военного корреспондента газеты «Красная звезда», воевал в Подмосковье, на Украине и в Крыму, вместе с частями 1-го Украинского фронта прошёл через Польшу и Германию.

Работая в газете «Правда» и возглавляя отдел поэзии журнала «Октябрь», вёл общественно-литературную деятельность. Вступил в ВКП(б).

Член правления СП РСФСР с 1965 года.

Многие произведения поэта связаны с его малой родиной, с зауральской природой, чему он посвятил стихотворения «Прямые улицы Кургана», «За уральской грядой», «На реке Тобол», «Изба над Тоболом» и многие другие.

29 декабря 1973 года Курганский Горисполком присвоил ему звание «Почётный гражданин города Кургана».

Сергей Александрович Васильев умер 2 июля 1975 года в Москве. Похоронен на Новодевичьем кладбище. 30 июля 1981 года открыт надгробный памятник (скульптор В. Б. Шелов[6]).

Автор поэмы «На Урале» (1943), сборников «Москва Советская» (1947), «Подмосковный уголёк» (1948), поэтической трилогии «Портрет партизана» (ч. 1—3, 1938—1943), поэмы о пионере авиации А. Ф. Можайском «Первый в мире» (1950), а также сатирических стихов, пародий и эпиграмм (сборник «Взирая на лица», 1950 и другие).

Писал сатирические стихи и пародии на коллег-литераторов (на П. Г. Антокольского, А. И. Безыменского, С. И. Кирсанова, В. А. Луговского, С. В. Михалкова и других). В сборник «На стрежне» (1969), помимо оригинальных стихотворений, вошли переводы азербайджанского народного поэта-сатирика М. А. Сабира.

По случаю кампании по борьбе с космополитизмом, в 1949 году сочинил поэму «Без кого на Руси жить хорошо», стилизованную под некрасовский стих[7]. В роли тех, без кого, выступали в основном советские критики-евреи. Публиковать поэму не решился.

…автор с удовольствием читал её в московском Союзе писателей (Дом Герцена!) под громкий хохот подвыпивших слушателей.

На его стихи композиторами А. Г. Новиковым, И. О. Дунаевским, Н. Я. Мясковским, Д. Д. Шостаковичем, В. И. Мурадели, М. И. Блантером, З. Л. Компанейцем, К. Я. Листовым были написаны известные песни «Берёза белая», «Дорожная», «Девичья ласковая» и другие. Известностью пользовалась песня на его слова о Москве и Сталине («Москва Советская», 1947). В 1960-е годы эта песня звучала в заставке, которую показывали перед началом вещания телепрограмм.

29 июля 2004 года была исполнена и записана кантата-ноктюрн Николая Яковлевича Мясковского «Кремль ночью» на стихи поэта (1947): солисты, хор и оркестр Государственной академической симфонической капеллы России (художественный руководитель Валерий Полянский), дирижёр Геннадий Рождественский.

С. Васильев много сделал для реабилитации имени поэта Сергея Есенина. Был первым председателем комиссии по его литературному наследию, издателем его первого собрания сочинений, и вместе с сестрой Есенина, Александрой, организатором музея и памятника поэту в Рязани.

  • В 1975 году в память о нём улица Въезжая в Кургане переименована в улицу Сергея Васильева[9], а два года спустя, в мае 1977 года, в курганской школе № 29 открыт музей, посвящённый его творчеству.[10]
  • На доме, где он родился и жил (г. Курган, ул. Советская, 104), установлена мемориальная доска. Ныне в здании находится Государственное бюджетное учреждение культуры "Курганский театр кукол «Гулливер».
  • В городе Баку существовала улица Васильева (ныне Хан Шушинского).
  • Библиотека им. С. А. Васильева в г. Кургане (6-й микрорайон, 4).
  • В 2011 году библиотеке в с. Падеринском Падеринского сельсовета Кетовского района Курганской области, где похоронена мать поэта, присвоено имя Сергея Васильева.

Произведения С. А. Васильева печатались в «Правде», «Красной звезде», «Крокодиле», «Литературной газете» и других изданиях. Выходили отдельными сборниками:

  • Время. Москва, Советский писатель, 1938
  • Голубь моего детства. Москва, Гослитиздат, 1938
  • Новые стихи. Москва, Правда, 1938
  • Война: фронтовые стихи. Москва, Правда, 1942
  • Гневные строки: фронтовые стихи. Москва, Советский писатель, 1942
  • Москва за нами: поэма. Москва, Гослитиздат, 1942
  • Поле русской славы: стихи. Москва, Советский писатель, 1943
  • Великая Отечественная война: стихи и поэмы. Москва, Молодая гвардия, 1944
  • На Урале. Москва, Ленинград, Детгиз, 1944
  • Огонь: (военные стихи 1941—1943). Ростов-на-Дону, Ростиздат, 1944
  • Стихи и поэмы: (1934—1944). Москва, Советский писатель, 1945
  • Москва за нами: поэма. Москва, Детгиз, 1947
  • Москва советская: стихи. Москва, Молодая гвардия, 1947
  • Прямая дорога. Москва, Московский рабочий, 1947
  • Избранные стихи. Москва, Правда, 1948.
  • Ода русской пушке: (стихи 1941—1945 гг.). Пермь, 1948
  • Подмосковный уголёк: стихи. Москва, Московский рабочий, 1948
  • У нас в России: стихи. Челябинск, Челябгиз, 1948
  • Избранные стихи. Москва, Советский писатель, 1949
  • Взирая на лица: (пародии, эпиграммы, иронические портреты). Москва, Правда, 1950
  • Избранное. Москва, Гослитиздат, 1950
  • Песни. Москва, Молодая гвардия, 1951
  • Родина крылатых: стихи. Москва, Советский писатель, 1953
  • Стихи и песни. Москва, Гослитиздат, 1953
  • Только вперёд! Москва, Ленинград. Детгиз, 1953
  • Взирая на лица: сатирические стихи. Москва, Гослитиздат, 1954
  • Лирика и сатира. Москва, Правда, 1954
  • Лирика и сатира. Курган, 1955
  • Розы и козы: сатирические стихи. Москва, Правда, 1955
  • Стихи и песни. Москва, Госкультпросветиздат, 1955
  • Портрет партизана: трилогия. Москва, Воениздат, 1956
  • Избранные стихотворения и поэмы. Москва, Гослитиздат, 1957
  • Осенняя тетрадь: стихи (1955—1957). Москва, Советский писатель, 1957
  • Сатирические стихи. Москва, Правда, 1957
  • Четверть века. 1931—1956. Стихи. Поэмы. Песни. Сатира. Москва, 1957
  • Стихи. Москва, Гослитиздат, 1958
  • Большие расстояния: стихи фельетоны, пародии, эпиграммы. Москва, Профиздат, 1959
  • Лирика и сатира 2-е издание дополненное. Курган, 1959
  • Осторожно! Голуби!: Стихи. Москва, Правда, 1959
  • Что такое счастье: стихи. Москва, Молодая гвардия, 1959
  • Встреча: стихи. Челябинск, 1960
  • Избранное: стихотворения, песни, сатира, поэмы. Москва, Гослитиздат, 1960
  • Лирика (1956—1960 гг.). Москва, Правда, 1961
  • Весна-красна: стихи, пародии, фельетоны. Москва, Советская Россия, 1962
  • Красный галстук: поэма для детей. Курган, Советское Зауралье, 1962
  • Красный галстук: поэма. Москва, Детгиз, 1962
  • О зарубке на носу: стихи. Москва, Правда, 1962
  • Песни на стихи Сергея Васильева. Москва, Советский композитор, 1962
  • Поэмы. Москва, Гослитиздат, 1963
  • Стихи поэмы пародии. Москва, Московский рабочий, 1964
  • Заграница: стихи. Москва, Правда, 1965
  • Чей огонь жарче горит. Вступ. ст. Н. Тихонова. Москва, Воениздат, 1965
  • Избранные произведения, т. 1—2. Вступ. статья А. Макарова. Москва, Худож. литература, 1966
  • Проза про поэзию. Статьи, воспоминания, портреты. Москва, Советский писатель, 1967
  • Стихи. Москва, Худож. литература, 1967
  • Нет мне покоя: стихи, Москва, 1968
  • На стержне: стихотворения 1968—1969. Москва, Советский писатель, 1969
  • Одиночество на миру. Стихи и очерки об Америке. Москва, Советская Россия, 1969
  • Отбор: избранные стихи и поэмы. 1932—1970 гг. Москва, Советский писатель, 1971
  • Самое заветное: стихи. Москва, Правда, 1971
  • Под небом России: стихи и поэмы. Москва, Современник, 1972
  • Время ведёт разговор: невыдуманные поэмы. Москва, Молодая гвардия, 1973
  • Песня старшего поколения: Стихи и поэмы. Москва, Воениздат, 1973
  • Красный галстук: поэма о Коле Мяготине. Москва, Советская Россия, 1974
  • Полдень: стихи. Москва, Правда, 1974
  • Достоинство: поэма о Д. М. Карбышеве. Москва, Советская Россия, 1975
  • Зарубки на память. Москва, Детская литература, 1975

Немецкий славист В. Казак отзывался о творчестве С. Васильева в негативном ключе:

Васильев писал разбросанно и поверхностно, заполняя стихотворные строчки излишними словами ради соблюдения метра и рифмовки. В повествовательных и описательных стихах Васильева встречаются все темы — от ходячих политических лозунгов до ничтожных случаев из повседневной жизни, но даже его военные стихи лишены убедительности; в его пародиях заслуживают внимания лишь имена тех, на кого они написаны…

Казак В. Лексикон русской литературы XX века. С. 71.

Жена Олимпиада Витальевна (7 августа 1920—2001), дочь Виталия Семёновича Макаренко (20 апреля 1895 — 22 июля 1983), племянница известного педагога и писателя Антона Семёновича Макаренко.

Старшая дочь Галина (род. 1 марта 1938 года), журналист-международник (журнал «Советская женщина»), снималась в кинофильме («Ссора в Лукашах»), кандидат филологических наук. Опубликовала книгу об отце «Певец России» (М, Прогресс-Плеяда, 2011) с его стихами, песнями, литературными пародиями с рисунками Бориса Ефимова и со своим послесловием «Глазами дочери». У ней сын Павла Франковича Траннуа (род. 7 ноября 1963 года), публицист, садовод[11].

Младшая дочь Екатерина (род. 15 августа 1945 года), народная артистка РСФСР (1986). У ней сын Дмитрий Михайлович Рощин (род. 1973), протоиерей, настоятель храма Святителя Николая на Трех Горах.

Сын Антон (род. 15 июня 1953 года), режиссёр. У него сын Василий (род. 13 ноября 1985) и дочь Екатерина.

  • Саянов В. Путь поэта «Знамя», 1958, № 6
  • Михалков С. Статья о товарище, «Знамя», 1965, № 11
  • Ошанин Л. Прямота поэтического сердца, «Правда», 1967, 14 февраля
  • Денисова И. И все — за Советскую власть!, «Октябрь», 1967, № 4

ru.wikipedia.org

Сергей Васильев: Люблю тебя, моя Россия!

30 июля – 105 лет со дня рождения

Сергея Александровича Васильева (1911-1975),
cоветского писателя и поэта

Россия
Люблю тебя, моя Россия,
за ясный свет твоих очей,
за ум, за подвиги святые,
за голос звонкий, как ручей.
Одною общею судьбою
навеки связанный с тобой,
горжусь, как матерью, тобою,
благословляющей на бой.


В день расставанья, в миг разлуки
целую мысленно всегда
твои натруженные руки
в часы бессменного труда.
В глухую ночь грозы военной
и в светлый полдень торжества
несу в себе, как дар бесценный,
огонь великого родства...
Люблю твои луга и нивы,
прозрачный зной твоих равнин,
к воде склонившиеся ивы,
верха пылающих рябин.
Люблю тебя с твоей тайгою,
с воспетым трижды камышом,
с великой Волгою-рекою,
с могучим, быстрым Иртышем.
Люблю, глубоко понимаю,
твержу всем сердцем наизусть
всё то, что гордо называю
одним широким словом: Русь.
Но я пою и славлю ныне
не твой ромашковый покой,
а славлю Русь, как героиню,
как землю, гордости людской.
Люблю тебя, моя Россия,
за твой характер боевой,
за испытанья грозовые,
за величавый облик твой.
Люблю за то, что первой в мире
законы рабства истребя,
бесправья тягостные гири
ты гневно сбросила с себя.
Что на развалинах царизма
своею собственной рукой
воздвигла ты, моя Отчизна,
мир справедливости большой.
И в час, когда пора настала
оборонить его в бою,
ты в полный рост отважно встала
за правду светлую свою.
Люблю тебя за то, что снова
в борьбе свободу ты спасла,
что ты решающее слово
с мечом в руках произнесла.
Что, победив, стряхнув усталость,
неколебима и тверда
ты вновь примером оказалась,
на стройке мирного труда.
Твои штыки на солнце блещут,
тебя друзья боготворят.
Твоя ликующая сила
под сенью стягов огневых
объединила и сплотила
семью республик молодых.
Не счесть теперь твои богатства,
не разомкнуть священных уз,
не разделить знамёна братства
и не расторгнуть их союз.
Прямым путём деяний славных
ты с честью вышла на простор
по праву первой среди равных твоих пятнадцати сестёр.

librarytreasurer.blogspot.com

Сергей Васильев - Истории дальнобойщика в стихах читать онлайн бесплатно

Истории дальнобойщика в стихах

Сергей Васильев

© Сергей Васильев, 2015

© Студия Present Day, дизайн обложки, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Из дальнобойного… Трудный рейс

Третий час спины не разгибая,
Воспаленно вглядываюсь в даль.
Что за поворотом я не знаю,
Дым в глаза, щекочет ноздри гарь.

Зачихал мотором мой «Ивеко»,
Понимаю братец, потерпи.
И задергалось внезапно веко,
Я на нервах, милая прости.

Не судьба мне выбрала дорогу,
Не в объезд а прямо через лес.
Сквозь пожар ползу я понемногу,
Черт наверно выдал этот рейс.

Но пробило солнце эту дымку,
На свободу, и дымиться тент.
Треплет ветер рваную косынку,
Что скрывала седину всех лет.

Мы дышали воздухом без гари,
И чихали тоже сообща.
На дорогах много повидали,
Эх сейчас-бы ложечку борща.

Я прижался к теплому металлу,
Благодарность тягачу шептал.
Понимал что слов конечно мало,
И что чудом выжил понимал.

А потом на трассу выбираясь,
Я запел, что было моих сил.
Невпопад, из ритма выбиваясь,
От избытка чувств я голосил…

Из записок дальнобойщика.

О семье и дороге

Не спрашивай родная у меня,
Кого люблю я больше и сильнее.
Свой дальнобой иль все-таки тебя,
Ответить на вопрос я не сумею.

Моя любовь к тебе бесспорный факт,
Зачем доказывать ведь вроде все так ясно.
И я люблю дорогу, я чудак,
И дальнобоем стал я не напрасно.

Без дома, без семьи я сам не свой,
И мир вокруг мне кажется безликим.
Но для другой работы я чужой,
Товар мне не продать лишь мышки кликом.

Мне нравится дороги полотно,
Приятен ветер дующий навстречу.
А без тебя и дочки я никто,
И жизни что вокруг я не замечу.

Да пропадаю часто в гараже,
Да тягачу нужно мое внимание.
Доказываю битый час уже,
Что не бухаю и не оправдание.

Пойми родная мне не разделить,
Дорогу и семью ведь вы едины.

Без вас мне эту жизнь не победить,
А ты еще мне обещала сына.

Вот успокойся, дай я обниму,
Уеду скоро не тревожь мне Душу.
Давай я вам негромко так спою,
Не плачь, а просто песенку послушай…

Дальнобойное… В дорогу…

Щелчок замка и отворилась дверца,
Мне обживать кабину в первый раз.
И радостно заколотилось сердце,
Когда диспетчер скинул мне заказ.

Мой первый рейс, подрагивают руки,
И дизель настороженно ворчит.
Я дальнобойщик, не помрешь от скуки,
На трак потрачен целиком кредит.

И он меня так принял осторожно,
Нисколько не стремясь лететь вперед.
Он хочет присмотреться, все возможно,
Нам не в один входить с ним поворот.

Ну что-ж вперед, тихонечко газую,
Педаль податлива и трогается трак.
Я выбрал сам себе жизнь кочевую,
И громко петь в кабине я мастак.

Давай дружок, уже нас ждет дорога,
И манит вдаль закатный горизонт.
Привыкнем мы друг к другу понемногу,
Мы призваны на дальнобойный фронт.

Тихонько, не задеть крылом ворота,
Ну вот и трайлер, ждут лишь только нас
Теперь все то что в нем наша работа,
И надо вовремя нам выполнить заказ.

И сколько их потом, таких заказов,
С тобой дружище мы перевезем.
Все от игрушек и до унитазов,
А вот и трасса, что-ж давай споем…

Дальнобой… Исповедь…

Блин, ну когда-же я из грязи в князи,
Когда-же кончится весь этот ад.
Из гаража по трое суток не вылазить,
Начальник, ну верни дорогу мне опять

Да провинился, виноват, исправлюсь,
Я отработаю по честному свой грех.
Здесь в гараже я незаметно плавлюсь,
И устаю всегда быстрее всех.

А вспомни как в кабине по неделям,
Не вылезая я работать мог.
Доверить трудный рейс мне можно смело,
Ведь за меня водительский наш Бог.

Ну да страшнее нету наказанья,
Сослать водилу за грехи в гараж.
Ну виноват, вот вам мое признанье,
Верни тягач начальник мне, уважь

Вон погляди он заскучал бедняга,
Весь потускнел и может ржавчиной пойти.
Ведь у меня он истинный трудяга,
Нас на дороге никому не превзойти.

Назавтра в рейс, вот это да, уважил
Я побегу порадую его.
От новости как заново я зажил,
Не подведу я больше никого…

Дальнобойная 2…

Мигнул мне фарами Санек и умотал,
А я на базе, ковыряюсь с полуосью.
За дочкой в садик я сегодня опоздал,
И буду на диване спать сегодня ночью.

Эх дальнобойная судьбинушка моя,
Который год уже мотает километры.
И ждет меня моя любимая семья,
На трассе волосы мне треплют злые ветры.

Не торопись Серега встанем покурить,
Ты завтра в рейс я знаю снова убываешь.
Как поскорей мне эту полуось добить,
Михалыч в боксах, ну откуда-же ты знаешь

Ух, как подвел меня дружище Мерседес,
В такое время на ремонты время жалко.
Заказов у диспетчеров хоть на развес,
За рейс хороший не потребуют подарков.

Да где-же черт возьми опять девался ключ,
Петруха, гад опять его себе подрезал.
И что-же я вторые сутки невезуч,
Все успокоился, сказал и как отрезал

Остыли нервы и работа вдруг пошла,
За два часа я разобрался с полуосью.
И рейс хороший Танька мне приберегла,
Хоть называл ее когда-то тощей тростью.

Не злитесь женщины мои, я вас люблю,
И перед рейсом раставанье треплет Душу.
Но без дороги я тоскую и скулю,
Как тот моряк что возвращается на сушу…

Дорожные размышления…

Дождинкою на лобовом стекле,
Со мной опять прощалось мое лето.
И настроенье было на нуле,
А отпуск был за поворотом где-то.

Ворчал жарой измотанный мотор,
И наслаждался дождевой прохладой.
А впереди авария, затор,
И отдых на часок вдруг стал отрадой.

Который год баранку я кручу,
А мир кругом становится все злее.
Все реже улыбаюсь и шучу,
И норовлю вернуться поскорее.

В канале чаще слышу злобный мат,
На выручку приходят не охотно.
Был дальнобойщик дальнобою брат,
Теперь попутчик стал, как не прискорбно

Нет я не говорю за всех,
Есть люди, с большой буквы Человеки.
Для них помочь товарищу не грех,
Хоть весь в грязи и воспалились веки.

Притормозит: «Чего застрял, браток?»,
Притащит молча ящик с инструментом.
Окажется он в дизелях знаток,
И оживет тягач одним моментом.

Протянутые деньги не возьмет,
Попьет с тобой чайку с ванильной сушкой.
Махнет рукой с улыбкой, и уйдет,
Добро не отмеряя мерной кружкой.

Инспектор жезлом указал мне путь,
И тронулся тягач разбрызгивая лужи.
В дороге дальнобойщик не забудь,
Что дома ждут и ты на трассе нужен…

Дальнобойщик…


libking.ru

Думы о прошлом, настоящем и будущем: Сергей Васильев


     Васильев Сергей Александрович (1911-1975) – русский советский поэт, писатель, переводчик, яркий представитель соцреализма в поэзии.

     Родился будущий поэт в Кургане. Детство у него выдалось нелегкое – в 1912 г. был убит его отец, староста Курганского храма. В годы гражданской войны мать поэта с семьей была вынуждена много скитаться – сначала она переехала к старшему сыну от первого брака, когда тот умер от сыпного тифа, отправилась с белой армией на восток. В 1920 г. она возвратилась в Курган, однако в следующем году разразился страшный голод, и она от отчаяния наложила на себя руки… После окончания школы-семилетки Сергей Васильев переехал в Москву, где поступил в Центральный дом искусств деревни («Дом Поленова»). Одновременно с этим он подрабатывал сторожем, рабочим, истопником. В 1931 г. Васильев был принят в драматический ансамбль одной из московских трупп мюзик-холла, а в 1933 г. он демонстрирует себя уже как хороший поэт, выпустив сборник стихов «Возраст». В 1935 г. публикуются его поэмы «Голубь моего детства» и «Анна Денисовна», которые принесли ему первый успех. В 1934—1938 гг. Васильев учился в Литературном институте имени А. М. Горького.

     Во время войны он работал военным корреспондентом, участвовал в боевых действиях. После войны выпустил несколько сборников лирических стихотворений, был автором поэм, сатирических стихов, пародий, эпиграмм, многие его стихи благодаря таким композиторам, как А.Новиков, И.Дунаевский, Н.Мясковский, Д.Шостакович, В.Мурадели, М.Блантер, стали популярными советскими песнями. В 1945 г. у Васильева родилась дочь Екатерина, ставшая впоследствии народной артисткой РСФСР, любимой целыми поколениями зрителей.

     Васильев активно переводил с азербайджанского, за что в 1969 г. получил звание заслуженного деятеля искусств Азербайджанской ССР. С 1965 г. Васильев был членом правления Союза писателей РСФСР, имел несколько наград. Скончался поэт в Москве. Чтя память талантливого поэта, одна из улиц родного ему Кургана была названа в честь Васильева. Также в Кургане его имя носит одна из библиотек и существует небольшой музей памяти поэта.

Дочь поэта - актриса Екатерина Васильева


Экспозиция музея поэта в г. Кургане

РОССИЯ

Люблю тебя, моя Россия,
за ясный свет твоих очей,
за ум, за подвиги святые,
за голос звонкий, как ручей.
Одною общею судьбою
навеки связанный с тобой,
горжусь, как матерью, тобою,
благословляющей на бой.
В день расставанья, в миг разлуки
целую мысленно всегда
твои натруженные руки
в часы бессменного труда.
В глухую ночь грозы военной
и в светлый полдень торжества
несу в себе, как дар бесценный,
огонь великого родства...
Люблю твои луга и нивы,
прозрачный зной твоих равнин,
к воде склонившиеся ивы,
верха пылающих рябин.
Люблю тебя с твоей тайгою,
с воспетым трижды камышом,
с великой Волгою-рекою,
с могучим, быстрым Иртышем.
Люблю, глубоко понимаю,
твержу всем сердцем наизусть
всё то, что гордо называю
одним широким словом: Русь.
Но я пою и славлю ныне
не твой ромашковый покой,
а славлю Русь, как героиню,
как землю, гордости людской.
Люблю тебя, моя Россия,
за твой характер боевой,
за испытанья грозовые,
за величавый облик твой.
Люблю за то, что первой в мире
законы рабства истребя,
бесправья тягостные гири
ты гневно сбросила с себя.
Что на развалинах царизма
своею собственной рукой
воздвигла ты, моя Отчизна,
мир справедливости большой.
И в час, когда пора настала
оборонить его в бою,
ты в полный рост отважно встала
за правду светлую свою.
Люблю тебя за то, что снова
в борьбе свободу ты спасла,
что ты решающее слово
с мечом в руках произнесла.
Что, победив, стряхнув усталость,
неколебима и тверда
ты вновь примером оказалась,
на стройке мирного труда.
Твои штыки на солнце блещут,
тебя друзья боготворят.
Твоя ликующая сила
под сенью стягов огневых
объединила и сплотила
семью республик молодых.
Не счесть теперь твои богатства,
не разомкнуть священных уз,
не разделить знамёна братства
и не расторгнуть их союз.
Прямым путём деяний славных
ты с честью вышла на простор
по праву первой среди равных
твоих пятнадцати сестёр.

                                          (1946)

ДОРОЖНАЯ

Лучами красит солнышко стальное полотно,
А я гляжу без устали в вагонное окно.
Леса, равнины русские, пригорки да кусты,
Платформы деревянные, железные мосты...

  Любимая, зелёная, знакомая, широкая,
Земля моя ты, Родина, привольное житьё!
Эх, сколько мною езжено, эх, сколько мною пройдено,
Эх, сколько мною видано - и всё вокруг моё!

То фабрика кирпичная - высокая труба,
То хата побеленная, то в поле молотьба...
И всё-то сердцу дорого, и нет версты такой,
Посёлка или города, чтоб был тебе чужой!

Уже роса за стёклами, уже видать луну,
А я стою, прикованный к вагонному окну...
Уже пора посвечивать ночному фонарю,
А я гляжу на сумерки и тихо говорю:

Любимая, зелёная, знакомая, широкая,
Земля моя ты, Родина, привольное житьё!
Эх, сколько мною езжено, эх, сколько мною пройдено,
Эх, сколько мною видано - и всё теперь моё!

                                                                      (1949)

ПОДМОСКОВЬЕ

Столбовая дорога прямая
На Москву по равнине бежит...
В заповедных цветах утопая,
Бородинское поле лежит...

Здесь омыта бесценною кровью
Нашей гордой победы заря -
Подмосковье, моё Подмосковье,
Дорогая навеки земля...

Осыпаются клёнов вершины,
Стаи горлиц летят на Можай,
И везут на рассвете машины,
Небывалый везут урожай...

Всё здесь дышит счастливою новью,
Обнялись дерева как друзья -
Подмосковье, моё Подмосковье
Дорогая навеки земля...

Горячи трудовые ладони,
Неоглядны поля и леса,
Широки переливы гармони,
И весёлых девчат голоса...

Постоянно с горячей любовью
Повторяю с волнением я -
Подмосковье, моё Подмосковье
Дорогая навеки земля!

                                                         (1955)

С.А.Васильев с супругой и дочкой Екатериной

ЗЕМЛЯКАМ-СИБИРЯКАМ

Я вас славлю за геройство,
за уменье воевать,
за решительное свойство
никогда не унывать;

за обычай рвать с размаха
вьюги огненной кольцо
и всегда глядеть без страха
смерти бешеной в лицо;

за любовь к своей винтовке,
за привычку к зимовью,
за ухватку, за сноровку,
за находчивость в бою;

за искусство видеть зверя
в глубине лесных берлог,
за уменье твердо верить
в свой охотничий зарок;

за упрямый норов ловчий,
перешедший в мастерство,
за особый говор певчий
с ударением на «о».

Я вас славлю за единство,
за пленительный, простой,
братский дух гостеприимства,
за характер золотой;

за выносливость, которой
нет преград и нет застав,
за могучий рост матерый,
за крутой гвардейский нрав;

за испытанный, таежный,
с детства выверенный слух,
за хозяйственный, надежный
ум, который лучше двух.

Поэт похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище


galandroff.blogspot.com

Васильев Сергей - Россия. Слушать онлайн

Россия
Люблю тебя, моя Россия,
за ясный свет твоих очей,
за ум, за подвиги святые,
за голос звонкий, как ручей.
Одною общею судьбою
навеки связанный с тобой,
горжусь, как матерью, тобою,
благословляющей на бой.
В день расставанья, в миг разлуки
целую мысленно всегда
твои натруженные руки
в часы бессменного труда.
В глухую ночь грозы военной
и в светлый полдень торжества
несу в себе, как дар бесценный,
огонь великого родства...
Люблю твои луга и нивы,
прозрачный зной твоих равнин,
к воде склонившиеся ивы,
верха пылающих рябин.
Люблю тебя с твоей тайгою,
с воспетым трижды камышом,
с великой Волгою-рекою,
с могучим, быстрым Иртышем.
Люблю, глубоко понимаю,
твержу всем сердцем наизусть
всё то, что гордо называю
одним широким словом: Русь.
Но я пою и славлю ныне
не твой ромашковый покой,
а славлю Русь, как героиню,
как землю, гордости людской.
Люблю тебя, моя Россия,
за твой характер боевой,
за испытанья грозовые,
за величавый облик твой.
Люблю за то, что первой в мире
законы рабства истребя,
бесправья тягостные гири
ты гневно сбросила с себя.
Что на развалинах царизма
своею собственной рукой
воздвигла ты, моя Отчизна,
мир справедливости большой.
И в час, когда пора настала
оборонить его в бою,
ты в полный рост отважно встала
за правду светлую свою.
Люблю тебя за то, что снова
в борьбе свободу ты спасла,
что ты решающее слово
с мечом в руках произнесла.
Что, победив, стряхнув усталость,
неколебима и тверда
ты вновь примером оказалась,
на стройке мирного труда.
Твои штыки на солнце блещут,
тебя друзья боготворят.
Твоя ликующая сила
под сенью стягов огневых
объединила и сплотила
семью республик молодых.
Не счесть теперь твои богатства,
не разомкнуть священных уз,
не разделить знамёна братства
и не расторгнуть их союз.
Прямым путём деяний славных
ты с честью вышла на простор
по праву первой среди равных
твоих пятнадцати сестёр.

1946

Васильев Сергей Александрович (1911-1975 гг.)

В начале 30-х гг. первые стихи Сергея Васильева появились в ряде московских газет и журналов. Первая его стихотворная книга «Возраст» вышла в 1933 году. Признание пришло после опубликования поэм «Голубь моего детства» и «Анна Денисовна». Ему были подвластны многие поэтические жанры: стихотворные репортажи, лирика, гражданские стихи, поэмы, литературные пародии, фельетоны, эпиграммы и так далее. Одних поэм вышло четырнадцать. А ещё он был замечательным публицистом и литературным критиком.

По словам известного критика Юрия Прокушева, Сергей Васильев мог бы уже оставить заметный след в русской литературе, если бы написал только цикл пародий и эпиграмм, или одну — две поэмы, или цикл стихотворений о России, или несколько песен. А он создал и одно, и другое, и третье…

В годы Великой Отечественной войны С. А. Васильев в качестве военного коррес­пондента воевал в Подмосковье, участвовал в освобождении Украины и Крыма, прошел через Польшу и Германию. Фронтовые впечатления позднее отразились в трилогии «Портрет партизана» и поэме «Достоинство», посвященной подвигу генерала Д. М. Карбышева (в 1973 году за эту поэму Сергею Васильеву была присуждена Государственная премия РСФСР имени Горького). В содружестве с композиторами А. Новиковым, И. Дунаевским, В. Мура­дели, М. Блантером, 3. Компанейцем, И. Листовым он создал ряд популярных советских песен.

Многие страницы поэтической биографии поэта связаны с родным городом, с зау­ральской природой. Им он посвятил стихотворения «Прямые улицы Кургана», «За Уральскою грядой», «На реке Тобол», «Изба над Тоболом» и многие другие. Он часто приезжал на родину, дружил с курганскими писателями и поэтами, оказывал им большую помощь.

29 декабря 1973 г. решением Курганского горисполкома С. А. Васильеву присвоено звание «Почетный гражданин города Кургана». После смерти Сергея Александровича в 1975 г., в память о знаменитом земляке улица Въезжая переименована в улицу Сергея Васильева, а два года спустя в курганской школе № 29 открыт музей, посвященный его поэтическому творчеству. На доме, в котором родился и жил поэт по ул. Советской, 104 (здание театра кукол «Гулливер»), установлена мемориальная доска. Одна из библиотек города носит его имя.

teatr.audio


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.