Валерий черешня стихи


Стихи Валерия Черешни



Марина Тимашева: В Петербургском издательстве «Алетейя» вышла книга стихов поэта Валерия Черешни «Шепот Акакия». Рассказывает Татьяна Вольтская.


Валерий Черешня:

Если шторы раздвинуть - увидишь лес,
Если лес раздвинуть - увидишь море:
Что-то детское в этом движении есть,
Примиряющее со злом,
Успокаивающее в горе.

Так и стоишь, словно кто-то позвал, у окна,
Напряженным чутьем раздвигая преграды,
Добираясь до дали последней, до дна,
За которым Ничто,
Голый гул водопада.

Этой терке пустой только время тереть,
С тонким абрисом дней,
с бабушкиным изумленным идиш...
Если жизнь раздвинуть - увидишь смерть,
Если смерть раздвинуть - увидишь...
Увидишь.


Татьяна Вольтская: Уже из этого стихотворения сразу видно, что поэта волнует то, что всегда волновало поэта: жизнь, смерть, время, вечность, шершавые детали бытия, как этот самый бабушкин изумленный (ну, конечно, изумленный - какой же еще?) идиш, придающий ускользающему времени родные, неповторимые черты. И все-таки, Валерий, почему такое название - «Шепот Акакия»?


Валерий Черешня: Я не уверен, что все современные молодые люди читали «Шинель» Гоголя. Акакий Акакиевич был тихим и робким служащим. Единственное, что он умел, это хорошо и красиво выводить буквы, и очень любил этим заниматься, а чиновники всей толпой очень издевались над ним. А он, совершенно безобидный чиновник, в ответ ничего не мог сказать, но иногда шептал: «Оставьте меня, не мучайте меня!». И один из молодых чиновников услышал то, что он говорит, и это пронзило его сердце. Мне кажется, что «Шепот Акакия», в каком-то смысле, это о поэзии вообще, и о том, до кого она доходит - дай Бог, до одного кого-то, кому она пронзит сердце.


Татьяна Вольтская: Ведь не просто пронзила сердце того чиновника, а как будто послышалось ему в этих косноязычных словах Акакия: «Я - брат твой».


Валерий Черешня: Да. В общем-то, поэзия на большее и не должна рассчитывать, мне кажется.


Татьяна Вольтская: Есть ли соответствующее стихотворение в книжке?



Валерий Черешня: Стихотворение, которое так не называется, а просто начинается этими словами:


Шепот Акакия: "Что я вам сделал, оставьте,

не мучьте меня",

Эхом несется в просторах земли ветровых,

Встречную душу увеча, корежа, креня

В сторону ужаса, в область столбов верстовых,

В смерть растянувших того, кто в надышанной мгле

Бережно любит всего лишь смешное свое,

Буковку к буковке ладит в последнем тепле,

Не замечая, как голодно злое зверье,

Как разгулялась громадных стихий свиристель,

Так, что от страха накрыться подушкой и лечь...

Страхом Господним подбита любая шинель,

Вместе с душою она отдирается с плеч.



Татьяна Вольтская: И еще одно стихотворение, которое я попросила прочитать, потому что оно заставило меня поежиться от мгновенного холодка узнавания.


Валерий Черешня:



Каково рекам зимой подо льдом, Когда все заснуло кромешным сном, Только брюхо вспорото острым дном, - Таково и нам под своим стыдом. Каково зайцу под облетевшим кустом, Когда свора-жизнь хочет взять живьем, И теперь беги - не беги жнивьем Все равно, - кричат, - все равно убьем, - Так и мы с тобой, так и мы живем.

Татьяна Вольтская: Валера, о каком стыде речь - о личном или о коллективном?


Валерий Черешня: Вы знаете, личный и коллективный стыд, наверное, где-то пересекаются. Кстати, недавно я испытал стыд такой, читая Симону Вейль. Настолько глубоко этот человек осознавал себя, настолько он жил интенсивно и глубоко, не останавливался на поверхностных решениях и идеях, что, читая ее, становится стыдно, что ты так не можешь, что ты идешь на компромиссы в духовном смысле, не говоря уже обо всех прочих смыслах.


Татьяна Вольтская: А вот стихотворение, не посвященное Мандельштаму, но все же о нем.


Валерий Черешня:



Тихих игр большой ребенок, Вымогатель верных слов, Живший ласково, спросонок Одеялом теплый кров Так устраивал, свернувшись, Что кому мог стать не свой - Эта тихая воздушность - Мир, надышанный тобой. Впрочем, может быть, не спорю, В этом мире форм и кар, Где суровость нянчит горе, Странен ласковый твой дар. Да и все, что людям внове, Часто делает их злей, Так что дело даже кровью, Кровью кончилось твоей.

Татьяна Вольтская: Сейчас очень модно говорить о том, что прямое высказывание больше невозможно, что в литературе то умерло, се умерло – роман, лирика, любовная лирика…



Валерий Черешня: Мне кажется, что все осталось, вопрос только в том, как это сделано. Если это сделано художественно, если это стихи, если это проза настоящая, то во многом не важно, о чем говорится, все равно это дойдет, потому что за этим стоит искреннее чувство, которое адекватным образом передано в слове. Конечно, какие-то моменты восприятия, сознания меняются. И, соответственно этому, меняется форма. Но, человек говорящий хочет, чтобы его понял кто-то, тут другого выхода нет.


Татьяна Вольтская: Это - человек говорящий, пользующийся нормальной человеческой речью. А человек, например, занимающийся «актуальным искусством», не обязательно хочет, чтобы его поняли, а иногда хочет, чтобы им восхитились, ужаснулись, испугались, сказали: «О, как это ново, как это необычно, как это гадко!». Лишь бы был звук.


Валерий Черешня: Мне кажется, что модернизм в начале 20-го века очень точно отразил тот сдвиг сознания, который возник в связи с новым восприятием мира, с новой физикой, с новыми ощущениями. Тогда появились Джойс, Пруст и, в какой-то степени, Кафка, которые отразили новое восприятие человека. С тех пор как сам модернизм стал покупаемым товаром, стал голым приемом, на котором просто можно проехаться, ничего за этим не имея, не имея за этим, как Пруст, своего дорогого, обжитого пространства, не имея, как Кафка, своих ужасов…


Татьяна Вольтская: Ничего не заплатив, короче говоря.


Валерий Черешня: … а стали платить просто за сам формальный эксперимент. И как только это стало выгодно, туда пошли люди, у которых абсолютно за этим ничего нет.



www.svoboda.org

Валерий Черешня — Журнальный зал

Список публикаций

Своим путем…

журнал Новый Мир 2001/10

Как ты, свобода, подробна!

журнал Дружба Народов 2000/12

Пять стихотворений

журнал Октябрь 1996/9

Смертный Эдип (Владимир Гандельсман. Эдип)

журнал Октябрь 1999/11

Стихи

журнал Волга 2000/5

Лиля Панн

журнал Знамя 1999/2

Стихи

журнал Звезда 1999/9

Стихи

журнал Звезда 2002/11

Сиротство волхвов

журнал Новый Мир 2002/12

журнал Арион 2003/2

Владимир Гандельсман. Новые рифмы

журнал Знамя 2004/4

Борис Аверин. Дар Мнемозины

журнал Знамя 2004/8

Герой ушедшего времени

журнал Нева 2005/9

Заклинатель хаоса

журнал Интерпоэзия 2005/3

Все реже то волнение…

журнал Крещатик 2006/4

Тоска по иному

журнал Знамя 2007/5

Растеканье линий

журнал Интерпоэзия 2007/2

С высоты

журнал Интерпоэзия 2009/2

После Греции

журнал Волга 2009/9

Неподконтрольная мысль

журнал Новый Мир 2010/10

Маргарита Хемлин. Клоцвог

журнал Знамя 2010/11

Владимир Гандельсман. Ладейный эндшпиль

журнал Знамя 2011/2

Стихи

журнал Новый Журнал 2011/263

Стихотворения

журнал Новый Берег 2011/32

Краткое предисловие переводчика

журнал Зинзивер 2011/5

Пугающий свет

журнал Интерпоэзия 2011/3

Вид из себя (избранное)…

журнал Зинзивер 2012/3

Последний секрет

журнал Новый Мир 2012/12

Вид из себя

журнал Зинзивер 2013/10

Три рассказа о любви

журнал Крещатик 2013/4

Стихотворения

журнал Новый Берег 2014/44

журнал Интерпоэзия 2014/3

журнал Интерпоэзия 2014/4

Читая Гандельсмана и Грифцова

журнал Знамя 2015/3

Прощальная ласка

журнал Новый Мир 2015/3

глассические стопки

журнал Homo Legens 2012/2-3

Городское трио и вальс

журнал Новый Журнал 2016/283

Обещанье воды

журнал Интерпоэзия 2017/4

Женщина. Старость. Смерть

журнал Новый Журнал 2018/290

Победивший звук

журнал Homo Legens 2018/1

Стихи

журнал Новый Журнал 2019/296

magazines.gorky.media

Из книги "Пустырь" » Литературно-художественный журнал "ЭТАЖИ"

* * *

Перезрелый звук шмеля и летней дрёмы

после полдня солнце чистых занавесок

запах вымытых полов и «Детство Тёмы»

дочитать бы надо счастье всплеском

подступает к горлу невозможно

жить ходить листать страницы вечер вводит

полный воздух внутривенно и подкожно

слов пока ещё не нужно…

 

                   

* * *

На слишком близкое, слишком близкое

я подошёл к тебе расстояние,

всё расплывается, сердце стискивает,

Бог весть откуда это сияние.

 

И ты прекрасна ли, я ли выдумал, –

что за бессмыслица слов двоящихся!

Из прошлой жизни я время выломал

и вставил шарфик твой, в ветре длящийся.

 

И вставил шаг твой, навстречу льющийся, –

взаимность тела и тяготения,

и невесомое тех дней имущество:

дрожанье воздуха вослед движению.

 

             

* * *

Ветер дерёт из рук

зонтик, портфель, с ребёнка – панамку:

так, мол, и надо, друг,

всё выворачивать наизнанку.

 

Где-то она меж сторон,

истина, – повернёшь и так, и этак:

холодок её, шорох, стон, –

снова её нету.

 

Ветер и ворошит

(где она там?) бумагу, куст и

дальше, дальше спешит:

и хорошо, что пусто.

 

Нужно лететь, лететь,

щель находить, тупики слепые.

Имя её просвистеть

истинное: стихия.

 

              

* * *

Обнимаешь руками себя

(будто так ты скорее уснёшь),

только собственной плоти тепло

уверяет ещё, что живёшь.

 

Заключив эту тёплую дрожь,

упираясь зрачками во тьму,

«чем ты дышишь и как ты поёшь?» –

выдыхаешь себе самому.

 

Столько ночи собралось в вещах,

столько здесь над тобой темноты,

что, коснувшись чужого плеча,

удивишься, что есть и не ты.

 

Так нелепо и хлипко вокруг,

так ведёт жизнесмерть свой помол,

что её жернова не сомнут

лишь того, кто действительно гол.

 

              

* * *

Что-то облегает жизнь

вроде непрозрачной ткани…

Плачет бедное сознанье,

как проснувшийся впотьмах.

 

Плачет, плачет, ворошит

зло случившегося хлама.

Неподвижной ночи пламя

звёздами в окне горит.

 

Что за ночь – сплошной укор:

лучше бы ты просто не был

раз не можешь жить в упор,

раз не хочешь вровень с небом

 

наклоняться и смотреть,

явь прослаивая снами,

равнодушнеть, холодеть,

покрываться облаками.

 

              

* * *

Время наносит тебе урон

больший, чем мог нанести Батый, –

жизнь выдувает со всех сторон,

чаще всего – изнутри.

 

Значит, былинку пора седлать,

с времени ветром пуститься всласть,

пляшущим на пепелище стать,

сгинуть совсем, пропасть.

 

Небо пророков тебе судья,

небыль прорехи твой ветхий халат,

старого грека худая ладья

ставит тебе мат.

 

Только и вспомнишь в последний миг:

моря расчёсы в ветреный день,

птицу, летящую напрямик,

на утёсе её тень.

 

 

ЛЕТО. БУНИН

        

1

Читаю Бунина, и терпкий вкус

готовности к любви и смерти разделяю

с высоким гордым стариком, –

невольно спину выпрямляю.

 

Живу в саду. И, как слепец,

лицом снимаю паутину.

Как будто я её покинул, –

так хороша земная жизнь.

 

2

Дней наших на земле

короткое стоянье,

как солнечный удар,

любви звериный пыл:

в двудышащем тепле

столь тесное слипанье,

как будто этот жар

им полдень одолжил.

 

И только точный стих, –

толчков сердечных сумма, –

даст выпрямить хребет,

хаос заговорив;

так летний вечер тих,

щепоть дневного шума

и путаницу бед

в закате растворив.

 

         

* * *

Не то, что мы хотим,

или хотят от нас,

а то, как мы молчим

в отчаяния час.

 

Не то, что глупый ум

нашёптывает нам,

а просто – лёгкий шум

листвы по деревам.

 

Не то, не то, не то,

что понял и узнал, –

Бог жалует лото,

и ты в него сыграл:

 

из хаоса, шутя,

выхватывает миг,

и ты, в него летя,

выкрикиваешь крик.

 

 

* * *

Если шторы раздвинуть – увидишь лес,

если лес раздвинуть – увидишь море:

что-то детское в этом движении есть,

примиряющее со злом,

успокаивающее в горе.

 

Так и стоишь, словно кто-то позвал, у окна,

напряжённым чутьём раздвигая преграды,

добираясь до дали последней, до дна,

за которым Ничто,

голый гул водопада.

 

Этой тёрке пустой только время тереть,

с тонким абрисом дней, с бабушкиным изумлённым идиш...

Если жизнь раздвинуть – увидишь смерть,

если смерть раздвинуть – увидишь...

Увидишь.

 

НА МОГИЛЕ МАТЕРИ

 

1

Куст этот ближе тебе, чем я.

Если законы телесные в силе

там остаются, твоя семья –

всё, что растёт на твоей могиле.

 

Всё, что растёт и ползёт, и грызёт,

пробуя ветвью, и телом, и зубом

всласть утвердиться, прибавив свой плод

к буйству живого в могуществе грубом.

 

Этот шиповник осатанел,

выпрастал ветви, и всё ему мало.

Может, твоею он смелостью смел,

жизнь добирает, что ты недобрала?

 

Может, узнала, что страх – это грех,

вот и свободна теперь, чем попало...

И рассыпаешь застывший свой смех

в каплях росы на коробочках алых.

 

2

Шелестом листвы нарублен свет.

Проходя сквозь лиственное сито,

шарит он в шероховатых плитах,

оставляя еле тёплый след.

 

Это пляшет дробная душа;

вся её пронзительная сила

небо над могилой рассинила,

облака по ветру распуша.

 

Инопланетянка-стрекоза

на ограде бусинкой застыла,

заслонясь от солнечного пыла

тонкой вуалеткою крыла.

 

Словно вдруг почувствовала сбой

всех миров и, впитывая чудо

языка, идущего оттуда,

пробует сказать его собой.

 

3

Когда я шёл к тебе домой,

так облака лежали,

как будто плавал надо мной

огромный дух печали.

 

И кладбища всегдашний вид

неряшливого тленья

уже не так меня саднит,

как в день захороненья.

 

Листва мне больше не шумит

прощаньем и прощеньем,

немного птица покричит,

но без того значенья.

 

Всё выветрилось из меня,

дождём и снегом смылось.

Всё превратилось в семена,

в другое превратилось.

 

ЗАРОСШИЙ САД

 

Лаокооновы усилия лозы,

вздымающей в разрушенной беседке,

бугристых мышц натужные узлы,

и прорва птиц, бесчинствующих в ветке,

чтоб всей оравой разлететься вдрызг

туда, где слаще кисти винограда,

где после ливня солнце гроздью брызг

дробится и ликует в листьях сада.

И всё затем, чтоб вовремя успеть:

скорей других выпрастывая стебель,

схватиться, прорасти, не умереть,

преодолеть забвение и небыль,

которые хохочут и грозят

засохшей ветвью, сгнившею оградой,

колодцем, что, как старый азиат,

бубнит водой и сам себе отрада.

Лишь торба вечера, упрятывая сад

во тьму, кишащую колючими звездами,

спокойно примиряет рай и ад,

как глупости, придуманные нами.

 

* * *

чтобы стала умещаться в стих

жизнь-зараза, чтобы ветер стих

злых желаний, этих хищный стай,

в пустоту тебя сжирающих, – читай

эту рукопись живого, эту вязь,

вещи с именем пронзительную связь,

словно взгляда обезумевший челнок

через сердце тянет нитку вечных строк,

через сердце, через нежность, через страх

всю в занозах первозданного, в узлах

слов, растущих отовсюду, как трава,

в той размерности, которой жизнь жива

 

Поэзия как форма приятия реальности. Владимир Гандельсман о книге Валерия Черешни "Пустырь"

 

Валерий Черешня, родился в 1948г. в Одессе, живет в Санкт-Петербурге. Автор четырех поэтических книг («Своё время», 1996; «Пустырь», 1998; «Сдвиг», 1999; «Шёпот Акакия», 2008г.), книги эссе «Вид из себя» и многочисленных публикаций в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Постскриптум» и пр.

etazhi-lit.ru

Черешня, Валерий Самуилович — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Слово «Черешня» имеет и другие значения. Черешня, Валерий Самуилович

Валерий Самуилович Черешня (род. 26 марта 1948, Одесса) — русский поэт и эссеист.

Родился в Одессе, где окончил среднюю школу и начал учебу в Одесском электротехническом институте связи. В 1968 году переехал в Ленинград. Окончил Ленинградский электротехнический институт связи (ЛЭИС), работал инженером в службах Ленинградской (Петербургской) телефонной сети. С 2008 года — пенсионер.

Брат — художник Моисей (Михаил) Черешня[1]; дочь Адель Черешня — дизайнер.

Публиковаться начал с 1993 года. Автор четырёх поэтических сборников[2], книги эссе «Вид из себя» и многочисленных публикаций в журналах «Новый мир», «Звезда», «Знамя», «Октябрь», «Новый берег», «Волга» и других. Переводил англоязычных поэтов: Луизу Глик, Роберта Фроста, Шеймаса Хини, Джеймса Мерилла.

Оставаясь в рамках традиционной поэтики, Черешня пытается в мельчайших сдвигах повседневности увидеть отражение изначального замысла и место в этом замысле человека. Его, по определению критика Анны Кузнецовой, «философская лирика честного стоика»[3] направлена на приятие мира. «Принятие мира как есть мало сказать доминирующий — исступленный мотив поэзии В. Черешни» (Лиля Панн)[4]. Общая характеристика его поэзии дана в рецензии В. Гандельсмана на сборник «Своё время»: «В случае В. Черешни, если не вдаваться в детали, я бы отметил спокойное достоинство и равновесие его лучших стихов, их внутреннее освещение… я бы отметил его целостное мировоззрение и узнаваемость, и почти физическое присутствие интонации…»[5].

Критики сближают творчество Черешни с поэзией двух других ленинградских поэтов — Владимира Гандельсмана и Льва Дановского. В 2013 году вышла совместная с Владимиром Гандельсманом книга «Глассические стопки» — попытка двух поэтов создать объёмный образ особого поэтического зрения, присущего персонажу повести Сэллинджера Симору Глассу (второе издание в 2016 году).

  • Другое время. — Нью-Йорк: «Эрмитаж», 1996
  • Пустырь. — СПб.: «Феникс», 1998
  • Сдвиг. — СПб.: «Абель», 1999
  • Вид из себя. — СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 2001
  • Шёпот Акакия. — СПб.: «Алетейя», 2008[6]
  • Глассические стопки. — Нью-Йорк: «Айлурос», 2013; М.: «Русский Гулливер», 2016
  1. ↑ Евгений Голубовский. Михаил Черешня: «Тают зеркала в пустыне комнат…»
  2. ↑ Страница Черешни на Новой литературной карте России
  3. ↑ Анна Кузнецова, «Знамя», 2009, № 6
  4. ↑ Лиля Панн «Валерий Черешня. Сдвиг», «Новый мир», 2000 № 2
  5. ↑ Владимир Гандельсман «Своё время», «Интерпоэзия», 2009, № 2
  6. ↑ Мария Галина «Там, где он находится, не танцуют», «Новый мир», 2009 № 9

ru.wikipedia.org

Валерий Черешня. СТИХИ В АЛЬМАНАХЕ "ПАРОВОЗЪ" №9, 2019

Главная » Поэзия » Валерий Черешня. СТИХИ В АЛЬМАНАХЕ “ПАРОВОЗЪ” №9, 2019

* * *
Пока ещё ты жив, и на булавку боли
не наколол Господь сознание твоё,
смотри, смотри, — зимой убито поле,
там бьются жизнь и смерть, полощется бельё,
как флаг победы тех, кто к битве непричастен:
зимующей земли, немеющих небес,
а ветра дикий дух, шалеющий от счастья,
сшивает их пути, обрушиваясь в лес.
И ты готов вобрать непредставимость воли,
простёртой белизны скрипучее жильё,
пока ещё ты жив, и на булавку боли
не наколол Господь сознание твоё.

* * *
Не то, что мы хотим,
или хотят от нас,
а то, как мы молчим
в отчаяния час.

Не то, что глупый ум
нашёптывает нам,
а просто — лёгкий шум
листвы по деревам.

Не то, не то, не то,
что понял и узнал, —
Бог жалует лото,
и ты в него сыграл:

из хаоса, шутя,
выхватывает миг,
и ты, в него летя,
выкрикиваешь крик.

ВАРИАЦИИ НА ВЕЧНУЮ ТЕМУ

Сам скажи о Себе, а я — устраняюсь.
Ну, какой Ты? Стоишь, наклоняясь,
обернувшись к Себе, словно смотришься в воду.
Ну, какой Ты без лирики? Кроме погоды?

Зачеркнём лепет слов, означающих чувство,
это здесь не подходит; оставим искусство
в точном смысле — уменья любого рода,
взглянем прямо в Твои бесконечные своды.

Анфилада пустот.
Пролетая раскрытые двери,
расстояние жизни рассудочным взглядом измерив,
я смиряюсь, Тебе предоставив слово.
Ты молчишь — это более чем сурово.

Это более чем сурово, но это — прекрасно:
если жизнь и её проявления столь же напрасны,
сколь напрасны цветы в индевеющем здании морга,
значит, мы так свободны, что хоть подыхай от восторга.

Ты молчишь, Ты молчишь, и даёшь этим право
на молчание мне и моей безразмерной державе;
где-то там, вдалеке, в леденеющей вспышке зарницы,
мы с Тобой погружаемся в смежные наши границы.

Осязая бесстрастье Твоё, высоту, равнодушье,
я уже никогда не умру от удушья,
задыхаясь вопросом, ответов не узнавая…
Ты свободен совсем, я Тебя отпускаю.

* * *
Обнимаешь руками себя
(будто так ты скорее уснёшь),
только собственной плоти тепло
уверяет ещё, что живёшь.

Заключив эту тёплую дрожь,
упираясь зрачками во тьму,
«чем ты дышишь и как ты поёшь?» —
выдыхаешь себе самому.

Столько ночи собралось в вещах,
столько здесь над тобой темноты,
что, коснувшись чужого плеча,
удивишься, что есть и не ты.

Так нелепо и хлипко вокруг,
так ведёт жизнесмерть свой помол,
что её жернова не сомнут
лишь того, кто действительно гол.

* * *
Перезрелый звук шмеля и летней дрёмы
после полдня солнце чистых занавесок
запах вымытых полов и «Детство Тёмы»
дочитать бы надо счастье всплеском
подступает к горлу невозможно
жить ходить листать страницы вечер вводит
полный воздух внутривенно и подкожно
слов пока ещё не нужно…

* * *
Если шторы раздвинуть — увидишь лес,
если лес раздвинуть — увидишь море:
что-то детское в этом движении есть,
примиряющее со злом,
успокаивающее в горе.

Так и стоишь, словно кто-то позвал, у окна,
напряжённым чутьём раздвигая преграды,
добираясь до дали последней, до дна,
за которым Ничто,
голый гул водопада.

Этой тёрке пустой только время тереть,
с тонким абрисом дней, с бабушкиным изумлённым идиш…
Если жизнь раздвинуть — увидишь смерть,
если смерть раздвинуть — увидишь…
Увидишь.

ПАМЯТИ ОТЦА

Пока ты был — было кого любить,
можно любить теперь — только зачем, куда?
На пустоту, где ты, волколуною выть
воем, которым в ночи густо ревут суда.

Словно они, не я, мыкают мглу потерь
и наливаются вкрай тёмной водой обид.
Стылая суть вещей прячется, а теперь
вот ещё сон ушёл и пустота болит.

Кажется, я бреду, не оставляя следов,
лёгким до жути стал, небо скользит по лбу.
Ты притворяешься сном, звуком знакомых слов,
маленьким стариком, куце лежащем в гробу.

* * *
Живёшь, живёшь, и обжигаешься
вдруг ужасом, что не живёшь,
а потихоньку умираешься
и полегоньку исчезаешься, —
не человек уже, а дрожь.

Выходишь в парк и утешаешься,
что вроде бы ещё живёшь,
пока глазами упираешься
и уткой с лёту погружаешься
в пруда сверкающую брошь.

Пока на ощупь разбираешься
между «живёшь» и «не живёшь»,
скукоживаешься, смеркаешься,
закатным отсветом теряешься,
дня позолоченного грош.

КАФКА ПИШЕТ…

Кафка пишет письмо Фелиции:
никакой я не знаю традиции,
кроме каторжного ночного боя —
примиренья себя с собою.
Только в этом бою я — воин
и вполне пораженья достоин:
кучки слов, что в утреннем свете
разбегаются врозь, как дети.

Кафка пишет письмо Фелиции:
посмотри, посмотри на лица их —
до чего они заботами источены,
от безумья к смерти скособочены;
что в них истинного, божьего, великого?
в снах своих я превратился в двуликого:
первый в праведном запале бил их палкой,
а второй чуть не заплакал — так их жалко.

Кафка пишет письмо Фелиции:
ты имеешь дело с убийцею
всего здешнего, здравого, зримого,
ради мига необходимого;
я ползу сквозь времени соты,
заполняя плотью пустоты.
Вот, ты пишешь, что любишь меня,
как ты можешь любить червя?

Кафка молит в письме Фелицию:
истончилась жизнь, стала спицею,
пригвоздила к распятью бессонницы,
к бессловесности полной клонится.
Только письма твои и спасение,
конверта богоявление;
ты можешь меня возродить,
ты держишь спасенье в руке,
мне нужно кого-то любить
и быть от него вдалеке.

* * *
чтобы стала умещаться в стих
жизнь-зараза, чтобы ветер стих
злых желаний, этих хищный стай,
в пустоту тебя сжирающих, — читай
эту рукопись живого, эту вязь,
вещи с именем пронзительную связь,
словно взгляда обезумевший челнок
через сердце тянет нитку вечных строк,
через сердце, через нежность, через страх
всю в занозах первозданного, в узлах
слов, растущих отовсюду, как трава,
в той размерности, которой жизнь жива

Опубликовано в Паровозъ №9, 2019

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

lit-web.net

Валерий Черешня — читать онлайн на ЛитБук

Это вы?

Рейтинг:
За публикации: +3
За комментарии: 0
Публикации в журналах:
Пугающий свет0
Поэзия, Интерпоэзия
Лев Дановский: Облако наплывает…+3
Поэзия, Семь искусств
Одесский дворик0
Поэзия, Семь искусств
Стихотворения Симора Гласса. Переводы Владимира Гандельсмана и Валерия Черешни0
Поэзия, Семь искусств
Переводы: Луиза Глик, Джеймс Мерил, Роберт Фрост, Дилан Томас0
Поэзия, Семь искусств
Прозрачное время0
Поэзия, Семь искусств
Вид из себя0
Проза, Семь искусств
Вода и город0
Поэзия, Семь искусств
Область говорения0
Поэзия, Семь искусств
Настоящее продолженное0
Поэзия, Семь искусств
После смерти0
Поэзия, Семь искусств

Регистрация для авторов В сообществе уже 1075 авторов

Войти
Регистрация

litbook.ru

Пугающий свет. Валерий Черешня. Интерпоэзия, №3 — ЛитБук

ФЛОРИДА

Жизнь, вытянутая вдоль побережья,
растянутая на сотни миль,
рай, выжигающий память о прежнем,
старческий гриль.
Пеликан-птеродактиль рушится в воду,
рыбу живьём ест,
рукоплесканья уроду –
слабеньких волн переплеск.
Словно густая Бахова гамма,
пляжа кишащий развал:
мальчик с мячом, пышногрудая мама,
старого тела скандал.
(Этому телу до смерти надо
успеть разлюбить всё, что видит, –
оттого и пристальность взгляда,
натяжение нити.)
Дело к закату. Господствует синий.
Солнце почти обесточено.
Можно брести на парковку к машине –
жизнь на день укорочена.
Тени змеятся и, жаля в пятку,
бесшумно и споро ползут по песку,
как террорист, заложивший взрывчатку
времени в нашем мозгу.
А небо помечено перистым веером,
его изумительный взмах
не умещается в узости черепа…
Сколько раздавленных черепах!

 
ПРОБУЖДЕНИЕ

Тяжелый первозданный хаос,
спросонный мир в руинах смысла,
косноязычия и пауз
подвешенное коромысло.
Его стотонное качанье
колеблет видимость настолько,
что вещи предстают на грани
мгновенной ясности не только
сухому разуму, но зримо...
Так невозможно пробудиться,
что мотылек, летящий мимо,
влетает в сон огромной птицей
и душит ватой одеяла.
Короткий вскрик в себя обрушен.
На дне холодного провала
ты сам собою обнаружен.
И, медленно осознавая,
вновь радуешься, очутившись
в какой-то жизни, забывая
где был, когда лежал забывшись.

 
* * *

Земные звуки тише, глуше и
не стискивают в средостении.
В душе, протухшей равнодушием,
почти неразличимо пение.

Еще не труп, еще не Лазарь, но
все лучшее уже потеряно...
Не про тебя ли жестко сказано:
неплодоно́сящее дерево!

Растешь безлиственно, коряво, но
повеет дух словесной силы, –
на властный зов, в обрывках савана,
живым выходишь из могилы.

 
* * *

Ужас законченной вещи,
глупость обмысленной мысли, –
жить в этой огненной пещи
и пересчитывать числа:
пять сороков пустяковин,
пару небесных опалин, –
вот ты уже и доволен
и к полунебу приравнен.

Экой дурак, как посмотришь,
что же забыл эти ветки
сунуть в мешочек истертый
к прочим прекрасным объедкам?
Что ли и вправду почуял,
сколько превыше тревога
упоминаемых всуе
неба, пространства и Бога?

И, рассмеявшись вдогонку
звонко-пустым перепевам,
стрункий стоишь, а в сторонке
чувства протяжное тело.

 
* * *

Этот опыт твоей жизни –
от минуты к минуте,
от ветра к ветру,
словно выпил полную чашу цикуты
и душа леденеет от края к центру,

застывает, в провалах привычки виснет,
в паутине заботы
о ненужном.
Помнишь, голос промолвил: “кто ты?”
с нежностью, как о суженом.

Обнови этот опыт, добавь в его пресность
соль историй,
тебя до сих пор саднящих.
Вот и свет погасили, смыкают шторы,
чтобы утренний луч не встревожил спящих.

Просыпаться страшно – жестокая ясность
прожигает нутро,
ранит щебетом ранним…
А смотри, какое сияет утро,
словно кто-то достоин его сиянья.

 
* * *

Вот ты стоишь в перекрестье пустот,
молча летят бесприютные звезды;
ты не выносишь расстрельный полет,
прячась в укромно-словесные гнезда.

Но ничего там в поэзии нет,
кроме сцепления звука и смысла, –
словно ты мышь, и пугающий свет
в тьме непролазной случайно прогрызла.

 
Валерий Черешня – поэт, эссеист, переводчик американской поэзии. Стихи публиковались в журналах “Звезда”, “Знамя”, “Новый мир”, “Октябрь”, “Дружба народов”, “Интерпоэзия” и др. Работает инженером. Живет в Санкт-Петербурге.

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать

litbook.ru

Интервью с Сергеем Курышевым, Книга для учителя по новейшей истории России, Вечер стихов Валерия Черешни, Фестиваль камерной музыки в Липецке, «Падение в небеса» Натальи Митрошиной




Марина Тимашева: Начался учебный год, и в нашем расписании появилась книга, с которой многие связывают новый курс в преподавании истории, а некоторые даже новый «Краткий курс». Книга для учителя «Новейшая история России, 1945 – 2006», автор Александр Филиппов, издательство «Просвещение». Я прошу нашего рецензента Илью Смирнова оценить это пособие не политически – кто из вельмож заказал, кому выгодно – а именно как книгу по истории.


Илья Смирнов: Ещё в позапрошлом веке умные люди предостерегали от изучения в школе слишком современной истории, в результате чего получается «…панегирик нынешнему императору и производит, конечно, совершенно противное действие. Молодые люди по свойственному им духу противоречия относятся к этому преподаванию критически… теряют к учителям и доверие, и уважение» http://scepsis.ru/library/id_420.html И если знакомство с книгой Александра Вячеславовича Филиппова начать с последней главы «Суверенная демократия», то науки здесь, конечно, немного. И проблема даже не в «панегириках императору», в них-то как раз присутствует, если не научный анализ, то здравый смысл: похвалить есть за что, большинство граждан тоже так думает, и они правы. Но возьмем параграф, тематически близкий программе «Поверх барьеров» – про искусство. Ну, что, по-вашему, случилось самое важное в драматическом театре с начала 90-х годов? Загибаю пальцы, всего их понадобится два. Один спектакль табаковского МХАТа – действительно хороший, но без упоминания режиссера, как будто его сам Табаков поставил. Второе достижение: «появились новые формы общения со зрителем… в театральных постановках стали широко использоваться приемы документального жанра… в этой технике ставит, например, московский Театр. doc » (473). То есть, в историю вошли не Петр Фоменко и Кама Гинкас, а полусамодеятельные, якобы «новые формы», вообще-то описанные ещё в «Истории советского театра» 1933 года издания (см. т. 1, с. 237, 262 и др.) Но вашим театральным коллегам ещё повезло, потому что изобразительное искусство «суверенной демократии» представляют гг. «О. Кулик, А. Осмоловский» (473). Читаем дальше. «Наследие русской философской мысли…, глубоко созвучной современным духовным исканиям» в лице неизбежных, как реклама банковских кредитов, И.А. Ильина с В.В. Розановым (478) соседствует с «постмодернизмом», который, видите ли, оказался «в центре художественных поисков 90-х гг.», при этом названо только одно конкретное произведение - «Москва -Петушки», написанное вообще-то в 1970 году (474). Ещё бедным учителям предложено усвоить, что в середине 90-х «потребность в общественном идеале была поставлена под сомнение, культура перестала формировать публичное пространство» (469). Вы понимаете, что сие означает? Разве у лакея Яши не было «общественного идеала»? Был, и куда более чёткий, чем у других героев чеховской пьесы. И когда «актуальный художник» демонстрирует окружающим свои гениталии, а потом предлагает заглянуть корове под хвост и там увидеть Россиюhttp://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=776808&print=true ·

– конечно, это идеология. Причем в чистом виде: ничего, кроме идеологии, здесь нет.

Тут можно было бы поставить точку и рекомендовать автору, прежде чем наставлять учителей, навести порядок в собственной голове: либо патриотизм и «пути христианской жизни» – либо «театр.doc» и «биеннале современного искусства». Но. Во-первых, в таком духе написаны главы о современной культуре почти во всех пособиях, с которыми мне довелось знакомиться. Вместо «художника Кулика» может быть эстрадная попсня, но это не принципиально. Таким образом, проблема не в конкретном авторе, а в коллективном заказчике. Правящий класс никак не определится с духовными ценностями.

Об этом, конечно, ни слова, само понятие «класс», у нас теперь под запретом. Соответственно, вопрос о социальной структуре либо обходится, либо решен таким экзотическим способом, что формирование номенклатурной бюрократии связывается с хрущёвской эпохой (205 – 207). Брежнев «был поставлен у руля… именно партийной бюрократией» (208). А Сталин – что, кем-то другим? Сталинские «чистки» так же не отменяют бюрократии, как репрессии Ивана Грозного против конкретных бояр не отменили крупного феодального землевладения.

Спотыкаясь о трещины в логике, я, тем не менее, должен признать за книгой и некоторые достоинства. Во-первых, совсем уж кощунственных перлов в ней всё-таки нет. Можно взять для сравнений другое пособие по истории России, не просто утвержденное официально, но ещё победившее в каких-то конкурсах, и там раздел биографий украшен жизнеописанием гитлеровского прислужника, казненного за военные преступления. Так вот, романтическое жизнеописание этого предателя в 14 раз превосходило по объему биографию Юрия Гагарина. http://press.alledu.ru/publication/432/1744 И, вроде бы, общественность не протестовала: чем это таким промывают мозги школьникам? Что за коричневая субстанция? А книга Филиппова почему-то вызывает протесты http://www.og.ru/news/2007/07/16/31096.shtml . Хотя в ней нет никакой реабилитации Сталина: последние годы его правления - чистый триллер. Да, в финале соответствующей главы приведены результаты ФОМ: 47% сегодня оценивают Сталина положительно (93). Можно как угодно относиться к таким опросам, но общая тенденция, видимо, уловлена правильно. Так ведь это и интересно. И не Филиппов виноват в популярности тирана, а люди, которые так грамотно обличали по всем пропагандистским каналам «тоталитарное прошлое», что добились прямо противоположных результатов.

И эпоха Брежнева в пособии не восхваляется: напротив, именно в тогдашней «стабильности» автор обнаруживает предпосылки последующих бед (217, 225 и др.) Если о ком и говорится с придыханием, так об А.Д. Сахарове (350). При этом распад Советского Союза подан, в соответствии с путинской формулировкой, как «общенациональная трагедия огромного масштаба» (325), а не как долгожданное избавление от «безбожной красной Империи» (в других-то учебниках можно наткнуться и на такое, см. http://scepsis.ru/library/id_1269.html ). Слава богу, автор наконец-то освободил историю ХХ века от концепции «тоталитаризма». http://www.intelros.ru/2007/06/27/av_filipov_novejjshaja_istorija_rossii_19452006_gg_kniga_dlja_uchitelja.html#

В описании советского периода, при всем критическом отношении к тогдашним преступлениям и ошибкам, преобладает всё-таки исследовательская, аналитическая манера, а не агитпроп в духе «философа И. А. Ильина» (83). Политическую историю автор старается выводить из материальных условий жизни, а не наоборот. Это не всегда удается, но сама попытка заслуживает похвалы.

Таким образом, книга Филиппова хороша настолько, насколько оригинальна, и плоха ровно в той мере, в какой продолжает традицию, сложившуюся где-то в середине 90-х годов.

А рецензенты, которые обнаружили в книге некий новый официальный «авторитарно-героический взгляд на историю» http://www.vremya.ru/print/183221.html

- боюсь, слишком ей польстили. Героизм предполагает всё-таки определённую стройность и цельность сознания, а до этого нашим воспитателям ещё ой как далеко.


Марина Тимашева: На два дня, 23 и 24 сентября, в Москву приезжает Петербургский Малый Драматический Театр – Театр Европы со спектаклем «Жизнь и судьба», поставленным Львом Додиным по роману Василия Гроссмана. Не надо никому доказывать, что у Додина – потрясающая труппа. Хотя актеры МДТ, наверное, не так популярны в общепринятом смысле этого слова, как герои всяческих бригад, бумеров и дозоров. Но, как однажды сказал замечательный театровед Алексей Бартошевич, «они популярны у того, у кого нужно». Сергея Курышева - одного из ведущих артистов Малого драматического - знает весь театральный мир, он занят, в основном – в главных ролях, практически во всех спектаклях Льва Додина. В преддверии гастролей МДТ в Москве я предлагаю вам послушать запись беседы Павла Подкладова с Сергеем Курышевым.


Павел Подкладов: Говорят, что во Французском толковом словаре, в главе «Интеллигенция», есть подраздел, посвященный российской интеллигенции. А я бы добавил туда еще и такой специальный термин как «петербургский интеллигент», и в качестве примера назвал бы Сергея Курышева. Он один из любимцев Льва Додина, великий режиссер практически всегда доверяет ему самые значительные роли в своих спектаклях. Среди них - чеховский Тригорин, дядя Ваня, Платонов, Кириллов в «Бесах» Федора Михайловича Достоевского, Френк в «Молли Суини», Глостер в «Короле Лире». В спектакле «Жизнь и судьба» артист играет главного героя, физика-ядерщика Виктора Павловича Штрума. Эту роль Курышева некоторые критики назвали «психологически виртуозной». Между тем, Сергей Курышев вовсе не похож на знаменитого артиста, и уж тем более - премьера. При всей своей стати Сергей на сцене и в обычной жизни кажется немного застенчивым, угловатым, о себе говорит просто и открыто. Глаза загораются тогда, когда он начинает рассказывать об учителях и партнерах. Я спросил своего собеседника, не кажется ли ему странным выходить каждый день на сцену к нескольким сотням зрителей, проживать чужие жизни под диктовку другого человека и получать за это в награду некий полуязыческий ритуал, называемый аплодисментами?


Сергей Курышев: Наверное, это со стороны кажется странным, а для меня это уже нормальное занятие. Несмотря на диктат автора пьесы, диктат режиссера это все-таки что-то и твое, это в каком-то смысле самовыражение, не только пристройка или попытка осознать, что делает твой герой, что он чувствует, но и попытка осознать самого себя.


Павел Подкладов: Вы, безусловно, как-то влияете на героя своими чертами, своей психофизикой. А бывает обратное влияние героя на вас?


Сергей Курышев: Это вопрос, который я себе часто задаю, он очень интересен. Я точно знаю, что влияет, а вот каким образом, как это происходит, каков механизм этого действия, я не знаю. Он очень странный, может, даже опасный для многих. Несколько десятков, а, может, и сотню раз я смотрел «Братья и сестры» (у меня там очень маленькая роль), поэтому я имею возможность посмотреть со стороны, я очень люблю этот спектакль. И вдруг для меня Петр Михайлович Симак, Сергей Афанасьевич Власов, Игорь Юрьевич Иванов становятся моложе. Они действительно молодеют, они не такие, какие были в день премьеры, в 85-м году, они моложе. Даже внешние изменения происходит, я уж не говорю о внутренних процессах, о них мне говорить сложно, это тема для чьей-нибудь диссертации.


Павел Подкладов: Вам никогда актерство не было в тягость? Вы все-таки человек, хлебнувшей другой профессии, хотя бы немножечко, но выучившийся на журналиста.


Сергей Курышев: Нет, мне это нравилось. Мне, конечно, было неожиданно то, что случилось, скажем, в институте, потому что я пришел поступать в Театральный институт довольно случайно, но это мне нравится. Я сейчас не очень представляю, как бы я мог обойтись без театра. Наверное, при как-то исключительных обстоятельствах мог бы, как эмигранты живут без родины, но мне бы не хотелось.


Павел Подкладов: Одна женщина задала мне вопрос, как это актеры могут выходить сотни раз в одной и той же роли, не наскучивает ли?


Сергей Курышев: Я вспоминаю, как мы играли в 90-х годах спектакль «Гаудеамус», у нас были длительные гастроли, когда мы его играли сорок раз подряд. Вот тут начинаешь задумываться о том, что пора бы уже этот цикл прекратить на время. Усталость физическая, конечно есть, но, в принципе, не наскучивает, не надоедает. Во-первых, если ты готовишься к роли, если тебе нравится роль, то ты всегда найдешь в ней что-то новое. Иногда в одной фразе, иногда в каком-то движении в твоей душе, в душе твоего героя. Этого, естественно, не заметят зрители. Для меня это уже интересно.


Павел Подкладов: Хотел спросить о такой вещи, вызывающей споры: должен ли быть актер философом, мудрым человеком, или он должен быть чистым, как белый лист? В этом смысле интересен ваш опыт, вы все-таки пришли с журналистского факультета. Вот этот опыт, знания какие-то вам помогали в актерской работе или иногда мешали?


Сергей Курышев: Во всяком случае, не мешали. Не хочется говорить на своем примере. Я не помню глупого актера, который бы замечательно играл, в театре такого не было. Удивительный ансамбль был у Георгия Александровича Товстоногова в конце 50-х – в 70-е годы. Кто же там был глупый? Все были умницами. Чистого листа у них не было. А мне эти артисты дороги, это первые, кого я вспоминаю. С Евгением Алексеевичем Лебедевым мы играли в «Вишневом саде», а с Олегом Ивановичем Борисовым мы этот же «Вишневый сад» репетировали. Он не смог участвовать в спектакле, уже тяжело заболел. Интересно наблюдать на репетициях за Борисовым, как он слушал, как он записывал, как он задавал вопросы, какие вопросы он задавал. Иногда задавал простейшие вопросы, но ответ на эти вопросы часто становился ответом на какие-то более серьезные вещи в нашем театре. Я думаю, что отношение серьезное, но это именно в нашем театре, а других театров я, к счастью, или, к сожалению, пока не знаю. Мне очень приятно работать с моими партнерами, они, может быть, мало известны, скажем, по кино. Работать с Петей Семаком, с Ивановым, с Завьяловым, с Татьяной Шестаковой, с Ириной Тычининой, моей однокурсницей, и многими другими. Ты очень много получаешь. Это серьезные, умные, читающие и очень хорошо играющие люди. Это, конечно, люди, объединенные определенной идеей, что выражается в репертуаре, и объединенные своим учителем, потому что очень и очень многие из нас учились у Льва Абрамовича.


Павел Подкладов: Наверное, секрет додинских спектаклей кроется, наряду со всем прочим, в каком-то особом подходе к актерам, становящимися на сцене отнюдь не покорными исполнителями воли автора и режиссера, а творцами своих героев, людьми, страдающими теми персонажами, жизни которых им приходится проживать на сцене.


Сергей Курышев: Друзья мои, не театральные, говорят, что не видно режиссуры, вроде все само собой. Это, мне кажется, новая ступень режиссуры, когда ее не видно. Но она существует, и она очень жесткая. В том-то и дело, что режиссер так работает с актером, так проверяет роли и доверяется актеру и, в то же время, проводит свою линию, свое понимание, если не навязывает, то предлагает и заражает своим пониманием роли. Естественно, в массовых сценах в «Братьях и сестрах» поражает, что каждый из 30 человек занят своим делом. На крошечной площадке выстроить это, организовать, с каждым актером побеседовать и каждого, если не заставить, то направить в какую-то сторону, это удивительное свойство Льва Абрамовича Додина. Я понимаю, что это удивительный спектакль, в котором я счастлив быть и монтировщиком, это спектакль намного и намного выше тех спектаклей, большинства того, что происходит в театральной жизни и России, и Европы. И я понимаю, что твой режиссер, с которым ты можешь и не соглашаться, и спорить, и слушать его замечания, и раздражаться, что твой режиссер все-таки лучший режиссер. С годами это понимание усиливается.


Павел Подкладов: Вы, в основном, воспринимаете Додина прагматично, умом перевариваете что-то или можете его с полуслова, с полувзгляда, эмоцией понять?


Сергей Курышев: В репетициях мне хочется услышать побольше, но я, конечно, что-то понимаю, на мой взгляд, довольно быстро. Часто достаточно одного замечания, одного движения со стороны Льва Абрамовича, и мы уже понимаем, о чем говорим. Потому что в репетициях обычно мы подробно обговариваем что-то, чего-то добиваемся, часто даже не словами, а показом. Лев Абрамович удивительно показывает - и сам заражается, и других заражает. Я помню, как несколько раз, практически по тексту чеховскому, он проигрывал роль Сони в «Дяде Ване» или роль Марии Грековой в «Пьесе без названия». Это в шутку, но на самом деле и всерьез - он лучший исполнитель Маши Грековой в «Пьесе без названия». Никто из девочек этого не добился.


Павел Подкладов: Часа за два до разговора с Сергеем Курышевым, в фойе я стал свидетелем речевой разминки артистов Малого Драматического Театра. Она заключалась в том, что народные и заслуженные артисты вместе с молодежью, собравшись в круг, громогласно и воодушевленно несли какую-то тарабарщину, повинуясь дирижерским жестами очень симпатичного немолодого человека, который, по-моему, был увлечен процессом не менее своих подопечных. Я, конечно же, спросил своего собеседника и об этом примечательном явлении в жизни его театра. Существуют ли какие-то не только духовные основы, а чисто практические, отличающие вашу команду от других? Вы, например, собираетесь до спектакля, разминаетесь очень своеобразно.


Сергей Курышев: Речевые разминки у нас обязательны во всех спектаклях, за редчайшим исключением. Их проводит Валерий Николаевич Галендеев, наш педагог по речи, заместитель художественного руководителя, профессор. Мы с ним знакомы еще с института. Кроме того, что мы разминаем речевой аппарат, Галендеев дает еще какой-то заряд, толчок и направление к правильному темпоритму для спектакля. Это не просто правильное произнесение какой-то определенной поговорки. У него, кстати, бывает три-четыре разминки, и ни одна на другую не похожа, он всегда придумывает новые выражения, словосочетания, поднимает настроение, даже это важно. Мое глубокое убеждение, что на любой, даже самый серьезный спектакль лучше выходить радостным. Это помогает понять даже трагические стороны спектакля. Конечно, хорошее настроение очень важно. Не всегда это случается, по личным причинам, все в жизни бывает, но лучше так. И, например, от такого спектакля как «Бесы», поскольку он начинается очень рано, у меня с утра поднимается настроение. И многие из наших актеров, если не все любят этот спектакль, он очень редко идет, к нему готовятся как-то заранее, может быть, бессознательно. Но настроение утром хорошее. Перед некоторыми спектаклями другие разминки: вокальные на «Бесах», в «Пьесе без названия», «Гаудеамусе», «Клаустрофобии», акробатические, если нужно, танцевальные, музыкальные - в некоторых спектаклях приходится играть на духовых инструментах.


Павел Подкладов: Вы специально научились или просто учились до этого?


Сергей Курышев: Многие специально учились. Я, как медведь, учился нотной грамоте, учился нажимать на клапаны трубы.


Павел Подкладов: Итак, через неделю москвичи увидят Малый Драматический Театр - Театр Европы с новым спектаклем Льва Додина «Жизнь и судьба». Для нас, любителей творчества МДТ, я уверен, это будет праздник великого искусства. А для додинской труппы - очередной экзамен. Так уж повелось, что московский зритель, по мнению многих актеров этого театра, часто становится для них самым трудным. Вот я разговаривал с Ксенией Раппопорт и задавал вопрос Льву Абрамовичу по поводу Москвы. Не только они говорят, что Москва всегда была трудна для МДТ, для актеров и для Додина, в частности. Для вас она также трудна в смысле зрительского восприятия?


Сергей Курышев: В смысле зрительского восприятия, может быть, и нет. По некоторым реакциям во время спектакля отличается зритель питерский и московский. Не думаю, что эти отличия значительны, так же как они незначительны в отношении европейских городов, скажем. Но наше сознание, что ты приезжаешь в Москву, это столица, очень театральный город, здесь много театральной критики, а если приезжаешь на гастроли в Москву, значит, ее будет много, они более строгие, они все-таки московские, а мы - питерские. Сознательно и бессознательно начинаешь немножко напрягаться, это чувствуется. Но это не из-за того, что Москва жестокий и злой город, а театроведы в Москве страшные и злые люди, которые ненавидят питерский татар.


Павел Подкладов: Неужели вас никогда не обижали театроведы?


Сергей Курышев: Я не помню такого. Писали глупости иногда, но не злые. Я бы не сказал, что со всеми я бы захотел второй раз встретиться, скажем так, но злого не было.


Марина Тимашева: Спасибо Павлу Подкладову, добавлю, что МДТ приезжает на гастроли по приглашению Театра Наций, а играть спектакль будет на сцене театра Эт Сетера.


Марина Тимашева: Липецкая филармония устроила настоящий праздник для жителей города, которые называют себя милым словом липчане, и для Андрея Юдина.


Андрей Юдин: Свой 50-летний, юбилейный концертный сезон Липецкая филармония завершила настоящим фейерверком звезд камерной музыки. На открытой сцене соборной площади, под звуки салютов и оваций, в сопровождении Воронежского симфонического оркестра звучали голоса солистов Большого Театра, солистов Липецкой филармонии и солиста английского театра Ковент-Гарден Александра Науменко.

Солист английского театра Ковент-Гарден Александр Науменко родился в Липецке, учился в Липецком музыкальном училище и окончил Московскую консерваторию. Благодаря Международному конкурсу камерной музыки имени Элли Амелинг в Нидерландах Александр стал лауреатом и оказался в Лондоне.


Александр Науменко: Мое пение началось с пения в Хоре студентов Московской консерватории под управлением Валерия Полянского, становление шло в Англии. Потом, через три года, я появился в Москве. Я приехал работать в жюри, и оказалось, что жюри должно было петь. Поэтому два года назад во Дворце культуры, где был заключительный концерт конкурса Обуховой, я впервые выступил. Будучи студентом музыкального училища, я посещал практически все концерты филармонии. Липецкая филармония и тогда была на таком высоком уровне, потому что приезжали великие музыканты, по тем временам – Изаков и Гилис, которые были золотом этих концертов, они воспитывали нас, музыкантов.


Андрей Юдин: Солистка Липецкой филармонии сопрано Наталья Дмитриевская стала лауреатом конкурса имени Обуховой, и ей было дано почетное право открыть гала-концерт вокалистов.


Наталья Дмитриевская: На такой сцене, на улице – первый раз. Очень волнительно, очень тяжело. Себя не слышно совершенно. Когда поешь в зале, на сцене или спектакль ты можешь где-то реабилитироваться. Особенно, если спектакль поешь. А здесь - нет. Надо выйти и выдать все на сто процентов. Сейчас такая редкость, когда публика слушает классику. Это очень приятно, как бальзам на сердце.


Андрей Юдин: Солисты Липецкой филармонии, народные артисты России Анатолий Безденежный и Александр Науменко решили дуэтом исполнить неаполитанскую песню Куртиса «O, sola mia». Мэтры уступали друг другу право первого голоса. Анатолий Безденежный считает, что импровизация получилась.


Анатолий Безденежный: Наши сердца наполнены музыкой, наша любовь к зрителю бесконечна и безгранична. И от этих эмоций очень приятно. Мы - мастера своего дела. Из 50-ти 40 лет я проработал в Липецкой филармонии, познал большой мир музыки, поездил по многим странам, по городам и весям нашей любимой матушки России, я благодарен всем, кого я знаю, кем я дорожу, кто рядом со мной, кого я люблю.


Андрей Юдин: Солистка Большого Театра Лариса Рудакова рассказала о том, что впервые выступает в провинции с таким солидным коллективом мастеров камерной музыки.


Лариса Рудакова: Здесь мне очень приятно выходить на одну сцену с мэтрами нашей сцены, с моими коллегами по Большому Театру, бывшими коллегами по консерватории. Дороги разводят, и приятно, когда люди и звезды стекаются в каком-то городе не большом, не центральном. Липецк, город не столичный, может себе позволить пригласить таких замечательных людей со всего бела света.


Андрей Юдин: Солистка Большого Театра Маквала Касрашвили отметила, что в Липецке должен быть построен настоящий филармонический концертный зал.


Маквала Касрашвили: Я имела счастье попасть сюда несколько лет тому назад, когда праздновали юбилей великой русской певицы Надежды Обуховой. После этого я очень частый гость вашего города. У вас потрясающая филармония и сегодняшний концерт это огромное доказательство, на каком уровне работает филармония. И я думаю, что этот город и публика заслуживают концертный зал филармонический.


Андрей Юдин: После концерта зрители долго не расходились и обменивались впечатлениями.


Девочка: Мне все понравились. Больше всего Зураб Соткилава.


Зрительница: Очень благодарим москвичей. Мы побывали в Большом Театре.


Зритель: Культура в том, чтобы было побольше живого звука, чтобы пели в живую.


Андрей Юдин: Услышать музыку Верди, Чайковского, Беллини, Глинки, Моцарта, Пуччини, Мусоргского, Рахманинова, Куртиса в исполнении звезд камерной музыки смогли более тысячи липчян. В финале юбилейного гала-концерта, под звуки музыки, залпы салютов освещали зрителей, сену и лица солистов вокального искусства.


Марина Тимашева: «Падение в небеса» - так называется полнометражный дебют в кино режиссера Натальи Митрошиной. Ее фильм – фантазию на тему сочинений Даниила Хармса – видел Александр Плетнев.


Александр Плетнев: Экранизация такого трудного и неоднозначного писателя как Даниил Хармс - дело заведомо неблагодарное. Особенно когда экранизируется практически все его творческое наследие - рассказы, дневники, стихи, письма.


Наталья Митрошина: Если бы не случай, то, может быть, еще очень долго подумала бы. Произошла такая вещь, что подошел ко мне оператор во ВГИКЕ, хотел со мной поработать. Он держал папку такую огромную в руках и говорит, что, может быть, возможно, что-нибудь снять. «Почитаете, Наташа?». «Почитаю». И вот так вот решилась судьба. Сначала мы думали, что это будет короткометражный сюжет, а потом обратилась к сценаристке Ольге Завазальской, к сожалению, она трагически погибла в группе Бодрова-младшего. Именно она первая сделала подборку рассказов. Я поняла, что чего-то не хватает. Потому что рассказы таят в себе дно, и дно это в довольно серьезных трагических звуках. И мы нашли, в результате, рассказ «Власть», который обеспечил потом некоторую дорожку смыслов, по которым мы стали идти. И решено было не иллюстрировать ни один рассказ, а пойти таким моментом некоей мозаики. Хармс говорил, что не видит наш глаз бытового героя, а если и видит, то не замечает, не хочет видеть. Все сложилось так, как нарисован его автограф. В автографе есть окно, из этого окна выпадает человек, а в то же время этот человек изображен висящим вниз с дерева. Но дерево в самом рисунке изображено вверх ногами, поэтому человек, если посмотреть, подняв эти руки висящие, получается такой радостный, я бы сказала. И в нашем фильме эта тема – автограф, который оставляет Хармс.


Александр Плетнев: Вы видели спектакль Михаила Левитина, также по циклу «Случаи», в Театре «Эрмитаж»?


Наталья Митрошина: Я видела этот спектакль, я в полном восторге. Это нечто прекрасное, которое я приняла, но мне было интересно взглянуть немножечко с другой стороны. Вот эта каскадность, очень много смеха. Действительно, может быть, что Левитин гораздо ближе к Хармсу, и зритель, который видел этот спектакль, может со мной поспорить. Но я услыхала трагичного Хармса. И мне захотелось вытащить больше эту трагедию. Вообще его произведения, как ни странно, обладают терапевтическим средством. То есть, как только ты находишься в таком раздрае, и ты возвращаешься к этим произведениям, я бы сказала, что возвращается и твое я. И в этом сильное обретение. Я была благодарна, что пусть долго, но снимается фильм, с которым я имею здоровье духовное.


Александр Плетнев: Вся картина насыщена цитатами, аллюзиями, отсылками к первоисточнику, поэтому она будет интересна людям, знакомым с жизнью и творчеством писателя. А неподготовленный зритель увидит только коммунальное непотребство?


Наталья Митрошина: Что-то не прочтет человек, до него может не дойти, потому что он что-то не читал, не так знаком с культурой. Но молодежь очень реагирует, у людей в зрелом возрасте, в преклонном тоже очень сильные реакции. Так что, по-моему, все-таки этот фильм будут смотреть.


Александр Плетнев: Очень интересной показалась операторская работа. Антураж коммунальных квартир 30- х годов передается великолепно.


Наталья Митрошина: Нам очень помогали люди, семья Антоновых. Есть место по Щелковскому направлению, называется Сутоки. Просто люди совершенно безвозмездно дали возможность группе в количестве 13-ти человек приехать к ним на неделю в дом, остановиться. У Антонова жена родила, и вот в этот момент они нас приняли. Мы благодарны, что мы смогли снять в Сутоках. Это совершенно замечательный дом.


Александр Плетнев: Понравилась песня «Пограничники» в исполнении Дмитрия Персина.


Наталья Митрошина: Дима написал песню «Пограничники», написал еще одну песню, к сожалению, она не вошла. А центрально звучит песня Леонида Десятникова на стихи Хармса. Леонид Десятников просто подарил нам песню, которую раньше написал, такой цикл.


Марина Тимашева: В Петербурге прошел вечер стихов Валерия Черешни. С Валерием Черешней беседует Татьяна Вольтская.


Валерий Черешня:

Возвращаясь домой,

Под надежные своды стиха,

Боже мой,

Говоришь, - вот и я!


Столько дней,

Столько лет ты бродил наобум

По чужбине людей

С чепухой, приходящей на ум.


Сколько раз

Ты впадал в неуемный восторг,

В этот паз,

Всемогущества жалкий простор.


То ли смерть,

То ли жизни кишащей плотва,

Словно жердь,

На которой пробилась листва.


Думал, - крах,

Думал, век проплутаешь слепцом,

А очнулся в слезах,

Осеняем склоненном лицом.


Татьяна Вольтская: Валера, в ваших стихах, и в стихах многих наших современников, я слышу печальные нотки, которые говорят об ощущении того, что поэзия остается на обочине, что этот способ познания мира, этот способ участия в мире как-то все менее слышен. Есть такое ощущение?


Валерий Черешня: Может быть, эти печальные нотки, о которых вы говорите, Таня, слишком слышны в стихах, но очень интересно, что у Аверинцева есть статья «Ритм как теодицея», где очень точно сказано о том, что форма стиха это всегда то, что приобщает его к вечному, благодаря ритму, благодаря рифме и прочему. И при этом поэт может быть невероятно печальным, высказывать очень неожиданные взгляды, иногда даже циничные, но за счет того, что это сделано в форме поэтической, истинно поэтической, все это снимает. Как говорила Ахматова, когда ее спросили, не стыдно ли писать о чем-то стихи: «Это же зарифмовано». Она имела в виду, конечно, хорошо зарифмовано. Поэтому, мне кажется, что если поэт пользуется своим языком, своими подручными средствами - ритм-рифма - по назначению, умело, то никаких претензий по поводу содержания к нему, в принципе, не может быть. Все претензии, если они возникают, это значит, что где-то произошел разрыв между этим вещами. Значит, где-то он не лучшим образом сделал свое дело.


Татьяна Вольтская: Валерий Черешня. Из новых стихов. «Диагноз 2007»


Валерий Черешня:

Язык изношен, как башмак на свалке.

С былых богатств и нищета видней.

Убогий ум необходимость палки

Выводит из отеческих корней.


Опять ему, убогому, неймется,

Кровавой баней соблазнять убийц,

Угрозу прозревать от инородца,

Трястись над нерушимостью границ.


Вновь стало тесно, душно, патриотно,

Зашевелилось чудище в золе,

Благим намерениям опять вольготно

Плодить насильников измученной земле.


И вновь равнинным, плоскодонным лицам

Неверующим мыслей и вины,

Своим отечеством позволено гордиться,

Свивая плеть для собственной спины.


Татьяна Вольтская: Валера, мне послышалось в вашем стихотворении много отзвуков - и Радищев, и Рылеев, и вообще вся та линия боли, стыда непроглядного, печали за отечество. Но, насколько я знаю, это не магистральная линия вашего творчества. Да и вообще должен ли поэт откликаться на беды, боли и неурядицы страны, в которой живет?


Валерий Черешня: Мне кажется, что не то, что должен или не должен, а в какой-то степени он не может этого не делать. Вообще в России есть два интересных отношения к политике и к политикам. В одних случаях, когда человек участвует в этом деле, существует иногда довольно наглый, циничный способ существования. У остальных есть некое презрение и ощущение политики и политиков, как некоей накипи на существовании. Но всякая накипь образуется на том, что кипит. И, наверное, это какое-то отражение того, что происходит в котле жизни. К сожалению, это стих, скорее, не о политике, а о том глубинном, что варится, и поэт не может на это не откликаться, потому что он сам варится в этом же котле.


Татьяна Вольтская: Но как мы знаем, как опыт нам говорит, часто печальных поэтов, которые слишком бодро окунались с головой в эти переживания, как-то это уводило их от настоящей поэзии на какую-то ложную дорогу. Не страшно?


Валерий Черешня: Все зависит от глубины проникновения в материал, и не следует никогда забывать, что все-таки стих есть стих. И если ты остаешься поэтом, как оставался поэтом Мандельштам в своих гражданских стихах, то есть, если ты пользуешься материалом по назначению, то ничего плохого не происходит. Вообще, проблемы ритма, рифмы и языка, которыми пользуется поэт, они всегда первостепенны для него, при этом содержание может быть любым.


Татьяна Вольтская: Ну да, что касается всяких гражданских чувств, то, мне кажется, тут тоже есть два пути. Делать плакат, скажем, идти по пути Маяковского, или писать на ту же тему частное письмо. Вот, наверное, настоящая поэзия это, скорее, частное письмо, в котором может затрагиваться все, что угодно, и большая политика.


Валерий Черешня: Да, конечно, это зависит и от темперамента, и, наверное, от ощущения бытия на глубинном уровне. Бытие это все, что нас затрагивает, поэтому, несомненно, это должно быть не поверхностно, а глубинно. Хотя плакат может быть иногда талантливым.


Татьяна Вольтская: Валерий Черешня. Из новых стихов. «Картина».


Валерий Черешня:


Женщина сидит, к ней подходит мужчина,

Скорей всего, это Аполлон,

Вокруг валяются греко-римские руины,

Ими завален весь склон.


Вспышки деревьев вставлены в небо,

В моря голубизну.

Горе тому, кто ни разу здесь не был,

Не праздновал эту весну.


Галочка-птица, черкнувшая воздух,


Пена, рыбачьи суда…

Весь этот вольный, божественный роздых,

Чудом попавший сюда.


Вот ведь где пристань нашего счастья,

Ловкий прыжок из ума

В мир, где поверхность к поверхности ластясь,

Не устает изумлять


Легким прибоем и сонным покоем,

Тяжкотекучим, как ртуть,

Тем, что зеленое и голубое -

Самая суть.



Татьяна Вольтская: Все-таки поэзия, как способ познания мира и участия в нем, действительно она актуальна или не актуальна сейчас?


Валерий Черешня: Поэзия, как способ познания мира, всегда будет актуальна, поскольку это самый быстрый, на мой взгляд, способ познания мира. Это мгновенное соединение вещей, очень далеких друг от друга, во внезапном озарении. И если способ ученого познавать мир в каких-то теологических конструкциях существует, то это тот же способ познания мира только интуитивным способом, и проверяется он простым озарением, таким, где внезапно мир проявляется во всей своей полноте и мощи. И если это происходит, то, значит, поэзия получилась.


Татьяна Вольтская: Это вот Бродский как раз говорил в своей Нобелевской лекции о трех способах познания мира, из которых третий он ставил выше всех и называл его «профетическим». Но я немножко не о том. Нуждаются ли все остальные в результатах такого познания?


Валерий Черешня: Всегда это был язык понятный не многим. И талантливый читатель, в общем, такая же редкость, как и талантливый поэт, мне кажется. В общем, кому нужен - тому нужен, ничего не скажешь.


Татьяна Вольтская: Валерий Черешня. Из новых стихов. «Хрусталеву и его машине».


Валерий Черешня:

Жизнь, увиденная в упор,

Ускользает в провалы пор,

Превращается в дикий ор.


Так кричат, когда смерть мала

Для всего, что творил сподла,

Полюбуйся - твои дела:

Торжествующий дирижер,

Вместо жезла в руке топор.

Человек человеку - сор.


Кто утешит, что все прошло,

Успокоит жгучее зло,

Переменит судьбу, число?


Что горюешь, бедная тварь?

Ты хозяину верный псарь,

От тебя остается гарь.


От тебя остается муть,

Недожизнь сгущается в жуть,

Стриптизерка - голая суть –


Так танцует, что снег скрипит,

Будто все у него вопит,

Сам себя белизной слепит,

Белой болью внутри болит.





www.svoboda.org

«Новый Мир № 3, 2015»

журнал

2015 г. (март)

Тираж: 3000 экз.

Формат: 70x108/16 (170x260 мм)

Страниц: 240

Содержание:

  1. Валерий Черешня. Прощальная ласка. Стихи, стр. 3-7
    1. Валерий Черешня. Воспитание чувств (стихотворение)
    2. Валерий Черешня. Вечером в поезде (стихотворение)
    3. Валерий Черешня. О, в каком колодце одиночества... (стихотворение)
    4. Валерий Черешня. Опять мгновенье сладко врёт... (стихотворение)
    5. Валерий Черешня. Венеция (стихотворение)
    6. Валерий Черешня. Памятник (стихотворение)
    7. Валерий Черешня. Колыбельная (стихотворение)
    8. Валерий Черешня. Там. Памяти Иры Служевской (стихотворение)
  2. Мария Галина. Автохтоны (начало романа), стр. 8-81
  3. Андрей Тавров. Буква на языке. Стихи, стр. 82-86
  4. Владимир Березин. Вода и лёд (повесть), стр. 87-119
  5. Кирилл Ковальджи. Поздние стихи. Стихи, стр. 120-121
    1. Кирилл Ковальджи. Старик… От удивления то и дело... (стихотворение)
    2. Кирилл Ковальджи. Сквозь строй (стихотворение)
    3. Кирилл Ковальджи. Подарок — это знак... (стихотворение)
    4. Кирилл Ковальджи. Длинный, длинный, длинный жизни сериал... (стихотворение)
  6. Виктор Кертанов. Пусть всё будет как было с самого начала (рассказ), стр. 122-134
  7. Михаил Синельников. Мыслящий мел. Стихи, стр. 135-139
    1. Михаил Синельников. Когда очнёшься, больше не внимая... (стихотворение)
    2. Михаил Синельников. Импрессионизм (стихотворение)
    3. Михаил Синельников. Олег (стихотворение)
    4. Михаил Синельников. Цербст (стихотворение)
    5. Михаил Синельников. Чукотская девушка (стихотворение)
    6. Михаил Синельников. На Литве (стихотворение)
    7. Михаил Синельников. Перед поездкой (стихотворение)
    8. Михаил Синельников. Державин (стихотворение)
    9. Михаил Синельников. Как лёд киркой ни колоти... (стихотворение)

  8. ДАЛЕКОЕ БЛИЗКОЕ
    1. Татьяна Кузовкина. Один день профессора Ю. М. Лотмана. Памяти Натальи Горбаневской (статья), стр. 140-153
  9. ОПЫТЫ
    1. Анатолий Рясов. Рождение Мэлона. Заметки о довоенных текстах Сэмюэля Беккета (очерк), стр. 154-162
  10. ПОЛЕМИКА
    1. Андрей Ранчин. «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань» (рецензия), стр. 163-170

  11. ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
    1. Олег Лекманов. Сталинская «ода». Стихотворение Мандельштама «Когда б я уголь взял для высшей похвалы…» на фоне поэтической сталинианы 1937 года (статья), стр. 171-186
  12. РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ
    1. Сергей Шикарев. Свинец в груди (рецензия), стр. 187-190
    2. Наталия Стрельникова. Довоенное и настоящее (рецензия на "Довоенное. Стихи 2010-2013 годов" Бахыта Кенжеева), стр. 190-193
    3. Алла Горбунова. Прозрачное опьянение (рецензия на "Созерцание С" Владимира Кучерявкина), стр. 194-196
    4. Дмитрий Веденяпин. «...Я все еще помню, как тогда билось сердце» (рецензия), стр. 197-198
    5. Анна Голубкова. Женское vs писательское. Трагическая судьба Нины Петровской (рецензия на "Разбитое зеркало" Н.И. Петровской), стр. 199-202
    6. Тим Скоренко. Книжная полка Тима Скоренко (рецензии), стр. 202-209
    7. Кинообозрение Натальи Сиривли (статья), стр. 209-212
    8. Детское чтение с Павлом Крючковым (статья), стр. 213-215
  13. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ
    1. Сергей Костырко. Книги (рецензии), стр. 216-220
    2. Андрей Василевский. Периодика (рецензии), стр. 221-237

Информация об издании предоставлена: lena_m

fantlab.ru

Черешня, Сорт Поэзия - ФГБНУ ВНИИСПК

Сорт получен путем отбора из сеянцев смеси сортов черешни из Донецка от свободного опыления. Оригинатор – Всероссийский НИИ селекции плодовых культур. Авторы: А.Ф. Колесникова, Е.Н. Джигадло, А.А. Гуляева, З.Е. Ожерельева. Введен в Госреестр в 2001 г. по Центрально-Черноземному региону.

Дерево средней силы роста, высотой до 3,5 м, крона пирамидальная, плоская, приподнятая, средней густоты. Побеги средние, прямые, бурого цвета, без пушения. Кора на штамбе и основных сучьях гладкая, серая. Почка 5,0 мм, конусовидной формы, сильно отклоненная от побега. Лист овальной формы, темно-зеленый. Верхушка сильнозаостренная, основание выемчатое, зазубренность края двоякоостропильчатая. Поверхность листовой пластинки блестящая, плоская. Железки 3-4, расположены на основании листовой пластинки и на черешке. Черешок: длина 49 мм, толщина 2,9 мм, с антоциановой окраской по всей длине. Число цветков в соцветии 3. Венчик диаметром 27,8 мм. Лепестки белые, расположены свободно. Рыльце пестика относительно пыльников расположено выше. Длина пестика 7,5 мм, длина тычинок 7,5 мм. Форма чашечки узкобокальчатая, зазубренность чашелистиков отсутствует. Плодоносит на букетных веточках и приростах прошлого года.

Плоды массой 5,5 г, сердцевидные, высота 23 мм, ширина 18,2 мм, толщина 14,3 мм. Воронка плода средняя, верхушка округлая. Плоды желтые с темно-красной покровной окраской. Косточка яйцевидная, масса 0,4 г, что составляет 7,3% от массы плода, светло-желтая. Косточка отделяется от мякоти хорошо. Плоды привлекательного внешнего вида (4,6 балла), мякоть кремовая, плотная, хрящеватая, кисло-сладкая, очень хорошего вкуса. Сок бесцветный. Дегустационная оценка свежих плодов 4,8 балла. Плоды содержат сухих растворимых веществ – 17,8%, сахаров – 12,4%, кислот – 0,44%. Отрыв плода от плодоножки сухой. Плоды устойчивы к растрескиванию. Сорт десертного назначения.

Цветение в средние сроки (10-15 мая). Созревание плодов среднее – во второй декаде июля, одновременное. Самобесплодный. Урожайность средняя 68,6 ц/га, максимальная 111,2 ц/га. Долговечность деревьев высокая с соблюдением общепринятой технологии выращивания.Зимостойкость древесины и цветковых почек средняя. Засухоустойчивость средняя. Относительно устойчив к коккомикозу и монилиозу.

Достоинства: урожайность, отличное качество плодов.

Недостатки: средняя зимостойкость.

vniispk.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.