Стихи венеция бродский


Иосиф Бродский - Венецианские строфы (1): читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Сюзанне Зонтаг

I

Мокрая ко’новязь пристани. Понурая ездовая
машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.
Скрипичные грифы го’ндол покачиваются, издавая
вразнобой тишину.
Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага,
и рука, дотянуться до горлышка коротка,
прижимает к лицу кружева смятого в пальцах Яго
каменного платка.

II

Площадь пустынна, набережные безлюдны.
Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе:
дева в шальварах наигрывает на лютне
такому же Мустафе.
О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Поза
изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови,
луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза,
писавших, что — от любви.

III

Ночью здесь делать нечего. Ни нежной Дузе’, ни арий.
Одинокий каблук выстукивает диабаз.
Под фонарем ваша тень, как дрогнувший карбонарий,
отшатывается от вас
и выдыхает пар. Ночью мы разговариваем
с собственным эхом; оно обдает теплом
мраморный, гулкий, пустой аквариум
с запотевшим стеклом.

IV

За золотой чешуей всплывших в канале окон —
масло в бронзовых рамах, угол рояля, вещь.
Вот что прячут внутри, штору задернув, окунь!
жаброй хлопая, лещ!
От нечаянной встречи под потолком с богиней,
сбросившей все с себя, кружится голова,
и подъезды, чье небо воспалено ангиной
лампочки, произносят ‘а’.

V

Как здесь били хвостом! Как здесь лещами ви’лись!
Как, вертясь, нерестясь, шли косяком в овал
зеркала! В епанче белый глубокий вырез
как волновал!
Как сирокко — лагуну. Как посреди панели
здесь превращались юбки и панталоны в щи!
Где они все теперь — эти маски, полишинели,
перевертни, плащи?

VI

Так меркнут люстры в опере; так на убыль
к ночи идут в объеме медузами купола.
Так сужается улица, вьющаяся как угорь,
и площадь — как камбала.
Так подбирает гребни, выпавшие из женских
взбитых причесок, для дочерей Нерей,
оставляя нетронутым желтый бесплатный жемчуг
уличных фонарей.

VII

Так смолкают оркестры. Город сродни попытке
воздуха удержать ноту от тишины,
и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,
плохо освещены.
Только фальцет звезды меж телеграфных линий —
там, где глубоким сном спит гражданин Перми. [1]
Но вода аплодирует, и набережная — как иней,
осевший на до-ре-ми.

VIII

И питомец Лоррена, согнув колено,
спихивая, как за борт, буквы в конец строки,
тщится рассудок предохранить от крена
выпитому вопреки.
Тянет раздеться, скинуть суконный панцирь,
рухнуть в кровать, прижаться к живой кости,
как к горячему зеркалу, с чьей амальгамы пальцем
нежность не соскрести.
__________________
[1] С. Дягилев, похороненный в Венеции.

rustih.ru

Почему Иосиф Бродский встречал каждое рождество в Венеции

"Я учила ее: когда автобус приходит, надо сразу — хоп! — прыгать. Советские автобусы были неизменно переполненными, и мешкать было нельзя: двери смыкались. Я вскочила в подошедший автобус, толпа утрамбовала меня, когда через окно я увидела Марину — она брошенной к ногам медвежьей шкурой плашмя в своей шубе лежала на тротуаре. Мы обе кричали, но никто нам, иностранкам, не помог", улыбается прекрасная венецианка.

Она выбралась на следующей остановке и бегом бежала назад к охваченной паникой подруге. Со второй попытки у обеих получилось сделать "хоп!", и они добрались до теперь известного дома Мурузи, где жили Бродские.

Квартира была настолько тесна, что родители прислонились к стене, чтобы дать пройти двум иностранным гостьям, рассматривавшим странное жилье — потолком была крыша самого здания, а стенами — стеллажи книг.

"Говорили обо всем, в том числе о том, что в Италии, в отличие от России, никакого культа поэта не существует. И вдруг мы поняли, что уже два часа ночи, и надо идти пешком в нашу гостиницу "Европейская". Это был единственный отель, где можно было жить. В огромных, как манежи, комнатах со старинной мебелью мы с Мариной, чтобы не потеряться, перекликались — "ты где?", "а ты где?"

На Невском мы были через час. Пусто, холод собачий — начало марта. Вдруг из мрака материализовались гэбэшники. Иосиф шепнул — "ни слова по-русски!" Они подошли к нам, взяли его за локоть и начали поливать таким матом, которого я еще не знала, хотя я уже неплохо говорила по-русски. Как я поняла, его прессовали за то, что он общается с иностранцами. Его арестовали и увели — вот так мы познакомились", — вспоминает Мариолина.

Капелька ли российской крови, переданная от бабушки-примадонны тому причиной, итальянская ли склонность к восторженности или мечта об утопии, но красавицу-венецианку влекло из ее сказочного города в холодную Россию. В страну, где она пила кипяток вместо чая и ела серый хлеб, потому что ничего не могла "достать". В начале 1980-х она писала в Москве диссертацию на тему памфлета князя Щербатова "О повреждении нравов в России". В специфику советского быта ей встроиться так и не удалось. Зато компания была прекрасная — выдающийся философ Мераб Мамардашвили, замечательный переводчик Лев Вершинин, точайший знаток итальянской культуры Цецилия Кин. 

"Я была в восторге от этих людей. Хотя Бродский и его друг Женя Рейн, который особенно ухаживал за иностранками, меня попрекали — "зачем они тебе сдались?"", — рассказывает графиня де Дзулиани.

"Предательство ткани"

Их вторая встреча случилась в Москве, и она не была случайной: Бродский разыскал Мариолину в библиотеке, гда она просиживала над книгами. Было уже ясно, что его изгоняют из страны. Он опасался слежки, говорил тихо и коротко о том, что непременно найдет ее в Венеции. Ей показалось странным, что он держался накоротке.

"Меня покоробило, что Иосиф обратился ко мне на "ты", хотя это была лишь наша вторая встреча", — признается его венецианская муза. Приверженка этикета разочаровалась в идеях построения социализма, едва ступив на землю СССР в аэропорту "Шереметьево". Ее пыл охладили серые мрачные стены и бдительные взгляды сотрудников, сверлящие прибывающих "капиталистов". 

"Онa былa действительно сногсшибaтельной, и когдa в результaте спутaлaсь с высокооплaчивaемым недоумком aрмянских кровей нa периферии нaшего кругa, общей реaкцией были скорее изумление и гнев, нежели ревность или стиснутые зубы, хотя, в сущности, не стоило гневaться нa тонкое кружево, зaмaрaнное острым нaционaльным соусом. Мы, однaко, гневaлись. Ибо это было хуже, чем рaзочaровaние: это было предaтельством ткaни". 

Спрашиваю Мариолину, о каком предательстве писал Бродский в "Набережной неисцелимых".

"Это он про Мамардашвили, с которым, клянусь вам, у меня ничего кроме дружбы, не было. Мераб был одним из выдающихся философов советского времени, ярким собеседником, умницей, отнюдь не "недоумком". Через Мераба я познакомилась с Александром Зиновьевым и многими другими диссидентами из тогдашней интеллектуальной элиты. И, конечно, он был грузин, а не армянин. Как не был архитектором мой муж — он был инженером и совсем не заслужил столь презрительной характеристики поэта", — говорит Мариолина.

Супруг "был aрхитектурной сволочью из той жуткой послевоенной секты, которaя испортилa очертaния Европы сильнее всякого Люфтвaффе. В Венеции он осквернил пaру чудесных кaмпо своими сооружениями, одним из которых был, естественно, бaнк, ибо этот рaзряд животных любит бaнки с aбсолютно нaрциссистским пылом, со всей тягой следствия к причине. Зa одну эту "структуру" (кaк в те дни вырaжaлись) он, по-моему, зaслужил рогa. Но поскольку, кaк и его женa, он вроде бы состоял в компaртии, то зaдaчу, решил я, лучше всего возложить нa товaрищей".

Мечта и явь

На первую же университетскую зарплату, полученную в Нью-Йорке, где обосновался поэт-изгнанник, он купил билеты в город мечты.

"Он хотел, чтобы я сняла ему палаццо! Не понимаю, откуда был такой размах у советского человека? Но найти для него палаццо было невозможно. Я сняла ему весьма трендовый тогда пансион, который совсем не пах мочой, как это упомянуто в книге", — рассказывает Мариолина. 

"Зaтем моя Ариaднa удaлилaсь, остaвив зa собой блaговонную нить дорогих (не "Шaлимaр" ли?) духов, быстро рaстaявшую в зaтхлой aтмосфере пaнсионa, пропитaнной слaбым, но вездесущим зaпaхом мочи…"

"Я не поселила Бродского в своем доме, потому что у нас шел ремонт. Но каждый день он приходил к нам и часто с нами обедал и ужинал. "Потолок… потолок… потолок", — повторял он, разглядывая мой дом. Потолки у нас были шестиметровые. В доме многое ему казалось китчем, что он также неизменно ставил мне в вину", — раздраженно поводит плечом Мариолина.

ria.ru

Писатель Петр Вайль рассказывает о поэте Иосифе Бродском и его любимом городе

Сегодня - годовщина смерти Иосифа Бродского, русского поэта, лишенного родины, американского профессора и нобелевского лауреата, обретшего покой на острове мертвых - венецианском кладбище Сан-Микеле.

Некоторое время назад я написал письмо Петру Вайлю, известному писателю, который был близко знаком с Бродским в последние годы его жизни. Я попросил Вайля рассказать о нем и о его любимом городе - Венеции. Петр согласился, причем не просто рассказать, но и показать те места, которые Бродский особенно любил в этом городе. Мы договорились о встрече и три дня гуляли с Вайлем и его женой Элей по Венеции. Я задавал вопросы - Петр отвечал и с удовольствием показывал. Так родилась эта публикация. Я очень хочу, чтобы теперь читатели "Российской газеты" совершили ту же прогулку по Венеции Бродского в обществе Петра Вайля без посредников. Поэтому убираю свои вопросы и оставляю то, что услышал сам.

Но прежде то, с чего мы начали. Декабрьской ночью 1973 года Иосиф Бродский стоял на ступеньках венецианского вокзала "Санта Лючия", впервые приехав в этот город. То, что он чувствовал при этом, навсегда осталось в строчках его эссе - "Набережная неисцелимых". Собственно, с этих строчек мы и начали наше путешествие в поисках Бродского. "Ночь была ветреной, и прежде чем включилась сетчатка, меня охватило чувство абсолютного счастья: в ноздри ударил его всегдашний - для меня - синоним: запах мерзнущих водорослей. Для одних это свежескошенная трава или сено; для других - рождественская хвоя с мандаринами. Для меня - мерзлые водоросли... Похоже, счастье есть миг, когда сталкиваешься с элементами твоего собственного состава в свободном состоянии. Тут их, абсолютно свободных, хватало, и я почувствовал, что шагнул в собственный портрет, выполненный из холодного воздуха".

Прочитав это, шагнули и мы...

"Харрис-бар", Fondamenta degli Incurabili - Набережная Неисцелимых

История нашего знакомства с Иосифом Бродским начинается в декабре 1977 года. Я в это время жил в Риме, ожидая оформления документов для переезда в Америку. И вот однажды в русской газете прочитал, что в Венеции проходит бьеннале инакомыслия. Сел на поезд и отправился в Венецию. И здесь имел удовольствие и счастье познакомиться с Синявским, с Бродским и с Галичем, который умер через две недели в Париже. Так вот, приехал на венецианское бьеннале как нормальный советский человек: мне казалось, что для участия в этом мероприятии нужны специальные аккредитации, пропуска и тому подобное. На деле оказалось все иначе. Я пришел в оргкомитет и стал что-то объяснять девушке на своем тогда чудовищном английском, и она отвечала мне примерно на таком же. Но в какой-то момент, взглянув в свои списки, стала сама приветливость и предупредительность: вам, господин Вайль, сказала она, предоставляется отель с полным пансионом на три дня за счет оргкомитета. Это потом выяснилось, что несчастная девица перепутала меня с известным диссидентом Борисом Вайлем, который после выезда из СССР жил в Копенгагене, числился в приглашенных гостях бьеннале и по стечению обстоятельств не смог приехать в Венецию. Но я-то этого не знал. И, что характерно, все произошедшее представлялось мне тогда совершенно естественным: мол, на Западе к людям и должны относиться именно так. Короче говоря, проживая на халяву в Венеции, я активно участвовал в мероприятиях бьеннале, ходил на "круглые столы", посещал экспозиции и выставки, в том числе выставку Олега Целкова, с которым мы познакомились и в первый же вечер изрядно выпили, шляясь по городу.

В один из дней моего счастливого пребывания здесь, в кулуарах бьеннале, я увидел, что какой-то человек пытается пройти, а служитель его не пускает. Служитель говорил по-итальянски, а посетитель - только по-английски. К тому времени я жил уже четыре месяца в Италии и довольно много про себя воображал. Поэтому посчитал себя достаточно знающим язык, чтобы помочь человеку. И, что характерно, помог, о чем-то мы там со служителем договорились. Во всяком случае человека пропустили. Мы познакомились. Его звали Иосиф Бродский. Стихи его я , разумеется, знал, но откуда ж мог знать, как он выглядит! Поговорили. Бродский сказал тогда, что русскому человеку лучше жить если не в России, то в Америке. Потом я много раз вспоминал эти его слова. Вероятно, он имел в виду и многонациональность, и масштаб территории, то, что было похоже на СССР...

А примерно через день Бродский читал свои стихи в какой-то из аудиторий бьеннале. Я впервые слушал его неподражаемое литургическое пение стихов...

Он жил тогда в "Лондре" - отеле на главной набережной Венеции, а его приятельница, американская эссеистка Сюзан Зонтаг, - в отеле "Гритти". Там неподалеку знаменитый "Харрис-бар", где бывала куча знаменитостей, в частности Хемингуэй, а вот теперь и Бродский. Во всяком случае, по его же свидетельству, именно в этом баре он встретил Рождество 77-го года вместе с Сюзан Зонтаг. Наверняка они пили коктейль "Беллини" - фирменное изобретение "Харрис-бара": умелая смесь шампанского и натурального сока белого персика. Хотя Бродский любил и кое-что покрепче - граппу, например. Не исключено, что они ели еще одно изобретение "Харрис-бара", а точнее его хозяина, синьора Чиприани, владельца самого роскошного отеля в Венеции. Там останавливаются голливудские звезды, приезжающие на Венецианские кинофестивали. Так вот, однажды знакомая Чиприани, знаменитая актриса пожаловалась ему на то, что доктор запретил ей есть любое приготовленное мясо. И великодушный Чиприани специально для нее изобрел блюдо, ставшее потом очень популярным. Это тончайше нарезанные листы сырой говядины под оливковым маслом с лимоном и пармезаном. Блюдо получило имя великого венецианского художника Карпаччо. Не исключено, что в Рождество 1977 года Бродский, очень любивший мясо в любых видах, и Сюзан Зонтаг ели карпаччо здесь, в "Харрис-баре".

Вот что известно точно: в один из этих дней она позвонила ему и пригласила посетить вдову известного поэта Эзры Паунда. Паунд был субъектом фашиствующим, сотрудничал с Муссолини. Бродский относился к нему неприязненно, однако на встречу со вдовой, известной итальянской скрипачкой Ольгой Радж, пошел. Я говорю об этом визите только потому, что благодаря ему возникло это легендарное название знаменитого эссе Иосифа - Fondamenta degli Incurabili - Набережная Неисцелимых. Вот как у него написано. "С фашистами - молодыми или старыми - я, по-моему, никогда не сталкивался, зато со старыми коммунистами имел дело не раз, и в доме Ольги Радж, с этим бюстом Эзры на полу, почуял тот самый дух. От дома мы пошли налево и через две минуты очутились на Fondamenta degli Incurabili".

С этой набережной связана одна загадка. Многие считают, что ее не существует. Действительно, вы нигде не найдете этого названия. И все-таки это неправильно. Посмотрите вот сюда. Видите полустертую надпись на облупившейся стене? Второе слово относительно понятно - Инкурабили. А первое почти стерто. Остался фрагмент, что-то вроде "атаре". Что бы это значило? Давайте спросим у местных жителей. Вон видите, старик выходит из дома как раз на набережную...

Ага! Он говорит, что "атаре" - это часть слова "затаре", на венецианском диалекте "дзаттере" - "набережная". Но вы послушайте, как он сам называет это место! Именно "фондамента дельи инкурабили". Стало быть, у Бродского все правильно.

Знаете, в Нью-Йорке он дал мне почитать это эссе в рукописи - по-английски. Заглавие же было по-итальянски: Fondamenta degli Incurabili. В разговоре Бродский сказал: по-русски будет "Набережная Неизлечимых". (Это потому, что в этом месте когда-то существовал госпиталь, где содержались неизлечимые сифилитики.) Я тогда сказал, что "неисцелимых" звучит лучше "неизлечимых". Он тут же согласился: да, так лучше. Американские издатели попросили его изменить итальянское название, и в английском варианте эссе стало называться Watermark (марка глубины). У меня хранится экземпляр этой книги с дарственной надписью: "От неисцелимого Иосифа".

А вот и еще одна достопримечательность. Видите, буквально в ста метрах от Набережной Неисцелимых дом под номером 923. Здесь и по сей день живет Роберт Морган, друг Бродского, которому посвящено это эссе, американский художник, однажды приехавший в Венецию, да так и оставшийся здесь. Он и сейчас пишет свои работы и удачно их продает. Они сошлись с Бродским, как ни странно, на общем интересе к истории мировых войн и работе спецслужб. Почему-то Иосифа это интересовало. Короче, с Морганом им было о чем поговорить. Постепенно они подружились и часто встречались здесь, в кафе "Нико", рядом с подъездом дома Роберта. Кстати, он же привел Иосифа и в ресторанчик "Локанда Монтин", где висит его картина. Это в пяти минутах от дома 923. Вскоре "Монтин" стал одним из любимых заведений Бродского.

Когда я в очередной раз уезжал в Венецию, он спросил меня, где я обычно обедаю. И со свойственным ему вниманием и дотошностью дал три любимых адреса, среди которых был и этот. Еще один - траттория "Алла Риветта" - неподалеку от Сан-Марко, где подают чикетти - маленькие бутербродики, которые Иосиф обожал. А последний адрес понравился лично мне больше других - харчевня "Маскарон", неподалеку от церкви Санта Мария Формоза. Там на простых деревянных столах бумажные скатерти, с потолка свисают лампочки на плетеных проводах, а в меню всего три-четыре блюда. Не хочешь - не ешь. Зато если захочешь - не пожалеешь. Иосифу нравилась эта непритязательность и отсутствие помпы, мне тоже.

Ну, вот, пожалуй, и все о Набережной Неисцелимых. Посмотрите напоследок через пролив на соседний остров Джудекку. Это, пожалуй, единственное место в Венеции, которое напоминает Неву. Может быть, поэтому оно было дорого ему. Не знаю, он ничего не говорил об этом.

Пансион "Академия", Сан-Пьетро

В первый раз Иосиф приехал в Венецию 35 лет назад, зимой 1973 года. Его встретили и отвезли в его первое венецианское пристанище - пансион "Академия". Об этом у него есть свидетельство в "Набережной Неисцелимых": "Мы высадились на пристани Accademia, попав в плен твердой топографии и соответствующего морального кодекса. После недолгих блужданий по узким переулкам меня доставили в вестибюль отдававшего монастырем пансиона, поцеловали в щеку - скорее как Минотавра, мне показалось, чем как доблестного героя, - и пожелали спокойной ночи... Пару минут я разглядывал мебель, потом завалился спать".

35 лет назад этому пансиону очень повезло: тут поселился человек, который написал в том же 73-м свою знаменитую "Лагуну": "Три старухи с вязаньем в глубоких креслах/ толкуют в холле о муках крестных;/ пансион "Академия" вместе со/ всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот/ телевизора...". В 93-м я останавливался здесь и послал Бродскому открытку из этого пансиона, чтобы ему было приятно.

Так же повезло отелю "Лондра" на набережной Скьявони: здесь в 77-м Иосиф написал стихотворение "Сан-Пьетро" об одноименном венецианском островке в районе Кастелло, который ему очень нравился. Там редко бывают туристы, это такие рабочие рыбацкие кварталы Венеции, чем-то напоминающие любимую им Малую Охту в Питере. Тут старые обшарпанные дома с высокими трубами "фумайоли", древний собор Сан-Пьетро с покосившейся колокольней. С половины пятнадцатого до начала девятнадцатого века он, а не Сан-Марко, был кафедральным собором города. Стихотворение Бродского о знаменитом венецианском тумане - "неббия": "...Электричество/ продолжает в полдень гореть в таверне./ Плитняк мостовой отливает желтой/ жареной рыбой.../ За сигаретами вышедший постоялец/ возвращается через десять минут к себе/ по пробуравленному в тумане/ его же туловищем туннелю"...

Он любил бродить по этим улочкам, в отдаленной части Венеции, мимо северной стены "Арсенала", от которой виден остров Сан-Микеле, мимо длинной стены госпиталя к площади Сан-Джованни и Паоло: "...Держась больничной стены, почти задевая ее левым плечом и щурясь на солнце, я вдруг понял: я кот. Кот, съевший рыбу. Обратись ко мне кто-нибудь в этот момент, я бы мяукнул. Я был абсолютно, животно счастлив".

Венеция - кошачий город, символ ее - лев, семейство кошачьих. Иосиф сам обожал котов, а его жена Мария звала их домашнего кота Миссисиппи и Иосифа - котами. Эй, коты, идите сюда! Что характерно, и тот и другой откликались немедленно. Он любил повторять вслед за Ахматовой, как можно определять людей: "Мандельштам - кошка - кофе" или "Пастернак - собака - чай". Сам он, конечно, был "Мандельштам - кошка - кофе". Да и я, честно говоря, тут ближе к нему. Как и во многом другом.

Нет, не могу сказать, что мы были с Иосифом друзьями. Ведь дружба - это отношение равных. Вот с Довлатовым мы дружили. А в наших отношениях с Иосифом я всегда смотрел снизу вверх. Невозможно было утратить ощущение, что рядом с тобой гениальный человек. Однажды девушка из нашей компании, с которой Бродский был едва знаком, пригласила его на свой день рождения. Это было еще до нобелевки. И он совершенно неожиданно приехал. Человек 20 толпились в одной двадцатиметровой комнате. Причем 19 человек в одной половине и один - Иосиф - в другой. Там, на его половине, был какой-то круг от света лампы на полу, и он задумчиво чертил по нему ногой. Понимаете, никто не решался к нему подойти и заговорить. Потом я набрался смелости, подошел, и мы заговорили об античной поэзии. В любой компании, где он появлялся, мгновенно становилось ясно: произошло нечто значительное. Таков был масштаб этой личности.

Однажды я спросил его: к кому вы относитесь как к старшему? Он поразмышлял и сказал что, пожалуй, только к двум людям: к Чеславу Милошу и к Леве Лосеву. Хотя Лев Лосев был старше его всего на 3 года.

Думаю, что и Мария в полной мере понимала, что ее муж - гениальный поэт. Она увидела и услышала его впервые на его публичном выступлении в Париже. Потом написала ему письмо. И они долгое время переписывались. Не по электронке (тогда еще это не было распространено), а на бумаге, при помощи конверта, адреса, написанного от руки, и почтового ящика. (Кстати, Иосиф так и не освоил компьютер, пользовался пишущей машинкой до конца жизни.) И вот, когда после этой длительной переписки они встретились, Иосиф влюбился сразу же. Он увез ее в Швецию, и через два месяца они поженились в Стокгольме. Она потрясающе красива, такая мадонна Беллини с великолепными тяжелыми волосами. Дома они с Иосифом говорили на английском, хотя Мария знала русский (мать ее из рода Трубецких-Барятинских, а отец - итальянец; Винченцо Соццани был высокопоставленным управляющим в компании "Пирелли"). Когда у Бродских бывали гости из России, они говорили по-русски. И только если разговор касался сложным тем, Мария извинялась и переходила на английский, так ей было легче. Она прекрасно образована, окончила Венецианскую консерваторию, хорошо знает музыку. Однажды мы заговорили об Альбане Берге, и я упомянул, между прочим, даты его рождения и смерти. Иосиф переспросил: вы что, хотите сказать, что знаете даты жизни Альбана Берга? Этого просто не может быть! Мария, ты слышишь, он утверждает, что помнит даты рождения и смерти Альбана Берга. Проверь, пожалуйста!

Это было для него характерно. Он не хотел мириться с тем, что кто-то может знать то, чего он не знает. Сам-то Иосиф был феноменально образованным и осведомленным человеком, не чета мне. Но с ним бывало такое: не любил, если кто-то о чем-то знал больше. Однажды мы поспорили о Чарли Паркере. Бродский утверждал, что Паркер играл на тенор-саксофоне, но я-то знал точно, что на альте. Короче, поспорили на бутылку хорошего вина. Через некоторое время я принес ему доказательства, но бутылку хрен получил. Понятное дело, он не проигрыша пожалел: вообще был очень щедрым и широким человеком, обожал делать подарки, и не просто, а именно дорогие подарки. Но ту историю он как-то замотал: не любил проигрывать.

Палаццо Марчелло

Это дворец на Рио де Верона принадлежит графу Джироламо Марчелло, представителю одного из самых видных патрицианских родов Венеции. У него в предках дож и два композитора, именем одного из которых - Бенедетто Марчелло - названа Венецианская консерватория. Здесь Иосиф Бродский останавливался в последние годы своих приездов в Венецию. С Марчелло его познакомила Мария, они подружились. Судя по всему, Иосифу было хорошо здесь. По его рекомендации и мы с женой однажды встретились с графом и были званы в гости. Это было сильным впечатлением, поскольку мы оказались внутри настоящего венецианского палаццо. На первом этаже - он нежилой - стояла кабина для гондолы, "фельце". По венецианской традиции самой лодкой владеет гондольер, а знатному человеку принадлежит вот эта кабинка, на которой изображены геральдические знаки семьи и рода.

Марчелло указал нам на портрет своего далекого предка на стене: это, мол, копия, а подлинник - в галерее Уффици, поскольку автор - Тициан. Одна комната на верхних этажах расписана фресками. Он махнул рукой: чепуха, всего лишь восемнадцатый век. В библиотеке полки с архивами разделены на две части: те, что "до Наполеона", и те, что "после". Я держал в руках "Божественную комедию" 1484 года издания и "Декамерон" 1527 года. Там были пометки марчелловского предка, читателя восемнадцатого века.

Одно из последних стихотворений Бродского - "С натуры" - написано здесь и посвящено владельцу дома Джироламо Марчелло: "...Здесь, где столько/ пролито семени, слез восторга/ и вина, в переулке земного рая/ вечером я стою, вбирая/ сильно скукожившейся резиной/ легких чистый осеннее-зимний,/ розовый от черепичных кровель/ местный воздух, которым вдоволь/ не надышишься, особенно напоследок!/ пахнущий освобождением клеток/ от времени".

Это уже не просто предчувствие смерти, это знание о ней.

Сан-Микеле

Все говорят, что он не жалел себя: две операции на сердце, а курить не бросил и от крепкого кофе не отказался. У меня на этот счет есть свое соображение. Понимаете, человек, который однажды нашел в себе силы встать из-за парты в восьмом классе и навсегда уйти из школы; человек, который позволил себе быть зависимым только от своего дарования и ни от кого и ни от чего больше; человек с действительно редчайшим чувством свободы - такой человек не хотел и не мог себе позволить зависеть даже от собственного тела, от его недугов и немощей. Он предпочел не подчиниться и тут.

Место для захоронения Иосифа выбрала Мария. Я имею в виду не только кладбище на острове Сан-Микеле, но и саму географическую точку - Венецию. Это как раз на полпути между Россией, Родиной (Бродский всегда говорил "Отечество"), и Америкой, давшей ему приют, когда Родина прогнала. Ну и потом, он действительно любил этот город. Больше всех городов на земле.

Он ведь не был по-настоящему захоронен в Нью-Йорке, где умер 28 января 1996 года. На кладбище в Верхнем Манхэттене была ниша в стене, куда вдвинули гроб и закрыли плитой. Через полтора года гроб опустили в землю, здесь, на Сан-Микеле. У Иосифа тут замечательное соседство, через ограду - Дягилев, Стравинский. На табличке с указателями направления к их могилам я тогда от руки написал фломастером и имя Бродского. Эту надпись все время подновляют приходящие к его могиле.

К церемонии перезахоронения Иосифа на Сан-Микеле съехалось много народу, его друзей, близких. Президент Ельцин прислал роскошный венок. Правда, какой-то идиот из совсем уж перегретых антисоветчиков переложил этот венок на могилу Эзры Паунда.

В тот вечер в июне 97-го мы все собрались в палаццо Мочениго на Большом канале, которое тогда арендовали американские друзья Марии. И это был замечательный вечер, поскольку боль потери уже успела приглушиться, и все просто общались, выпивали, вели себя так, словно он вышел в соседнюю комнату. Кстати, о комнатах. Этот вечер проходил как раз в тех апартаментах, где жил когда-то Байрон.

Через два дня мы с Лосевым, Алешковским и Барышниковым приехали на Сан-Микеле к его могиле. Еще раз помянули его, выпили... Миша взял метлу и аккуратно все подмел вокруг. Такая картинка: Барышников с метлой у могилы Бродского...

А надгробие сделал хороший знакомый Иосифа еще по Нью-Йорку, художник Володя Радунский, они жили по соседству, их дети играли вместе (сейчас Володя живет в Риме). Получилось скромное, изящное, в античном стиле надгробие с короткой надписью на лицевой стороне на русском и английском: "Иосиф Бродский Joseph Brodsky 24 мая 1940 г. - 28 января 1996 г.". Правда, на обратной стороне есть еще одна надпись по латыни - цитата из его любимого Проперция: Letum non omnia finit - со смертью все не кончается.

...А если так, то что же остается?

Остается чистый розовый от здешних черепичных крыш воздух, несущий запах мерзлых водорослей, чешуйчатая рябь водички в лагуне перед палаццо Дукале, бирюзовый отсвет каналов в тихом Канареджо, теплый мрамор стен, помнящий тысячи прикосновений, колокольный звон, который будит вас по утрам...

Вы хотели бы встретиться с Бродским? Извольте. Он здесь. Сделайте только шаг.

rg.ru

Иосиф Бродский «Венецианские строфы (1)»

Мокрая кóновязь пристани. Понурая ездовая
машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.
Скрипичные грифы гóндол покачиваются, издавая
вразнобой тишину.
Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага,
и рука, дотянуться до горлышка коротка,
прижимает к лицу кружева смятого в пальцах Яго
каменного платка.

II

Площадь пустынна, набережные безлюдны.
Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе:
дева в шальварах наигрывает на лютне
такому же Мустафе.
О, девятнадцатый век! Тоска по Востоку! Поза
изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови,
луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулёза,
писавших, что — от любви.

III

Ночью здесь делать нечего. Ни нежной Дузé, ни арий.
Одинокий каблук выстукивает диабаз.
Под фонарём ваша тень, как дрогнувший карбонарий,
отшатывается от вас
и выдыхает пар. Ночью мы разговариваем
с собственным эхом; оно обдаёт теплом
мраморный, гулкий, пустой аквариум
с запотевшим стеклом.

IV

За золотой чешуёй всплывших в канале окон —
масло в бронзовых рамах, угол рояля, вещь.
Вот что прячут внутри, штору задёрнув, окунь!
жаброй хлопая, лещ!
От нечаянной встречи под потолком с богиней,
сбросившей всё с себя, кружится голова,
и подъезды, чье нёбо воспалено ангиной
лампочки, произносят «а».

V

Как здесь били хвостом! Как здесь лещами ви́лись!
Как, вертясь, нерестясь, шли косяком в овал
зеркала! В епанче белый глубокий вырез
как волновал!
Как сирокко — лагуну. Как посреди панели
здесь превращались юбки и панталоны в щи!
Где они все теперь — эти маски, полишинели,
перевертни, плащи?

VI

Так меркнут люстры в опере; так на убыль
к ночи идут в объёме медузами купола.
Так сужается улица, вьющаяся как угорь,
и площадь — как камбала.
Так подбирает гребни, выпавшие из женских
взбитых причёсок, для дочерей Нерей,
оставляя нетронутым жёлтый бесплатный жемчуг
уличных фонарей.

VII

Так смолкают оркестры. Город сродни попытке
воздуха удержать ноту от тишины,
и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,
плохо освещены.
Только фальцет звезды меж телеграфных линий —
там, где глубоким сном спит гражданин Перми.
Но вода аплодирует, и набережная — как иней,
осевший на до-ре-ми.

VIII

И питомец Лоррена, согнув колено,
спихивая, как за борт, буквы в конец строки,
тщится рассудок предохранить от крена
выпитому вопреки.
Тянет раздеться, скинуть суконный панцирь,
рухнуть в кровать, прижаться к живой кости,
как к горячему зеркалу, с чьей амальгамы пальцем
нежность не соскрести.

www.askbooka.ru

Якутия и Венеция — Журнальный зал

Все почитатели Иосифа Бродского хорошо знают о его привязанности к Венеции — он почти двадцать лет подряд в Рождество приезжал в этот город. А вот каким образом Якутия могла что-то значить в судьбе нобелевского лауреата, знают далеко не все. К поэзии Бродского мало кто равнодушен, мне лично нравятся его стихи раннего периода. А его хрестоматийное стихотворение «Пилигримы» со мной всегда. Как-то на семинаре молодых якутских поэтов я дала его перевести на якутский язык. Получилось весьма интересно, ведь при переводе очень легко обнажается личность переводчика, то, насколько он совпадает с гениальностью переводимого произведения… Судьба Иосифа Бродского трагична — его вынудили уехать из Советского Союза, он сам этого не желал, а после не разрешали приехать к престарелым родителям, даже на похороны, а им не давали визы на выезд. Казалось бы, Бродский очень хорошо устроился в Америке —  читал лекции о русской литературе в колледжах и университетах, становился Поэтом Года (есть такой гуманитарный проект в Америке), был выдвинут на премию Нобеля… Но, когда я прочла его письмо Л.И.Брежневу, написанное перед самой эмиграцией, я была поражена. Зачем надо было выдворять Поэта, мыслящего категориями гуманизма, не замеченного ни в какой антисоветчине? В 1963 году в ходе судебного процесса о его тунеядстве, судья задала вопрос: «Какова ваша специальность?» Бродский ответил: «Я — поэт». Судья спросила: «А кто признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?» На что Бродский обескураженно произнес: «Я думаю, это от Бога…»

 

 

Якутия и Бродский

 

Если бы Бродскому задали этот вопрос года на два-три раньше, думаю, он не так уверенно назвал бы себя поэтом. В каждом пишущем человеке сидит некоторое недоверие к своему дарованию, особенно если он имеет своих кумиров в литературе. Ему кажется, что его дар может быть случаен, возможно, дан на время, и ему не достичь тех высот, которые он видит и понимает. И называть себя «поэтом» ему сложновато. Но проходит время, происходит развитие и эволюция таланта, тогда-то и возникает твердое убеждение, что это — единственное дело, которым ты должен заниматься, твое предназначение. Только понимание этого дает опору называть себя поэтом. Это нравственный и духовный труд, который происходит в творческом человеке, и решение может настигнуть его где угодно. Решение Бродского застало его в Якутии…

Якутия конца 50-х годов прошлого столетия представляла большой интерес для геологических изысканий. Только что были открыты якутские алмазы, уже было понятно что и других полезных ископаемых на нашей территории очень много. В Якутии геологическая отрасль только зарождалась, была известна Амакинская экспедиция, базировавшаяся в Нюрбе. Почти все геологические экспедиции в то время формировались и направлялись из Ленинграда. Ведь и Лариса Попугаева1 была работником геологической партии из Ленинграда. Но это совсем другая история, драматичная и печальная…

Рабочих в геологические партии в те годы набирали также в Ленинграде, молодые люди с охотой соглашались на это, конечно же, не только из-за романтики, но и ввиду хорошего заработка в летнее время. По воспоминаниям некоторых, даже возникали конкурсы для работы в геологических партиях простым коллектором.

Бродский был не новичок на этой стезе — впервые он выезжал с геологами в Архангельск, на берега Белого моря. А еще две экспедиции Бродского были связаны с Якутией. В первый раз он попал в Южную Якутию, по моему предположению, в это время шла активная разведка южно-якутского угля — не только на территории сегодняшнего Нерюнгри, но и на территории большого месторождения «Денисовская». Вероятно, это была партия геофизиков, которые слывут среди геологов белой костью — ведь им принадлежат первые открытия, уже после них идет детальная разведка месторождений. Климат Южной Якутии суровый, здесь даже летом по ночам могут быть минусовые температуры, снегопады. Обилие горных речушек, сопки, нехоженая тайга — в общем-то привычны для геологов. В партиях самая тяжелая работа достается коллекторам, они копают шурфы, таскают пробы. Лениградскому мальчику Иосифу Бродскому это было под силу. Ему нравился физический труд, отношения в коллективе и посиделки у костра. Вспоминает Эдуард Блюмштейн: «Иосиф был вполне свой человек в полевых условиях, то есть он понимал, в чем состоят его обязанности как коллектора или помощника геолога. Он с уважением относился к нашему ремеслу. Он таскал рюкзак, часто тяжелый, его не тяготили бесконечные маршруты, хотя бывало рискованно и трудно. Большие реки в тайге часто надо было переходить вброд или сплавляться на лодках». Условия были жесткими — беспрестанные ветра, неожиданный снег в начале августа, все эти тяготы Иосиф переносил достойно. Но в то лето случилось одно событие, которое всех работников партии выбило из колеи. Погиб Женя Добровольский, коллектор партии, с которым успел крепко подружиться Бродский. Они были близки по возрасту, по положению в этом небольшом коллективе, по интересам. Бродский очень тяжело воспринял эту смерть, она была неожиданной для него и первой, которая случилась рядом… Спасался стихами (у поэтов одно спасение во всех жизненных невзгодах и бедах), написал тогда много. Некоторые из них позже были опубликованы. Я полагаю, что еще больше осталось в так называемых «марамзинских собраниях», в самиздатовском издании, собранном другом Бродского Владимиром Марамзиным. Из опубликованных и известных стихов можно привести вот это:

 

Жёлтый ветер манчжурский,

Говорящий высоко

О евреях и русских,

Закопанных в сопку.

 

О, домов двухэтажных

Тускловатые крыши!

О, земля-то всё та же,

только небо — поближе.

 

Только минимум света.

Только утлые птицы,

Словно облачко смерти

Над землёй экспедиций.

 

И глядит на Восток,

закрываясь от ветра,

чёрно-белый цветок

двадцатого века.

 

Оно посвящено памяти Жени Добровольского. Это была осень 1959 года. А немного раньше, когда они ждали погоды в Якутске, чтобы вылететь в Чульман, у Бродского произошло важное событие, которое определило всю его остальную жизнь. Правда, это событие произошло в нем самом, внутри. Бродский вспоминал: «Году в пятьдесят девятом я прилетел в Якутск и прокантовался там две недели, потому что не было погоды. Там же, в Якутске, гуляя по этому страшному городу, зашел в книжный магазин и в нем надыбал Баратынского — издание «Библиотеки поэтов». Читать мне было нечего, и когда я нашел эту книгу и прочел ее, тут-то я все понял: чем надо заниматься».

У человека, выросшего в Ленинграде, Якутск 1959 года вряд ли мог заслужить другой эпитет. Но то самое выстраданное решение о собственном предназначении пришло к нему здесь, и, наверное, Якутск вправе присвоить себе славу города, в котором будущий нобелевский лауреат определил для себя свое будущее. Я почему-то думаю, что Бродский нашел книгу Баратынского в магазине «Подписные издания», который был рядом с кинотеатром «Центральный». Дом построен после войны, потому вряд ли я могу ошибиться. Да и немного было книжных магазинов в Якутске в конце 50-х годов: этот — на проспекте Ленина и — на улице Ойунского, недалеко от автовокзала. Это признание вполне в духе Бродского, он не приукрашивал жизнь и преподносил ее читателю такой, какая она есть. Книгу Баратынского он мог найти где угодно, и судьбоносная мысль о предназначении также могла прийти ему в голову где угодно. Но так случилось, что именно Якутск подарил ему томик Баратынского, и Бродский помнил об этом всю жизнь… Приведенный выше отрывок о Якутске Бродский никогда не опускал в своих биографиях. Якутск присутствовал как город, подаривший ему Баратынского. Вспоминает Людмила Штерн: «…Таким образом можно считать, что Якутия 1959—60 годов оказалась для Бродского «началом пути». У меня есть маленькая память об Иосифе «якутского периода». За два дня до отъезда в эмиграцию он подарил нам с Витей свою фотографию, сделанную летом 1959 года на якутском аэродроме… На обороте надпись: «Аэропорт, где больше мне не приземлиться. Не горюйте»».

В прошлом году к нам приезжала большая группа переводчиков и поэтов, и когда я в дружеской беседе напомнила об этом факте из жизни Бродского, то поэт и переводчик, исследователь творчества Бродского Виктор Куллэ тут же попросил показать ему этот дом… Сегодня там располагаются салоны сотовой связи. Мне бы очень хотелось, чтобы на стене этого дома появилась доска, напоминающая якутянам о пребывании нобелевского лауреата Иосифа Бродского в нашем городе… Надеюсь, моей мечте суждено когда-нибудь осуществиться.

В то лето Бродский писал много. В Якутске было написано стихотворение «Памяти Баратынского», чуть позже стихи «Чульман, Чульман деревянный», «На Карловом мосту ты улыбнёшься»… К сожалению, эти стихи не входят в многочисленные переиздания. Литературоведы считают, что этим летом он в Якутске начал поэму «Петербургский роман».

 

Свивает осень в листьях гнёзда.

Здесь в листьях

осень, стук тепла,

плеск веток, дрожь сквозь день,

сквозь воздух,

Завёрнутые листьями тела

Птиц горячи.

 

Здесь дождь. Здесь ночь. Рассвет

приходит с грунтовых аэродромов

минувших лет в Якутии. Тех лет

повёрнут лик,

да дважды дрожь до смерти

твоих друзей, твоих друзей, из гнёзд

негромко выпавших…

 

Это стихотворение «Стук», написанное в Якутии, в котором явственно звучит тема гибели друга…

Вторая экспедиция в Якутию случилась через два года, в 1961 году. Известно, что геологи Учурской партии сначала долетели до Иркутска, затем вылетели в Якутск и далее в Усть-Маю. Из Усть-Маи добрались до Нелькана и там ждали оленей. Ожидание было, видимо, достаточно долгим, поскольку Бродского охватила жуткая тоска. Вспомнилось лето 1959 года, смерть друга, шли непрерывные дожди, томила неизвестность. Как бы то ни было, Бродскому был всего 21 год, и он воспринимал мир иначе, чем обычные люди. По воспоминаниям Сергея Шульца, «во время бездейственного пребывания в этом крохотном поселке он почувствовал, что его душит смертельная тоска и предчувствие необратимой гибели». Старшие товарищи, поняв состояние Бродского, попутным рейсом отправили его обратно. Один из геологов таким образом остался без коллектора, что припомнили Бродскому потом на суде в 1964 году. В те годы геологи искали в горах Джугджура золото…

В описаниях своего жизненного пути Бродский не забывал о якутских экспедициях, это были воспоминания, сохраненные им на всю жизнь. Конечно, нелепо было бы утверждать, что Якутия и Якутск были для нобелевского лауреата любимыми и милыми местами в его странствиях по миру. Но то, что в его географическом жизненном пространстве Якутск был отмечен — это достоверно. Впрочем, память о его пребывании на нашей земле жива, пока жива его поэзия.

Я читаю лекции студентам нашего университета о поэзии и когда говорю о Бродском, начинаю с его раннего стихотворения из цикла «Английские песенки»:

 

Я вышла замуж в январе,

Толпились гости во дворе,

И долго колокол гудел

В той церкви на горе.

 

От алтаря, из-под венца

Видна дорога в два конца,

Я посылаю взгляд свой в даль,

И не вернуть гонца.

 

Церковный колокол гудит.

Жених мой на меня глядит.

И столько свеч для нас двоих!

И я считаю их.

 

И задаю вопрос, о чем эти стихи. Студенты отвечают: «О любви». «Так тут же нет ни одного слова про любовь», — говорю я. И кто-нибудь из студентов обязательно говорит: «Она выходит замуж не по любви…»

В двенадцати строчках Бродский раскрывает сюжет романа, который каждый читатель волен домысливать по-своему. Это и есть сила Поэзии…

 

 

Бродский и Венеция

 

У каждого человека наверняка найдется список мест, где он хотел бы побывать. Для меня это были Михайловское Александра Пушкина, Комарово Анны Ахматовой и Шахматово Александра Блока. Вместе с тем в моих мечтах были и Стратфорд-на-Эйвоне Шекспира и Венеция Бродского. Эти места я считала обязательными для посещения не потому, что во мне силен кочевничий дух, а скорее потому, что только в любимых местах поэтов можно найти ключ к их вдохновению, к их поэзии…

Бродский мечтал о Венеции с юности, об этом он подробно пишет в своем знаменитом эссе «Набережная неисцелимых». Мечты были декадентские — он желал приехать в Венецию, снять палаццо и свести там счеты с жизнью… «Я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи, то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этаже какого-нибудь палаццо, чтобы волны от проходящих лодок плескались в окно, напишу пару элегий, туша сигареты о сырой каменный пол, буду кашлять и пить, на исходе денег вместо билета на поезд куплю маленький браунинг и не сходя с места вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин»… Но приехав в 1972 году впервые в Венецию под западное Рождество, Бродский сделал встречу с Венецией обязательным в своем жизненном распорядке. И считал ее одним из самых лучших городов мира. Зимняя Венеция не так уютна, это я уже знаю, но тем не менее он выбирал декабрь. Это, вероятно, было в какой-то мере обусловлено рождественскими каникулами в колледжах, где он работал. Бродский, когда его спрашивали об этом, шутил: «Не люблю выхлопов подмышек в жару»… Многие же исследователи склоняются к тому, что он любил Венецию за схожесть с Ленинградом, за присутствие живой воды в городе… Но Венеция похожа только сама на себя! Как сказал Бродский: «Единственной вещью, способной превзойти этот водный город, был бы город, построенный в воздухе»…

Конечно же, моя поездка в Венецию была в большей степени связана с Бродским, с его поэзией, с его любовью к этому удивительному городу. Много венецианских мест обозначено в его стихах — площадь Сан Марко, на которой есть кафе «Флориан». Говорят, он любил тут сидеть с чашкой горячего кофе. Та самая набережная Неисцелимых, вблизи которой он жил в свой первый приезд в Венецию. Остров-кладбище Сан-Микеле. Храмы и церкви Венеции, которые упоминались в его стихах и эссе…

Венеция удивительна тем, что каждый приехавший сюда считает его не чужим для себя. Начинается с трансферта двумя видами транспорта — на машине тебя везут на причал, и ты с материковой части Венеции плывешь на катере на островную часть. Пока плывешь — сначала по Гранд каналу, затем по узким каналам — к гостинице, ты начинаешь понимать, что попал в другое измерение. Прекрасные палаццо с резными фасадами, красивые храмы сменяются не менее старинными домами, с балконов которых через канал переброшены веревки, и там сушатся самые обычные носильные вещи венецианцев… А когда стоит хорошая и теплая погода, узкие длинные черные гондолы с красивыми гондольерами везут туристов по глади каналов. Если очень повезет, то можно услышать песнь гондольера — я слушала «Санта Лючию» в исполнении красавца-гондольера, величаво проплывавшего мимо нас…

Бродский очень любил саму атмосферу этого города, он чувствовал воду как живой организм, как живое существо, и ее близость всегда вдохновляла его. Ему нравился безмятежный дух самой Венеции, странным образом сочетающийся с любопытной и вездесущей разномастной толпой, в которой можно было затеряться. «Венеция из тех городов, где и чужак, и местный заранее знают, что они экспонаты», — писал Бродский, и он был прав… Я много читала про пребывание Бродского в Венеции, об его встречах в этом городе, даже о его гастрономических пристрастиях написано немало… Я воочию увидела эту неожиданно узкую набережную, именем которой он назвал свое эссе о Венеции, подмостки, которые аккуратно уложены на улицах города на случай наводнения, попробовала граппу — венецианскую водку, которая нравилась Бродскому. С моей подругой, Валентиной Андреевной, составившей мне компанию в этой поездке, мы пили горячий кофе в любимом кафе Бродского на площади Сан Марко…

То и дело мне вспоминались строки Бродского из его «Венецианских строф»:

 

Мокрая коновязь пристани. Понурая ездовая

Машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.

Скрипичные грифы гондол покачиваются, издавая

Вразнобой тишину…

 

Или:

…За золотой чешуей всплывших в канале окон –

Масло в бронзовых рамах. Угол рояля, вещь…

 

Бродский в отличие от нас обживал этот город не как турист, он знал незнакомые многим шедевры архитектуры и просто уютные места этого чудесного города, ресторанчики, кафе, по свидетельству друзей, читал местную прессу, обсуждал городские события и сплетни. И его «Набережную неисцелимых» в Венеции приняли не совсем однозначно. Отголоски этого неприятия можно найти в интервью Марии Дориа ди Дзулиано, о которой идет речь в начале эссе. Прекрасная венецианка, аристократка, знакомая с Бродским еще с Ленинграда, не очень лестно отзывается о нем в том времени, когда он впервые приехал в Венецию… Это нам, читателям, издалека эта вещь кажется замечательной прозой поэта, написанная легко и игриво, а у живых людей, не принимающих поэтов такими, какие они есть, всегда найдется что сказать…

Венеция — город, в который хочется вернуться. И это удивительное притяжение связано с тем, что с первого мига чувствуешь себя в нем своим, не чужим. Миф о сибирских лиственницах, на которых якобы построен город, рассказы о вездесущем и, как оказалось, весьма знатном и богатом венецианце Казанове, множество крылатых и дружелюбных львов с книгой в лапах, зловещие и холодные помещения Дворца дожей, узкие решетчатые окна моста Вздохов, соединяющего дворец и тюрьму, плутание в узких улочках города и готовность местных жителей указать дорогу, мост Риальто, неподалеку от которого мы жили, — это все моя Венеция… И стихи, которые написались там, пахнут ветрами Средиземного моря…

Бродский любил Италию. Может быть, он предчувствовал, что под закат жизни ему выпадет любовь прекрасной итальянки русского происхождения, которая станет его женой, родит дочь. С Марией Соццани (Берсеневой-Трубецкой по матери) он познакомился в Париже, когда читал там лекции в колледже. 1 сентября 1990 года они поженились, это произошло в Стокгольме. А 9 июня 1993 года у них родилась дочь —Анна Мария Александра. В Год литературы, в конце мая 2015 года я оказалась в Санкт-Петербурге, где праздновалось 75-летие со дня рождения Бродского. Дочь Бродского была на этом торжестве, на открытии музея в доме Мурузи. У Бродского есть эссе «Полторы комнаты», вот в этих комнатах и открылась экспозиция музея.

Венеция стала местом упокоения Иосифа Бродского. Он умер в ночь с 27 по 28 января 1996 года в своей квартире в Нью-Йорке. Было предложение от депутата Госдумы Галины Старовойтовой похоронить его в Санкт-Петербурге. Оно, возможно, диктовалась его ранним стихотворением «На Васильевский остров/ Я приду умирать»… Но при жизни Бродский так и не принял приглашения мэра города Анатолия Собчака приехать в Питер, а после смерти это выглядело бы как решение, принятое против его воли. Да и семье трудно было бы добраться до могилы отца и мужа. В итоге вдова поэта приняла решение похоронить его в Венеции, на острове-кладбище Сан-Микеле. Он похоронен на протестантском участке кладбища, поскольку на православной и католической части он не мог быть захоронен как человек без вероисповедания.

До острова Сан-Микеле можно доехать на вапоретто — это большие речные трамвайчики, выполняющие в Венеции роль общественного транспорта. Где-то минут сорок — и ты оказываешься на тихом острове, обнесенном каменной стеной. Протестантская часть кладбища находится в самой глубине острова, слева. Могила Бродского с памятником из белого мрамора видна издалека. Видна еще и потому, что там всегда лежат свежие цветы. Высажен большой розовый куст. Скромная надпись гласит, что тут покоится Иосиф Бродский. На задней стороне памятника высечено «Letum non omnia finit» — «Со смертью не все кончается». Надпись выбрала вдова поэта, она знала о любви Бродского к Проперцию. У самого входа на кладбище есть надписи на русском, которые указывают путь к могиле Бродского. Странное это кладбище — за его стеной плещутся волны Средиземного моря, эта стена охраняет тишину и покой последнего пристанища поэта. Изредка холодный морской ветер залетает в эти тишайшие уголки, как бы напоминая о том, что жизнь продолжается… Наверное, русские туристы придумали этот ритуал — на могиле Бродского принято оставлять ручки. И я положила у памятника свою ручку с логотипом нашего фестиваля поэзии «Благодать большого снега»…

Так для себя я замкнула круг странствий поэта Иосифа Бродского в пространстве и времени — из Якутии в Венецию.

 

Мимо ристалищ, капищ,

мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ,

мимо больших базаров,

мира и горя мимо,

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы,

идут по свету пилигримы.

……………………………………………

…И значит, остались только

Иллюзия и дорога,

И быть над землёй закатам,

И быть над землёй рассветам,

Удобрить её солдатам,

Одобрить её поэтам.


1 Первооткрыватель месторождений алмазов в Якутии. — Прим.ред.

 

magazines.gorky.media

Иосиф Бродский. Тесей в лабиринте Венеции

Карта Венеции 1500-го года.

Чтобы перейти к интерактивной карте "Бродский в Венеции" - перейдите в конец публикации

 

В 1967-м году Иосиф Бродский написал стихотворение, которое называлось «По дороге на Скирос»:

Я покидаю город, как Тезей —

свой Лабиринт, оставив Минотавра

смердеть, а Ариадну — ворковать

в объятьях Вакха.

(http://brodsky.ouc.ru/po-doroge-na-skiros.html)

 

 

Через пять лет "покинуть город" действительно пришлось: Бродского выслали из России. В 1972-м, прощаясь с родной страной, он напишет следующее:

Точно Тезей из пещеры Миноса,

выйдя на воздух и шкуру вынеся,

не горизонт вижу я — знак минуса 

к прожитой жизни.

(http://brodsky.ouc.ru/1972-god.html)

 

В том же году, оказавшись за границей, Бродский впервые посетит Венецию — и тогда древнегреческий миф смешается с венецианским. Здесь он встретит Ариадну (уже другую), здесь по-настоящему ощутит себя Тесеем в лабиринте (хоть и попытается отречься от роли охотника в «Набережной Неисцелимых»). Кроме того, город на воде и окажется его островом Скирос, местом погребения: так символично судьба завершит композицию, начатую самим поэтом.  

Поскольку Венеция столь много значит как для биографии поэта, так и для его личной мифологии, необходимо лучше изучить его отношения с этим городом, рассмотрев их со всех возможных ракурсов. Этой задаче и будет посвящена данная серия статей. К материалам так же прилагается интерактивная карта, иллюстрирующая имеющиеся данные.

 

Время.

Венеция появляется в жизни Бродского гораздо раньше, чем он сам материализуется на ступенях венецианского вокзала Санта Лючия. В посвященном городу эссе поэт вспоминает различные мелочи, зародившие в нем интерес к городу:

«Потом другой друг, еще здравствующий, принес растрепанный номер журнала "Лайф" с потрясающим цветным снимком Сан-Марко в снегу. Немного спустя девушка, за которой я ухаживал, подарила на день рождения набор открыток с рисунками сепией, сложенный гармошкой, который ее бабушка вывезла из дореволюционного медового месяца в Венеции, и я корпел над ними с лупой. Потом моя мать достала бог знает откуда квадратик дешевого гобелена, просто лоскут с вышитым Palazzo Ducale, прикрывший валик на моем диване -- сократив тем самым историю Республики до моих габаритов. Запишите сюда же маленькую медную гондолу, которую отец купил в Китае» (Набережная Неисцелимых)

Подарок девушки упомянут и в эссе «Трофейное»:

Она сказала, что книжечка эта когда-то принадлежала ее бабушке, которая незадолго до первой мировой войны проводила медовый месяц в Италии. Там было двенадцать  открыток  в сепии,  отпечатанных  на плохой  желтоватой  бумаге. Подарила она мне их потому, что как раз в это время я весьма носился с двумя романами  Анри  де  Ренье, незадолго  до того  прочитанными;  в  обоих  дело происходило в Венеции, зимой; и я говорил только о Венеции. (Трофейное)

Друг, упоминаемый Бродским — Евгений Рейн, в 1996 году он подробно опишет эпизод с журналом в стихах:

В Летнем саду над Карпиевым прудом в холодном мае
мы покуривали "Кэмел" с оборванным фильтром,
ничего не ведая, не понимая
из наплывающего в грядущем эфирном.
Я принес старый "Лайф" без последней страницы
с фотографиями Венеции под рождественским снегом,
и неведомая, что корень из минус единицы,
воплощалась Венеция зрительным эхом.
Глядя на Сан-Марко и Санта-Мария делла Салюта,
на крылатого льва, на аркаду "Флориана"
через изморозь, сырость и позолоту
в матовой сетке журнального дурмана,
сказал "никогда", ты сказал "отчего же?",
и, возможно, Фортуна отметила знак вопроса.

(Е. Рейн. «В Летнем саду над Карпиевым прудом в холодном мае»)

 

Яков Гордин также вспоминает фотографии заграничных городов, имевшиеся у молодого Иосифа. Возможно, среди них были и пейзажи Венеции:

-Ну а уж свою комнату он как-то устроил так, чтоб ему там было уютно. Масса была картинок, всяких репродукций, в основном, средневековых художников. Потом, когда у него началась такая активная переписка с людьми с Запада, то… красивые же открытки, в Советском Союзе таких не было, были просто плоские там или с какими-то цветочками дурацкими. А вот эти шикарные открытки глянцевые, с видами городов, с пейзажами, он их держал под стеклом у себя на столе.

Надо заметить, что Я. Гордин исправляет поэта: из Китая Александр Иванович Бродский привез совсем не гондолу, а джонку:

-На столе у него стояла бронзовая джонка (это китайская лодка), очень шикарная. Потому что Александр Иванович, он был, вообще, военным корреспондентом во время войны и кончил войну он в Китае. Потом ведь после войны с Германией была война с Японией, как Вы помните. И наши войска частично там занимали и китайскую территорию. Вот, он был там, он привез разные китайские штуки оттуда, в том числе эту джонку. Большую такую, тяжелую. Вот, она, значит, была отдана Иосифу для украшения, стояла у него на столе.

Впрочем, разве не показатель любви то, что память Бродского ретуширует картину прошлого, добавляя венецийские детали даже туда, где их не было? Не исключено, конечно, и то, что поэт намеренно видоизменяет прошлое в угоду собственной образности — прием, наделяющий властью над временем. А значит, Бродскому он должен был импонировать.

 

1972.

В 1972 году Бродский впервые посещает Венецию. Конечно же, на Рождество. Наташа Шарымова в интервью с Владимиром Соловьевым предполагает, ссылаясь на Наташу Спендер, что решение наконец посетить Италию, было принято так:

В июне 72-го, когда Бродский жил в Лондоне у Спендеров, зашла как-то речь о том, что Спендер со своим сыном от первого брака собираются на Рождество в Венецию, и Бродский решил к ним присоединиться.(В. Соловьев. Иосиф Бродский. Апофеоз одиночества)

Однако, читателю известно, что в 72-м году поэт прибыл в Венецию один. Единственной, кого он знал в городе, была графиня Мария Джузеппина Дориа де Дзулиани. Именно она выбрала пансион «Аккадемия», увековеченный в стихотворении «Лагуна».

"Я не поселила Бродского в своем доме, потому что у нас шел ремонт. Но каждый день он приходил к нам и часто с нами обедал и ужинал. "Потолок… потолок… потолок",— повторял он, разглядывая мой дом. Потолки у нас были шестиметровые. В доме многое ему казалось китчем, что он также неизменно ставил мне в вину", - говорит она.

Известно и то, что Бродский был недоволен условиями проживания:

"Он хотел, чтобы я сняла ему палаццо! Не понимаю, откуда был такой размах у советского человека? Но найти для него палаццо было невозможно. Я сняла ему весьма трендовый тогда пансион, который совсем не пах мочой, как это упомянуто в книге".(https://ria.ru/ocherki/20131219/985202231.html)

Судя по всему, палаццо — идея фикс Бродского, зародившаяся еще задолго до того, как поездка в Венецию стала возможной. Если верить самому поэту, то все началось на 28-м году его жизни:

"И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи, то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этаже какого-нибудь палаццо, чтобы волны от проходящих лодок плескали в окно, напишу пару элегий, туша сигареты о сырой каменный пол, буду кашлять и пить и на исходе денег вместо билета на поезд куплю маленький браунинг и не сходя с места вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин". (Набережная Неисцелимых)

В 72-м году поэт впервые встречает в Венеции Рождество (что примечательно — католическое, а не православное). Он проводит в городе 7-8 дней. 

 

1973.

2 января Бродский выезжает из Венеции в Рим.  В январе он пишет стихотворение «Лагуна», первая попытка изобразить Венецию в стихах.

Лагуна

 

I

Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
пансион "Аккадемиа" вместе со
всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
клерк поворачивает колесо.

II

И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по горбу его плачет в лесах осина,
если кто-то плачет о нем вообще.

III

Венецийских церквей, как сервизов чайных,
слышен звон в коробке из-под случайных
жизней. Бронзовый осьминог
люстры в трельяже, заросшем ряской,
лижет набрякший слезами, лаской,
грязными снами сырой станок…

(http://brodsky.ouc.ru/laguna.html)

 

 

 

1974.

В 1974 Бродский вновь возвращается в Венецию в декабре. 31-го числа он пишет «Хотя бесчувственному телу». Открытки с этим стихотворением, а так же рисунком рыбы с сигаретой были посланы Андрею Сергееву. Финальный фрагмент этого послания, несмотря на его шутливый тон, позже сыграет роль в спорах о том, где хоронить поэта:

...Хотя бесчувственному телу
равно повсюду истлевать,
лишенное родимой глины,
оно в аллювии долины
ломбардской гнить не прочь. Понеже
свой континент и черви те же.
Стравинский спит на Сан-Микеле,
сняв исторический берет.
Да что! Вблизи ли, вдалеке ли,
я Вашей памятью согрет.
Размах её имперский чуя,
гашу в Венеции свечу я
и спать ложусь. Мне снится рыба,
плывущая по Волге, либо
по Миссисипи сквозь века.
И рыба видит червяк,
изогнутого точно " веди".
Червяк ей говорит: " Миледи,
Вы голодны?" Не громче писка
фиш отвечает: " Non capisco".

(http://www.plam.ru/literat/poyet_bez_pedestala_vospominanija_ob_iosife_brodskom/p26.php)

 

1975.

На этот раз поездка в Италию включает в себя не только Венецию, но еще Флоренцию и Рим (где Бродский и отмечает Рождество). В Риме он встречается с Кейсом Верхейлом, Ефимом Славинским, Нэнси Шили, Никитой и Ниной Ставинскими. В Венеции – с Вероникой Шильтц.

 

1977.

Декабрь. В Венеции стоит «высокая вода».  Проходит Биеннале диссидентов. Бродский принимает участие, его заселяют в отель «Londra Palace». Именно там он пишет стихотворение «Сан-Пьетро».

В этот приезд он проводит много времени с Сюзан Зонтаг. Они вместе встречают Рождество в «Харрис-баре». Бродский знакомит ее с Наташей Шарымовой.

Происходит и встреча с академиком Лихачевым:

Бродский сам разыскал Лихачева в Венеции, когда Лихачев был там на конференции, и они гуляли с ним весь день по Венеции. Бродский ему купил шляпу гондольера и сказал — не ходите в южных городах с непокрытой головой. И Лихачев ходил с ним в шляпе гондольера, и эта шляпа до конца жизни Лихачева висела за его креслом.

(http://echo.msk.ru/programs/time/842436-echo/)

 
На мосту Риальто с Сюзанн Зонтаг и Анни Эпельбуен в дни Биеннале несогласных

Декабрь 1977
Фото Николь Занд
Из собрания Анни Эпельбуен

 

Сан-Пьетро

I

 

Третью неделю туман не слезает с белой

колокольни коричневого, захолустного городка,

затерявшегося в глухонемом углу

Северной Адриатики. Электричество

продолжает в полдень гореть в таверне.

Плитняк мостовой отливает желтой

жареной рыбой. Оцепеневшие автомобили

пропадают из виду, не заводя мотора.

И вывеску не дочитать до конца. Уже

не терракота и охра впитывают в себя

сырость, но сырость впитывает охру и терракоту.

 

Тень, насыщающаяся от света,

радуется при виде снимаемого с гвоздя

пальто совершенно по-христиански. Ставни

широко растопырены, точно крылья

погрузившихся с головой в чужие

неурядицы ангелов. Там и сям

слезающая струпьями штукатурка

обнажает красную, воспаленную кладку,

и третью неделю сохнущие исподники

настолько привыкли к дневному свету

и к своей веревке, что человек

если выходит на улицу, то выходит

в пиджаке на голое тело, в туфлях на босу ногу.

 

В два часа пополудни силуэт почтальона

приобретает в подъезде резкие очертанья,

чтоб, мгновенье спустя, снова сделаться силуэтом.

Удары колокола в тумане

повторяют эту же процедуру.

В итоге невольно оглядываешься через плечо

самому себе вслед, как иной прохожий,

стремясь рассмотреть получше щиколотки прошелестевшей

мимо красавицы, но -- ничего не видишь,

кроме хлопьев тумана. Безветрие, тишина.

Направленье потеряно. За поворотом

фонари обрываются, как белое многоточье,

за которым следует только запах

водорослей и очертанья пирса.

Безветрие; и тишина как ржанье

никогда не сбивающейся с пути

чугунной кобылы Виктора-Эммануила…

(http://brodsky.ouc.ru/san-petro.html)

 

Во внутреннем дворе Палаццо ван Аксель (сестьере Каннареджо)

Начало 1980-х
Фотограф неизвестен
Библиотека Йельского университета (Beinecke Rare Book and Manuscript Library (Yale University). Фонд И. Бродского

 

1982.

Бродский вновь приезжает в Венецию на Рождество. Останавливается сначала в отеле «The Westin Europa & Regina», но 15 января 1983 года переезжает в съемную квартиру (ее владелец — потомок поэта Уго Фосколо). Квартира находится рядом с церковью Санта-Мария делла Фава.

Пишет «Венецианские строфы» и «Венецианские строфы 2».

 

Венецианские строфы

Сюзанне Зонтаг

I

 

Мокрая ко'новязь пристани. Понурая ездовая

машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.

Скрипичные грифы го'ндол покачиваются, издавая

вразнобой тишину.

Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага,

и рука, дотянуться до горлышка коротка,

прижимает к лицу кружева смятого в пальцах Яго

каменного платка.

 

II

 

Площадь пустынна, набережные безлюдны.

Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе:

дева в шальварах наигрывает на лютне

такому же Мустафе.

О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Поза

изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови,

луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза,

писавших, что -- от любви.

 

III

 

Ночью здесь делать нечего. Ни нежной Дузе', ни арий.

Одинокий каблук выстукивает диабаз.

Под фонарем ваша тень, как дрогнувший карбонарий,

отшатывается от вас

и выдыхает пар. Ночью мы разговариваем

с собственным эхом; оно обдает теплом

мраморный, гулкий, пустой аквариум

с запотевшим стеклом.

 

IV

 

За золотой чешуей всплывших в канале окон --

масло в бронзовых рамах, угол рояля, вещь.

Вот что прячут внутри, штору задернув, окунь!

жаброй хлопая, лещ!

От нечаянной встречи под потолком с богиней,

сбросившей все с себя, кружится голова,

и подъезды, чье небо воспалено ангиной

лампочки, произносят "а".

 

V

 

Как здесь били хвостом! Как здесь лещами вились!

Как, вертясь, нерестясь, шли косяком в овал

зеркала! В епанче белый глубокий вырез

как волновал!

Как сирокко -- лагуну. Как посреди панели

здесь превращались юбки и панталоны в щи!

Где они все теперь -- эти маски, полишинели,

перевертни, плащи?..

(http://brodsky.ouc.ru/venetsianskie-strofy-1.html)

 

Венецианские строфы 2

Геннадию Шмакову

I

 

Смятое за ночь облако расправляет мучнистый парус.

От пощечины булочника матовая щека

приобретает румянец, и вспыхивает стеклярус

в лавке ростовщика.

Мусорщики плывут. Как прутьями по ограде

школьники на бегу, утренние лучи

перебирают колонны, аркады, пряди

водорослей, кирпичи.

 

II

 

Долго светает. Голый, холодный мрамор

бедер новой Сусанны сопровождаем при

погружении под воду стрекотом кинокамер

новых старцев. Два-три

грузных голубя, снявшихся с капители,

на лету превращаются в чаек: таков налог

на полет над водой, либо -- поклеп постели,

сонный, на потолок.

 

III

 

Сырость вползает в спальню, сводя лопатки

спящей красавицы, что ко всему глуха.

Так от хрустнувшей ветки ежатся куропатки,

и ангелы -- от греха.

Чуткую бязь в окне колеблют вдох и выдох.

Пена бледного шелка захлестывает, легка,

стулья и зеркало -- местный стеклянный выход

вещи из тупика.

 

IV

 

Свет разжимает ваш глаз, как раковину; ушную

раковину заполняет дребезг колоколов.

То бредут к водопою глотнуть речную

рябь стада куполов.

Из распахнутых ставней в ноздри вам бьет цикорий,

крепкий кофе, скомканное тряпье.

И макает в горло дракона златой Егорий,

как в чернила, копье.

 

V

 

День. Невесомая масса взятой в квадрат лазури,

оставляя весь мир -- всю синеву! -- в тылу,

припадает к стеклу всей грудью, как к амбразуре,

и сдается стеклу.

Кучерявая свора тщится настигнуть вора

в разгоревшейся шапке, норд-ост суля.

Город выглядит как толчея фарфора

и битого хрусталя.

 

VI

 

Шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки,

как непарная обувь с ноги Творца,

ревностно топчут шпили, пилястры, арки,

выраженье лица.

Все помножено на два, кроме судьбы и кроме

самоей Н2О. Но, как всякое в мире "за",

в меньшинстве оставляет ее и кровли

праздная бирюза.

 

VII

 

Так выходят из вод, ошеломляя гладью

кожи бугристой берег, с цветком в руке,

забывая про платье, предоставляя платью

всплескивать вдалеке.

Так обдают вас брызгами. Те, кто бессмертен, пахнут

водорослями, отличаясь от вообще людей,

голубей отрывая от сумасшедших шахмат

на торцах площадей.

 

VIII

 

Я пишу эти строки, сидя на белом стуле

под открытым небом, зимой, в одном

пиджаке, поддав, раздвигая скулы

фразами на родном.

Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней

мелких бликов тусклый зрачок казня

за стремленье запомнить пейзаж, способный

обойтись без меня.

(http://brodsky.ouc.ru/venetsianskie-strofy-2.html)

 

1983.

Проводит в Венеции две недели: с первого по пятнадцатое января.

 

1984.

22 декабря Бродский прилетает в Рим вместе с Машей Воробьевой.

 

1985.

С ней же первого января уезжает из Рима в Венецию. Они останавливаются в том же отеле, где Бродский жил в 77-м («Londra Palace»).

Четвертого января в городе появляется Аннелиза Аллева. Поэт переезжает в отель «Bucintoro». Остается там до девятого января.

В мае посещает Венецию второй раз за год. Добирается на корабле из Греции. Живет в доме приятеля на острове Джудекка.

В 85-м году написано стихотворение «В Италии», а так же рождественское стихотворение «Замерзший кисельный берег. Прячущий в молоке»

 

В Италии

Роберто и Флер Калассо

 

И я когда-то жил в городе, где на домах росли

статуи, где по улицам с криком "растли! растли!"

бегал местный философ, тряся бородкой,

и бесконечная набережная делала жизнь короткой.

 

Теперь там садится солнце, кариатид слепя.

Но тех, кто любили меня больше самих себя,

больше нету в живых. Утратив контакт с объектом

преследования, собаки принюхиваются к объедкам,

 

и в этом их сходство с памятью, с жизнью вещей. Закат;

голоса в отдалении, выкрики типа "гад!

уйди!" на чужом наречьи. Но нет ничего понятней.

И лучшая в мире лагуна с золотой голубятней

 

сильно сверкает, зрачок слезя.

Человек, дожив до того момента, когда нельзя

его больше любить, брезгуя плыть противу

бешеного теченья, прячется в перспективу.

 (http://brodsky.ouc.ru/v-italii.html)

 

Замерзший кисельный берег. Прячущий в молоке…

 

Замерзший кисельный берег. Прячущий в молоке

отражения город. Позвякивают куранты.

Комната с абажуром. Ангелы вдалеке

галдят, точно высыпавшие из кухни официанты.

Я пишу тебе это с другой стороны земли

в день рожденья Христа. Снежное толковище

за окном разражается искренним "ай-люли"

белизна размножается. Скоро Ему две тыщи

лет. Осталось четырнадцать. Нынче уже среда,

завтра -- четверг. Данную годовщину

нам, боюсь, отмечать не добавляя льда,

избавляя следующую морщину

от еенной щеки; в просторечии -- вместе с Ним…

(http://brodsky.ouc.ru/zamerzshiy-kiselnyy-bereg-pryachushchiy-v-moloke.html)

 

1987.

Несмотря на заявление «летом бы я сюда не приехал и под дулом пистолета» («Набережная неисцелимых»), Бродский посещает Венецию в июне. Останавливается в пансионе «Seguso».

 

1988.

Приезжает в январе.
В этом году пишет «Посвящается Джироламо Марчелло».

 

Посвящается Джироламо Марчелло

 

Однажды я тоже зимою приплыл сюда

из Египта, считая, что буду встречен

на запруженной набережной женой в меховом манто

и в шляпке с вуалью. Однако встречать меня

пришла не она, а две старенькие болонки

с золотыми зубами. Хозяин-американец

объяснял мне потом, что если его ограбят,

болонки позволят ему свести

на первое время концы с концами.

Я поддакивал и смеялся…

(http://brodsky.ouc.ru/posvyashchaetsya-dzhirolamo-marchello.html)

 

1989.

В январе Бродский получает заказ на эссе о Венеции от издательства «Consorzio Venezia Nuova». Заканчивает его в ноябре. В декабре — летит ее презентовать.

18 декабря — презентация «Набережной неисцелимых» («Fondamenta degli Incurabili») в Венеции.

22 декабря — Бродский на вечере Ольги Седаковой в палаццо Кверини Стампалья.

25 декабря — рождественское стихотворение «Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере...»

Этим же годом помечено и стихотворение «Лидо» (1989)

 

Лидо

Ржавый румынский танкер, барахтающийся в лазури,

как стоптанный полуботинок, который, вздохнув, разули.

 

Команда в одном исподнем -- бабники, онанюги --

загорает на палубе, поскольку они на юге,

 

но без копейки в кармане, чтоб выйти в город,

издали выглядящий, точно он приколот

 

как открытка к закату; над рейдом плывут отары

туч, запах потных подмышек и перебор гитары.

 

О, Средиземное море! после твоей пустыни

ногу тянет запутаться в уличной паутине.

 

Палубные надстройки и прогнивший базис

разглядывают в бинокль порт, как верблюд – оазис...

(http://brodsky.ouc.ru/lido.html)

 

Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере...

 

Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере,

используй, чтоб холод почувствовать, щели

в полу, чтоб почувствовать голод -- посуду,

а что до пустыни, пустыня повсюду.

 

Представь, чиркнув спичкой, ту полночь в пещере,

огонь, очертанья животных, вещей ли,

и – складкам смешать дав лицо с полотенцем –

Марию, Иосифа, сверток с Младенцем...

(http://brodsky.ouc.ru/predstav-chirknuv-spichkoy-tot-vecher-v-peshchere.html)

 

1990.

Декабрь. Приезжает в Венецию для съемок в фильме.

25 декабря — рождественское стихотворение «Не важно, что было вокруг, и не важно...»

 

Не важно, что было вокруг, и не важно…

 

Не важно, что было вокруг, и не важно,

о чем там пурга завывала протяжно,

что тесно им было в пастушьей квартире,

что места другого им не было в мире.

 

Во-первых, они были вместе. Второе,

и главное, что их было трое,

и всё. что творилось, варилось, дарилось

отныне, как минимум, на три делилось…

(http://brodsky.ouc.ru/ne-vazhno-chto-bylo-vokrug-i-ne-vazhno.html)

 

1992.

Выходит русский перевод «Набережной Неисцелимых»  Г. Дашевского.

 

1994.

Едет в Венецию в ноябре. Пишет «Остров Прочида».

 

Остров Прочида

 

Захолустная бухта; каких-нибудь двадцать мачт.

Сушатся сети -- родственницы простыней.

Закат; старики в кафе смотрят футбольный матч.

Синий залив пытается стать синей.

 

Чайка когтит горизонт, пока он не затвердел.

После восьми набережная пуста.

Синева вторгается в тот предел,

за которым вспыхивает звезда.

(http://brodsky.ouc.ru/ostrov-prochida.html)

 

1995.

Бродский вновь в Венеции летом. 28-го июля он случайно сталкивается с графиней де Дзулиани в ресторане. Они не виделись 23 года, и это их последняя встреча.

Бродский возвращается Венецию в октябре. Живет у своего друга, графа Джироламо Марчелло. В его доме он работает над проектом создания Русской академии в Риме, а так же пишет стихотворение «С натуры».


С натуры

Джироламо Марчелло

 

Солнце садится, и бар на углу закрылся.

 

Фонари загораются, точно глаза актриса

окаймляет лиловой краской для красоты и жути.

 

И головная боль опускается на парашюте

в затылок врага в мостовой шинели.

 

И голуби на фронтоне дворца Минелли

ебутся в последних лучах заката,

 

не обращая внимания, как когда-то

наши предки угрюмые в допотопных

обстоятельствах, на себе подобных.

 

Удары колокола с колокольни,

пустившей в венецианском небе корни,

 

точно падающие, не достигая

почвы, плоды. Если есть другая

 

жизнь, кто-то в ней занят сбором

этих вещей. Полагаю, в скором

 

времени я это выясню. Здесь, где столько

пролито семени, слез восторга

 

и вина, в переулке земного рая

вечером я стою, вбирая

 

сильно скукожившейся резиной

легких чистый, осенне-зимний,

 

розовый от черепичных кровель

местный воздух, которым вдоволь

 

не надышаться, особенно -- напоследок!

пахнущий освобожденьем клеток

 

от времени…

(http://brodsky.ouc.ru/s-natury.html)

 

1996.

28 января — Бродский умирает в Нью-Йорке.

21 июня — происходит перезахоронение. Прах перевозят на кладбище Сан-Микеле.

 

Пространство.

 

На карте отмечены все венецианские места, связанные с Бродским, о которых удалось узнать:

Сан-Марко

Дворец дожей (+виртуальный тур внутри дворца)

Пансион «Аккадемиа» (упоминается в стихотворении "Лагуна")

Остров Сан-Пьетро ( упоминается в стихотворении "Сан-Пьетро")

Отель «Лондра»

Харрис-бар

Кафе Флориан ( упоминается в стихотворении"Венецианские строфы")

Отель «Europa&Regina»

Станция Венеция Санта Лючия (упоминается в "Набережной Неисцелимых")

Церковь Санта-Мария делла Фава

Отель «Bucintoro»

Остров Джудекка

Пенсион «Сегусо»

Ресторан гостиницы «Монако»

Кладбище Сан-Микеле

Ресторан гостиницы «Antica Locanda Montin»

Остерия «Mascaron»

Дом Роберта Моргана

Кафе-мороженое «Нико»

Траттория «Алла Риветта»

Ла Фениче

Остров Лидо (упоминается в стихотворении"Лидо")

Набережная Неисцелимых

Мост Риальто

Фондамента делла Арсенале

Церковь Сан-Моисе (упоминается в "Набережной Неисцелимых")

Площадь Сант-Анджело (+ссылка на фильм "Бродский не поэт")

Дом Эзры Паунда (упоминается в "Набережной Неисцелимых")

Палаццо Мочениго

Палаццо Кверини Стампалья

Мадонна делл’Орто (упоминается в "Набережной Неисцелимых")

Сан-Джовани-ин-Брагора (упоминается в "Набережной Неисцелимых")

Сан-Дзаккариа (упоминается в "Набережной Неисцелимых")

Дом графини де Дзулиани

Отель «Gritti» (упоминается в "Набережной Неисцелимых")

Венецианский университет

Палаццо Марчелло

Бар отеля «Ca’Alvise» (упоминается в стихотворении "С натуры")

Отель «Danieli» (упоминается в "Набережной Неисцелимых")

Памятник Виктору Эммануилу II

Музей истории военно-морского флота

Кафе «Paradiso» (упоминается в "Набережной Неисцелимых")

Палаццо Соранцо Ван Аксель

Рынок Риальто (+ видео с И. Бродским, прогуливающимся по рынку с Е. Рейном)

Ресторан «Linea d’Ombra»

Сан-Джорджо-Маджоре

Арсенал

 

Карта создана на основе google map, что позволяет открыть ее в новом окне и работать с ней интерактивно. Каждое место проиллюстрировано фотографией. От каждого места можно перейти по ссылке на виртуальную прогулку с помощью google map. 

Использованы стандартные обозначения (крест - церковь, башня - достопримечательность, кровать - отель. Отдельные острова лагуны помечены кружками).

 
Все права на фотографии принадлежат М. Мильчику. Копирование только с разрешения правообладателя.

novymirjournal.ru

Венеция, остров неисцелимых... - djalexbelov — LiveJournal

«Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней
Мелких бликов тусклый зрачок казня
За стремление запомнить пейзаж, способный
Обойтись без меня»

Иосиф Бродский, Венецианские строфы (2).

Гениально! Просто гениально!
Никто не напишет о Венеции лучше, чем написал о ней Бродский. Может, стоит попробовать рассказать о ней его словами?


«…я вышел из-под аркады и окинул взглядом 400 окон пьяццы. Она была абсолютно пустая, ни души. Кругловерхие окна тянулись в своем обычном сумасшедшем порядке, словно геометрические волны. Этот вид всегда напоминал мне римский Колизей, где, по словам одного моего друга, кто-то изобрел арку и не смог остановиться.»

1
«Зимой в этом городе, особенно по воскресеньям, просыпаешься под звон бесчисленных колоколов, точно за кисеей позвякивает на серебряном подносе гигантский чайный сервиз в жемчужном небе…

2

3

…Распахиваешь окно, и комнату вмиг затопляет та уличная, наполненная колокольным гулом дымка, которая частью сырой кислород, частью кофе и молитвы. Неважно, какие таблетки и сколько надо проглотить в это утро, – ты понимаешь, что не все кончено…

4

5

…Неважно и насколько ты автономен, сколько раз тебя предавали, насколько досконально и удручающе твое представление о себе, – тут допускаешь, что еще есть надежда, по меньшей мере – будущее. (Надежда, сказал Фрэнсис Бэкон, хороший завтрак, но плохой ужин.) Источник этого оптимизма – дымка; ее молитвенная часть, особенно если время завтрака.»

6

7

8

«Город достаточно нарциссичен, чтобы превратить твой рассудок в амальгаму и облегчить его, избавив от значений. Сходно влияя на кошелек, отели и пансионы здесь выглядят очень уместно. После двухнедельного пребывания – даже по ценам несезона – ты, как буддийский монах или христианский святой, избавлен и от денег и от себя. В определенном возрасте и при определенных занятиях последнее всегда кстати, если не сказать обязательно»

9

10

«В любом случае, летом бы я сюда не приехал и под дулом пистолета. Я плохо переношу жару; выбросы моторов и подмышек – еще хуже…

11

Стада в шортах, особенно ржущие по-немецки, тоже действуют на нервы из-за неполноценности их анатомии по сравнению с колоннами, пилястрами и статуями, из-за того, что их подвижность и все, в чем она выражается, противопоставляют мраморной статике…»

12

«Правда, ни один турист не явится сюда без лишнего свитера, жилета, рубашки, штанов, блузки, поскольку Венеция из тех городов, где и чужак и местный заранее знают, что они экспонаты…

13

Из чего вытекает, что в Венеции двуногие сходят с ума, покупая и меняя наряды по причинам не вполне практическим; их подначивает сам город. Все мы таим всевозможные тревоги относительно изъянов нашей внешности и несовершенства наших черт. Все, что в этом городе видишь на каждом шагу, повороте, в перспективе и тупике, усугубляет твою озабоченность и комплексы…

14

Вот почему люди, только попав сюда – в первую очередь женщины, но мужчины тоже, – оголтело атакуют прилавки. Окружающая красота такова, что почти сразу возникает по-звериному смутное желание не отставать, держаться на уровне…

15

Это не имеет ничего общего с тщеславием или с естественным здесь избытком зеркал, из которых главное – сама вода. Дело просто в том, что город дает двуногим представление о внешнем превосходстве, которого нет в их природных берлогах, в привычной им среде.»

16

«Толкают к щегольству и мраморные кружева, мозаики, капители, карнизы, рельефы, лепнина, обитаемые и необитаемые ниши, статуи святые и снятые, девы, ангелы, херувимы, кариатиды, фронтоны, балконы, оголенные икры балконных балясин, сами окна, готические и мавританские.

17

Ибо это город для глаз; остальные чувства играют еле слышную вторую скрипку. Одного того, как оттенки и ритм местных фасадов заискивают перед изменчивой мастью и узором волн, хватит, чтобы ринуться за модным шарфом, галстуком и чем угодно; чтобы даже холостяка-ветерана приклеить к витрине с броскими нарядами, не говоря уже о лакированных и замшевых туфлях, раскиданных, точно лодки всех видов по Лагуне…

18

…Ваш глаз как-то догадывается, что все эти вещи выкроены из той же ткани, что и виды снаружи, и не обращает внимания на свидетельство ярлыков. И в конечном счете глаз не так уж неправ, хотя бы потому, что здесь у всего общая цель – быть замеченным»

19

20

21

22

«…город действительно приобретает фарфоровый вид, оцинкованные купола и без того сродни чайникам или опрокинутым чашкам, а наклонные профили колоколен звенят, как забытые ложки, и тают в небе…

23

…Не говоря уже о чайках и голубях, то сгущающихся, то тающих в воздухе. При всей пригодности этого места для медовых месяцев, я часто думал, не испробовать ли его и для разводов – как для тянущихся, так и для завершенных? На этом фоне меркнет любой разрыв; никакой эгоист, прав он или неправ, не сумеет долго блистать в этих фарфоровых декорациях у хрустальной воды, ибо они затмят чью угодно игру»

24

«Я знаю, что вышепредложенное может весьма неприятно отразиться на ценах, даже зимой. Но люди любят свои мелодрамы больше, чем архитектуру, и беспокоиться мне не о чем. Странно, что красота ценится ниже психологии, но пока это так, этот город мне по карману – то есть до самой смерти, возможно, и после…

25

И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи, то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этаже какого-нибудь палаццо, чтобы волны от проходящих лодок плескали в окно,

djalexbelov.livejournal.com

В Венецию с русскими поэтами. Часть 2. "Большой канал с косой ухмылкой…"

Тех, кто приплывает в Венецию по водам лагуны, как это сделали мы в первый день нашего путешествия, город торжественно встречает, обратившись к гостям своим парадным фасадом. Прибытие с терраферма – твердой земли, "материка" – менее эффектно, но более интимно. Путешественник не сливается с толпой, а остается один на один с Венецией. У вокзала Санта Лючия, на причале Ферровиа дельи Скальци он садится на водный трамвай вапоретто, а то и в годнолу, и начинает плавание по " главной улице" Венеции Canale Grande, Большому Каналу, любуясь двоящимися в воде дворцами, мостами, церквами и предвкушая новую встречу с площадью Сан Марко, Палаццо Дожей и крылатым львом.

Лишь здесь душой могу согреться я,
Здесь пристань жизни кочевой:
Приветствую тебя, Венеция,
Опять я твой, надолго твой!

Забыть услады края жаркого
Душе признательной легко ль?
Но ты, о колокольня Маркова,
Залечишь скоро злую боль!
Пройдут, как тени, дни страдания,
Взлетит, как сокол, новый день!
Целую вас, родные здания,
Простор лагун, каналов тень.

Михаил Кузмин, 1910



Церковь Сан Симеон Пикколо напротив вокзала Санта Лючия и причала Ферровиа дельи Скальци


Восемь лет в Венеции я не был...
Всякий раз, когда вокзал минуешь
И на пристань выйдешь, удивляет
Тишина Венеции, пьянеешь
От морского воздуха каналов.
Эти лодки, барки, маслянистый
Блеск воды, огнями озаренной,
А за нею низкий ряд фасадов
Как бы из слоновой грязной кости,
А над ними синий южный вечер,
Мокрый и ненастный, но налитый
Синевою мягкою, лиловой, -
Радостно все это было видеть!
Иван Бунин,1913

Истерично забилось паровозово сердце
Приближалась Венеция. Воскресал Веронэз.
К легендарному городу в легендарных инерциях
Лихорадочно ринулся вдохновенный экспресс.

Перепутались в памяти Тинторетты с Лоренцами,
Закружились под музыку кружевные дворцы.
Все обычные кажутся вдохновенными Денцами,
А душа так и мечется в голубые концы.

Гондольеры с гондолами... мандольеры с мандолами...
Базилики с пьяцеттами... Монументы... мосты...
Все звенит канцонеттами, все поет баркаролами,
Все полно изумляющей голубой красоты.

italia-nostra.livejournal.com

Глава двадцатая Венеция Иосифа Бродского. Русская Италия

Глава двадцатая

Венеция Иосифа Бродского

В Европе — в той же Италии, к примеру, — я, когда там оказываюсь, пытаюсь жить, быть, а не дефилировать как турист. И в итоге за все время моих путешествий по Италии видел я там довольно мало.

И. А. Бродский

Считается, что русских можно разделить на две категории: на тех, кто обожествляет Францию, и тех, кто без ума от Италии. Так уж сложилось, что Франция и Италия всегда были особенно притягательны для русской души. Если такое деление допустимо, то безусловно Иосиф Александрович Бродский относился ко второй категории. С Италией он был связан особенно. Уже в юности он читал итальянскую литературу. Но сначала в его жизни появилось итальянское кино.

Он родился в 1940 году в Ленинграде, пережил блокаду, послевоенную бедность и тесноту. В неполные шестнадцать лет, закончив семь классов и начав восьмой, он бросил школу и поступил учеником фрезеровщика на завод. Потом он загорелся идеей стать врачом и месяц проработал в больнице. Потом был истопником в котельной, матросом на маяке, рабочим в геологической экспедиции…

В восемнадцать лет он начал писать стихи, а в 1963 году в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья «Окололитературный трутень». В этой статье Иосиф Бродский клеймился за «паразитический образ жизни».

13 февраля 1964 года Бродского арестовали по обвинению в тунеядстве. Состоялся показательный суд, и поэт был приговорен к максимально возможному по закону о «тунеядстве» наказанию — к пяти годам принудительного труда в отдаленной местности. Он был сослан в Архангельскую область и поселился в деревне Норенская.

По прошествии полутора лет это наказание было отменено, но Бродский не изменил себе.

12 мая 1972 года Бродского вызвали в ОВИР и поставили перед выбором: либо немедленная эмиграция, либо (опять же на выбор) тюрьма и психбольница.

Иосиф Бродский

Выбрав эмиграцию, поэт пытался максимально оттянуть день отъезда, но его торопили. В результате 4 июня 1972 года он вылетел из Ленинграда в Вену.

В Австрии Бродский остановился у жившего там английского поэта Уистена Хью Одена, которого Бродский много переводил. Именно Оден принял большое участие в судьбе Бродского, помог сделать первые шаги за границей, как-то обустроиться.

Однако свою вторую родину Бродский обрел не в Австрии, а в США, где в течение двадцати с лишним лет он работал преподавателем в американских университетах: сначала в должности приглашенного профессора на кафедре славистики Мичиганского университета (там он преподавал историю русской литературы, русской поэзии XX века, теорию стиха), а потом, с 1981 года, в Нью-Йорке. Опыта преподавания у Бродского не было никакого. До отъезда из СССР он не только никогда не преподавал и не учился в университете, но даже и среднюю школу не окончил. Получается, что все свои колоссальные энциклопедические знания он приобрел путем самообразования.

Параллельно Бродский продолжал писать, получил широкое признание в зарубежных научных и литературных кругах, был удостоен ордена Почетного Легиона во Франции.

В 1986 году написанный по-английски (говорил Бродский с сильным русским акцентом, но писал на английском безупречно) сборник эссе Бродского «Less than one» (Меньше единицы) был признан лучшей литературно-критической книгой года в США, а в Англии он был признан «лучшей прозой на английском языке за последние несколько лет».

В декабре 1987 года Бродский стал лауреатом Нобелевской премии по литературе, которая была присуждена ему за «всеобъемлющее творчество, насыщенное чистотой мысли и яркостью поэзии». В Стокгольме, на вопрос интервьюера, считает он себя русским или американцем, Бродский ответил: «Я еврей, русский поэт и английский эссеист».

А тем временем в СССР в 1983 году умерла мать Бродского. Немногим более года спустя умер его отец. Оба раза поэту-изгнаннику отказали во въездной визе, лишив возможности приехать на похороны родителей.

* * *

На своем пятидесятилетии, 24 мая 1990 года, Бродский заявил, что до конца жизни останется холостяком. Но так уж сложилось, что в тот же год он познакомился в Париже с Марией Соццани, молодой переводчицей, учившейся в Сорбонне. В то время Бродский читал в Сорбонне лекции. Отец Марии, Винченцо Соццани, был высокопоставленным управляющим в компании «Пирелли», а мать была русская, из аристократического рода Трубецких. Мария была исключительно красивая, умная и образованная женщина, окончила Венецианскую консерваторию, хорошо знала музыку, говорила на четырех языках. Она словно сошла с полотен великих мастеров Возрождения; сошла, чтобы войти в его, Иосифа Бродского, одинокую жизнь…

Мария написала Бродскому письмо. Потом они некоторое время переписывались. Бродский влюбился практически сразу. Потом он увез Марию в Стокгольм, и 1 сентября 1990 года они там поженились.

В июне 1993 года у них родилась дочь — Анна-Мария-Александра, названная так в честь Анны Ахматовой, а также Марии и Александра Бродских — родителей поэта. Знаменитый танцовщик Михаил Барышников, верный друг Бродского, присутствовал на крестинах.

Осень 1993 года Бродский провел с семьей на Искье, острове в Тирренском море, недалеко от Неаполя.

* * *

А в СССР тем временем началась перестройка. Там стали публиковаться литературоведческие и журналистские статьи о поэте, начали выходить его книги. Последовали приглашения на родину, но Бродский постоянно откладывал приезд: его смущала публичность такого события, возможные чествования, внимание прессы, которым явно бы сопровождался его визит. В свое время он мечтал вернуться, но это было, когда еще были живы его родители. Но ни его к ним, ни их к нему тогда не пустили. Сейчас же поэт достаточно определенно высказался о своем окончательном невозвращении:

«Я не хочу видеть, во что превратился тот город Ленинград, где я родился. Не хочу видеть вывески на английском, не хочу возвращаться в страну, в которой я жил и которой больше нет… Когда тебя выкидывают из страны — это одно, с этим приходится смириться. Но когда твое Отечество перестает существовать — это сводит с ума».

Не хотел Бродский возвращаться в Россию и потому, что его друзья и так стали приезжать к нему, чтобы пообщаться. Родителей уже не было в живых, все стало другим, вот он и не хотел появляться как некая приезжая дива, когда у русских людей и без него было множество забот. Возвращения всегда трудны. К тому же, если бы действительно встал вопрос о переезде, он, скорее всего, выбрал бы Италию. Об этом они не раз говорили с женой: он получил бы работу в Перудже, в университете для иностранцев, а там было бы видно. Но это были только разговоры…

Тем не менее Мария Соццани-Бродская утверждает:

«Все это вовсе не означает, что он был безразличен или враждебен по отношению к России. Он вообще очень редко был безразличен в отношении чего бы то ни было. Он очень внимательно следил за событиями в России, прежде всего, в области литературы. Получал множество писем, люди присылали ему свои стихи. Был в восторге от того, как много там поэтов, — впрочем, у многих в стихах чувствовалось его влияние, что, с одной стороны, приносило ему большое удовлетворение, а с другой, — удивляло».

* * *

Бродский часто бывал в Венеции. Он обожал этот город. В последнее время он стал останавливаться там в Палаццо Марчелло. Это дворец принадлежал графу Джироламо Марчелло, представителю одного из самых видных семейств Венеции. С графом Марчелло его познакомила Мария, и они подружились. Судя по всему, Бродскому было хорошо в его дворце.

Граф Марчелло оказался очень богат. В его дворце висел портрет одного его далекого предка, но это была лишь копия, подлинник висел во Флоренции, в знаменитой галерее Уффици, поскольку автором портрета был сам Тициан. Одна из комнат на верхнем этаже дворца была расписана фресками. Граф лишь махал рукой: чепуха, всего лишь XVIII век. В библиотеке графа полки были разделены на две части: «до Наполеона» и «после Наполеона».

Одно из последних стихотворений Бродского называется «С натуры». Оно посвящено Джироламо Марчелло и его дворцу:

… Здесь, где столько

пролито семени, слез восторга

и вина, в переулке земного рая

вечером я стою, вбирая

сильно скукожившейся резиной

легких чистый, осенне-зимний,

розовый от черепичных кровель

местный воздух, которым вдоволь

не надышаться, особенно — напоследок!

пахнущий освобожденьем клеток

от времени…

Похоже, это уже не просто предчувствие смерти, это знание о ней.

Американский художник Роберт Морган, более трех десятилетий живший в Венеции и хорошо знавший Бродского, объясняет тягу поэта к Венеции следующим образом:

«Она напоминала ему Петербург. Ему нравились венецианские туманы, запах замерзших водорослей».

Бродский был северным человеком, терпеть не мог жару и старался приезжать в Венецию только зимой. В те времена по широкому каналу Джудекка ходили не только пассажирские, но и грузовые суда. Среди них часто попадались и суда под советским флагом. Каждый раз, когда Бродский видел этот флаг, он приветствовал его неприличным жестом. Дело в том, что его всю жизнь не оставляло чувство обиды на свою бывшую родину. Ему не разрешили приехать на похороны родителей, и этот запрет вызвал у него ненависть к режиму, которую он испытывал до самой смерти.

В Италии в левых интеллектуальных кругах Бродского не любили. По этой причине он не пользовался здесь особой популярностью. Венецианский мэр — коммунист Массимо Каччари — вообще относился к Бродскому с пренебрежением. Однако все мгновенно изменилось, как только он получил Нобелевскую премию.

* * *

Венецианские темы занимают немалое место в творчестве Бродского. Достаточно прочитать такие стихотворные произведения поэта, как «Лагуна», «Венецианские строфы» и «Посвящается Джироламо Марчелло»…

Знаменитое эссе Бродского «Набережная Неисцелимых» (Fondamenta degli incurabili) также посвящено Венеции. Эссе было написано по-английски в 1989 году, и многие считают его лучшей прозаической вещью поэта. Оно написано короткими отрывками, и в каждом отрывке описывается одна картинка или одно чувство, а в целом эссе — это своеобразная мозаика впечатлений Бродского от Венеции.

В стихотворении «Лагуна» (1973) И. А. Бродский дает несколько весьма метких описаний Венеции. Вот одно из них:

Венецийских церквей, как сервизов чайных,

слышен звон в коробке из-под случайных жизней…

А вот небольшая цитата из замечательного эссе «Набережная Неисцелимых»:

«Зимой в этом городе, особенно по воскресеньям, просыпаешься под звон бесчисленных колоколов, точно за кисеей позвякивает на серебряном подносе гигантский чайный сервиз в жемчужном небе».

Стихотворение «Лагуна» стало первым стихотворением Бродского не о России или Америке. Оно о Венеции, о городе, который поэт вписал в свою биографию. А город — в себя. В этом стихотворении Венеция — это удивительный, ни на что не похожий город. Поэт называет Венецию «сырой страной», «тонущим городом», где «гондолу бьет о гнилые сваи», где «Рождество без снега, шаров и ели», где «Адриатика ночью восточным ветром канал наполняет, как ванну, с верхом»…

Шпили, колонны, резьба, лепнина

арок, мостов и дворцов; взгляни на —

верх: увидишь улыбку льва

на охваченной ветром, как платьем, башне,

несокрушимой, как злак вне пашни,

с поясом времени вместо рва.

Львы для Бродского стали знаком всего, что связано с Венецией. Он пишет:

«В этом городе львы на каждом шагу, и с годами я невольно включился в почитание этого тотема, даже поместив одного из них на обложку моей книги: то есть на то, что в моей специальности точнее всего соответствует фасаду».

И конечно же знаменитые венецианские дворцы (палаццо) — их Бродский называет «шеренгой спящих циклопов, возлежавших в черной воде». В своем эссе о Венеции он пишет:

«По обе стороны, по колено в черной как смоль воде, стояли огромные резные сундуки темных палаццо, полные непостижимых сокровищ — скорее всего, золота, судя по желтому электрическому сиянию слабого накала, пробивавшемуся сквозь щели в ставнях. Общее впечатление было мифологическим, точнее — циклопическим».

А вот несколько ярких фрагментов из «Венецианских строф — 1», написанных Бродским в 1982 году. Здесь Венеция — это «мокрая коновязь пристани», где «скрипичные грифы гондол покачиваются, издавая вразнобой тишину». «Площадь пустынна, набережные безлюдны. Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе». В Венеции Бродского «ночью делать нечего», и «под фонарем ваша тень, как дрогнувший карбонарий, отшатывается от вас». Здесь «ночью мы разговариваем с собственным эхом; оно обдает теплом». Здесь «дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры, плохо освещены», здесь «вода аплодирует, и набережная — как иней».

«Венецианские строфы — 2» также были написаны в 1982 году. И здесь Венеция предстает городом, где «сырость вползает в спальню, сводя лопатки». «Город выглядит как толчея фарфора и битого хрусталя». Здесь «ушную раковину заполняет дребезг колоколов», здесь «бредут к водопою глотнуть речную рябь стада куполов», здесь «шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки, как непарная обувь с ноги Творца».

Концовка этого стихотворения потрясает:

Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней

мелких бликов тусклый зрачок казня

за стремленье запомнить пейзаж, способный

обойтись без меня.

Восприятие Венеции как красочного карнавала, как чего-то веселого и яркого чуждо Бродскому. Он любил приезжать сюда зимой. Зимой в Венеции мало туристов, все черно-серое, и здесь можно побыть одному, самому по себе. Именно поэтому для Бродского Венеция — это город, где нет времени, это вечность, которая вполне может обойтись без любого отдельно взятого человека.

В стихотворении «Посвящается Джироламо Марчелло» (1988) также есть несколько строк о Венеции:

Набережная выглядела бесконечной

и безлюдной. Зимний, потусторонний

свет превращал дворцы в фарфоровую посуду

и население — в тех, кто к ней

не решается прикоснуться.

В эссе «Набережная Неисцелимых» Бродский пишет: «Глаз в этом городе обретает самостоятельность, присущую слезе. С единственной разницей, что он не отделяется от тела, а полностью его себе подчиняет. Немного времени — три-четыре дня, — и тело уже считает себя только транспортным средством глаза, некоей субмариной для его то распахнутого, то сощуренного перископа…

Причина, конечно, в местной топографии, в улицах, узких, вьющихся, как угорь, приводящих тебя к камбале площади с собором посередине, который оброс ракушками святых и чьи купола сродни медузам. Куда бы ты, уходя здесь из дому, ни направился, ты заблудишься в этих длинных витках улиц и переулков, манящих узнать их насквозь, пройти до неуловимого конца, обыкновенно приводящего к воде…

На карте город похож на двух жареных рыб на одной тарелке или, может быть, на две почти сцепленные клешни омара… У него нет севера, юга, востока, запада; единственное его направление — вбок. Он окружает тебя, как мерзлые водоросли, и чем больше ты рыщешь и мечешься в поисках ориентиров, тем безнадежнее их теряешь. И желтые стрелки на перекрестках мало помогают, ибо они тоже изогнуты. В сущности, они играют роль не проводника, а водяного».

Венеция для Бродского никогда не замыкалась в ее географической и исторической реальности. Она являет для него воплощение вечности, красоты и грусти. Это те измерения, которые, как представлялось поэту, единственно подходят к Венеции и помогают понять природу этого удивительного города на воде.

Бродский любил смотреть на воду, она зачаровывала его. Для него вода всегда была эквивалентом времени («поставленное стоймя кружево венецианских фасадов есть лучшая линия, которую где-либо на земной тверди оставило время — оно же — вода»), она «снабжает красоту ее двойником».

Бродский поясняет:

«Я всегда был приверженцем мнения, что Бог или по крайней мере Его дух есть время. Может быть, это идея моего собственного производства, но теперь уже не вспомнить. В любом случае я всегда считал, что раз Дух Божий носился над водою, вода должна была его отражать. Отсюда моя слабость к воде, к ее складкам, морщинам, ряби и — раз я с Севера — к ее серости. Я просто считаю, что вода есть образ времени, и под всякий Новый год, в несколько языческом духе, стараюсь оказаться у воды, предпочтительно у моря или у океана, чтобы застать всплытие новой порции, нового стакана времени».

То, что в Венеции Бродский видел город, где он родился, — это, скорее всего, миф. Венеция лишь отдаленно напоминала ему о нем. Венеция Бродского — это совершенно другой, фантастический в своей реальности город. Он полюбил его без всякой связи с Ленинградом, полюбил таким, каков он есть, раз и навсегда…

* * *

В своей книге «Диалоги с Иосифом Бродским» Соломон Волков пишет, что Бродский любил встречать в Венеции Рождество, но это не было для него каким-то ритуалом. Бродский поясняет:

«Никаких ритуалов у меня вообще нет. Просто всякий раз, когда бывал в Венеции, я ездил туда на Рождество. Каникулы потому что. На протяжении последних девяти лет, думаю, не пропустил случая, за исключением двух раз. Оба раза я оказался в больнице. Это не ритуал, конечно же. Просто я считаю, что так и должно быть. Это мой пункт, если угодно. Новый год. Перемена года, перемена времени; время выходит из воды. Об этом неохота говорить, потому что это уж чистая метафизика».

На вопрос о том, можно ли сказать, что Венеция стала одним из миров Бродского, поэт отвечает:

«И да и нет. Знаете, человек смотрит на себя, вольно или невольно, как на героя какого-то романа или кинофильма, где он — в кадре. И мой заскок — на заднем плане должна быть Венеция… Просто Венеция — лучшее, что на земле создано. Если существует некая идея порядка, то Венеция — наиболее естественное, осмысленное к ней приближение… Почему я говорю про Италию, что это действительно единственное место, которое можно было бы назвать раем на земле? Да потому что, живя в Италии, я понимаю: это то, каким миропорядок должен быть… И каким он, видимо, был когда-то. Может быть, в Древнем Риме».

* * *

Бродский умер во сне от инфаркта (всего на его долю выпало три инфаркта и две операции на сердце). Произошло это в Нью-Йорке, в ночь с 27 на 28 января 1996 года.

Когда Бродский умер, нужно было как-то объяснить это его маленькой дочери, и ей сказали, что папа теперь на небе. Девочка сразу уточнила: «На небе с Моцартом?»

Некогда Бродский написал:

«Ни страны, ни погоста не хочу выбирать.

На Васильевский остров я приду умирать».

Кому-то пришло в голову назвать эти строки его завещанием, хотя написаны они были за два года до ареста и за десять лет до высылки из страны. Но так уж получилось, что Бродский действительно был похоронен на острове, но не на Васильевском, а на острове Сан-Микеле, в его любимой Венеции.

Место для захоронения выбрала его вдова Мария Соццани-Бродская. С одной стороны, Венеция — это как раз на полпути между Россией, где родился поэт, и Америкой, давшей ему приют, когда родина его изгнала. С другой стороны, он действительно очень любил этот город. Больше всех городов на свете. К тому же, по словам Марии, «похоронить его в Венеции было проще, чем в других городах», например, в ее родном Компиньяно, что неподалеку от Лукки.

* * *

П. Д. Волкова в книге об Арсении Тарковском пишет:

«Так странно пророчески оговариваются поэты. Иосиф Бродский, безмерно любивший Венецию, с грустью заметил, что никогда не будет похоронен на кладбище острова Сан-Микеле в Венеции. Но могила его именно там, где он хотел и не чаял найти вечный покой».

Много слухов ходит вокруг смерти, а особенно похорон поэта. Несколько проясняет ситуацию его близкий друг и по совместительству секретарь Илья Кутик:

«За две недели до смерти он купил себе место на кладбище. Смерти он боялся жутко, не хотел быть ни зарытым, ни сожженным, его устроило бы, если бы он оказался куда-нибудь замурованным. Так оно поначалу и получилось. Он купил место в маленькой часовенке на ужасном нью-йоркском кладбище, находящемся на границе с плохим Бродвеем. Это была его воля. После этого он оставил подробное завещание по русским и американским делам, составил список людей, которым были отправлены письма. В них Бродский просил получателя дать подписку в том, что до 2020 года он не будет рассказывать о Бродском как о человеке, не будет обсуждать в прессе его частную жизнь. О Бродском как о поэте пусть говорят сколько угодно. В России об этом факте почти никому не известно, поэтому многие из получивших то письмо и не держат данного слова.

А потом было перезахоронение в Венеции. Это вообще гоголевская история, о которой в России тоже почти никто не знает. Бродский не был ни иудеем, ни христианином по той причине, что человеку, может быть, воздается не по вере его, а по его деяниям, хотя его вдова Мария Содзани (они женились в сентябре 1990 года, а через три года у Бродского родилась дочь) хоронила его по католическому обряду. У Иосифа было для себя два определения: русский поэт и американский эссеист. И все.

Итак, о перезахоронении. Мистика началась уже в самолете: гроб в полете открылся. Надо сказать, что в Америке гробы не забивают гвоздями, их закрывают на шурупы и болты, они не открываются даже от перепадов высоты и давления. Иногда и при авиакатастрофах не открываются, а тут — ни с того ни с сего. В Венеции стали грузить гроб на катафалк, он переломился пополам. Пришлось тело перекладывать в другую домовину. Напомню, что это было год спустя после кончины. Дальше на гондолах его доставили на Остров Мертвых. Первоначальный план предполагал его погребение на русской половине кладбища, между могилами Стравинского и Дягилева. Оказалось, что это невозможно, поскольку необходимо разрешение Русской православной церкви в Венеции, а она его не дает, потому что православным он не был. Гроб в итоге стоит, стоят люди, ждут. Начались метания, шатания, разброд; часа два шли переговоры. В результате принимается решение похоронить его на евангелистской стороне. Но там нет свободных мест, в то время как на русской — сколько душе угодно. Тем не менее место нашли — в ногах у Эзры Паунда. (Замечу, что Паунда как человека и антисемита Бродский не выносил, но как поэта ценил очень высоко. Середина на половину какая-то получается. Короче, не самое лучшее место упокоения для гения.) Начали копать — прут черепа да кости, хоронить невозможно. В конце концов бедного Иосифа Александровича в новом гробу отнесли к стене, за которой воют электропилы и прочая техника, положив ему бутылку его любимого виски и пачку любимых сигарет, захоронили практически на поверхности, едва присыпав землей. Потом в головах поставили крест. Ну что ж, думаю, он вынесет и этот крест».

И еще одно обстоятельство, о котором писали только в Италии. Президент России Б. Н. Ельцин отправил на похороны Бродского огромный букет желтых роз. Михаил Барышников (говорят, что это был именно он) перенес все эти розы на могилу американского поэта Эзры Лумиса Паунда, умершего в Венеции в 1972 году. Ни одного цветка от российской власти на могиле русского поэта не осталось и нет до сих пор. Что, собственно, вполне отвечает его воле.

Роберт Морган утверждает, что Бродский не завещал похоронить себя в Венеции.

«Такого завещания не было. Единственное, чего он не хотел, — это быть похороненным в России. Ни в Петербурге, ни в другом городе. Решение о перезахоронении в Венеции приняла Мария. Она опасалась, что наступит день, когда Россия и Соединенные Штаты станут такими друзьями, что договорятся о переправке его праха на историческую родину».

При этом Бродский говорил:

«Если существует перевоплощение, я хотел бы свою следующую жизнь прожить в Венеции — быть там кошкой, чем угодно, даже крысой, но обязательно в Венеции».

Надгробие сделал хороший знакомый Бродского еще по Нью-Йорку, художник Владимир Радунский. Получилось скромное, изящное, в античном стиле надгробие с короткой надписью на лицевой стороне на русском и английском:

Иосиф Бродский

Joseph Brodsky

24 мая 1940 г. — 28 января 1996 г.

Правда, на оборотной стороне есть еще одна надпись по латыни — цитата из древнеримского поэта Секста Проперция:

Letum non omnia finit (Со смертью все не кончается)

Бродский в этом был убежден… Сегодня его могила стала местом паломничества. На ней оставляют цветы, листки со своими и с его стихами, иконки, монеты, сигареты, фотографии, безделушки…

Сейчас вдова Бродского приезжает в Венецию в день рождения поэта — 24 мая. Она с дочерью живет в Милане, работает в издательстве и занимается Фондом Бродского. Она рассказывает:

«Незадолго до смерти Иосиф увлекся идеей основать в Риме Русскую академию по образцу академий других стран. По его замыслу такая академия дала бы русским писателям, художникам и ученым возможность проводить какое-то время в Риме и заниматься там творчеством и исследовательской работой. В 1981 году он сам прожил несколько месяцев в Американской академии в Риме, и это время оказалось для него очень плодотворным. Перед смертью Иосиф проделал большую часть работы по составлению жюри и отбору консультантов, разработал интеллектуальную основу для Академии, но практических шагов сделать не успел. Этот проект мне очень дорог».

Могила Иосифа Бродского в Венеции на острове Сан-Микеле

Действительно, в свое время Бродский трижды бывал в Американской академии в Риме, она его вдохновляла. Он провел в ней много времени, и результатом явились «Римские элегии». Рим — это был логичный выбор. В Риме помимо Американской академии находятся также Французская и Шведская академии. Бродский имел встречу с тогдашним мэром Рима Франческо Рутелли, который ему пообещал, что город выделит Академии здание. Это было осенью 1995 года, и Бродский, по свидетельству жены, «стал как бы новым человеком, так он был счастлив». Но через несколько месяцев после смерти поэта оказалось, что здания как не было, так и нет.

Работает только Фонд стипендий памяти Иосифа Бродского — независимая некоммерческая организация, существующая за счет частных пожертвований. Целью деятельности Фонда является предоставление возможности творческим людям из России стажироваться и работать в Риме.

Первым, в 2000 году, получил стипендию Тимур Кибиров, один из самых талантливых поэтов современной России. За истекшие годы поэтическую стипендию Фонда получили Елена Шварц, Сергей Стратановский, Владимир Строчков и Михаил Айзенберг. Стипендиаты выбирались независимым жюри, которое, в свою очередь, было сформировано Попечительским советом, состав которого определил сам Бродский незадолго до смерти.

В 2002 году было принято решение расширить деятельность Фонда и учредить стипендию для художников.

Фонд зарегистрирован в США, возглавляет его Мария Соццани-Бродская. В Попечительский совет Фонда входят известные деятели культуры, в частности, Михаил Барышников. До своей смерти в него входил Мстислав Ростропович, вместе с которым Бродский и придумал идею Русской академии в Риме.

В Италии президентом ассоциированной с Фондом «Associazione Joseph Brodsky» является Борис Бианчери, бывший посол Италии в США, ныне президент Национального агентства печати. В эту организацию входят также писатель Роберто Калассо и историк Бенедетта Кравери.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

culture.wikireading.ru

Венеция Иосифа Бродского

Венеция — уникальный город: она привлекает людей с самыми разными интересами и увлечениями. Любители пляжного отдыха, знатоки истории и искатели тайн, ценители изобразительного искусства и архитектуры, пилигримы, стремящиеся в святые места, простые гуляки — все найдут здесь удовлетворение. Экскурсионные программы пестрят разнообразием маршрутов. Кто-то предпочитает осваивать венецианские пространства самостоятельно, отыскивая в узких улочках то, к чему его влекло сердце.

Для многих туристов Венеция — город торговой и военной славы, город тумана и «высокой воды», город карнавала, город Казановы.

Для русского же интеллигента Венеция — город Иосифа Бродского, в первую очередь.

Вступление

Город на водах Адриатики восхищал и вдохновлял многих поэтов и писателей. Среди русских литераторов о Венеции писали и Пушкин, ни разу, кстати, здесь не бывавший, и Ахматова, и Блок, и Гумилёв, и Пастернак. Многие писали, пытаясь её понять, осознать, описать, сформулировать. И, пожалуй, лишь Бродскому, написавшему о Венеции больше, чем кто-либо другой из деятелей русской словесности, удалось приблизиться к решению этой чудовищно сложной поэтической задачи.

Иосиф Бродский в 1988 году

17 лет подряд он приезжал сюда и впитывал атмосферу зимнего морского города, дыша туманом и впечатлениями, очищая душу и сердце от мощного урбанистического налёта, создавая новые шедевры, уезжая и снова стремясь сюда. Он обошёл всю Венецию. Он вобрал в себя её всю и, аккумулировав мысль ритмами качания волны в каналах, составил описания, которые не оставят равнодушным тонко чувствующего читателя.

Диптих «Венецианские строфы» погружает читателя в загадочную венецианскую атмосферу, как ребёнка в крещенскую купель. «Лагуна» не менее эмоционально, но более целенаправленно ведёт его по местам города, довольно часто очень конкретным. Эссе «Набережная Неисцелимых» заражает Венецией неизлечимо, поскольку проводит непонятным и запутанным маршрутом, где только по намёку узнаются улицы или набережные, а маршрут бежит всё дальше, за поворотом следует поворот, потом пересадка на гондолу, день вдруг сменяется ночью, туман мглой и мраком, где вдруг слабым огоньком разгорается свет из закрывающегося на ночь кафе на площади.

Предлагаю пройтись по этим местам. Пройтись так, как хожу по ним я.

Карта мест Иосифа Бродского

Начало маршрута

На самом деле, определённо сказать, откуда надо начинать путь по Венеции Иосифа Бродского, невозможно. Любимых мест у него в городе было достаточно. Точнее, сам по себе город был для него любимым местом. Но, обращаясь к его «Набережной неисцелимых» как к своего рода указателю, давайте начнём с вокзала. Сойдём со ступеней Санта-Лючии (напоминаю, так называется железнодорожный вокзал), сядем на вапоретто, идущее по Канале Гранде. Вертя головой из стороны в сторону, взирая на старые палаццо, доедем до остановки «Accademia». Там и выйдем.

Первым местом обитания Бродского в первый его приезд в Венецию был Пансион «Аккадемиа». Он есть и сегодня.

Отыскать его, в принципе, не стоит особого труда, но это легко для знающего человека. Не пугайтесь, скоро знающими станете и вы. Нужно встать спиной к остановке и посмотреть чуть-чуть правее Галереи Академии. Там будет мостик во дворы. Перейдите по мостику и пройдя во двор, вы окажетесь на улице Calle Contarini Corfu’. Извиваясь, она выведет вас к небольшому каналу Rio della Toletta. Из полумрака улицы вы попадёте на светлую набережную канала, поверните налево — снова будет мостик. Перейдите через мостик, и поверните направо. Идите прямо вплоть до металлической решётчатой двери, над которой чёрные буквы на белом фоне сложатся в слова Pensione Accademia. На карте сверху этот маршрут показан.

Вход в Пансион Академия

Сегодня этот небольшой, на 25 номеров, отель предлагает своим гостям свои услуги по 170-200 евро за номер. Расположен он удобно: с видом на Канале Гранде, в соседстве с различными достопримечательностями — Ка’ Реццонико, Галерея Академии, Мост Академии, Санта-Мария делла Салюте рядом. До остановки вапоретто буквально 4-5 минут ходьбы.

Страница Пансиона на booking.com 

Основные места

Конечно, основными эти места я называю исключительно по собственной инициативе. Но их, в отличие от пансиона «Аккадемиа», можно посетить, там можно побыть, подумать, и никто с вас ничего не спросит.

Первым таким «бродским» местом на нашем пути должна быть та самая Набережная неисцелимых. Сейчас её, по сути, нет.

Иосиф Бродский, можно сказать, восстановил её. Когда-то, веков около пяти назад, со стороны канала Джудекка на одноимённый остров смотрели здания больниц, где доживали свои дни неизлечимо больные чумой и прочей заразой люди. Их выносили на набережную подышать напоследок воздухом и попрощаться с этим миром. Набережную эту так и назвали — Набережной неизлечимых. Правда, Иосифу Александровичу пришло в голову чуть-чуть поэтически исправить положение и применить синоним второго слова.

Так набережная, с его лёгкой руки, стала Набережной неисцелимых. До момента написания этого эссе о существовании такого названия помнили только пыльные архивы. В зданиях больниц нынче располагается Академия изящных искусств.

Мемориальная доска в честь И. Бродского в Венеции

Когда эссе, написанное по заказу «Консорциума Новая Венеция», вышло из печати, городское управление почесало в затылке, порылось в архивах и решило память о набережной, пусть частично, восстановить. Поэтому, если вы обойдёте здание Галереи Академии слева, пройдёте прямо до Набережной Дзаттере и повернёте налево, то через два мостика по левую руку увидите кирпичную стенку, на которой висит мраморная доска с абрисом Бродского, справа от которого на итальянском и русском языках написано, что «Иосиф Бродский, великий русский поэт, лауреат Нобелевской премии, воспел «Набережную неисцелимых». А типичное для Венеции обозначение адреса — чёрные буквы на фоне белого прямоугольника — сообщат вам, что вы находитесь у Моста к неисцелимым — Ponte agli Incurabili

Предлог “аgli” обозначает в итальянском языке направление к чему-то, во что-то. Перейдя мост, вы окажетесь у длинного здания Академии изящных искусств, которое было некогда больничными корпусами. И набережная носит уже совсем другое название. А тот небольшой её кусочек, что остался у нас за спиной… Сегодня это, в общем-то, маленький отрезок восстановленной памяти. Что уже само по себе благо.

Правды ради добавлю, что мало кто в Венеции знает суть этого места и его историю. Из русских гостей города, пожалуй, только знатоки творчества Нобелевского лауреата.

Кафе

Дальше путь наш пролегает именно по этой набережной, вплоть до здания Доганы (Таможни), острым мысом врезающимся в воды лагуны и образующим начало Канале Гранде. Набережная эта неширока. От силы полтора-два метра. Но я уверен, Иосиф Бродский хаживал здесь часто. Причина проста — вода. «Водичку» он обожал и боготворил.

«В самом деле, когда Дух Божий носился над водой, она должна была его отражать», — писал он в «Набережной неисцелимых».

Воду поэт считал прообразом Времени. Обойдя мыс Доганы, свернув на набережные Канале Гранде, пройдя переулками до Моста Академии, перейдите его, свернув с Кампо Сан-Стефано в переулки, которые приведут вас на Пьяццу Сан-Марко, где уже почти три века стоит самое старое в Италии кафе «Флориан».

Панорама кафе Флориан

Иосиф Александрович был здесь частым гостем. Имя его внесено в список знаменитых гостей «Флориана»: здесь бывали Хемингуэй, Байрон, Казанова, Гёте, Руссо, Диккенс. Присядьте и вы. Только не за столик, который стоит в общем ряду на площади, а у колонны, на скамейку, обтянутую кожей. Тогда вы чуточку возвыситесь над площадью и одновременно как бы отделитесь от всего окружающего. Именно на этих скамьях сиживал великий поэт.

Помните, однако, что «Флориан» знаменит не только солидным возрастом и богатой историей, но и славой одного из самых дорогих кафе. Воспользуйтесь, прежде, чем засесть во «Флориане», этой ссылкой: caffeflorian.com, — тут как раз открыто на меню. Но чашку кофе в «бродском» месте не откажите себе удовольствия выпить. Помните ещё, когда летом в кафе играет оркестр, этот факт также отобразится в вашем счёте.

Тут же, на Пьяцце Сан-Марко, лучше всего появиться поздним вечером, когда основные толпы туристов уже ушли, кафе закрываются. Площадь освещена только светом фонарей и подсветкой стен Музея Коррер. И Часовая башня, и высотка Кампаниле верхними кромками утопают во тьме наступающей ночи. И вся площадь становится местом перемещения сознания в область чувств.

А в памяти всплывают строки:

Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым

Лицом, сравнимым во тьме со снятым

Читайте также

С безымянного пальца кольцом, грызя

Ноготь, смотрит, объят покоем,

В то никуда, задержаться в коем мысли можно,  

Зрачку нельзя.

Дальше — район Кастелло. Церковь Санта-Мария Формоза почти закрывает своими формами вход на площадь, с которой идёт в глубину квартала длинная улица Calle Lunga Santa Maria Formosa. Идите по ней и внимательно смотрите направо. Где-то в середине улицы (дом номер 6225) будет узкая дверь с вывеской над ней. На вывеске нарисовано нечто несуразно-агрессивное, а под изображением надпись «Al Mascaron». Это одна из любимых харчевен Бродского. Не дешёвая, но и не слишком дорогая. Здесь подают какие-то особые бутерброды, их поэт очень любил.

Потом, дальше по той же улице дойдёте до пересечения с Улицей Сан-Джованни и Паоло. Поверните налево, дойдите до одноимённой базилики (на венецианском диалекте церковь называют Сан-Дзаниполо), зайдите в базилику, посмотрите на тамошние красоты и каменные шедевры рук человеческих.

Потом можете спокойно побродить по площади рядом с собором, посидеть в одном из кафе или присесть на камни ступеней к каналу. Вам будет о чём подумать. Эта площадь — ещё одно любимое место Иосифа Бродского. От неё совсем недалеко до Фондаменте Нове.

От Дзаниполо поверните направо по неширокому каналу и идите в сторону лагуны. Там Фондаменте Нове и откроется во всей своей красе и шири. Поэт любил здесь гулять. Набережная эта длинная. Вы можете пройти налево, до поворота к Санта-Мария Ассунта о Джезуити, или направо, тогда вы дойдёте от Оспедале до стены Арсенала. Но куда бы вы ни пошли, всюду за вами будут смотреть стены острова Сан-Микеле. Острову Сан-Микеле я посвятил отдельную статью. Здесь же упомяну его немного позже, там будет и ссылка.

«Бродских» мест в Венеции много. Это и палаццо Марчелло на Канале Гранде, где он любил останавливаться в последние годы, и отель «Лондон» на Рива дельи Скьявони, где он останавливался как-то, и остров Джудекка, где тихо и спокойно, где много воды со всех сторон. Любое кафе на любой большой набережной, у большой воды, могло поить поэта кофе и граппой. Он сидел за столиком, дымя сигаретой и глядя на воду.

Обязательно упомяну факт, что И. А. Бродский в течение 17 лет приезжал в Венецию исключительно зимой, под Рождество. Летом он здесь ни разу не был. По его собственному признанию, он не переносил жары и «выхлопа подмышек». Зимой же здесь было нежарко, туманно, безлюдно и, наверное, как-то особенно «ленинградно». Объединяло для него в этих двух городах то, что оба города, оба прекрасных, фантастической судьбы города, возникли не благодаря, а вопреки. Возникли там, где в принципе не должны были жить люди. Но они выросли, вознесли стены своих дворцов, прославились, испытали время не забвения, но прозябания. Оба побывали в статусе столицы: один был столицей империи, второй столицей Светлейшей республики. Один остался помпезным, огромным, иной раз холодным в своей роскоши, второй стал провинциален в хорошем смысле. Сюда возвращаешься, как к себе домой. Но это в случае возвращения. Причём, неоднократного. О провинциальности Венеции Бродский писал именно с позиции возвращения домой. И я его чувство разделяю, поскольку сам испытал его.

Завершу наш поход по местам Бродского островом Сан-Микеле. Это кладбище. Там покоится прах нашего чудесного поэта. Вход туда свободный. В протестантской части кладбища, где лежит Бродский, почти не бывает народа. По крайней мере, я там ни разу никого не заставал, хотя приезжаю к этой могиле ежегодно в течение пяти лет. Может быть, совпадение. Не знаю. Но именно Сан-Микеле стал Васильевским островом для Иосифа Александровича. Как туда добраться, вы прочтёте в статье о Сан-Микеле. Там же написано, как отыскать могилу Иосифа Бродского.

Наше небольшое путешествие по Венеции Бродского всего лишь обозначило места, с ним связанные. Важно не просто пройти по ним, но увидеть за открывшейся взгляду картинкой исходное её событие, за абрисом — полную фигуру, живую и полнокровную.

Почтовая марка с портретом И.А. Бродского. 2015 год

Чего я вам и желаю. Начитайтесь итальянской лирики Бродского, и в путь.

dorogi-ne-dorogi.ru

Иосиф Бродский. Компьютерная графика А.Н.Кривомазова

Иосиф Бродский и Роберт Морган в Венеции. Фото Петер Кох.

Источник: http://flickr.com/photos/[email protected]/2508775378/

Книга отражений
Венецианские тетради. Иосиф Бродский и другие / Quaderni veneziani. Joseph Brodsky & others. Составитель Е. Марголис. М.: ОГИ, 2002. - 256 стр. - Тираж не указан. - ISBN 5-94282-031-7
Дата публикации:  9 Января 2002

Казалось бы, что может быть банальнее для читающего человека, чем тема "Бродский и Венеция"? Известны стихи поэта, посвященные этому городу; известно, что поэт похоронен в этом городе. Трудно также не вспомнить про ценимого Бродским Одена, равно как и про то, что на эту тему писал и говорил ценивший Бродского Петр Вайль.

Однако составитель (и, что важно, художник) книги Екатерина Марголис всей этой избитости не испугалась. И выяснилось, что даже двигаясь по привычному, казалось бы, пути, достаточно легко можно выйти на другие уровни, о которых мы не сразу догадывались. Да, конечно, вот стихи Бродского (восемь стихотворений, причем некоторые из них не напрямую посвящены Венеции). Но вот и его эссе "Набережная Неисцелимых", которым начинается книга и из которого многие нити ведут не только к упомянутым стихотворениям, но и к массе других произведений - и самого Бродского, и других поэтов. А также - музыкальных, архитектурных и т.д. Первая часть книги ("Отражение времени"), отданная самому Бродскому, переходит во вторую ("В облике многих вод"), где собраны его предшественники. И здесь мы встречаем не только Уистана Одена и Эудженио Монтале, но и Умберто Саба, не только Ахматову, но и Пастернака, Мандельштама, Ходасевича. Следы их отчетливо видны если не в венецианских стихах Бродского, то по крайней мере в эссе. В третьей части ("Post scriptum") тема Бродского подхвачена тремя поэтами на трех языках - Дереком Уолкоттом, Львом Лосевым и Томасом Венцловой. Завершается книга послесловием уже упоминавшегося Петра Вайля.

Таким образом, мы видим поэта в контексте не только его собственного творчества, не только в контексте творчества его предшественников, но и его последователей. И поэт, и город продолжают жить. Правда, жалеешь, что в этой книге нет ни отрывков из романов Анри де Ренье, благодаря которым Бродский, по его собственным словам, впервые узнал и почувствовал Венецию, ни тех старинных фотографий города, которые были в распоряжении поэта. Всего не охватишь, и слава Богу, что нам и после книги останется возможность для самостоятельных поисков. Какие-то метки нам даны в неожиданно подробных комментариях к эссе Бродского (кажется, нынче это почти редкость). Вот, например, примечание к слову vaporetto: "От vapore - 'пар' (итал.). Вапоретто - изначально небольшие пароходы, а затем катера, речные трамвайчики. Основной вид общественного транспорта в Венеции". Возможно, и трети этого примечания хватило бы, чтобы понять, о чем идет речь, но составитель предлагает нам почти отрывок из энциклопедии. По количеству ссылок и следов самых различных культурных связей эта книга являет собой пример того предела гипертекста, который только может нам дать бумага.

Все переведенные на русский тексты даны в книге и в оригинале. Можно было бы придраться к тому, что и русские стихи "зачем-то" переведены на английский. Отчасти. Однако, это объясняется тем, что часть собственных стихотворений Бродский перевел сам (или в соавторстве). Но главная задача, которую ставил перед собой составитель, - постараться и в словесном строе книги сохранить важнейшую для города на воде тему "отражения".

В книге мы слышим звуки города (и даже звучащей в нем музыки) сквозь слова поэтов. Мы видим сам город - сквозь прекрасные работы Екатерины Марголис, сквозь игру разными оттенками белой и серой бумаги (как будто погружаемся в пресловутый "веницейский" туман). Составитель пишет в предисловии: "Черточки и штрихи на бумаге собираются в буквы, слова, лодки, дома и окна. Из ряби на воде собирается отражение. Перевод - то же отражение: одного языка - в другом. Такова идея этой книги". Осталось поймать еще одно: особый запах Венеции, с которого начинается эссе "Набережная Неисцелимых". Но для этого уже необходимо самим побывать в великом городе великого поэта.


Источник: http://old.russ.ru/krug/kniga/20020109_I.html

 О Венеции писали:
 
 Байрон
 
 Лермонтов "Венеция"
 
 Тютчев "Венеция"
 
 М.Волошин "Венеция"
 
 Б.Пастернак "Венеция"
 
 Гумилев "Венеция"
 
 Бунин
 
 Вяземский
 
 А.А.Голенищев-Кутузов
 
 Венецию любил я с детских дней
 Она была моей души кумиром,
 И в чудный град, рожденный из зыбей,
 Воспетый Радклиф, Шиллером, Шекспиром,
 Всецело веря их высоким лирам,
 Стремился я, хотя не знал его.
 
 Одинокие окна в ночи, 
 Звуки музыки, тихо и странно,
 Луна и ее лучи, 
 И даль, темна и туманна.
 Венеция, плеск воды...
 О, сколько еще осталось?
 Дворцы ее и сады, 
 И в сердце странная жалость, 
 Как будто туманные сны
 ночами кого-то тревожат,
 и кто-то, тоскуя вдали,
 забыть этот город не может.
 
 
 
 
 
 
 Б.Пастернак
 
 Я был разбужен спозаранку
 Щелчком оконного стекла. 
 Размокшей каменной баранкой 
 В воде Венеция плыла. 
 Все было тихо, и, однако, 
 Во сне я слышал крик, и он 
 Подобьем смолкнувшего знака 
 Еще тревожил небосклон. 
 
 Он вис трезубцем скорпиона 
 Над гладью стихших мандолин 
 И женщиною оскорбленной, 
 Быть может, издан был вдали. 
 
 Теперь он стих и черной вилкой 
 Торчал по черенок во мгле. 
 Большой канал с косой ухмылкой 
 Оглядывался, как беглец. 
 
 Вдали за лодочной стоянкой 
 В остатках сна рождалась явь. 
 Венеция венецианкой 
 Бросалась с набережных вплавь.
 
 1913, 1928
 
 В.Брюсов
 
 ВЕНЕЦИЯ
 
 Почему под солнцем юга в ярких красках и цветах,
 В формах выпукло-прекрасных представал пред взором прах?
 
 Здесь - пришлец я, но когда-то здесь душа моя жила.
 Это понял я, припомнив гондол черные тела.
 Это понял, повторяя Юга полные слова,
 Это понял, лишь увидел моего святого Льва!
 
 От условий повседневных жизнь свою освободив,
 Человек здесь стал прекрасен и как солнце горделив.
 Он воздвиг дворцы в лагуне, сделал дожем рыбака,
 И к Венеции безвестной поползли, дрожа, века.
 
 И доныне неизменно все хранит здесь явный след
 Прежней дерзости и мощи, над которой смерти нет.
 
 1902
 
 Ф.Тютчев
 
 Венеция
 
 Дож Венеции свободной
 Средь лазоревых зыбей,
 Как жених порфирородный,
 Достославно, всенародно
 Обручался ежегодно
 С Адриатикой своей.
 
 И недаром в эти воды
 Он кольцо свое бросал:
 Веки целые, не годы
 (Дивовалися народы),
 Чудный перстень воеводы
 Их вязал и чаровал...
 
 И чета в любви и мире
 Много славы нажила —
 Века три или четыре,
 Все могучее и шире,
 Разрасталась в целом мире
 Тень от львиного крыла.
 
 А теперь?
 В волнах забвенья
 Сколько брошенных колец!..
 Миновались поколенья,—
 Эти кольца обрученья,
 Эти кольца стали звенья
 Тяжкой цепи наконец!
 
 
 
 
 Сергей Смолицкий Мудрец 
 
 Бродский о Венеции писал много, из стихов сразу вспоминается "Лагуна":
 http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?...
 
 Вообще же русские поэты воспели этот город многократно. 
 К известным стихам, перечисленным выше, добавлю три малоизвестных:
 
 Б.Пастернак 
 Венеция (1-я редакция):
 
 А.Л.Ш.
 
 Я был разбужен спозаранку
 Бряцаньем мутного стекла.
 Повисло сонною стоянкой,
 Безлюдье висло от весла.
 
 Висел созвучьем Скорпиона
 Трезубец вымерших гитар,
 Ещё морского небосклона
 Чадящий не касался шар;
 
 В краю подвластных зодиакам
 Был громко одинок аккорд.
 Трёхжалым не встревожен знаком,
 Вершил свои туманы порт.
 
 Земля когда-то оторвалась,
 Дворцов развёрнутых тесьма,
 Планетой всплыли арсеналы,
 Планетой понеслись дома.
 
 И тайну бытия без корня
 Постиг я в час рожденья дня:
 Очам и снам моим просторней
 Сновать в тумане без меня.
 
 И пеной бешеных цветений,
 И пеною взбешённых морд
 Срывался в брезжущие тени
 Руки не ведавший аккорд. 
 
 Александр Штих (А.Л.Ш в посвящении Пастернака).
 
 Венеция
 
 В чутких водах – переливы
 Мраком кованых огней…
 Волн приливы и отливы,
 Бьющих в мрамор ступеней.
 Грустно-нежные мечтанья
 В тихом пенье пленных волн, –
 Словно скрытые гаданья: 
 Чем заснувший город полн? 
 1910
 
 Михаил Штих
 
 ВЕНЕЦИЯ
 
 В закатном море желтый парус
 И призраки рыбачьих шхун…
 И словно душный женский гарус
 Закутал зеркала лагун.
 
 Там, за дворцами, медлит лето,
 Но мне дано лишь знать одно –
 Что каждый переулок – Лета,
 Что все печали и заветы
 С гондолы канули на дно.
 
 И небо – только даль простая
 Любимой сказки голубей…
 В вечернем воздухе растаял
 Гортанный говор голубей.
 1911-1919.
 
 
 
 
 
 Ella Kuznetsova Мудрец 
 
 Осип Мандельштам (1920)
 
 Веницейской жизни, мрачной и бесплодной,
 Для меня значение светло:
 Вот она глядит с улыбкою холодной
 В голубое дряхлое стекло.
 Тонкий воздух кожи. Синие прожилки.
 Белый снег. Зеленая парча.
 Bсех кладут на кипарисные носилки,
 Сонных, теплых вынимают из плаща.
 
 И горят, горят в корзинах свечи,
 Словно голубь залетел в ковчег.
 На театре и на праздном вече
 Умирает человек.
 Ибо нет спасенья от любви и страха:
 Тяжелее платины Сатурново кольцо!
 Черным бархатом завешенная плаха
 И прекрасное лицо.
 Тяжелы твои, Венеция, уборы,
 В кипарисных рамах зеркала.
 Воздух твой граненый. B спальне тают горы
 Голубого дряхлого стекла.
 Только в пальцах роза или склянка –
 Адриатика зеленая, прости!
 Что же ты молчишь, скажи, венецианка,
 Как от этой смерти праздничной уйти?
 Черный Веспер в зеркале мерцает.
 Bсе проходит. Истина темна.
 Человек родится. Жемчуг умирает.
 И Сусанна старцев ждать должна.
 Источник: http://otvet.mail.ru/question/13734077/
 
Книга: Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы

 I
 
 Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
 толкуют в холле о муках крестных;
 пансион "Аккадемиа" вместе со
 всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
 телевизора; сунув гроссбух под локоть,
 клерк поворачивает колесо.
 
 II
 
 И восходит в свой номер на борт по трапу
 постоялец, несущий в кармане граппу,
 совершенный никто, человек в плаще,
 потерявший память, отчизну, сына;
 по горбу его плачет в лесах осина,
 если кто-то плачет о нем вообще.
 
 III
 
 Венецийских церквей, как сервизов чайных,
 слышен звон в коробке из-под случайных
 жизней. Бронзовый осьминог
 люстры в трельяже, заросшем ряской,
 лижет набрякший слезами, лаской,
 грязными снами сырой станок.
 
 IV
 
 Адриатика ночью восточным ветром
 канал наполняет, как ванну, с верхом,
 лодки качает, как люльки; фиш,
 а не вол в изголовьи встает ночами,
 и звезда морская в окне лучами
 штору шевелит, покуда спишь.
 
 V
 
 Так и будем жить, заливая мертвой
 водой стеклянной графина мокрый
 пламень граппы, кромсая леща, а не
 птицу-гуся, чтобы нас насытил
 предок хордовый Твой, Спаситель,
 зимней ночью в сырой стране.
 
 VI
 
 Рождество без снега, шаров и ели,
 у моря, стесненного картой в теле;
 створку моллюска пустив ко дну,
 пряча лицо, но спиной пленяя,
 Время выходит из волн, меняя
 стрелку на башне -- ее одну.
 
 VII
 
 Тонущий город, где твердый разум
 внезапно становится мокрым глазом,
 где сфинксов северных южный брат,
 знающий грамоте лев крылатый,
 книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
 в плеске зеркал захлебнуться рад.
 
 VIII
 
 Гондолу бьет о гнилые сваи.
 Звук отрицает себя, слова и
 слух; а также державу ту,
 где руки тянутся хвойным лесом
 перед мелким, но хищным бесом
 и слюну леденит во рту.
 
 IX
 
 Скрестим же с левой, вобравшей когти,
 правую лапу, согнувши в локте;
 жест получим, похожий на
 молот в серпе, -- и, как чорт Солохе,
 храбро покажем его эпохе,
 принявшей образ дурного сна.
 
 X
 
 Тело в плаще обживает сферы,
 где у Софии, Надежды, Веры
 и Любви нет грядущего, но всегда
 есть настоящее, сколь бы горек
 не был вкус поцелуев эбре' и гоек,
 и города, где стопа следа
 
 XI
 
 не оставляет -- как челн на глади
 водной, любое пространство сзади,
 взятое в цифрах, сводя к нулю --
 не оставляет следов глубоких
 на площадях, как "прощай" широких,
 в улицах узких, как звук "люблю".
 
 XII
 
 Шпили, колонны, резьба, лепнина
 арок, мостов и дворцов; взгляни на-
 верх: увидишь улыбку льва
 на охваченной ветров, как платьем, башне,
 несокрушимой, как злак вне пашни,
 с поясом времени вместо рва.
 
 XIII
 
 Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
 лицом, сравнимым во тьме со снятым
 с безымянного пальца кольцом, грызя
 ноготь, смотрит, объят покоем,
 в то "никуда", задержаться в коем
 мысли можно, зрачку -- нельзя.
 
 XIV
 
 Там, за нигде, за его пределом
 -- черным, бесцветным, возможно, белым --
 есть какая-то вещь, предмет.
 Может быть, тело. В эпоху тренья
 скорость света есть скорость зренья;
 даже тогда, когда света нет.Источник: http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=7682
 
 



Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

knnr.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.