Стихи сельвинского


Все стихи Ильи Сельвинского


Perpetuum mobile

Новаторство всегда безвкусно, А безупречны эпигоны: Для этих гавриков искусство — Всегда каноны да иконы. Новаторы же разрушают Все окольцованные дали: Они проблему дня решают, Им некогда ласкать детали. Отсюда стружки да осадки, Но пролетит пора дискуссий, И станут даже недостатки Эстетикою в новом вкусе. И после лозунгов бесстрашных Уже внучата-эпигоны Возводят в новые иконы Лихих новаторов вчерашних.

Notes: Perpetuum mobile — Вечное движение (лат.). — Ред.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Акула

У акулы плечи, словно струи, Светятся в голубоватой глуби; У акулы маленькие губы, Сложенные будто в поцелуе; У акулы женственная прелесть В плеске хвостового оперенья... Не страшись! Я сам сжимаю челюсть, Опасаясь нового сравненья.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


* * *

Ах, что ни говори, а молодость прошла... Еще я женщинам привычно улыбаюсь, Еще лоснюсь пером могучего крыла, Чего-то жду еще - а в сердце хаос, хаос! Еще хочу дышать, и слушать, и смотреть; Еще могу шагнуть на радости, на муки, Но знаю: впереди, средь океана скуки, Одно лишь замечательное: смерть.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Баллада о ленинизме

В скверике, на море, Там, где вокзал, Бронзой на мраморе Ленин стоял. Вытянув правую Руку вперед, В даль величавую Звал он народ. Массы, идущие К свету из тьмы, Знали: «Грядущее — Это мы!» Помнится сизое Утро в пыли. Вражьи дивизии С моря пришли. Чистеньких, грамотных Дикарей Встретил памятник Грудью своей! Странная статуя... Жест — как сверло, Брови крылатые Гневом свело. — Тонко сработано! Кто ж это тут? ЛЕНИН. Ах, вот оно! — Аб! — Гут! Дико из цоколя Высится шест. Грохнулся около Бронзовый жест. Кони хвостатые Взяли в карьер. Нет статуи, Гол сквер. Кончено! Свержено! Далее — в круг Входит задержанный Политрук. Был он молоденький — Двадцать всего. Штатский в котике Выдал его. Люди заохали... («Эх, маята!») Вот он на цоколе, Подле шеста; Вот ему на плечи Брошен канат. Мыльные каплищи Петлю кропят... — Пусть покачается На шесте. Пусть он отчается В красной звезде! Всплачется, взмолится Хоть на момент, Здесь, у околицы, Где монумент, Так, чтобы жители, Ждущие тут, Поняли. Видели, — Ауф! — Гут! Желтым до зелени Стал политрук. Смотрит... О Ленине Вспомнил... И вдруг Он над оравою Вражеских рот Вытянул правую Руку вперед — И, как явление Бронзе вослед, Вырос Ленина Силуэт. Этим движением От плеча, Милым видением Ильича Смертник молоденький В этот миг Кровною родинкой К душам проник... Будто о собственном Сыне — навзрыд Бухтою об стену Море гремит! Плачет, волнуется, Стонет народ, Глядя на улицу Из ворот. Мигом у цоколя Каски сверк! Вот его, сокола, Вздернули вверх; Вот уж у сонного Очи зашлись... Все же ладонь его Тянется ввысь — Бронзовой лепкою, Назло зверью, Ясною, крепкою Верой в зарю!

Илья Сельвинский. Стихи. Россия - Родина моя. Библиотечка русской советской поэзии в пятидесяти книжках. Москва: Художественная литература, 1967.


Белый песец

Мы начинаем с тобой стареть, Спутница дорогая моя... В зеркало вглядываешься острей, Боль от самой себя затая: Ты еще ходишь-плывешь по земле В облаке женственного тепла. Но уж в улыбке, что света милей, Лишняя черточка залегла. Но ведь и эти морщинки твои Очень тебе, дорогая, к лицу. Нет, не расплющить нашей любви Даже и времени колесу! Меж задушевных имен и лиц Ты как червонец в куче пезет, Как среди меха цветных лисиц Свежий, как снег, белый песец. Если захочешь меня проклясть, Буду униженней всех людей, Если ослепнет влюбленный глаз, Воспоминаньями буду глядеть. Сколько отмучено мук с тобой, Сколько иссмеяно смеха вдвоем! Как мы, невзысканные судьбой, К радужным далям друг друга зовем. Радуйся ж каждому новому дню! Пусть оплетает лукавая сеть - В берлоге души тебя сохраню, Мой драгоценный, мой Белый Песец!

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


* * *

Был я однажды счастливым: Газеты меня возносили. Звон с золотым отливом Плыл обо мне по России. Так это длилось и длилось, Я шел в сиянье регалий... Но счастье мое взмолилось: «О, хоть бы меня обругали!» И вот уже смерчи вьются Вслед за девятым валом, И всё ж не хотел я вернуться К славе, обложенной салом.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


В библиотеке

Полюбил я тишину читален. Прихожу, сажусь себе за книгу И тихонько изучаю Таллин, Чтоб затем по очереди Ригу. Абажур зеленый предо мною, Мягкие протравленные тени. Девушка самою тишиною Подошла и принялась за чтенье. У Каррьеры есть такие лица: Всё в них как-то призрачно и тонко, Таллин же — эстонская столица... Кстати: может быть, она эстонка? Может, Юкка, белобрысый лыжник, Пишет ей и называет милой? Отрываюсь от видений книжных, А в груди легонько затомило... Каждый шорох, каждая страница, Штрих ее зеленой авторучки Шелестами в грудь мою струится, Тормошит нахмуренные тучки. Наконец не выдержал! Бледнея, Наклоняюсь (но не очень близко) И сипяще говорю над нею: «Извините: это вы — английский?» Пусть сипят голосовые нити, Да и фраза не совсем толкова, Про себя я думаю: «Скажите — Вы могли бы полюбить такого?» «Да»,— она шепнула мне на это. Именно шепнула!— вы заметьте... До чего же хороша планета, Если девушки живут на свете!

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


В зоопарке

Здесь чешуя, перо и мех, Здесь стон, рычанье, хохот, выкрик, Но потрясает больше всех Философическое в тиграх: Вот от доски и до доски Мелькает, прутьями обитый, Круженье пьяное обиды, Фантасмагория тоски.

Русские поэты. Антология в четырех томах. Москва: Детская литература, 1968.


В картинной галерее

В огромной раме жирный Рубенс Шумит плесканием наяд — Их непомерный голос трубен, Речная пена их наряд. За ним печальный Боттичелли Ведет в обширный медальон Не то из вод, не то из келий Полувенер, полумадонн. И наконец, врагам на диво Презрев французский гобелен, С утонченностью примитива Воспел туземок Поль Гоген. А ты идешь от рамы к раме, Не нарушая эту тишь, И лишь тафтовыми краями Тугого платья прошуршишь. Остановилась у голландца... Но тут, войдя в багетный круг, Во всё стекло на черни глянца Твой облик отразился вдруг. И ты затмила всех русалок, И всех венер затмила ты! Как сразу стал убог и жалок С дыханьем рядом — мир мечты...

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Великий океан

Одиннадцать било. Часики сверь В кают-компании с цифрами диска. Солнца нет. Но воздух не сер: Туман пронизан оранжевой искрой. Он золотился, роился, мигал, Пушком по щеке ласкал, колоссальный, Как будто мимо проносят меха Голубые песцы с золотыми глазами. И эта лазурная мглистость несется В сухих золотинках над мглою глубин, Как если б самое солнце Стало вдруг голубым. Но вот загораются синие воды Субтропической широты. На них маслянисто играют разводы, Как буквы «О», как женские рты... О океан, омывающий облако Океанийских окраин! Даже с берега, даже около, Галькой твоей ограян, Я упиваюсь твоей синевой, Я улыбаюсь чаще, И уж не нужно мне ничего - Ни гор, ни степей, ни чащи. Недаром храню я, житель земли, Морскую волну в артериях С тех пор, как предки мои взошли Ящерами на берег. А те из вас, кто возникли не так И кутаются в одеяла, Все-таки съездите хоть в поездах Послушать шум океана. Кто хоть однажды был у зеркал Этих просторов - поверьте, Он унес в дыхательных пузырьках Порыв великого ветра. Такого тощища не загрызет, Такому в беде не согнуться - Он ленинский обоймет горизонт, Он глубже поймет революцию. Вдохни ж эти строки! Живи сто лет - Ведь жизнь хороша, окаянная... Пускай этот стих на твоем столе Стоит как стакан океана.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Весеннее

Весною телеграфные столбы Припоминают, что они - деревья. Весною даже общества столпы Низринулись бы в скифские кочевья. Скворечница пока еще пуста, Но воробьишки спорят о продаже, Дома чего-то ждут, как поезда, А женщины похожи на пейзажи. И ветерок, томительно знобя, Несет тебе надежды ниоткуда. Весенним днем от самого себя Ты, сам не зная, ожидаешь чуда.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Гете и Маргарита

О, этот мир, где лучшие предметы Осуждены на худшую судьбу... Шекспир Пролетели золотые годы, Серебрятся новые года... "Фауста" закончив, едет Гете Сквозь леса неведомо куда. По дороге завернул в корчму, Хорошо в углу на табуретке... Только вдруг пригрезилась ему В кельнерше голубоглазой - Гретхен. И застрял он, как медведь в берлоге, Никуда он больше не пойдет! Гете ей читает монологи, Гете мадригалы ей поет. Вот уж этот неказистый дом Песней на вселенную помножен! Но великий позабыл о том, Что не он ведь чертом омоложен; А Марго об этом не забыла, Хоть и знает пиво лишь да квас: "Раз уж я капрала полюбила, Не размениваться же на вас". См. Гете.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Гимн женщине

Каждый день как с бою добыт. Кто из нас не рыдал в ладони? И кого не гонял следопыт В тюрьме ли, в быту, фельетоне? Но ни хищность, ни зависть, ни месть Не сумели мне петлю сплесть, Оттого что на свете есть Женщина. У мужчины рука - рычаг, Жернова, а не зубы в мужчинах, Коромысло в его плечах, Чудо-мысли в его морщинах. А у женщины плечи - женщина, А у женщины локоть - женщина, А у женщины речи - женщина, А у женщины хохот - женщина... И, томясь о венерах Буше, О пленительных ведьмах Ропса, То по звездам гадал я в душе, То под дверью бесенком скребся. На метле или в пене морей, Всех чудес на свете милей Ты - убежище муки моей, Женщина!

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


* * *

Годами голодаю по тебе. С мольбой о недоступном засыпаю, Проснусь - и в затухающей мольбе Прислушиваюсь к петухам и к лаю. А в этих звуках столько безразличья, Такая трезвость мира за окном, Что кажется - немыслимо разлиться Моей тоске со всем ее огнем. А ты мелькаешь в этом трезвом мире, Ты счастлива среди простых забот, Встаешь к семи, обедаешь в четыре - Олений зов тебя не позовет. Но иногда, самой иконы строже, Ты взглянешь исподлобья в стороне - И на секунду жутко мне до дрожи: Не ты ль сама тоскуешь обо мне?

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


* * *

Граждане! Минутка прозы: Мы в березах — ни аза! Вы видали у березы Деревянные глаза? Да, глаза! Их очень много. С веками, но без ресниц. Попроси лесного бога Эту странность объяснить. Впрочем, все простого проще. Но в народе говорят: Очень страшно, если в роще Под луной они глядят. Тут хотя б молчали совы И хотя бы не ныл бирюк — У тебя завоет совесть. Беспричинно. Просто вдруг. И среди пеньков да плешин Ты падешь на колею, Вопия: «Казните! Грешен: Писем бабушке не шлю!» Хорошо бы под луною Притащить сюда того, У кого кой-что иное, Кроме бабушки его...

Вечер поэзии. Репертуарный сборник. Москва: Искусство, 1964.


Дуэль

Дуэль... Какая к черту здесь дуэль? На поединке я по крайней мере Увидел бы перед собою цель И, глубину презрения измерив, Как Лермонтов бы мог ударить вверх Или пальнуть в кольчужницу, как Пушкин... Но что за вздор сходиться на опушке И рисковать в наш просвещенный век! Врагу сподручней просто кинуть лассо, Желательно тайком, из-за стены, От имени рабочего-де класса, А то и православной старины. Отрадно видеть, как он захлебнется, Вот этот ваш прославленный поэт, И как с лихой осанкой броненосца Красиво тонет на закате лет. Бушприт его уходит под волну, Вокруг всплывают крысы и бочонки. Но, подорвавшись, он ведет войну, С кормы гремя последнею пушчонкой. Кругом толпа. И видят все одно: Старик могуч. Не думает сдаваться. И потому-то я иду на дно При грохоте восторженных оваций. Дуэль? Какая к черту здесь дуэль! * См. Лермонтов и Пушкин.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Евпаторийский пляж

Женщины коричневого глянца, Словно котики на Командорах, Бережно детенышей пасут. Я лежу один в спортивной яхте Против элегантного «Дюльбера», Вижу осыпающиеся дюны, Золотой песок, переходящий К отмели в лилово-бурый занд, А на дне у самого прилива — Легкие песчаные полоски, Словно нёбо. Я лежу в дремоте. Глауберова поверхность, Светлая у пляжа, а вдали Испаряющаяся, как дыханье, Дремлет, как и я. Чем пахнет море? Бунин пишет где-то, что арбузом. Да, но ведь арбузом также пахнет И белье сырое на веревке, Если иней прихватил его. В чем же разница? Нет, море пахнет Юностью! Недаром над водою, Словно звуковая атмосфера, Мечутся, вибрируют, взлетают Только молодые голоса. Кстати: стая девушек несется С дюны к самой отмели. Одна Поднимает платье до корсажа, А потом, когда, скрестивши руки, Стала через голову тянуть, Зацепилась за косу крючочком. Распустивши волосы небрежно И небрежно шпильку закусив, Девушка завязывает в узел Белорусое свое богатство И в трусах и лифчике бежит В воду. О! Я тут же крикнул: «Сольвейг!» Но она не слышит. А быть может, Ей почудилось, что я зову Не ее, конечно, а кого-то Из бесчисленных девиц. Она На меня и не взглянула даже. Как это понять? Высокомерность? Ладно! Это так ей не пройдет. Подплыву и, шлепнув по воде, Оболью девчонку рикошетом. Вот она стоит среди подруг По пояс в воде. А под водою Ноги словно зыблются, трепещут, Преломленные морским теченьем, И становятся похожи на Хвост какой-то небывалой рыбы. Я тихонько опускаюсь в море, Чтобы не привлечь ее вниманья, И бесшумно под водой плыву К ней. Кто видел девушек сквозь призму Голубой волны, тот видел призрак Женственности, о какой мечтали Самые изящные поэты. Подплываю сзади. Как тут мелко! Вижу собственную тень на дне, Словно чудище какое. Вдруг, Сам того, ей-ей, не ожидая, Принимаю девушку на шею И взмываю из воды на воздух. Девушка испуганно кричит, А подруги замерли от страха И глядят во все глаза. «Подруги! Вы, конечно, поняли, что я — Бог морской и что вот эту деву Я сейчас же увлеку с собой, Словно Зевс Европу». «Что за шутки?!— Закричала на меня Европа.— Если вы сейчас же... Если вы... Если вы сию минуту не...» Тут я сделал вид, что пошатнулся. Девушка от страха ухватилась За мои вихры... Ее колени Судорожно сжали мои скулы. Никогда не знал я до сих пор Большего блаженства... Но подруги Подняли отчаянный крик!! Я глядел и вдруг как бы очнулся. И вот тут мне стало стыдно так, Что сгорали уши. Наважденье... Почему я? Что со мною было? Я ведь... Никогда я не был хамом. Два-три взмаха. Я вернулся к яхте И опять лежу на прове.* Сольвейг, Негодуя, двигается к пляжу, Чуть взлетая на воде, как если б Двигалась бы на Луне. У дюны К ней подходит старичок. Она Что-то говорит ему и гневно Пальчиком показывает яхту. А за яхтой море. А за морем Тающий лазурный Чатыр-Даг Чуть светлее моря. А над ним Небо чуть светлее Чатыр-Дага. Девушка натягивает платье, Девушка, пока еще босая, Об руку со старичком уходит, А на тротуаре надевает Босоножки и, стряхнувши с юбки Мелкие ракушки да песок, Удаляется навеки. Сольвейг! Погоди... Останься... Может быть, Я и есть тот самый, о котором Ты мечтала в девичьих виденьях! Нет. Ушла. Но ты не позабудешь Этого события, о Сольвейг, Сольвейг белорусая! Пройдут Годы. Будет у тебя супруг, Но не позабудешь ты о том, Как сидела, девственница, в страхе На крутых плечах морского бога У подножья Чатыр-Дага. Сольвейг! Ты меня не позабудешь, правда? Я ведь не забуду о тебе... А женюсь, так только на такой, Чтобы, как близнец, была похожа На тебя, любимая. * Прова — носовая палубка.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Завещание

Оказывается, в ту ночь Наталья Николаевна была у Дантеса. Литературовед Икс Завещаю вам, мои потомки: Критики пусть хают и свистят, Но литературные подонки, Лезущие в мой заветный сад, Эти пусть не смеют осквернять Хищным нюхом линий моей жизни: Он, мол, в детстве путал «е» и «ять», Он читал не Джинса, а о Джинсе; Воспевая фронтовой пейзаж, Всю войну пересидел в Ташкенте, А стишата за него писал Монастырский служка Иннокентий. Не исследователи, вернее — Следователи с мечом судьи — С маху применяют, не краснея, Чисто уголовные статьи. Впрочем, пусть. Монахи пессимизма Пусть докажут, что пустой я миф. Но когда, скуфейки заломив, Перелистывают наши письма, Щупают родные имена, Третьим лишним примостятся в спальне — О потомок, близкий или дальний, Встань тогда горою за меня! Каждый человек имеет право На туманный уголок души. Но поэт... Лихие легаши Рыщут в нем налево и направо, Вычисляют, сколько пил вина, Сколько съел яичниц и сосисок, Составляют донжуанский список — Для чего? Зачем? Моя ль вина, Что, пока не требует поэта Аполлон1,— я тоже человек? Эпохальная моя примета Только в сердце, только в голове! Мы хотим сознание народа Солнечным сиянием оплесть... Так не смей, жандармская порода, В наши гнезда с обысками лезть! Ненавижу я тебя за всех, Будь то Байрон, Пушкин2, Маяковский3, Всех, кого облаивают моськи За обычный человечий грех! Да и грех ли это? Кто из вас В жизни пил один лишь хлебный квас? Я предвижу своего громилу. Вот стоит он. Вот он ждет, когда Наконец и я, сойдя в могилу, В мире упокоюсь навсегда. Как он станет смаковать бумажки, Сплетни да слушки о том, что я Той же, как и он, запечной бражки, Что не та мне дадена статья... О потомок! Не из пустяка, Не из щепетильности излишней — Дай ему пощечину публично, Исходя из этого стиха!

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Зависть

Что мне в даровании поэта, Если ты к поэзии глуха, Если для тебя культура эта - Что-то вроде школьного греха; Что мне в озарении поэта, Если ты для быта создана - Ни к чему тебе, что в гулах где-то Горная дымится седина; Что мне в сердцеведенье поэта, Что мне этот всемогущий лист, Если в лузу, как из пистолета, Бьет без промаха биллиардист?

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Заклинание

Позови меня, позови меня, Позови меня, позови меня! Если вспрыгнет на плечи беда, Не какая-нибудь, а вот именно Вековая беда-борода, Позови меня, позови меня, Не стыдись ни себя, ни меня - Просто горе на радость выменяй, Растопи свой страх у огня! Позови меня, позови меня, Позови меня, позови меня, А не смеешь шепнуть письму, Назови меня хоть по имени - Я дыханьем тебя обойму! Позови меня, позови меня, Поз-зови меня...

Мысль, вооруженная рифмами. изд.2е. Поэтическая антология по истории русского стиха. Составитель В.Е.Холшевников. Ленинград: Изд-во Ленинградского университета, 1967.


Из дневника

Да, молодость прошла. Хоть я весной Люблю бродить по лужам средь березок, Чтобы увидеть, как зеленым дымом Выстреливает молодая почка, Но тут же слышу в собственном боку, Как собственная почка, торжествуя, Стреляет прямо в сердце... Я креплюсь. Еще могу подтрунивать над болью; Еще люблю, беседуя с врачами, Шутить, что "кто-то камень положил В мою протянутую печень",- всё же Я знаю: это старость. Что поделать? Бывало, по-бирючьи голодал, В тюрьме сидел, был в чумном карантине, Тонул в реке Камчатке и тонул У льдины в Ледовитом океане, Фашистами подранен и контужен, А критиками заживо зарыт,- Чего еще? Откуда быть мне юным? Остался, правда, у меня задор За письменным столом, когда дымок Курится из чернильницы моей, Как из вулканной сопки. Даже больше: В дискуссиях о трехэтажной рифме Еще могу я тряхануть плечом И разом повалить цыплячьи роты Высокочтимых оппонентов - но... Но в Арктику я больше не ходок. Я столько видел, пережил, продумал, О стольком я еще не написал, Не облегчил души, не отрыдался, Что новые сокровища событий Меня страшат, как солнечный удар! Ну и к тому же сердце... Но сегодня, Раскрывши поутру свою газету, Я прочитал воззванье к молодежи: "ТОВАРИЩИ, НА ЦЕЛИНУ! ОСВОИМ ТРИНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ГА СТЕПЕЙ ЗАВОЛЖЬЯ, КАЗАХСТАНА И АЛТАЯ!" Тринадцать миллионов... Что за цифра! Какая даль за нею! Может быть, Испания? Нет, больше! Вся Канада! Тринадцать... М? И вновь заныли раны, По старой памяти просясь на фронт. Пахнуло ветром Арктики! Что делать? Гм... Успокоиться, во-первых. Вспомнить, Что это ведь воззванье к молодежи, А я? Моя-то молодость тово... Я грубо в горсть ухватываю печень. Черт... ни малейшей боли. Я за почки: Дубасю кулаками по закоркам - Но хоть бы что! Молчат себе. А сердце? Тут входит оживленная жена: "Какая новость! Слышал?" - "Да. Ужасно. Прожить полвека, так желать покоя И вдруг опять укладывать в рюкзак Свое солдатство. А?" - "Не понимаю". - "А что тут, собственно, не понимать? Ну, еду... Ну, туда, бишь... в это... как там? (Я сунул пальцем в карту наугад.) Пишите, дорогие, в этот город! Зовется он, как видите, "Кок...", "Кок..." (Что за петушье имя?) "Кокчетав". Вот именно. Туда. Вопросы будут?"

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Из цикла «Алиса»: Этюд 10

Пять миллионов душ в Москве, И где-то меж ними одна. Площадь. Парк. Улица. Сквер. Она? Нет, не она. Сколько почтамтов! Сколько аптек! И всюду люди, народ... Пять миллионов в Москве человек. Кто ее тут найдет? Случай! Ты был мне всегда как брат. Еще хоть раз помоги! Сретенка. Трубная. Пушкин. Арбат. Шаги, шаги, шаги. Иду, шепчу колдовские слова, Магические, как встарь. Отдай мне ее! Ты слышишь, Москва? Выбрось, как море янтарь!

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.


Из цикла «Алиса»: Этюд 13

Имя твое шепчу неустанно, Шепчу неустанно имя твое. Магнитной волной через воды и страны Летит иностранное имя твое. Быть может, Алиса, за чашкою кофе Сидишь ты в кругу веселых людей, А я всей болью дымящейся крови Тяну твою душу, как чародей. И вдруг изумленно бледнеют лица: Все тот же камин. Электрический свет. Синяя чашка еще дымится, А человека за нею нет... Ты снова со мной. За строфою-решеткой, Как будто бы я с колдунами знаком, Не облик, не образ, а явственно, четко — Дыханье, пахнущее молоком. Теперь ты навеки со мной, недотрога! Постигнет ли твой Болеслав или Стах, Что ты не придешь? Ты осталась в стихах. Для жизни мало, для смерти много.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.


Из цикла «Алиса»: Этюд 14

Так и буду жить. Один меж прочих. А со мной отныне на года Вечное круженье этих строчек И глухонемое «никогда».

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.


Из цикла «Алиса»: Этюд 5

Я часто думаю: красивая ли ты? Не знаю, но краса с тобою не сравнится! В тебе есть то, что выше красоты, Что лишь угадывается и снится.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.


К вопросу о русской речи

Я говорю: «пошел», «бродил», А ты: «пошла», «бродила». И вдруг как будто веяньем крыл Меня осенило! С тех пор прийти в себя не могу... Всё правильно, конечно, Но этим «ла» ты на каждом шагу Подчеркивала: «Я — женщина!» Мы, помню, вместе шли тогда До самого вокзала, И ты без малейшей краски стыда Опять: «пошла», «сказала». Идешь, с наивностью чистоты По-женски всё спрягая. И показалось мне, что ты — Как статуя — нагая. Ты лепетала. Рядом шла. Смеялась и дышала. А я... я слышал только: «ла», «Аяла», «ала», «яла»... И я влюбился в глаголы твои, А с ними в косы, плечи! Как вы поймете без любви Всю прелесть русской речи?

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


* * *

Каждому мужчине столько лет, Сколько женщине, какой он близок. Человек устал. Он полусед. Лоб его в предательских зализах. А девчонка встретила его, Обвевая предрассветным бризом. Он готов поверить в колдовство, Покоряясь всем ее капризам. Знает он, что дорог этот сон, Но оплатит и не поскупится: Старость навек сбрасывает он, Мудрый. Молодой. Самоубийца.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Казачья шуточная

Черноглазая казачка Подковала мне коня, Серебро с меня спросила, Труд не дорого ценя. - Как зовут тебя, молодка? А молодка говорит: - Имя ты мое почуешь Из-под топота копыт. Я по улице поехал, По дороге поскакал, По тропинке между бурых, Между бурых между скал: Маша? Зина? Даша? Нина? Все как будто не она... "Ка-тя! Ка-тя!" - высекают Мне подковы скакуна. С той поры,- хоть шагом еду, Хоть галопом поскачу,- "Катя! Катя! Катерина!" - Неотвязно я шепчу. Что за бестолочь такая? У меня ж другая есть. Но уж Катю, будто песню, Из души, брат, не известь: Черноокая казачка Подковала мне коня, Заодно уж мимоходом Приковала и меня.

Русская советская поэзия. Под ред. Л.П.Кременцова. Ленинград: Просвещение, 1988.


Каким бывает счастье

Хорошо, когда для счастья есть причина: Будь то выигрыш ли, повышенье чина, Отомщение, хранящееся в тайне, Гениальный стихи или свиданье, В историческом ли подвиге участье, Под метелями взращенные оливы... Но нет ничего счастливей Беспричинного счастья.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Какое в женщине богатство!

Читаю Шопенгауэра. Старик, Грустя, считает женскую природу Трагической. Философ ошибался: В нем говорил отец, а не мудрен, По мне, она скорей философична. Вот будущая мать. Ей восемнадцать. Девчонка! Но она в себе таит Историю всей жизни на земле. Сначала пена океана Пузырится по-виногражьи в ней. Проходит месяц. (Миллионы лет!) Из пены этой в жабрах и хвосте Выплескивается морской конек, А из него рыбина. Хвост и жабры Затем растаяли. (Четвертый месяц.) На рыбе появился рыжий мех И руки. Их четыре. Шимпанзе Уютно подобрал их под себя И философски думает во сне, Быть может, о дальнейших превращеньях. И вдруг весь мир со звездами, с огнями, Все двери, потолок, очки в халатах Низринулись в какую-то слепую, Бесстыжую, правековую боль. Вся пена океана, рыбы, звери, Рыдая и рыча, рвались на волю Из водяного пузыря. Летели За эрой эра, за тысячелетьем Тысячелетие, пока будильник В дежурке не протренькал шесть часов. И вот девчонке нянюшка подносит Спеленатый калачик. Та глядит: Зачем всё это? Что это? Но тут Всемирная горячая волна Подкатывает к сердцу. И девчонка Уже смеется материнским смехом: «Так вот кто жил во мне мильоны лет, Толкался, недовольничал! Так вот кто!» Уже давно остались позади Мужские поцелуи. В этой ласке Звучал всего лишь маленький прелюд К эпической поэме материнства, И мы, с каким-то робким ощущеньем Мужской своей ничтожности, глядим На эту матерь с куклою-матрешкой, Шепча невольно каждый про себя: «Какое в женщине богатство!»

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Карусель

Шахматные кони карусели Пятнами сверкают предо мной. Странно это круглое веселье В суетной окружности земной. Ухмыляясь, благостно-хмельные, Носятся (попробуй пресеки!) Красные, зеленые, стальные, Фиолетовые рысаки. На "кобылке" цвета канарейки, Словно бы на сказочном коне, Девочка на все свои копейки Кружится в блаженном полусне... Девочка из дальней деревеньки! Что тебе пустой этот забег? Ты бы, милая, на эти деньги Шоколад купила бы себе. Впрочем, что мы знаем о богатстве? Дятел не советчик соловью. Я ведь сам на солнечном Пегасе Прокружил всю молодость свою; Я ведь сам, хмелея от удачи, Проносясь по жизни, как во сне, Шахматные разрешал задачи На своем премудром скакуне. Эх ты, кляча легендарной масти, На тебя все силы изведя, Человечье упустил я счастье: Не забил ни одного гвоздя.

Илья Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта (Большая серия). Ленинград: Советский писатель, 1972.


Кокчетав

Республику свою мы знаем плохо. Кто, например, слыхал про Кокчетав? А в нем сейчас дыхание пролога! Внимательно газету прочитав, Вы можете немало подивиться: И здесь его название... И вот. Оно уже вошло в передовицы И, может быть, в историю войдет. Здесь травка, словно тронутая хной, Асфальт приподымает над собою, Здесь грязи отливают синевою: Копнешь - и задымится перегной; Всё реже тут известнячок да глинка, И хоть в кафе пиликают "тустеп", Отсюда

rupoem.ru

Илья Сельвинский. Лучшие стихи Ильи Сельвинского на портале ~ Beesona.Ru

Сельвинский Илья Львович (1899 - 1968) - русский советский писатель, поэт и драматург, представитель литературного течения конструктивизма. Известен также под псевдонимом Эллий-Карл Сельвинский.

НазваниеТемаДата
Ленин 1966 г.
Первый пласт 1954, МТС Кокчетавской области
Ах, что ни говори, а молодость прошла 1958 г.
Люди всегда молоды 1964 г.
Трижды женщина его бросала 1959 г.
Портрет Лизы Лютце 1929 г.
Сонет (Воспитанный разнообразным чтивом...) 1955 г.
Человек выше своей судьбы! 1960 г.
К вопросу о русской речи 1920 г.
Севастополь
Гимн женщине 1961 г.
Из цикла «Алиса»: Этюд 10
Из цикла «Алиса»: Этюд 5
Шиповник 1959 г.
Гете и Маргарита 1960, Барвиха
Дуэль Стихи о войне 1960, Загородная больница
Ночная пахота 1954, Кзыл-Ту
Юность Стихи о жизни
Шумы 1954, Берлинский совхоз Кокчетавской области
Сонет (Бессмертья нет...) 14 ноября 1943, Аджи-Мушкайские каменоломни
Ты не от женщины родилась:
Тамань 1943 г.
Акула 1960 г.
Заклинание 1958 г.
Ах, что ни говори, а молодость прошла... Стихи о жизни
Белый песец 1932, Владивосток
Никогда не перестану удивляться 1920 г.
России
Каким бывает счастье 1965 г.
Пускай не все решены задачи 1959 г.
Не верьте моим фотографиям 1953 г.
Урок мудрости 1961 г.
Какое в женщине богатство! 1928 г.
В библиотеке 1921 г.
Предоставьте педагогику педагогам.
Кокчетав 1954 г.
В зоопарке 1945 г.
Завещание
Perpetuum mobile 1963 г.
Евпаторийский пляж 1922 г.
Уронила девушка перчатку Евпатория, 1920 г.
Тигр 1960 г.
Охота на тигра 1932, Владивосток
Сирень Стихи о любви 1923 г.
Швеция 1964 г.
Мамонт 1958 г.
Казачья шуточная 1943 г.
Карусель 1958 г.
Годами голодаю по тебе.
Сонет (Я испытал и славу и бесславье...) Стихи о любви, Стихи о войне 1957 г.
Зависть 1958 г.
Б. Я. С.
Сказка 1959 г.
На скамье бульвара 1920 г.
О любви Стихи о любви 1939 г.
Не знаю, как кому, а мне 1959 г.
Баллада о ленинизме Стихи о войне 1942, Действующая армия
Песня казачки Песни 1943, 72-я Кубанская дивизия
Весеннее 1961 г.
Не верьте моим фотографиям.
Трактор `С-80` Стихи о войне 1954, Боровое
Сонет (Обычным утром...) 1963 г.
Норвежская мелодия 1932, Пароход "Пронто" (Норвегия), пролив Лаперуза
Лесная быль 1960 г.
Из цикла «Алиса»: Этюд 14
Пейзаж 1945 г.
Годами голодаю по тебе 1959 г.
Каждому мужчине столько лет 1961 г.
Б Я С 1960 г.
Страшный суд 1960, Кунцево
Художница 1964 г.
Был я однажды счастливым: 1963 г.
Из дневника Стихи о любви 1954 г.
Сонет (Душевные страдания как гамма...) 1951 г.
Граждане! Минутка прозы: 1959 г.
Цыганская 1954 г.
В картинной галерее 1921 г.
Ты не от женщины родилась: 1957 г.
Предоставьте педагогику педагогам 1954 г.
Великий океан 1932, Пароход «Совет», Японское море
О родине Стихи о любви 1947 г.
Из цикла «Алиса»: Этюд 13
Сонет (Обыватель верит моде...) 1963 г.
Я мог бы вот так: усесться против 1961 г.
Прелюд 1957 г.
Поэзия Стихи о войне 1941, Действующая армия
Я это видел! 1942, Керчь

www.beesona.ru

Все стихи Ильи Сельвинского

Евпаторийский пляж

 

Женщины коричневого глянца,

Словно котики на Командорах,

Бережно детенышей пасут.

 

Я лежу один в спортивной яхте

Против элегантного «Дюльбера»,

Вижу осыпающиеся дюны,

Золотой песок, переходящий

К отмели в лилово-бурый занд,

А на дне у самого прилива —

Легкие песчаные полоски,

Словно нёбо.

 

Я лежу в дремоте.

Глауберова поверхность,

Светлая у пляжа, а вдали

Испаряющаяся, как дыханье,

Дремлет, как и я.

 

Чем пахнет море?

Бунин пишет где-то, что арбузом.

Да, но ведь арбузом также пахнет

И белье сырое на веревке,

Если иней прихватил его.

В чем же разница? Нет, море пахнет

Юностью! Недаром над водою,

Словно звуковая атмосфера,

Мечутся, вибрируют, взлетают

Только молодые голоса.

Кстати: стая девушек несется

С дюны к самой отмели.

Одна

Поднимает платье до корсажа,

А потом, когда, скрестивши руки,

Стала через голову тянуть,

Зацепилась за косу крючочком.

Распустивши волосы небрежно

И небрежно шпильку закусив,

Девушка завязывает в узел

Белорусое свое богатство

И в трусах и лифчике бежит

В воду. О! Я тут же крикнул:

«Сольвейг!»

Но она не слышит. А быть может,

Ей почудилось, что я зову

Не ее, конечно, а кого-то

Из бесчисленных девиц. Она

На меня и не взглянула даже.

Как это понять? Высокомерность?

Ладно! Это так ей не пройдет.

Подплыву и, шлепнув по воде,

Оболью девчонку рикошетом.

 

Вот она стоит среди подруг

По пояс в воде. А под водою

Ноги словно зыблются, трепещут,

Преломленные морским теченьем,

И становятся похожи на

Хвост какой-то небывалой рыбы.

Я тихонько опускаюсь в море,

Чтобы не привлечь ее вниманья,

И бесшумно под водой плыву

К ней.

Кто видел девушек сквозь призму

Голубой волны, тот видел призрак

Женственности, о какой мечтали

Самые изящные поэты.

 

Подплываю сзади. Как тут мелко!

Вижу собственную тень на дне,

Словно чудище какое. Вдруг,

Сам того, ей-ей, не ожидая,

Принимаю девушку на шею

И взмываю из воды на воздух.

Девушка испуганно кричит,

А подруги замерли от страха

И глядят во все глаза.

 

«Подруги!

Вы, конечно, поняли, что я —

Бог морской и что вот эту деву

Я сейчас же увлеку с собой,

Словно Зевс Европу».

 

«Что за шутки?!—

Закричала на меня Европа.—

Если вы сейчас же... Если вы...

Если вы сию минуту не...»

 

Тут я сделал вид, что пошатнулся.

Девушка от страха ухватилась

За мои вихры... Ее колени

Судорожно сжали мои скулы.

 

Никогда не знал я до сих пор

Большего блаженства...

Но подруги

Подняли отчаянный крик!!

 

Я глядел и вдруг как бы очнулся.

И вот тут мне стало стыдно так,

Что сгорали уши. Наважденье...

Почему я? Что со мною было?

Я ведь... Никогда я не был хамом.

 

Два-три взмаха. Я вернулся к яхте

И опять лежу на прове.*

Сольвейг,

Негодуя, двигается к пляжу,

Чуть взлетая на воде, как если б

Двигалась бы на Луне.

У дюны

К ней подходит старичок.

Она

Что-то говорит ему и гневно

Пальчиком показывает яхту.

А за яхтой море. А за морем

Тающий лазурный Чатыр-Даг

Чуть светлее моря. А над ним

Небо чуть светлее Чатыр-Дага.

 

Девушка натягивает платье,

Девушка, пока еще босая,

Об руку со старичком уходит,

А на тротуаре надевает

Босоножки и, стряхнувши с юбки

Мелкие ракушки да песок,

Удаляется навеки.

 

Сольвейг!

Погоди... Останься... Может быть,

Я и есть тот самый, о котором

Ты мечтала в девичьих виденьях!

Нет.

Ушла.

Но ты не позабудешь

Этого события, о Сольвейг,

Сольвейг белорусая!

Пройдут

Годы.

Будет у тебя супруг,

Но не позабудешь ты о том,

Как сидела, девственница, в страхе

На крутых плечах морского бога

У подножья Чатыр-Дага.

Сольвейг!

Ты меня не позабудешь, правда?

Я ведь не забуду о тебе...

А женюсь, так только на такой,

Чтобы, как близнец, была похожа

На тебя, любимая.

 

* Прова — носовая палубка.

 

1922

45ll.net

Севастополь ~ стихотворение Ильи Сельвинского ~ Beesona.Ru

К. Зелинскому

Я в этом городе сидел в тюрьме.
Мой каземат — четыре на три. Все же
Мне сквозь решетку было слышно море,
И я был весел.
Ежедневно в полдень
Над городом салютовала пушка.
Я с самого утра, едва проснувшись,
Уже готовился к ее удару
И так был рад, как будто мне дарили
Басовые часы.
Когда начальник,
Не столько врангелевский,
сколько царский,
Пехотный подполковник Иванов,
Решил меня побаловать книжонкой,
И мне, влюбленному в туманы Блока1,
Прислали... книгу телефонов — я
Нисколько не обиделся. Напротив!
С веселым видом я читал: «Собакин»,
«Собакин-Собаковский»,
«Собачевский»,
«Собашников»,
И попросту «Собака» —
И был я счастлив девятнадцать дней,

Потом я вышел и увидел пляж,
И вдалеке трехъярусную шхуну,
И тузика за ней.
Мое веселье
Ничуть не проходило. Я подумал,
Что, если эта штука бросит якорь,
Я вплавь до капитана доберусь
И поплыву тогда в Константинополь
Или куда-нибудь еще... Но шхуна
Растаяла в морской голубизне.

Но все равно я был блаженно ясен:
Ведь не оплакивать же в самом деле
Мелькнувшей радости! И то уж благо,
Что я был рад. А если оказалось,
Что нет для этого причин, тем лучше:
Выходит, радость мне досталась даром.

Вот так слонялся я походкой брига
По Графской пристани, и мимо бронзы
Нахимову, и мимо панорамы
Одиннадцатимесячного боя,
И мимо домика, где на окне
Сидел большеголовый, коренастый
Домашний ворон с синими глазами.

Да, я был счастлив! Ну, конечно, счастлив.
Безумно счастлив! Девятнадцать лет —
И ни копейки. У меня тогда
Была одна улыбка. Все богатство.

Вам нравятся ли девушки с загаром
Темнее их оранжевых волос?
С глазами, где одни морские дали?
С плечами шире бедер, а? К тому же
Чуть-чуть по-детски вздернутая губка?
Одна такая шла ко мне навстречу...
То есть не то чтобы ко мне. Но шла.

Как бьется сердце... Вот она проходит.
Нет, этого нельзя и допустить,
Чтобы она исчезла...
— Виноват!—
Она остановилась:
— Да?—
Глядит.
Скорей бы что-нибудь придумать.
Ждет.
Ах, черт возьми! Но что же ей сказать?
— Я... Видите ли... Я... Вы извините...

И вдруг она взглянула на меня
С каким-то очень теплым выраженьем
И, сунув руку в розовый кармашек
На белом поле (это было модно),
Протягивает мне «керенку». Вот как?!
Она меня за нищего... Хорош!
Я побежал за ней:
— Остановитесь!
Ей-богу, я не это... Как вы смели?
Возьмите, умоляю вас — возьмите!
Вы просто мне понравились, и я...

И вдруг я зарыдал. Я сразу понял,
Что все мое тюремное веселье
Пыталось удержать мой ужас. Ах!
Зачем я это делал? Много легче
Отдаться чувству. Пушечный салют...
И эта книга... книга телефонов.

А девушка берет меня за локоть
И, наступая на зевак, уводит
Куда-то в подворотню. Две руки
Легли на мои плечи.
— Что вы, милый!
Я не хотела вас обидеть, милый.
Ну, перестаньте, милый, перестаньте...

Она шептала и дышала часто,
Должно быть, опьяняясь полумраком,
И самым шепотом, и самым словом,
Таким обворожительным, прелестным,
Чарующим, которое, быть может,
Ей говорить еще не приходилось,
Сладчайшим соловьиным словом «милый».

Я в этом городе сидел в тюрьме.
Мне было девятнадцать!
А сегодня
Меж черных трупов я шагаю снова
Дорогой Балаклава — Севастополь,
Где наша кавдивизия прошла.

На этом пустыре была тюрьма,
Так. От нее направо.
Я иду
К нагорной уличке, как будто кто-то
Приказывает мне идти. Зачем?
Развалины... Воронки... Пепелища...

И вдруг среди пожарища седого —
Какие-то железные ворота,
Ведущие в пустоты синевы.
Я сразу их узнал... Да, да! Они!

И тут я почему-то оглянулся,
Как это иногда бывает с нами,
Когда мы ощущаем чей-то взгляд:
Через дорогу, в комнатке, проросшей
Сиренью, лопухами и пыреем,
В оконной раме, выброшенной взрывом,
Все тот же домовитый, головастый
Столетний ворон с синими глазами.

Ах, что такое лирика!
Для мира
Непобедимый город Севастополь —
История. Музейное хозяйство.
Энциклопедия имен и дат.
Но для меня... Для сердца моего...
Для всей моей души... Нет, я не мог бы
Спокойно жить, когда бы этот город
Остался у врага.
Нигде на свете
Я не увижу улички вот этой,
С ее уклоном от небес к воде,
От голубого к синему — кривой,
Подвыпившей какой-то, колченогой,
Где я рыдал когда-то, упиваясь
Неудержимым шепотом любви...
Вот этой улички!
И тут я понял,
Что лирика и родина — одно.
Что родина ведь это тоже книга,
Которую мы пишем для себя
Заветным перышком воспоминаний,
Вычеркивая прозу и длинноты
И оставляя солнце и любовь.
Ты помнишь, ворон, девушку мою?
Как я сейчас хотел бы разрыдаться!
Но это больше невозможно. Стар.

Количество просмотров: 530
Количество комментариев: 0
Опубликовано: 29.09.2016

www.beesona.ru

России ~ стихотворение Ильи Сельвинского ~ Beesona.Ru

Взлетел расщепленный вагон!
Пожары... Беженцы босые...
И снова по уши в огонь
Вплываем мы с тобой, Россия.
Опять судьба из боя в бой
Дымком затянется, как тайна,—
Но в час большого испытанья
Мне крикнуть хочется: «Я твой!»

Я твой. Я вижу сны твои,
Я жизнью за тебя в ответе!
Твоя волна в моей крови,
В моей груди не твой ли ветер?
Гордясь тобой или скорбя,
Полуседой, но с чувством ранним
Люблю тебя, люблю тебя
Всем пламенем и всем дыханьем.

Люблю, Россия, твой пейзаж:
Твои курганы печенежьи,
Станухи белых побережий,
Оранжевый на синем пляж,
Кровавый мех лесной зари,
Олений бой, тюленьи игры
И в кедраче над Уссури
Шаманскую личину тигра.

Люблю, Россия, птиц твоих:
Военный строй в гусином стане,
Под небом сокола стоянье
В размахе крыльев боевых,
И писк луня среди жнивья
В очарованье лунной ночи,
И на невероятной ноте
Самоубийство соловья1.

Ну, а красавицы твои?
А женщины твои, Россия?
Какая песня в них взрастила
Самозабвение любви?
О, их любовь не полубыт:
Всегда событье! Вечно мета!
Россия... За одно за это
Тебя нельзя не полюбить.

Люблю стихию наших масс:
Крестьянство с философской хваткой.
Станину нашего порядка —
Передовой рабочий класс,
И выношенную в бою
Интеллигенцию мою —
Все общество, где мир впервые
Решил вопросы вековые.

Люблю великий наш простор,
Что отражен не только в поле,
Но в революционной воле
Себя по-русски распростер:
От декабриста в эполетах
До коммуниста Октября
Россия значилась в поэтах,
Планету заново творя.

И стал вождем огромный край
От Колымы и до Непрядвы.
Так пусть галдит над нами грай,
Черня привычною неправдой,
Но мы мостим прямую гать
Через всемирную трясину,
И ныне восприять Россию —
Не человечество ль принять?

Какие ж трусы и врали
О нашей гибели судачат?
Убить Россию — это значит
Отнять надежду у Земли.
В удушье денежного века,
Где низость смотрит свысока,
Мы окрыляем человека,
Открыв грядущие века.

Количество просмотров: 466
Количество комментариев: 0
Опубликовано: 29.09.2016

www.beesona.ru

Сельвинский, Илья Львович — Википедия

Автограф И. Сельвинского

Илья́ Льво́вич Сельви́нский (в 1920-е годы пользовался псевдонимом Эллий-Карл[4] Сельвинский; 1899—1968) — русский советский поэт крымчакского происхождения. Также выступал как прозаик и драматург. Основатель и председатель Литературного центра конструктивистов.

Илья Сельвинский (при рождении Селевинский) родился 12 (24) октября 1899 года[a] в Симферополе в крымчакской семье. Его дед, Элья (Элиогу) Шелевинский, был кантонистом Фанагорийского полка. Отец, Лейба Эльшаелович (Лев Соломонович) Селевинский[6] (?—1923, Москва)[7][8], участвовал в Русско-турецкой войне 1877 года, затем торговал мехами и пушниной. Мать — Надежда Львовна Сельвинская (1856—1938), прах которой захоронен на Новом Донском кладбище[9]. Как писал сам Илья Львович в автобиографии (1967), его отец «был меховщиком, а затем, разорившись, превратился в скорняка»[10].

Будущий литератор учился в Евпаторийском начальном училище, а в 1915—1919 годах — в гимназии. С 1915 года начал публиковать свои произведения (в частности, в газете «Евпаторийские новости»).

В годы революции принимал участие в революционном движении, был заключенным Севастопольской тюрьмы[11], во время гражданской войны воевал в составе РККА. Сменил множество профессий (был грузчиком, натурщиком, репортером, цирковым борцом и т. п.).

В 1923 году Сельвинский окончил факультет общественных наук 1-го Московского государственного университета. Фактический лидер группы конструктивистов. В 1926 году выпустил первый сборник стихов. В конце 1920-х писал экспериментальные эпические поэмы.

В середине и в конце 1920-х годов с экспериментальными «левыми» стихами и поэмами Ильи Сельвинского в своих концертах выступал популярный артист-эксцентрик и шансонье Михаил Савояров. В частности, он читал (а временами даже пел) под музыкальное сопровождение поэму «Улялаевщина» в костюме и эстетике театра Синей блузы.[12]

В 1927—1930 годах Илья Сельвинский вёл острую публицистическую полемику с Владимиром Маяковским. В 1930 году выступил с покаянными заявлениями. Тогда же, как следует из его автобиографии, он пошёл «работать сварщиком на электрозавод»[10].

1930-е годы[править | править код]

В начале 1930-х годов Сельвинский писал авангардистские стихотворные драмы.

В 1933—1934 годах был корреспондентом «Правды» в экспедиции, возглавляемой О. Ю. Шмидтом на пароходе «Челюскин», однако в дрейфе и зимовке не участвовал: в составе группы из восьми человек высадился на берег во время стоянки у о. Колючина и прошёл с чукчами на собаках по льдам Ледовитого океана и тундре до мыса Дежнёва[13].

С 1937 года против Сельвинского были выпущены сокрушительные партийные резолюции: 21 апреля 1937 — резолюция Политбюро против его пьесы «Умка — Белый Медведь», а 4 августа 1939 года — резолюция Оргбюро о журнале «Октябрь» и стихах Сельвинского, которые были названы как «антихудожественные и вредные».[14] С 1937 года он пишет исторические драмы в стихах.

Военные годы[править | править код]

Член ВКП(б) с 1941 года. С 1941 года был на фронте в рядах РККА, сначала в звании батальонного комиссара, затем подполковника. Получил две контузии и одно тяжёлое ранение под Батайском. Заместителем наркома обороны награждён золотыми часами за текст песни «Боевая крымская», ставшей песней Крымского фронта.

«Кого баюкала Россия...»

«Сама ― как русская природа
Душа народа моего:
Она пригреет и урода,
Как птицу, выходит его».[15]

Илья Сельвинский, 1943 г.

В конце ноября 1943 года Сельвинского вызвали из Крыма в Москву. Его критиковали за сочинительство «вредных» и «антихудожественных» произведений. Считается, что он «неправильно» рассказал о еврейских жертвах нацистов.[14] По другой версии, во вполне безобидном стихотворении Сельвинского «Кого баюкала Россия…» (1943) проницательно усмотрели карикатурное изображение И. В. Сталина (скрытого под словом «урод»).[16]

Был демобилизован из армии. Бенедикт Сарнов так описывает это событие:

Дело происходит 10 февраля 1944 года. <…> Идёт заседание секретариата ЦК ВКП(б). <…> Обсуждается «идейно-порочное» стихотворение Ильи Сельвинского «Кого баюкала Россия». Неожиданно в зале заседания появляется Сталин и, указывая на проштрафившегося поэта, кидает такую реплику:

— С этим человеком нужно обращаться бережно, его очень любили Троцкий и Бухарин.[17]

По-видимому, его простили. Сельвинский рвался обратно на фронт. Наконец, его просьба была удовлетворёна в апреле 1945 года, и он был восстановлен в звании.

Послевоенные годы[править | править код]

Могила Сельвинского на Новодевичьем кладбище Москвы.

В 1950-х годах вернулся к началу своего творчества и сделал новые редакции произведений 1920-х годов.

В 1959 году, в разгар травли Б. Пастернака Игорь Сельвинский опубликовал стихотворение:

А вы, поэт, заласканный врагом,
Чтоб только всласть насвоеволить,
Вы допустили, и любая сволочь,
Пошла плясать и прыгать кувырком.
К чему ж была и щедрая растрата
Душевного огня, который был так чист,
Когда теперь для славы Герострата
Вы родину поставили под свист?[18]

Илья Сельвинский умер 22 марта 1968 года. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище (участок № 7).[19]

  • Жена — Берта Яковлевна Сельвинская (1898—1980). Ей посвящена знаменитая поэма Ильи Сельвинского «Улялаевщина».
  • Падчерица — Цецилия Александровна Воскресенская (1923—2006), актриса, режиссёр-педагог. После смерти Ильи Сельвинского — член Комиссии по его литературному наследию, автор воспоминаний об Илье Сельвинском, составитель поэтических сборников Сельвинского, инициатор и организатор создания (вместе с Татьяной Сельвинской) Дома-музея Ильи Сельвинского в Симферополе.

Лирика[править | править код]

  • «Гимназическая муза». Цикл стихов
  • 1926 — «Рекорды». Поэтический сборник
  • 1930 — «Декларация прав поэта»
  • 1931 — «Электрозаводская газета» (стихи)
  • «Тихоокеанские стихи»
  • «Зарубежное»
  • Военные стихи (в том числе «Родина», «Кто мы?», «Я это видел!», «О ленинизме», «Аджи-Мушкай»; «Фашизм» (1941))
  • 1947 — «Крым, Кавказ, Кубань». Сборник.

Поэмы и романы в стихах[править | править код]

  • 1920 — «Юность». Корона сонетов (поэма).
  • 1923—1924, опубликована 1927 — Улялаевщина. Поэма, переработана в 1956
  • 1927 — «Записки поэта». Поэма (стихотворная повесть, включает сборник стихов «Шёлковая луна»)
  • 1927—1928, отдельное издание 1929 — «Пушторг». Роман в стихах
  • 1937—1938 — «Челюскиниана» поэма
  • 1951 — «Алиса» (поэма).
  • 1954 — «Три богатыря» (свод русских былин)
  • 1956 — вторая редакция «Улялаевщины»
  • 1960 — «Арктика» роман

Пьесы[править | править код]

  • 1928 — «Командарм 2». Трагедия (в стихах)
  • 1932 — «Пао-Пао». Драма
  • 1933 — «Умка — Белый Медведь». Пьеса
  • 1937 — «Рыцарь Иоанн». Трагедия (в стихах).
  • 1941 — «Бабек» (Орла на плече носящий). Трагедия (в стихах).
  • «Россия». Драматическая трилогия:
    1. 1941—1944 — «Ливонская война» (в стихах).
    2. 1949 — «От Полтавы до Гангута» (Царь да бунтарь).
    3. 1957 — «Большой Кирилл».
  • 1943 (1941) — «Генерал Брусилов», драма.
  • 1947 — «Читая Фауста». Трагедия
  • 1962 (1961) — «Человек выше своей судьбы». Пьеса о Ленине
  • 1968 (1966) — «Царевна-Лебедь». Лирическая трагедия
  • 1989 (1962) — «Трагедия мира».
  • «Тушинский лагерь», 1939 г.

Проза[править | править код]

  • 1928 — «Кодекс конструктивиста»
  • 1959 — «Черты моей жизни» Автобиографическая рукопись
  • 1962 — «Студия стиха». Работы по теории стиха
  • опубликовано в 1966 — «О, юность моя!» Роман (автобиографический).

Песни[править | править код]

Фильмы[править | править код]

Комментарии
  1. ↑ Согласно аттестату зрелости, выданному педагогическим советом Евпаторийской мужской гимназии 25 апреля 1919 года, Илья Селевинский родился 11 октября 1899 года[5]
Источники
  1. ↑ Краткая литературная энциклопедия — М.: Советская энциклопедия, 1971. — Т. 6.
  2. ↑ Сельвинский Илья Львович // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохорова — 3-е изд. — М.: Советская энциклопедия, 1969.
  3. ↑ Энциклопедия Брокгауз
  4. ↑ Двойное имя Илья-Карл выступает и в некоторых его официальных документах.
  5. ↑  Этно Крым - Жизнь замечательных крымчаков - Илья Сельвинский, начиная с 7:27
  6. ↑ Вера Катина «Каждый человек имеет право на туманный уголок души» (еврейская тема в жизни и творчестве Ильи Сельвинского): В сохранившихся документах симферопольского и евпаторийского периодов семейная фамилия записана как «Селевинский» (Шелевинский), имя отца в свидетельстве о рождении поэта — «Лейба Эльшаинов Селевинский», в других документах — Лейба Эльшаелович и реже Лев Соломонович. Как в Симферополе, так и в Феодосии семья принадлежала к ашкеназской (а не крымчакской) общине.
  7. ↑ Еврейская тема в жизни и творчестве Ильи Сельвинского
  8. ↑ Скажи мне, кто твой поэт… (неопр.) (недоступная ссылка). Дата обращения 12 октября 2017. Архивировано 13 октября 2017 года.
  9. ↑ Сельвинская Надежда Львовна (1856—1938)
  10. 1 2 Автобиография Ильи Сельвинского (Май 1967).
  11. Борис БРОНЕВОЙ. Музейная комната Александра Грина в Севастопольской тюрьме (неопр.). Официальный сайт Феодосийский литературно-мемориальный музей А.С. Грина (2010-2019).
  12. под ред. Е.Д.Уваровой. «Энциклопедия Эстрада России. XX век». Лексикон. — М.: РОСПЭН, 2000. — 10 000 экз.
  13. ↑ Поход «Челюскина». В 2-х тт. — М.: Правда, 1934.
  14. 1 2 Максим Д. Шраер, «Я ЭТО ВИДЕЛ»: Илья Сельвинский и наследие свидетелей Холокоста
  15. И. Сельвинский. Избранные произведения. Библиотека поэта. Издание второе. — Л.: Советский писатель, 1972 г.
  16. ↑ Максим Шраер, Илья Сельвинский, свидетель Шоа. Новый Мир 2013, 4
  17. Сарнов Б., «Вторая книга воспоминаний». — М., 2006 г. — Стр. 687
  18. ↑ журнал «Огонёк», № 11 за 1959 г.
  19. ↑ Могила И. Л. Сельвинского на Новодевичьем кладбище
  20. ↑ Симферополь, ул. Сельвинского, карта (неопр.). crimeamap.ru (2019).
  21. ↑ Дом-музей Ильи Сельвинского (неопр.). Центральный музей Тавриды. Официальный сайт (2015-2019).
  22. ↑ МБОУ "Гимназия им. И. Сельвинского" (неопр.). Сайт МБОУ "Гимназия им. И. Сельвинского" (2015-2019).
  23. ↑ Сельвинский, Илья Львович (англ.) на сайте Internet Movie Database
  • Сельвинский И. Собрание сочинений в шести томах. Т. 1-6. — М.:ГИХЛ (Художественная литература), 1971—1974.
  • Сельвинский, И. Как делается лампочка. — М.: Огонёк, 1931. 48 с. (Библиотека «Огонёк»).
  • Сельвинский И. Декларация прав. — М.: Советская литература («Федерация»), 1933. — 288 с., 5 250 экз.
  • Сельвинский И. Театр поэта. — М.: Искусство, 1965. 508 с.
  • Илья Сельвинский. Давайте помечтаем о бессмертье: стихи. / Портрет И.Сельвинского работы Т.Сельвинской. — М.: Московский рабочий, 1969. — 112 с. Тираж 35 000 экз.
  • Сельвинский, Илья. Избранные произведения. — Л.: Советский писатель. Ленинградское отделение, 1972. 958 с. (Библиотека поэта. Большая серия).
  • Сельвинский, Илья. Что правильно? / Рис. М. Ромадина. М.: Детская литература, 1976. 16 с. (Для маленьких).
  • Сельвинский, Илья. Стихотворения; Царевна-Лебедь: Трагедия. — М.: Художественная литература, 1984. — 383 с.
  • Сельвинский, Илья. Три богатыря: Эпопея / Предисл. И. Михайлова; Худож. В. Перцов. — М.: Советский писатель, 1990. 256 с. ISBN 5-265-00719-9.
  • Сельвинский, Илья. Из пепла, из поэм, из сновидений. — М.: Время, 2004. — 750 с.. — (Поэтическая библиотека). ISBN 5-94117-060-2. — В содерж.: Стихотворения; Улялаевщина: Эпопея; Записки поэта: Повесть; Пушторг: Главы из романа; Пао-Пао: Драма. (Ранние редакции).
  • Поэзия Востока / [Пер. И. Л. Сельвинский]. — Ростов-на-Дону: Феникс, 2008. — 279 с. — («Золотой фонд»). ISBN 978-5-222-13694-2. — В содерж. авт.: Омар Хайям, Фирдоуси, Саади, Рудаки.
  • Бабенко В. С. Война глазами поэта. Крымские станицы из дневников и писем И. Л. Сельвинского. Симферополь, 1994. Редактор и ответственный за выпуск Л. Л. Сергиенко.
  • Филатьев Э. Н. Тайна подполковника Сельвинского. В книге «Война глазами поэта». Симферополь, 1994. Стр.69.
  • Левченко М. Интертекстуальность романа в стихах Ильи Сельвинского «Пушторг» (Байрон — Пушкин — Маяковский) // Русская филология. 10. Сборник трудов молодых филологов. Тарту, 1998.
  • Резник О. Жизнь в поэзии. Творчество Ильи Сельвинского, 2 изд. М., 1972.
  • Shrayer, Maxim D. (Шраер, Максим Д.) I SAW IT: Ilya Selvinsky and the Legacy of Bearing Witness to the Shoah. Boston, 2013. ISBN 978-1618113078.
  • Русские советские писатели. Поэты: Биобиблиогр. указ. / Гос. публ. б-ка им. М. Е. Салтыкова-Щедрина; [Редкол.: О. Д. Голубева (пред.) и др.]. — Вып. 23: И. Сельвинский — Я. Смеляков / [Сост.: Д. Б. Азиатцев и др.]. — М.: Книга, 2000. — 575 с. ISBN 5-8192-0048-9

Энциклопедические статьи

  • Г. К. Сельвинский // Литературная энциклопедия: В 11 т. — Т. 10. — [М.: ГИХЛ, 1937]. — Стб. 613—617.
  • Сельвинский Илья (Карл) Львович (недоступная ссылка) (недоступная ссылка с 14-06-2016 [1420 дней]) // Российский гуманитарный энциклопедический словарь: В 3 т. — М.: ВЛАДОС; Филол. фак. С.-Петерб. гос. ун-та, 2002. Т. 3.
  • Сельвинский Илья (Карл) Львович — статья из Большой советской энциклопедии. Фарбер Л. М.. 
  • Сельвинский Илья // Краткая еврейская энциклопедия. Т. 7. Кол. 741—744.
  • Шошин В. А. Сельвинский Илья (Карл) Львович // Русская литература XX века: Прозаики, поэты, драматурги: Биобиблиографический словарь: В 3-х т. — М.: Олма-пресс инвест, 2005. — Т. 3. — С. 293—295.

Воспоминания

Биография и произведения

Отдельные произведения

Стихи для музыкальных произведений

Материалы

ru.wikipedia.org

«Я это видел!» - Стихотворение Ильи Сельвинского

Можно не слушать народных сказаний, Не верить газетным столбцам, Но я это видел. Своими глазами. Понимаете? Видел. Сам. Вот тут дорога. А там вон - взгорье. Меж нами вот этак - ров. Из этого рва поднимается горе. Горе без берегов. Нет! Об этом нельзя словами... Тут надо рычать! Рыдать! Семь тысяч расстрелянных в мерзлой яме, Заржавленной, как руда. Кто эти люди? Бойцы? Нисколько. Может быть, партизаны? Нет. Вот лежит лопоухий Колька - Ему одиннадцать лет. Тут вся родня его. Хутор "Веселый". Весь "Самострой" - сто двадцать дворов Ближние станции, ближние села - Все заложников выслали в ров. Лежат, сидят, всползают на бруствер. У каждого жест. Удивительно свой! Зима в мертвеце заморозила чувство, С которым смерть принимал живой, И трупы бредят, грозят, ненавидят... Как митинг, шумит эта мертвая тишь. В каком бы их ни свалило виде - Глазами, оскалом, шеей, плечами Они пререкаются с палачами, Они восклицают: "Не победишь!" Парень. Он совсем налегке. Грудь распахнута из протеста. Одна нога в худом сапоге, Другая сияет лаком протеза. Легкий снежок валит и валит... Грудь распахнул молодой инвалид. Он, видимо, крикнул: "Стреляйте, черти!" Поперхнулся. Упал. Застыл. Но часовым над лежбищем смерти Торчит воткнутый в землю костыль. И ярость мертвого не застыла: Она фронтовых окликает из тыла, Она водрузила костыль, как древко, И веха ее видна далеко. Бабка. Эта погибла стоя, Встала из трупов и так умерла. Лицо ее, славное и простое, Черная судорога свела. Ветер колышет ее отрепье... В левой орбите застыл сургуч, Но правое око глубоко в небе Между разрывами туч. И в этом упреке Деве Пречистой Рушенье веры десятков лет: "Коли на свете живут фашисты, Стало быть, бога нет". Рядом истерзанная еврейка. При ней ребенок. Совсем как во сне. С какой заботой детская шейка Повязана маминым серым кашне... Матери сердцу не изменили: Идя на расстрел, под пулю идя, За час, за полчаса до могилы Мать от простуды спасала дитя. Но даже и смерть для них не разлука: Невластны теперь над ними враги - И рыжая струйка из детского уха Стекает в горсть материнской руки. Как страшно об этом писать. Как жутко. Но надо. Надо! Пиши! Фашизму теперь не отделаться шуткой: Ты вымерил низость фашистской души, Ты осознал во всей ее фальши "Сентиментальность" пруссацких грез, Так пусть же сквозь их голубые вальсы Торчит материнская эта горсть. Иди ж! Заклейми! Ты стоишь перед бойней, Ты за руку их поймал - уличи! Ты видишь, как пулею бронебойной Дробили нас палачи, Так загреми же, как Дант, как Овидий, Пусть зарыдает природа сама, Если все это сам ты видел И не сошел с ума. Но молча стою я над страшной могилой. Что слова? Истлели слова. Было время - писал я о милой, О щелканье соловья. Казалось бы, что в этой теме такого? Правда? А между тем Попробуй найти настоящее слово Даже для этих тем. А тут? Да ведь тут же нервы, как луки, Но строчки... глуше вареных вязиг. Нет, товарищи: этой муки Не выразит язык. Он слишком привычен, поэтому бледен. Слишком изящен, поэтому скуп, К неумолимой грамматике сведен Каждый крик, слетающий с губ. Здесь нужно бы... Нужно созвать бы вече, Из всех племен от древка до древка И взять от каждого все человечье, Все, прорвавшееся сквозь века,- Вопли, хрипы, вздохи и стоны, Эхо нашествий, погромов, резни... Не это ль наречье муки бездонной Словам искомым сродни? Но есть у нас и такая речь, Которая всяких слов горячее: Врагов осыпает проклятьем картечь. Глаголом пророков гремят батареи. Вы слышите трубы на рубежах? Смятение... Крики... Бледнеют громилы. Бегут! Но некуда им убежать От вашей кровавой могилы. Ослабьте же мышцы. Прикройте веки. Травою взойдите у этих высот. Кто вас увидел, отныне навеки Все ваши раны в душе унесет. Ров... Поэмой ли скажешь о нем? Семь тысяч трупов. Семиты... Славяне... Да! Об этом нельзя словами. Огнем! Только огнем!

Русская советская поэзия. Под ред. Л.П.Кременцова. Ленинград: Просвещение, 1988.

rupoem.ru

Илья Сельвинский - Я это видел: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Можно не слушать народных сказаний,
Не верить газетным столбцам,
Но я это видел. Своими глазами.
Понимаете? Видел. Сам.

Вот тут дорога. А там вон — взгорье.
Меж нами
вот этак —
ров.
Из этого рва поднимается горе.
Горе без берегов.

Нет! Об этом нельзя словами…
Тут надо рычать! Рыдать!
Семь тысяч расстрелянных в мерзлой яме,
Заржавленной, как руда.

Кто эти люди? Бойцы? Нисколько.
Может быть, партизаны? Нет.
Вот лежит лопоухий Колька —
Ему одиннадцать лет.

Тут вся родня его. Хутор «Веселый».
Весь «Самострой» — сто двадцать дворов
Ближние станции, ближние села —
Все заложников выслали в ров.

Лежат, сидят, всползают на бруствер.
У каждого жест. Удивительно свой!
Зима в мертвеце заморозила чувство,
С которым смерть принимал живой,

И трупы бредят, грозят, ненавидят…
Как митинг, шумит эта мертвая тишь.
В каком бы их ни свалило виде —
Глазами, оскалом, шеей, плечами
Они пререкаются с палачами,
Они восклицают: «Не победишь!»

Парень. Он совсем налегке.
Грудь распахнута из протеста.
Одна нога в худом сапоге,
Другая сияет лаком протеза.
Легкий снежок валит и валит…
Грудь распахнул молодой инвалид.
Он, видимо, крикнул: «Стреляйте, черти!»
Поперхнулся. Упал. Застыл.
Но часовым над лежбищем смерти
Торчит воткнутый в землю костыль.
И ярость мертвого не застыла:
Она фронтовых окликает из тыла,
Она водрузила костыль, как древко,
И веха ее видна далеко.

Бабка. Эта погибла стоя,
Встала из трупов и так умерла.
Лицо ее, славное и простое,
Черная судорога свела.
Ветер колышет ее отрепье…
В левой орбите застыл сургуч,
Но правое око глубоко в небе
Между разрывами туч.
И в этом упреке Деве Пречистой
Рушенье веры десятков лет:
«Коли на свете живут фашисты,
Стало быть, бога нет».

Рядом истерзанная еврейка.
При ней ребенок. Совсем как во сне.
С какой заботой детская шейка
Повязана маминым серым кашне…
Матери сердцу не изменили:
Идя на расстрел, под пулю идя,
За час, за полчаса до могилы
Мать от простуды спасала дитя.
Но даже и смерть для них не разлука:
Невластны теперь над ними враги —
И рыжая струйка
из детского уха
Стекает
в горсть
материнской
руки.

Как страшно об этом писать. Как жутко.
Но надо. Надо! Пиши!
Фашизму теперь не отделаться шуткой:
Ты вымерил низость фашистской души,
Ты осознал во всей ее фальши
«Сентиментальность» пруссацких грез,
Так пусть же
сквозь их
голубые
вальсы
Торчит материнская эта горсть.

Иди ж! Заклейми! Ты стоишь перед бойней,
Ты за руку их поймал — уличи!
Ты видишь, как пулею бронебойной
Дробили нас палачи,
Так загреми же, как Дант, как Овидий,
Пусть зарыдает природа сама,
Если
все это
сам ты
видел
И не сошел с ума.

Но молча стою я над страшной могилой.
Что слова? Истлели слова.
Было время — писал я о милой,
О щелканье соловья.

Казалось бы, что в этой теме такого?
Правда? А между тем
Попробуй найти настоящее слово
Даже для этих тем.

А тут? Да ведь тут же нервы, как луки,
Но строчки… глуше вареных вязиг.
Нет, товарищи: этой муки
Не выразит язык.

Он слишком привычен, поэтому бледен.
Слишком изящен, поэтому скуп,
К неумолимой грамматике сведен
Каждый крик, слетающий с губ.

Здесь нужно бы… Нужно созвать бы вече,
Из всех племен от древка до древка
И взять от каждого все человечье,
Все, прорвавшееся сквозь века,-
Вопли, хрипы, вздохи и стоны,
Эхо нашествий, погромов, резни…
Не это ль
наречье
муки бездонной
Словам искомым сродни?

Но есть у нас и такая речь,
Которая всяких слов горячее:
Врагов осыпает проклятьем картечь.
Глаголом пророков гремят батареи.
Вы слышите трубы на рубежах?
Смятение… Крики… Бледнеют громилы.
Бегут! Но некуда им убежать
От вашей кровавой могилы.

Ослабьте же мышцы. Прикройте веки.
Травою взойдите у этих высот.
Кто вас увидел, отныне навеки
Все ваши раны в душе унесет.

Ров… Поэмой ли скажешь о нем?
Семь тысяч трупов.
Семиты… Славяне…
Да! Об этом нельзя словами.
Огнем! Только огнем!

rustih.ru

Илья Сельвинский - Кокчетав: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Республику свою мы знаем плохо.
Кто, например, слыхал про Кокчетав?
А в нем сейчас дыхание пролога!
Внимательно газету прочитав,
Вы можете немало подивиться:
И здесь его название… И вот.
Оно уже вошло в передовицы
И, может быть, в историю войдет.
Здесь травка, словно тронутая хной,
Асфальт приподымает над собою,
Здесь грязи отливают синевою:
Копнешь — и задымится перегной;
Всё реже тут известнячок да глинка,
И хоть в кафе пиликают «тустеп»,
Отсюда
начинается
глубинка,
Великая
нехоженая
степь.

Что знали мы о степях? Даль, безбрежье,
Ковыль уснувший, сонные орлы,
Легенда неподвижная забрезжит
Из марева такой дремотной мглы…
Про сон степной, Азовщину проехав,
Пленительно писал когда-то Чехов;
Исколесив казачий Дон и Сал,
Про ту же дрему Шолохов писал,-
А степь от беркута до краснотала
Неистовою жилкой трепетала!

Степь — это битва сорняков друг с другом.
Сначала появляется пырей.
Он мелковат, но прочих побыстрей
И занимает оборону кругом.
Но вот полыни серебристый звон…
Ордою сизой хлынув на свободу,
Из-под пырея выпивая воду,
Полынь его выталкивает вон!
А там типец, трава эркек, грудница…
И, наконец, за этими тремя
Летит ковыль, султанами гремя,
Когтями вцепится и воцарится.

Степь — это битва сорняков. Но степь
Есть также гнездование пеструшки,
А в этой мышке — тысяча судеб!
Пеструшкою бывает сыт бирюк,
Пеструшку бьет и коршун и канюк,
Поймать ее — совсем простая штука,
А душу вынуть — проще пустяка:
Ее на дно утаскивает щука,
Гадюка льется в норку пестряка,
И, наконец, все горести изведав,
Он кормит муравьишек-трупоедов.
Ковыльники пушные шевеля,
Пеструшкой степь посвистывает тонко,
Пеструшка в ней подобье ковыля,
И — да простит мне критик Тарасенков
Научный стиль поэзии моей —
Пеструшка — экономика степей.

И вдруг пошло, завыло, застучало
Какое-то железное начало.
Степь обомлела — и над богом трав
Вознесся городишко Кокчетав.
В обкоме заседают почвоведы,
Зоологи, политинструктора,
Мостовики, дорожники — и едут
Длиннющим эшелоном трактора.
Где древле был киргиз-кайсацкий Жуз,
Где хан скакал, жируя на угодьях,
Теперь in corpore* московский вуз —
И прыгает по кочкам «вездеходик»,
В нем бороды великие сидят,
И яростно идет на стенку стенка
Испытанных в сражениях цитат
Из Дарвина, Мичурина, Лысенко,
И, как бывает в нашей стороне,
Спервоначалу всё как по струне,

Но вот пошли просчеты, неполадки,
Врывается и вовсе анекдот:
Ввозя людей, забыли про палатки.
А дело… Дело все-таки идет.

Вонзился пятиплужный агрегат —
И царственный ковыль под гильотины!
Но с этой же эпической годины
Пеструшка отступает наугад.
Увы, настали времена крутые:
Перебегают мышьи косяки.
За ними волки, лисы, корсаки.
Как за кормильцем аристократия,-
А Кокчетаву грезятся в степи
На чистом поле горы урожая!
Он цифрами республику слепит,
Самой столице ростом угрожая..
Да, он растет с такого-то числа —
Недаром среди новых пятиплужий
У побережья гоголевской лужи
Античная гостиница взошла!
Недаром город обретает нрав,
И пусть перед родильным домом — яма,
Но паренек в четыре килограмма,
Родившись, назван гордо: «Кокчетав»!

Вы улыбнулись. Думаете, шутка,
Но чем же лучше, например, «Мишутка»?
________________
* — В полном составе (лат.).

rustih.ru

Илья Сельвинский - Севастополь: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Я в этом городе сидел в тюрьме.
Мой каземат — четыре на три. Все же
Мне сквозь решетку было слышно море,
И я был весел.
Ежедневно в полдень
Над городом салютовала пушка.
Я с самого утра, едва проснувшись,
Уже готовился к ее удару
И так был рад, как будто мне дарили
Басовые часы.
Когда начальник,
Не столько врангелевский,
сколько царский,
Пехотный подполковник Иванов,
Решил меня побаловать книжонкой,
И мне, влюбленному в туманы Блока,
Прислали… книгу телефонов — я
Нисколько не обиделся. Напротив!
С веселым видом я читал: «Собакин»,
«Собакин-Собаковский»,
«Собачевский»,
«Собашников»,
И попросту «Собака» —
И был я счастлив девятнадцать дней,

Потом я вышел и увидел пляж,
И вдалеке трехъярусную шхуну,
И тузика за ней.
Мое веселье
Ничуть не проходило. Я подумал,
Что, если эта штука бросит якорь,
Я вплавь до капитана доберусь
И поплыву тогда в Константинополь
Или куда-нибудь еще… Но шхуна
Растаяла в морской голубизне.

Но все равно я был блаженно ясен:
Ведь не оплакивать же в самом деле
Мелькнувшей радости! И то уж благо,
Что я был рад. А если оказалось,
Что нет для этого причин, тем лучше:
Выходит, радость мне досталась даром.

Вот так слонялся я походкой брига
По Графской пристани, и мимо бронзы
Нахимову, и мимо панорамы
Одиннадцатимесячного боя,
И мимо домика, где на окне
Сидел большеголовый, коренастый
Домашний ворон с синими глазами.

Да, я был счастлив! Ну, конечно, счастлив.
Безумно счастлив! Девятнадцать лет —
И ни копейки. У меня тогда
Была одна улыбка. Все богатство.

Вам нравятся ли девушки с загаром
Темнее их оранжевых волос?
С глазами, где одни морские дали?
С плечами шире бедер, а? К тому же
Чуть-чуть по-детски вздернутая губка?
Одна такая шла ко мне навстречу…
То есть не то чтобы ко мне. Но шла.

Как бьется сердце… Вот она проходит.
Нет, этого нельзя и допустить,
Чтобы она исчезла…
— Виноват!—
Она остановилась:
— Да?—
Глядит.
Скорей бы что-нибудь придумать.
Ждет.
Ах, черт возьми! Но что же ей сказать?
— Я… Видите ли… Я… Вы извините…

И вдруг она взглянула на меня
С каким-то очень теплым выраженьем
И, сунув руку в розовый кармашек
На белом поле (это было модно),
Протягивает мне «керенку». Вот как?!
Она меня за нищего… Хорош!
Я побежал за ней:
— Остановитесь!
Ей-богу, я не это… Как вы смели?
Возьмите, умоляю вас — возьмите!
Вы просто мне понравились, и я…

И вдруг я зарыдал. Я сразу понял,
Что все мое тюремное веселье
Пыталось удержать мой ужас. Ах!
Зачем я это делал? Много легче
Отдаться чувству. Пушечный салют…
И эта книга… книга телефонов.

А девушка берет меня за локоть
И, наступая на зевак, уводит
Куда-то в подворотню. Две руки
Легли на мои плечи.
— Что вы, милый!
Я не хотела вас обидеть, милый.
Ну, перестаньте, милый, перестаньте…

Она шептала и дышала часто,
Должно быть, опьяняясь полумраком,
И самым шепотом, и самым словом,
Таким обворожительным, прелестным,
Чарующим, которое, быть может,
Ей говорить еще не приходилось,
Сладчайшим соловьиным словом «милый».

Я в этом городе сидел в тюрьме.
Мне было девятнадцать!
А сегодня
Меж черных трупов я шагаю снова
Дорогой Балаклава — Севастополь,
Где наша кавдивизия прошла.

На этом пустыре была тюрьма,
Так. От нее направо.
Я иду
К нагорной уличке, как будто кто-то
Приказывает мне идти. Зачем?
Развалины… Воронки… Пепелища…

И вдруг среди пожарища седого —
Какие-то железные ворота,
Ведущие в пустоты синевы.
Я сразу их узнал… Да, да! Они!

И тут я почему-то оглянулся,
Как это иногда бывает с нами,
Когда мы ощущаем чей-то взгляд:
Через дорогу, в комнатке, проросшей
Сиренью, лопухами и пыреем,
В оконной раме, выброшенной взрывом,
Все тот же домовитый, головастый
Столетний ворон с синими глазами.

Ах, что такое лирика!
Для мира
Непобедимый город Севастополь —
История. Музейное хозяйство.
Энциклопедия имен и дат.
Но для меня… Для сердца моего…
Для всей моей души… Нет, я не мог бы
Спокойно жить, когда бы этот город
Остался у врага.
Нигде на свете
Я не увижу улички вот этой,
С ее уклоном от небес к воде,
От голубого к синему — кривой,
Подвыпившей какой-то, колченогой,
Где я рыдал когда-то, упиваясь
Неудержимым шепотом любви…
Вот этой улички!
И тут я понял,
Что лирика и родина — одно.
Что родина ведь это тоже книга,
Которую мы пишем для себя
Заветным перышком воспоминаний,
Вычеркивая прозу и длинноты
И оставляя солнце и любовь.
Ты помнишь, ворон, девушку мою?
Как я сейчас хотел бы разрыдаться!
Но это больше невозможно. Стар.

rustih.ru

Илья Сельвинский - Из дневника: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Да, молодость прошла. Хоть я весной
Люблю бродить по лужам средь березок,
Чтобы увидеть, как зеленым дымом
Выстреливает молодая почка,
Но тут же слышу в собственном боку,
Как собственная почка, торжествуя,
Стреляет прямо в сердце…
Я креплюсь.
Еще могу подтрунивать над болью;
Еще люблю, беседуя с врачами,
Шутить, что «кто-то камень положил
В мою протянутую печень»,- всё же
Я знаю: это старость. Что поделать?
Бывало, по-бирючьи голодал,
В тюрьме сидел, был в чумном карантине,
Тонул в реке Камчатке и тонул
У льдины в Ледовитом океане,
Фашистами подранен и контужен,
А критиками заживо зарыт,-
Чего еще? Откуда быть мне юным?

Остался, правда, у меня задор
За письменным столом, когда дымок
Курится из чернильницы моей,
Как из вулканной сопки. Даже больше:
В дискуссиях о трехэтажной рифме
Еще могу я тряхануть плечом
И разом повалить цыплячьи роты
Высокочтимых оппонентов — но…
Но в Арктику я больше не ходок.
Я столько видел, пережил, продумал,
О стольком я еще не написал,
Не облегчил души, не отрыдался,
Что новые сокровища событий
Меня страшат, как солнечный удар!
Ну и к тому же сердце…
Но сегодня,
Раскрывши поутру свою газету,
Я прочитал воззванье к молодежи:
«ТОВАРИЩИ, НА ЦЕЛИНУ!
ОСВОИМ
ТРИНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ГА СТЕПЕЙ
ЗАВОЛЖЬЯ, КАЗАХСТАНА И АЛТАЯ!»

Тринадцать миллионов… Что за цифра!
Какая даль за нею! Может быть,
Испания? Нет, больше! Вся Канада!
Тринадцать… М?
И вновь заныли раны,
По старой памяти просясь на фронт.
Пахнуло ветром Арктики! Что делать?

Гм… Успокоиться, во-первых. Вспомнить,
Что это ведь воззванье к молодежи,
А я? Моя-то молодость тово…
Я грубо в горсть ухватываю печень.
Черт… ни малейшей боли. Я за почки:
Дубасю кулаками по закоркам —
Но хоть бы что! Молчат себе. А сердце?

Тут входит оживленная жена:
«Какая новость! Слышал?»
— «Да. Ужасно.
Прожить полвека, так желать покоя
И вдруг опять укладывать в рюкзак
Свое солдатство. А?»
— «Не понимаю».
— «А что тут, собственно, не понимать?
Ну, еду… Ну, туда, бишь… в это… как там?
(Я сунул пальцем в карту наугад.)
Пишите, дорогие, в этот город!
Зовется он, как видите, «Кок…», «Кок…»
(Что за петушье имя?) «Кокчетав».
Вот именно. Туда. Вопросы будут?»

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.