Стихи роман рубанов


Все стихи Романа Рубанова

Николай Мирликийский

 

Холодно в пустыне аравийской.

Ночь прошла. Её иссякла власть.

И спешит епископ Мирликийский

в город дальний, где ведут на казнь

 

площадью

             невинно осуждённых,

как сквозь строй, сквозь мрачную толпу.

И один, дорогой измождённый,

падает, о камень сбив стопу.

 

Но его конвойный поднимает.

Всех троих подводят к палачу.

Руки вяжут. Головы склоняют.

Подставляют головы мечу.

 

Только не отнять у них надежды.

Уж видны в толпе меж спин и плеч

Мирского епископа одежды....

А палач заносит острый меч.

 

Правды нет. Но с истиной не спорят.

И, когда молитва горяча, –

всюду Бог. И Мирский Чудотворец

отнимает меч у палача

 

и бросает наземь, и железо,

как стекло разбитое, звенит.

Все смолкают. Рана от пореза

на руке епископа горит,

 

он седою головой качает,

он возводит очи к небесам

и пред всеми громко обличает

алчного правителя. А сам

 

уж и в мыслях далеко отсюда,

в новый край спешит за океан...

Там, где уповают лишь на чудо, –

Чудо происходит. По словам,

 

сказанным от сердца и по вере,

всё случится. Всё произойдёт.

Ибо Бог не запирает двери,

Ибо Мирский Чудотворец ждёт.

 

И в тот самый миг, когда надежды

оборвётся тоненькая нить,

вдруг мелькнут в толпе его одежды,

чтоб неправый суд остановить.

45ll.net

Роман Рубанов. О ЛЮБВИ » Лиterraтура. Электронный литературный журнал

***

— и тело полети —
сказал он вслух
и тело полетело
се воплоти
смиренный дух
его покинул тело
летало
тело чудо нам явив
 — смотри летит —
и столько стало
на земле любви
что не вместить

СРОДСТВЕННИКИ

I
Прабабка

Прабабка училась писать вместе со мной:

«Вова — внучек родной,
Дочери — Шурка, Нюрка,
Правнуки — Сашка, Юрка,
Светочка, Рома...»

Буквы кривые — сено-солома...

«...племянники — Райка, Толик,
Лёня — внучок,
Коля — сынок
Вылитый Миша...» То ли
Дождь накануне лета
Во дворе листву колышет,
То ли прабабка с того света
Корявые буквицы пишет:

«Внучек, свиделась я с Мишей.
Нет ранения у него
От того взрыва,
Да и сам он — живой...
Да и все — живы:

Нюрка, Толик,
Фролович Коля,
Шуркин Коля да Маня —
Все живы.
Да ходим все как в тумане.

Все на птичьих правах.
У всех крылья да перья.
И живем теперя
На деревах...»

Дождь. И деревья гнутся.
И письмо все одной строкой.
Буквы — одна другой
Кривее.
Вот, вроде и помянул
Сухорукову Пелагею,
Рабу Твою, Господи,
Со святыми упокой.

II
Сухоруков Михаил

В сорок первом под Смоленском, в октябре,
По дороге в медсанбат, не дотянув,
От смертельной раны вышло умереть,
Будто старость этой смертью обманув.

Шла дорога, грязь урчала, ливень лил,
Скрип телеги до печенок доставал,
И мой прадед Сухоруков Михаил
В той телеге под Смоленском умирал.

А жена его в деревне ждет-пождет
И баюкает детишек: «Ваш отец
Возвернется, его пуля не возьмет,
Возвернется, как войне придет конец».

Похоронку не неси ей, почтальон,
Милосердия Господь не отменял,
Пусть не знает, как под липким ливнем он
Под Смоленском в той телеге умирал,

Как под пушечный и под небесный гром
С ним бойцы прощались, думая, навек.
Под Смоленском тем дождливым октябрем
Навсегда расстался с телом человек.

А душа, она бессмертна, и ее
В твердь земную на покой не запереть.
Над Смоленском херувимский хор поет,
Будто прадеда оплакивает смерть.

В райских кущах, среди саванов и крыл
(ведь никто не отменял убитым рай),
Вдруг архангела окликнут: «Михаил!»,
То мой прадед обернется невзначай.

III
Фролович

Николай Фролович ушёл пацаном на фронт.
Николай Фролович попал на балтийский флот.
Он в огне не сгорел, не утоп в ледяной воде.
Николай Фролович Федотов – двоюродный дед.

Он медали раздал своим внукам. По мере сил,
В пять утра вставал и траву на лугу косил,
А потом доставал беломор и курил, курил...
Николай Фролович Федотов по праздникам пил.

Крепко пил. Запивал. На неделю бросал дела.
Песни пел про море. Выйдя на край села
Материл комбайны за плохой обмолот,
А они шли в поле словно балтийский флот.

Николай Фролович смотрел далеко вперёд,
Говорил, что однажды, как все, говорил, помрёт
И его понесут за Кокуша, понесут,
А уже оттуда - прямо на страшный суд.

Николай Фролович как в воду тогда глядел,
Потому как моряк, потому как двоюродный дед.
Всё и вышло как он говорил тогда,
Потому что жизнь кончается иногда.

IV
Тётка

Тётка, тётка, скажи, как так вышло:
инсульт… и над тобой земляная крыша
и, вечность, загоняет медленно в стойло
Время с усами Артура Конан Дойла.

А книги? Книги в библиотеке?
Как без тебя французы, американцы, древние греки?
Кто запишет, сколько прибыло, сколько убыло?
Ты о них подумала?

Впрочем, к чему я завёл эту песню?
Ты же была на пенсии,
И вот теперь, ты там, где твои мамка и папка,
Крёстный мой, прадед, моя прабабка –

Проверь в формулярах, может быть, книг кто из них не сдал?
Впрочем, из этих всех, только крёстный один читал…
Остальные работали в поле, ходили в море…
Холодно было в железногорском морге?

Одиноко? Не будет помянут к ночи
Твой аккуратный библиотечный почерк
Он и завёл тебя в мир без конца и края
С именем Рая, возможно в предбанник рая.

Теперь ты сама на практике сможешь проверить,
Есть ли дальнейшая жизнь после телесной смерти,
Прав Конан Дойл был или не прав – разберись на деле,
Каково живется душе, покидающей тело.

Что сказать в завершение. Соболезную.
Обживайся. Возьми райскую ипотеку
и всякую тварь небесную
запиши в библиотеку.

V
Крёстный

Приговаривала мать
Осторожненько:
«Жить ведь, не дрова ломать,
Мой Серёженька,
Ты науки познавай
Да учись уму.
А как я, не попивай –
Оно не к чему».

В доме этом жил отец
Лет до десяти.
В памяти все живо здесь.
Мимо не пройти.
Вот рябина под окном,
Всех рябин рябей…
Крёстный мой там жил потом –
Драгунов Сергей.

Время вязнет в бездне лжи –
Вырвись из неё...
Крёстный пил и бедно жил,
Не в ладу с семьёй.
От него жена ушла,
Дочка подросла.
И ходил к нему бушлат
С крайнего села –
Человек – не человек,
Ангел или бес?
Оставался на ночлег
С выпивкой и без.
Приходил в бушлатике,
Аки херувим.
Мол, принёс бухла тебе,
Выпьем-посидим, –
Он, с порога, тоненько,
Тихо подвывал,
Будто бы покойника
В церкви отпевал.
Крёстный пил, закусывал,
Со ста грамм пьянел,
Корку за щеку совал,
Белую как мел,
И похрустывал ходил,
Крошек полон рот.
Рыбу на реке удил,
Выудит – пропьёт.
Так он жил – дела вообще
Бросил – и в загул.
Да по пьяной лавочке
В речке утонул.

Отпылала вёрстами
Жизнь и вышла вся
Отпевали крёстного,
Мол, отмаялся.
И молва пошла таки:
Как луна взлетит, –
Херувим в бушлатике
У реки стоит.
Он стоит, качается,
Тихо просит пить,
Будто жизнь кончается –
Не поворотить.

 

***

Гроб ли несу на плече
Грею ль бока на печи
Жизнь не об этом молчит
А о любви вообще

Где ты, любовь, была?
Скажет: - Была в аду
Чтоб горячей пылал
Тот кто его раздул

Чтобы тебе не так
Было ходить по углям
Чтобы столярный верстак
Вырос в стоглавый храм...

Грабли несу на покос
Грусть ли кажу напоказ
Жизнь не об этом всерьёз
А о любви о нас

_________________________________________

Об авторе: РОМАН РУБАНОВ

Редактор Отдела поэзии журнала «Лиterraтура».

Поэт. Родился в 1982 году в деревне Стрекалово Хомутовского района Курской области. Актёр, режиссёр. Автор книг стихов «Соучастник» (М.: Воймега, 2014) и «Стрекалово» (М.: Русский Гулливер, 2016). Публикации в журналах «День и ночь», «Нева», «Кольцо А», «Урал», «Новая Юность», «Гвидеон», «Арион», «Октябрь», «Сибирские огни», «Дружба Народов», «Литературной газете», сборниках «Новые писатели», альманахе «День Поэзии» и других изданиях. Участник Всероссийских Форумов молодых писателей в Липках. Участник проекта «Время поэтов» на Красной площади в рамках Всероссийской книжной ярмарки. (Москва 2016 г.). Лауреат литературной премии им. Риммы Казаковой «Начало». Лауреат Литературной премии «Писатель XXI века» (номинация «Поэзия»). Стипендиат Государственной стипендии Министерства Культуры РФ. Лауреат Международной литературной премии «Звёздный билет». Лауреат III степени Литературной премии «В поисках правды и справедливости» в номинации «Молодая поэзия России». Член Союза писателей Москвы, член Русского ПЕН-центра.скачать dle 12.1

literratura.org

Стихи. Роман Рубанов. Интеллигент. Спб, №3 — ЛитБук

Родился в 1982г. в Курской области. Окончил Рыльское педагогическое училище и Курский государственный университет. Работает руководителем литературно-драматургической части в Театре юного зрителя «Ровесник». Пишет пьесы, рассказы, стихи. Печатался в журналах «Лампа и дымоход», «День и ночь», «Нева» и др. Лауреат ряда литературных конкурсов, участник Форума в Липках.

 

* * *

Курю чужие, а убьют свои…

В каком-нибудь бою под Аустерлицем

Пластмассовый солдатик задымится

И для него закончатся бои,

 

В игрушечном мирке, под потолком,

Где ничего давным-давно не страшно,

Закусывая пряником вчерашним

Соседский суррогатный самогон

 

С ранением в пластмассовой груди,

Письмо царапая на мятой пачке

И размножая кляксы детским плачем,

Не видя света где-то впереди…

 

Но кто-то молча тронет за плечо

И выплывет магическое «если»,

И голос скажет: «Не реви, воскресни,

Бой не проигран, поживи ещё».

Страшная сказка

 

Головой дракона пугал богатырь село:

На крыльцо её втащит, бывало,  – соседи в крик,

Бабы крестятся, падают, всяк разбивает лоб:

Дескать, вот, прилетел, никакого житья от них!

 

Богатырь смеётся: «Невежи – чего с них взять?

Поделом вам, трусы, потёмные молчуны!»

А потом грустит: «Вот была б иноверцев рать –

Одолел бы, поди…» Да нет никакой войны.

 

Что-то есть такое, но это не та война,

Где мечом секи, чтоб ложилась башка к башке,

Так шалит порою продвинутая шпана,

Охмуряет народец, ползающий на брюшке.

 

То чего-то покажет страшное, хоть беги,

То чего-то выдаст: хоть хохочи, хоть плач…

Озоруют ребята, какие из них враги?

Только вынешь меч, а тебе намекают: «Спрячь».

 

Вот и пьёт богатырь на пару с мёртвой башкой,

Что служила дракону лет пятьдесят назад.

Голова с душком и народец кругом с душком,

Да со всех кустов спецслужбы вовсю глядят,

 

Чтоб чего не выкинул этот опасный фрукт,

Пусть он лучше пьёт да пугает честной народ…

Ну а ежели что, то расколют, потом запрут,

Лишь бы был человек, а свинья – она грязь найдёт…

А народ, хоть прост, не дурак, кое в чём сечёт:

Лучше пусть богатырь стращает, чем те, извне….

А извне из другой башки всё подряд течёт,

И пока неизвестно, чья голова страшней.

 

 

Колыбельная раненому

 

Врач не Господь Бог,

врач – это лишь врач,

он не вернёт ног...

Слышишь, не плач.

 

Слышишь, не плач, спи.

Спи, посмотри сон.

Видишь, по степи

едет ГАЗон?

 

В этом ГАЗоне ты,

среди таких же солдат...

Снова орут рты?

Снова звучит мат?

 

Значит опять взрыв?

Значит опять бой?

Видишь, ты снова жив!

Спи, брат, Господь с тобой...

 

 

 

 

* * *

Детство моё маринованным яблоком

падает, падает, падает...

Кто-то по луже в бумажном кораблике

плавает...

 

Плитка молочного шоколада –

вот и ломается кромка:

всем по квадратику – больше не надо...

Правда, «Алёнка»?

 

Правда, что всё неизбежно кончается?

Сказано так у прозаика.

– Складывай. Видишь, уже получается

жизни мозаика.

 

 

* * *

Плачет Таня. Мячик утонул.

Молодость прошла и муж в запое….

Танечка, не плачь, возьми отгул,

Да оставь ты этот мяч в покое,

 

Отдохни, ведь Агния Барто

Знать не знала о такой концовке:

Мячик, лужи, мальчик под зонтом

На пустой трамвайной остановке,

 

Пьяный муж и дочка на сносях,

Как пинок ногой в живот – зарплата…

 

Наша жизнь – несовершенна вся,

Что ж теперь рыдать? А ведь когда-то,

 

В детстве, было всё наоборот:

Рубль за счастье, эскимо и мячик,

Карусель, последний оборот

И напротив самый лучший мальчик.

 

 

* * *

Колени к подбородку подтянув,

макаешь в кипяток пакетик чая,

как пальцы в набежавшую волну,

в волну, она с рассветом подползает

 

к окну, в котором мечется зрачок

луча, но мысли путают друг друга

и по стене сползает паучок

подобием рассветного испуга.

 

Ты смотришь с грустью в небольшой стакан,

в котором чай краснеет сиротливо,

и толпы сумасшедших египтян

меняют декорации к приливу.

 

 

 

 

 

 

 

Вечерний свет

 

Мои слова, завязанные в узел:

вопрос-ответ...

Я дверь прикрыл слегка и сразу сузил

вечерний свет...

 

Вечерний свет, разлитый по паркету

собрать не смог.

Который год погибшую планету

вращает Бог

 

и тихим светом, заплетённым в звенья,

в проём двери

Господь дарует нам Своё прощенье...

Нас изнутри

 

вседенно кто-то молча изучает

ища ответ.

И детский ангел тихо излучает

вечерний свет.

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать

litbook.ru

Прочитанные книги: — Журнальный зал

 

Андрей Ширяев, «Латинский камертон»
СПб.: «Амфора», 2014

За сдержанностью тона скрывается эмоциональное напряжение, всецелая, радостная обращенность к миру — и глубокое, до печали, переживание его бесконечности, неохватности, загадочности, роскошной экзотичности. Да, именно так — экзотичности: все стихотворения, как я понимаю, написаны в Эквадоре, где автор книги жил последние десять с лишним лет.
Обычно как бывает? — уходит поэт (а Ширяев 2013 году застрелился: серьезные проблемы со здоровьем обрекали его на растительное существование) — и о нем начинают говорить в возвышенных тонах, едва ли не причисляя к великим. Я открыл книгу, ожидая вторичности ширяевского языка: конечно же, будет избыточная образность под влиянием места жительства и испаноязычной поэзии, конечно же, стихи напомнят высококлассные переводы; смогу ли я вынести такую красоту в количестве почти двухсот страниц?
Действительно, сразу же я почувствовал: стихи воздушны, пропитаны красками и запахами, проникнуты жаждой гармонии (причем гармонический лад построен на живом слове), но все это я встречал, скажем, и у Неруды (а «Лесное яблоко, ты падаешь? Постой…» — это почти Хименес: «Луч под вечерней кроной, ты покинут?»)… Однако дальше, дальше — страница за страницей — эти влияния быстро преодолеваются, голос поэта становится строже, поэтическая мысль сосредоточенней, слух все влюбленней подчиняется музыке, — да-да, музыке в буквальном смысле слова: «Болеро. Граммофон. Проходные дворы»; «Играет Бах, Пылает кровь…»; «Под ритмы сальсы резонанс корней и крон / пронзает небо и растет тысячекратно…»; «Осенью, поздно. Блюз на проезжем тракте»; «И отголоски медленного джаза / в осенних листьях. В пламени. Во мне»; «на стиснутых до слез зубах аккордеона / играет лунный свет»… А свет у Ширяева — может быть ритмичен, ночь — пластична, ветер — свингующим; скрипачка же в ночном казино — как будто «не играет, / а превращается в мелодию сама», какой чудный образ, — его можно применить и к поэту: Андрей Ширяев будто превращает свои слова в мелодию — и ведет ее верно, плавно, обнаруживая безупречный слух; он не наращивает звуки, а скорее, приглушает интонацию, все напряженней вглядываясь в мир, острее вслушиваясь в него — и внутренне замолкая («Опять учусь безмолвию. Опять / боюсь, что не успею опоздать / не к танцу, но к усталости от танца»; «…И вновь скороговоркой тишина / бросает этот мир тебе под ноги…»). И — благодаря его:

 

Эта ночь — благодарность за капли в пыли,
за маяк, за летящие строки письма,
за цветы на другой половине земли,
на невидимом склоне холма.

За нежданную жизнь и неведомый страх.
За беседу. За ужин. За дом. За кровать.
И — рассвет. Отражения гор в облаках
так прекрасны, что хочется встать.

 

В книге много прекрасных строк, которые крепко западают в память; в них всегда — выход на простор, в разомкнутое пространство, полет души; им бы радоваться беспечно, если б не трагическое пророчество… Желание «кочевать по периметру неба среди воробьев» — светлая фантазия? Но слова «Найди меня / неподалеку — в небе за тем углом» — уже нечто иное. «Живешь, понимая, что жизнь это голос, который однажды / прервется, исчезнет, истает за облаком — вместе с тобою»… «и стоит умереть, / не унижаясь до агонии»… «честней, пока не поздно, разлить чернила / и кинуть грош Харону, и встать, и выйти»…

 

Один поклон — реке. Другой — чужой стране.
Вгрызается в ладонь лиловая печать.
Вон, лодочник сидит в промокшем зипуне.
Что лодочка твоя — способна ли летать?

Коль некуда идти — пора идти на слом.
Раз не за что прощать — пора благодарить.
Давай уже, скрипи задумчивым веслом,
плыви — куда-нибудь. Куда ж еще нам плыть?

 

Вместо «гроша Харона» все же лучше сказать — Андрей Ширяев вышел в космос, вышел в вечность. А есть ли в вечности возраст? Там есть поэзия, в которой Ширяев прочно занял свое место.

Юрий Цветков, «Синдром Стендаля»
М.: ОГИ, 2014

Стихи Юрия Цветкова — словно короткие записки на обрывках бумаги, сделанные ночью на кухне: свои настроения, свое душевное состояние зафиксированы им в форме мгновенных реплик. Читаешь — какая-то незаконченность есть в этих записках; а перечитываешь — возникает ощущение целостности. Сначала кажется, что стихи Цветкова — перевод с какого-то западноевропейского языка: невесомость фраз, рисующих нам нечто смутное; холодноватое течение верлибров… но вот — нарастает тревожный гул, тон автора становится низким, голос хрипловатым, энергия чувства концентрируется:

 

Когда я ухожу от нее,
Я лелею не свою боль <…>
Я вижу ее глаза с подступающими слезами
Боли и одиночества. <…>

 

Нет, не напрасно у книги такое название; одноименному стихотворению в сборнике предпослан эпиграф — цитата из Стендаля: «Я видел шедевры искусства <…>, после чего все стало бессмысленным <…> Когда я выходил из церкви <…>, мне показалось, что иссяк источник жизни, я шел, боясь рухнуть на землю». И — в середине стихотворения — строки: «Так вот такое же ощущение <…> / У меня в юности было перед жизнью». И далее: «Ощущение, которое меня переполняло / Слабой тенью отразилось на бумаге».
Слабой?.. Но книга Юрия Цветкова переполнена жизнью, — чувством жизни, перехлестывающим через край, вместе с тем — это книга трудная, трагическая; чувство оказалось избыточным, вдохновение — таким, «что после хотелось смерти». «Невозможно было быть счастливым настолько. / Время мстит нам за эту неосторожность». Отомстило? Видимо, месть не удалась; во втором разделе сборника — неожиданное стихотворение: жизнелюбивое, написанное классическим размером, что для Цветкова редкость:

 

Волнуется, и дышит, и живет
Неведомое мне во мне начало.
Бывает — от восторга голову снесет,
Бывает — и любви бывает мало. <…>

 

И все же, и все же… Приближаюсь к концу книги — стихи становятся словно натянутая струна, словно оголенный нерв. Тяжело на душе. Последний раздел: «Счастливый Юра Цветков». «Мама, папа, бабушка — не смейте стареть…» «Все перед Богом будем. / Все перед Богом встанем…» «Каждая смерть приближает твою. / Так я думал когда умирали даже малознакомые люди…» «Счастливый» — самоирония? Поэту снится сон: стариком он сидит в кресле, за спиной — красавицы-дочки, рядом — неизменно молодая и красивая жена. «И я понимаю, / Что я абсолютно счастливый человек / Что я в жизни уже все сделал / Что мне больше ничего не надо / И не о чем беспокоиться».
Может быть, и действительно — счастливый он, Юра Цветков, — да только счастье у него горькое? Счастье при сознании хрупкости, скоротечности земных радостей, скоротечности жизни, — о чем и написал некогда Кушнер: из-за этого даже в самый легкий день «Проникает острый яд, / Сердце тайно обжигая».
«Заладили: трагический поэт, трагический поэт, — негодовал Владимир Гандельсман, говоря о некоем «собирательном» авторе. — А какой же еще — комический, что ли?» Ну вот, и Цветков: какой именно он поэт?
Поэт — и все.

Лев Либолев, «Умирать, понимая…»
Таганрог: «Нюанс», 2014

О процессе своего стихописания автор говорит так:

 

Зачитался.
Как мошек, ловил на лету слова,
опять перечитывал,
бился над каждым слогом…
И комкал бумагу, и рвал ее снова… рвал…
И, словно покойника,
каждый листочек трогал,
разглаживал, заново клеил,
за частью часть,
рифмуя обрывки души и бессонной ночи…
Работал и злился, безумствуя и боясь,
что все это кончится,
будет мой стих просрочен <…>

 

«Зачитался»… «перечитывал»… «разглаживал»… Очень точная картина: читая одессита Льва Либолева, укрепляешься в мысли, что он невероятно поглощен сочинительством, что он вполне самодостаточен и не пытается с кем-то конкурировать. Иногда даже кажется, что Либолев также не пытается и никого читать — кроме себя самого, — а когда читать других, если автор обнаруживает редкостную плодовитость? — в нем будто работает программа, преобразующая жизненные впечатления наблюдательного и неординарного человека в стихотворные строки.
Вчитываюсь — и вот что вижу. Щедрый лексикон, умение органично им пользоваться. С первых же строк немедленно видна «картинка» — визуальная, слуховая, обонятельная (свидетельство того, что в качестве базы автор берет только то, что видит, слышит, знает, помнит сам). В большинстве случаев — баланс между информативным и чувственным осмыслениями гармоничен. Как правило, хорошо выстроена кода. Нет попыток «выявить выразительные возможности слова» (чем часто увлекаются авторы, прекрасно словом владеющие). Если рассматривать стихотворения по содержанию — оно разнообразно, нет повторов. Живая интонация — везде.
Вместе с тем случаются и «непричесанности», безмерное использование усеченных рифм («барахло» — «холоп», «из избы» — «забыл» и далее в таком же роде). Но если постараться что-то мысленно у Либолева «подправить» — как бы до идеала, — общая «картинка» гаснет: это не те стихи, где необходимо полное, пословное, построчное совершенство формы. Пожалуй, стихи Льва Либолева — импрессионистская картина, к которой не стоит подходить слишком близко и пристально рассматривать мазки.
И еще: речь автора льется сплошным потоком, ему даже «некогда» разбивать ее на строфы, — а стихи-то, как правило, не короткие! Лев Либолев упрямо нам что-то сообщает, ведет беспрерывные «сводки с мест происшествия», не давая передышки. Но имеет права — ибо книга, к счастью, небольшая: всего 32 страницы.

Роман Рубанов, «Соучастник»
М.: "Воймега", 2014

Стихи Романа Рубанова — словно кадры кинопленки. Фильм никуда не торопится, останавливаясь на каждой детали, на каждой примете российского захолустья:

 

Провинция. Сирень и соловьи,
обшарпанные стены автостанции.
Здесь все друг друга знают, все свои,
встречают песней, провожают танцами.

 

Так начинается первое стихотворение. Возникает догадка, что оно наверняка задает тон и другим стихам в книге — что само по себе не очень вдохновляет: ведь так — запросто, почти небрежно, либо с жалостью, либо с иронией, либо с невеселым любопытством, либо с сентиментальной теплотой, с родственными чувствами, приправленными юмором — писали о провинции Иосиф Бродский («Осенний вечер в скромном городке…»), Сергей Васильев («Российская глухая сторона…»), Александр Леонтьев («Автобус, давка, осень. Как всегда…»), Евгений Степанов («Синематограф, клуб, два книжных магазина…»), Ната Сучкова («Городишко захолустный: винстон лайт да телик…»; перечисление можно продолжить). Однако — концовка стихотворения из «кадра» выплывает, остается чистая поэзия, которую кадром не поймать:

 

Провинция. Сирень и та поет.
Сон чуток, ночь перетекает в чудо:
Заутреню отслужат, и Господь
на Пасху куличи разносит людям.

 

Такие моменты в стихах Рубанова — в стихах, где все зримо, предметно, конкретно, — удивляют и восхищают — да и по-другому начинаешь относиться к этой самой зримой, конкретной, «перечислительной» предметности, — она то и дело меняется местами с метафорами, с образами, на которых останавливаешься, — настолько они необычны и волнующи.

 

Детство мое маринованным яблоком
падает, падает, падает…
Кто-то по луже в бумажном кораблике
плавает… <…>

 

Стихи Рубанова, как видно, принадлежат классической традиции, он, безусловно, поэт романтического склада, ему очень дорого все то, о чем он пишет, — дорого еще д е т с к и м и ощущениями, которыми он живет до сих пор, — живет, чувствуя свое единение с природой и тонко улавливая все ее состояния, ее запахи и краски. И «детские» мотивы у него особенно трепетны и как-то обаятельно — наивны:

 

<…> Бродит в палисаднике утро беспризорное;
Смотришь, очарованный танцем стрекозы.
Заросли смородины: красная и черная,
Кислая и сладкая — радости азы.

 

Более того, его поэтическая мысль доходит до желания

 

Проснуться утром и язык забыть
родной на время, ощутив потребность
на чьем-то неземном заговорить,
как птица, верба, местная окрестность <…>

 

Но что там провинция, детство, природа (добавлю еще: и стихи на библейские темы, завершающие сборник), — да, это все важно, но этим Роман Рубанов не исчерпывается. Сердцем, не умеющим любить, не выразить с такой проникновенностью то, что выражает поэт. Поэтому важно сказать и о любви, — о ней поэт пишет тоже трепетно и обаятельно — наивно. Никаких ухищрений, все так просто, все так ясно, Идут влюбленные; вот луг, спуск к реке, черешни в кульке… Но сколько чистоты, безоглядной радости и глубокого чувства!

 

Босиком по камешкам, вдоль луга
мы с тобой спускаемся к реке,
держим крепко за руки друг друга
словно те черешни, что в кульке
веточками связаны потешно
глянь, совсем как мы, щека к щеке
прислонились ягодки. Неспешно
мы с тобой спускаемся к реке.
Мы с тобой и никого в округе.
Летний полдень. Камешки. Река.
И черешня липкая. И руки
все не разнимаются никак.

 

Книга «Соучастник» — впечатляющий поэтический разбег Романа Рубанова.

Мария Суворова, «Маленькие Марии»
М.: «Русский Гулливер», 2015

Какой спокойный голос у Марии Суворовой! А по-другому и быть не может: ее мир — добрые и немного печальные воспоминания, пространство — северная сторона, северный городок на реке, в которой, если она не покрыта льдом, просвечивает песчаное дно с зелеными водорослями. Суворова вспоминает, не погружаясь в воспоминания с головой, они — наполняют ее, живущую сегодняшним днем, они дают ее жизни, ее мироощущению измерение глубины. У автора, как правило — задумчивая, мечтательная, порой — даже и слегка растерянная интонация, и всегда ровное дыхание.

 

дрогнуло и побежало облачко — белое одеяло,
а ты медленно и вяло просыпаешься, удерживаешь его,
неловко на плече поправляя. мыслями я далеко над этими облаками.
Вспоминать легче, чем жить. воспоминания легче дождя,
Застилающего глаза, стирающего очертания <…>

 

Мария Суворова разговаривает с нами вовсе не крепким, уверенным голосом; к ней нужно прислушаться, попасть на волну стихового настроения, принять своеобразную манеру письма — которое живет словно бы без оглядки на читателя (раскованный размер, свободный ритм, игнорирование точных рифм, — да и рифм вообще). Голос Марии Суворовой — из сновидений, из забытья, откуда-то издалека, и читать ее — словно сны смотреть. Она з а б ы в а е т с я поэтическим забвением, в котором нет места всему мелочному, суетному, и удерживает (как то самое дрогнувшее и побежавшее облачко) памятные ей имена (рассыпанные по всей книге), впечатления-ощущения прошлого и настоящего, н а з ы в а е т предметы и явления. «Остается слово, к которому не подобрать слов», — сказано в одном из стихотворений; но слова, однако, подбираются — и не просто подбираются, а уже на узнаваемом, суворовском языке, ведь «говорить на своем языке — / Единственно необходимо».
Сборник «Маленькие Марии» — первая московская книга талантливой вологжанки. Удивительный все-таки город Вологда: говоря словами Наты Сучковой, автора предисловия к этому сборнику, — одуреть, сколько в ней отличных поэтов!

 

 

magazines.gorky.media

Читать книгу «Стрекалово» онлайн полностью — Роман Рубанов — MyBook.

Маме и Папе с любовью


Старая пластинка на новом проигрывателе

Герой Рубанова едет на автобусе, считая остановки. Маршрут Курск-Калиновка. Конечный пункт – деревня Стрекалово; место, где родился поэт. За окном купола и триколоры соседствуют с памятниками вождям ушедшей эпохи. Серый простор. Дым отечества. Венедикт Ерофеев бессмысленно ерничал в этом пейзаже, Рубанов принимает его как данность. И любит. Не из интеллигентского великодушия, а ощущая себя его частью. Эта органичность, во многом забытая эгоцентричным жителем столицы, напоминает о мудром смирении, с которым стоит относиться к жизни, если ты понял, где твой дом. Поэты обычно мечутся во времени и пространстве, гоняясь за несбыточным. У Рубанова этого болезненного поиска нет и в помине. Если поэзия должна приносить весть, то весть Романа Рубанова проста: дедовский самосад, вода из колонки, хлеб на столе. Ее не надо изобретать. Она – перед тобой.

Cценки из жизни поселка городского типа (ПГТ) с щедростью рассыпаны по книге, но за ними стоит нечто большее, чем наблюдательность. Какая-то старая, узнаваемая мелодия с треском виниловой пластинки, постоянно преследует тебя, радуя и тревожа своей щемящей надрывностью. «На каждой кочке звучит Вертинский», «джаз на коротких радиоволнах». То ли решили потанцевать персонажи Василия Шукшина, то ли Эльдара Рязанова из «Вокзала на двоих». Они – наши современники. Связь времен в поэтике Романа Рубанова не нарушена. Человек мутирует не так быстро, как предлагает ему это сделать научно-технический и социальный прогресс. Нам дается шанс вглядеться в лица наших бабушек, чтобы успеть что-то понять перед вступлением в новое, неизведанное время.

Возвращение к опыту советской словесности востребовано новым поколением , входит в моду. И дело тут не только в ностальгии, умелом позиционировании или ставке на очередную «новую искренность». Дело в стремлении к достоверности речи. Саморефлексии 90-ых, ирония, скепсис, фига в кармане, как визитная карточка постмодерна, мгновенно сошли на нет, как только мы оказались в дне сегодняшнем. Лишенном иллюзий. Не знаю, повлияла ли на Рубанова поэтика Бориса Рыжего, осмелившегося писать «по старинке» пятнадцать лет назад и получившего небывалый, в чем-то даже необъяснимый успех. Скорее всего, тенденции родились в самой логике развития поэтического языка. Он меняется не так быстро, как ширина брюк и длина юбок. В провинции пишут так, словно метаметафоризма, концептуализма или смещения поэзии в русло европейского свободного стиля не было. И вовсе не потому, что не читали. А потому, что не прижилось. Поэзия существует как внутренняя необходимость пишущего, а здесь необходимости для нарочитых экспериментов нет.

«В деревню поеду на ПАЗике по кочкам, как в полубреду. И все первомайские праздники в кромешной глуши проведу». Люди в стихах Рубанова всегда едут в деревню, хотя и живут в городе. Город он – «без тепла и без души». А в деревне осталась сказка, тайна, где «от нарастающего гама шмелей, таскающих пыльцу, проснётся на рассвете мама, чтоб завтрак собирать отцу». А по лугу ходит корова Дымка и «тучным выменем будто мешком, золотыми набитым, позвякивает и весь луг молоком заволакивает». Священник, отец Валентин, тоже пользуется общественным транспортом. «Вот он и едет. И смотрит в окно. Жизнь, как песок на весах. А полчаса долго тянутся, но что для него полчаса?» Попытка измерять время в масштабах Господнего дня стоит практически за каждой строчкой этой книги. Куда нам без «ощущения вечности» за плечами? Не стоит размениваться и мелочиться.

Противостояние города и деревни суть развития цивилизации.

mybook.ru

Артбухта | РОМАН РУБАНОВ. "КОМНАТА ИЗНУТРИ"

Просмотров: 2234

12 февраля 2012 года

 

Звезда Рождества

 

Кукушку полночь выгнала из часов:

«Кукуй! Давай, отсчитывай каждый вздох».

Кукушка кукует на тысячу голосов,

В одном из них, неизменно, присутствует Бог.

 

Он глядит на жизнь комнаты изнутри

На расстоянии вытянутой руки.

И в лампочке тусклой Звезда Рождества горит,

Её зажигают обычные рыбаки,

 

Их двенадцать. С одиннадцатым «ку-ку»,

Один рыбак, тот, чей поцелуй острей,

Выходит и молча вешается на суку

Старой вешалки, расположенной у дверей.

 

Входит хозяин. В комнате гаснет свет.

Полночь на перекрёстке колет дрова.

Роняет небо на землю обломки планет.

Бог со стремянки вкручивает Звезду Рождества.

 

 

***
Снег никому ничего не сказал,
вечером, чтобы никто не услышал,
шапку напялил, вещички собрал,
вышел.

Вышел, везде оставляя следы,
как пациент, не надевший бахилы,
сколько с тех пор убежало воды,
сколько застыло...

Сколько разбилось стеклянных шаров,
сколько исчезло конфет по карманам.
город укутал прозрачный покров
белым туманом...

Белое облако как пароход
по небу снег сухогрузом толкает...
Что там внизу у нас? «Эй! Пешеход!»
и окликает...

 

 

*   *   *

Плачет Таня. Мячик утонул.
Молодость прошла и муж в запое….
Танечка, не плачь, возьми отгул,
Да оставь ты этот мяч в покое,

Отдохни, ведь Агния Барто
Знать не знала о такой концовке:
Мячик, лужи, мальчик под зонтом
На пустой трамвайной остановке,

Пьяный муж и дочка на сносях,
Как пинок ногой в живот – зарплата…
Наша жизнь – несовершенна вся,
Что ж теперь рыдать? А ведь когда-то,

В детстве, было всё наоборот:
Рубль за счастье, эскимо и мячик,
Карусель, последний оборот
И напротив самый лучший мальчик.

 

 

***

 

Улица.

Под ногами ломается снег.

Когда это кончится?

Выльется:

«Эх, мать вашу, чтобы вас всех...».

Мочится

бомж

у подъезда, облезлый, как кот.

Стрёмно.

Бог

где-то над нами в квартире живёт

съёмной.

 

  

ПЁТР

 

На полпути к городу вляпался он в рассвет.

Одноногий петух подпирает гнилой забор.

И кричит служанка, и клянёт его на чём свет

стоит. Он идёт и не видит её в упор.

 

У него одно на уме: лишь слова Христа:

«Нежели дважды споёт петух и взойдёт рассвет,

отрекутся твои растрескавшиеся уста

от Меня трижды...» Он знает, что выхода нет,

 

он идёт, лежачий камень грызёт стопу,

ибо его сандалии сносились давным-давно.

И кровавый след струйкой прокладывает тропу

к райским кущам, где уже врезался ключ в дверной

золочёный замок. И дважды кричит петух,

поднимая блин солнца на тоненьком волоске.

Он считает до трёх, но, доходя до двух,

терзаемый совестью, падает на песке.

 

 

*   *   *

 

Рубашка Бога

 

Сшивает дождь с землёю небеса

стежками крупными совсем небрежно -

бывают же такие чудеса...

А утром еле брезжила надежда

 

и солнце выползало из-за туч,

термометр за окошком колебался,

и прыгал по шкале бордовый луч:

взлетал до десяти и понижался...

 

Но ткань небес подогнана к земле,

и храбрые небесные портняжки

сшивают воедино небо, лес,

поля и реки - славная рубашка

 

выходит. Бог наденет и вздохнёт

(мы, как ворсинки изнутри свернулись),

лишь воротник рубашки расстегнёт,

чтоб мы от доброты не задохнулись.

 

иллюстрация: Анна Силивончик

 

 


 

Похожие публикации

ИРИНА РАБАТУЕВА. "НЕОБЖИТОЕ ВРЕМЯ- ВЕСНА!"
ИВАН ШЕПЕТА. "ОКТАВЫ, МУЗЫКА ОКЕАНА"
ТАТЬЯНА ПАРСАНОВА. "Я ПОЙДУ ЗА ТОБОЙ..."
НИКОЛАЙ ИОДЛОВСКИЙ. "НО Я НЕ ХОЧУ ИЗВИНЯТЬСЯ..."
АЛЕКСАНДР БАЛТИН. "КОЕ-ЧТО О КОНЦЕ СВЕТА"
ЕВГЕНИЙ ИВАНИЦКИЙ. "ПОКИДАЯ ВАВИЛОН"
Все публикации

artbuhta.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.