Стихи рильке на русском


Райнер Рильке - Стихи читать онлайн

Райнер Мария Рильке

Стихи

Там лап ленивых плавное движенье
Рождает страшный тишины раскат,
Но вот одна из кошек, взяв мишенью
Блуждающий по ней тревожно взгляд,

Его вбирает в свой огромный глаз, —
И взгляд, затянутый в водоворот
Зрачка, захлебываясь и кружась,
Ко дну навстречу гибели идет,

Когда притворно спящий глаз, на миг
Открывшись, вновь смыкается поспешно,
Чтоб жертву в недрах утопить своих:

Вот так соборов окна-розы встарь,
Взяв сердце чье-нибудь из тьмы кромешной,
Его бросали богу на алтарь.

Как из трясины сновидений, сходу
Прорвав ночных кошмаров канитель,
Всплывает новый день — вот так по своду
Бегут гурты, оставив капитель

С ее запутавшеюся в клубок
Крылатой тварью, сбившеюся в кучу,
Загадочно трепещущей, прыгучей,
И мощною листвой, которой сок

Взвивается, как гнев, но в перехлесте
Свернувшись, как спираль, на полпути
Пружинит, разжимаясь в быстром росте

Всего, что купол соберет в горсти
И выронит во тьме, как ливня гроздья,
Чтоб жизнь могла на утро прорасти.

Их приготовили к игре постфактум,
как будто дело за апофеозом,
Что примирит их с предыдущим актом
И каждого — друг с другом и с морозом;

Иначе словно не было конца.
И тщетно в поисках имен карманы
Обыскивали тщательно. С лица
У губ следы тоски смывали рьяно:

Их не сотрешь — видны сквозь белизну.
Но бороды торчат ровней и тверже,
По вкусу сторожей чуть-чуть подмерзши,

Чтоб с отвращеньем не ушли зеваки.
Глаза повертываются во мраке
Зрачками внутрь и смотрят в глубину.

Завороженная: в созвучьях мира
Нет рифмы совершеннее и строже,
Чем та, что по тебе проходит дрожью.
На лбу твоем растут листва и лира,

Ты вся, как песнь любви, из нежных слов,
Слетевших наподобье лепестков
С увядшей розы, чтоб закрыть глаза
Тому, кто книгу отложил из-за

Желания тебя увидеть.
Как Будто каждый ствол заряжен,
Но медлит с выстрелом, покуда знак

Не дан, и ты вся — слух, и взгляд твой влажен
Как у купальщицы в пруду лесном,
Оборотившемся ее лицом.

Святой поднялся, обронив куски
Молитв, разбившихся о созерцанье:
К нему шел вырвавшийся из преданья
Белесый зверь с глазами, как у лани
Украденной, и полными тоски.

В непринужденном равновесье ног
Мерцала белизна слоновой кости
И белый блеск, скользя по шерсти тек,
А на зверином лбу, как на помосте,
Сиял, как башня в лунном свете, рог
И с каждым шагом выпрямлялся в росте.

Пасть с серовато-розовым пушком
Слегка подсвечивалась белизной
Зубов, обозначавшихся все резче,
И ноздри жадно впитывали зной.
Но взгляда не задерживали вещи:
Он образы метал кругом,
Замкнув весь цикл преданий голубой.

Эта мука — проходить трясиной
Неизведанного в путах дней —
Поступи подобна лебединой.

Смерть — конечное непостиженье
Основанья нашей жизни всей —
Робкому его же приводненью.

Подхватив его, речное лоно
Постепенно, нежно и влюбленно,
Все теченье снизу уберет,
Лебедь же теперь, воссев на ложе,
С каждым мигом царственней и строже
И небрежней тянется вперед.

Испанская танцовщица

Как спичка, чиркнув, через миг-другой
Выбрасывает языками пламя,
Так, вспыхнув, начинает танец свой
Она, в кольцо зажатая толпой
И кружится все ярче и упрямей.

И вот — вся пламя с головы до пят.

Воспламенившись, волосы горят,
И жертвою в рискованной игре
Она сжигает платье на костре,
В котором изгибаются, как змеи,
Трепещущие руки, пламенея.

И вдруг она, зажав огонь в горстях,
Его о землю разбивает в прах
Высокомерно, плавно, величаво,
А пламя в бешенстве перед расправой
Ползет и не сдается и грозит.
Но точно и отточенно и четко,
Чеканя каждый жест, она разит
Огонь своей отчетливой чечеткой.

Святой Себастьян

Будто лежа он стоит, высок,
Мощной волею уравновешен,
Словно мать кормящая нездешен,
И в себе замкнувшись, как венок.

Стрелы же охотятся за ним,
И концами мелкой дрожью бьются,
Словно вспять из этих бедер рвутся.
Он стоит — улыбчив, нераним.

Лишь на миг в его глазах тоска
Болью обозначилась слегка,
Чтоб он смог презрительней и резче
Выдворить из каждого зрачка
Осквернителя прекрасной вещи.

Орфей, Евридика, Гермес

В тех странных копях обитали души,
Прожилками серебряной руды
Пронизывая тьму. Среди корней
Кровь проступала, устремляясь к людям,
Тяжелой, как порфир, казалась кровь.
Она одна была красна.

Там были
Никем не населенные леса,
Утесы и мосты над пустотою.
И был там пруд, огромный, тусклый, серый.
Навис он над своим далеким дном,
Как над землею — пасмурное небо.
Среди лугов тянулась терпеливо
Извилистая длинная дорога
Единственною бледною полоской.

И этою дорогой шли они.

И стройный человек в одежде синей
Шел молча первым и смотрел вперед.
Ел, не жуя, дорогу шаг его,
Тяжелой ношей из каскада складок
Свисали крепко стиснутые руки,
Почти совсем забыв о легкой лире,
Которая врастала в левый локоть,
Как роза в сук оливковый врастает,
Раздваивались чувства на ходу:
Взор, словно пес, бежал вперед стремглав,
Бежал и возвращался, чтобы снова
Бежать и ждать на ближнем повороте, —
А слух, как запах, мешкал позади.

Порой казалось, достигает слух
Тех двух других, которые, должно быть,
Не отстают при этом восхожденье.
И снова только звук его шагов,
И снова только ветер за спиною.
Они идут — он громко говорил,
Чтобы услышать вновь, как стихнет голос.
И все-таки идут они, те двое,
Хотя и медленно. Когда бы мог
Он обернуться (если б обернувшись,
Он своего деянья не разрушил,
Едва-едва свершенного) — увидеть
Он мог бы их, идущих тихо следом.

Вот он идет, бог странствий и вестей,
Торчит колпак над светлыми глазами,
Мелькает посох тонкий перед ним,
Бьют крылья по суставам быстрых ног,
Ее ведет он левою рукою.

Ее, ту, так любимую, что лира
Всех плакальщиц на свете превзошла,
Вселенную создав над нею плачем
Вселенную с полями и ручьями,
С дорогами, с лесами, со зверьем;
Всходило солнце в жалобной вселенной,
Такое же, как наше, но в слезах,
Светилось там и жалобное небо,
Немое небо в звездах искаженных…
Ее, ту, так любимую…

Шла рядом с богом между тем она,
Хоть и мешал ей слишком длинный саван,
Шла неуверенно, неторопливо.
Она в себе замкнулась, как на сносях,
Не думая о том, кто впереди,
И о своем пути, который в жизнь ведет.
Своею переполнена кончиной,
Она в себе замкнулась.
Как плод созревший — сладостью и мраком,
Она была полна своею смертью.

Вторичным девством запечатлена,
Она прикосновений избегала.
Закрылся пол ее. Так на закате
Дневные закрываются цветы.
От близости чужой отвыкли руки
Настолько, что прикосновенье бога
В неуловимой легкости своей
Болезненным казалось ей и дерзким.
Навеки перестала быть она
Красавицею белокурой песен,
Благоуханным островом в постели.
Тот человек ей больше не владел.

Она была распущенной косою,
Дождем, который выпила земля,
Она была растраченным запасом.

Успела стать она подземным корнем.

И потому, когда внезапно бог
Остановил ее движеньем резким
И горько произнес: «Он обернулся», —
Она спросила удивленно: «Кто?»

Там, где во тьме маячил светлый выход,
Стоял недвижно кто-то, чье лицо
Нельзя узнать. Стоял он и смотрел,
Как на полоску бледную дороги
Вступил с печальным взглядом бог-посланец,
Чтобы в молчанье тень сопровождать,
Которая лугами шла обратно,
Хоть и мешал ей слишком длинный саван,
Шла неуверенно, неторопливо…

Из «Дуинских элегий»


libking.ru

Читать онлайн электронную книгу Стихи - Райнер Мария Рильке. Стихи бесплатно и без регистрации!

Когда придет зима, деревья жизни?

Мы не едины. Нам бы поучиться

У перелетных птиц. Но слишком поздно

Себя мы вдруг навязываем ветру

И падаем на безучастный пруд.

Одновременно мы цветем и вянем.

А где-то ходят львы, ни о каком

Бессилии не зная в блеске силы.

А нам, когда мы ищем единенья,

Другие в тягость сразу же. Вражда

Всего нам ближе. Любящие даже

Наткнутся на предел, суля себе

Охотничьи угодья и отчизну.

Эскиз мгновенья мы воспринимаем

На фоне противоположности.

Вводить нас в заблужденье не хотят.

Нам неизвестны очертанья чувства, —

Лишь обусловленность его извне.

Кто не сидел, охваченный тревогой,

Пред занавесом сердца своего,

Который открывался, как в театре,

И было декорацией прощанье.

Нетрудно разобраться. Сад знакомый

И ветер слабый, а потом танцовщик.

Не тот. Довольно. Грим тут не поможет.

И в гриме обывателя узнаешь,

Идущего в квартиру через кухню.

Подобным половинчатым личинам

Предпочитаю цельных кукол я.

Я выдержать согласен их обличье

И нитку тоже. Здесь я. Наготове.

Пусть гаснут лампы, пусть мне говорят:

«Окончился спектакль», пускай со сцены

Сквозит беззвучной серой пустотой,

пусть предки молчаливые мои

Меня покинут. Женщина. И мальчик

С косыми карими глазами, пусть…

Я остаюсь. Тут есть на что смотреть.

Не прав ли я? Ты тот, кто горечь жизни

Из-за меня вкусил, отец мой, ты

Настоем темным долга моего

Упившийся, когда я подрастал,

Ты, тот, кто будущность мою вкушая,

испытывал мой искушенный взгляд, —

Отец мой, ты, кто мертв теперь, кто часто

Внутри меня боится за меня,

Тот, кто богатство мертвых, равнодушье

Из-за судьбы моей готов растратить,

Не прав ли я? Не прав ли я, скажите,

Вы, те, кто мне любовь свою дарили,

Поскольку вас немного я любил,

Любовь свою мгновенно покидая,

Пространство находя в любимых лицах,

Которое в пространство мировое

Переходило, вытесняя вас…

По-моему, недаром я смотрю

Во все глаза на кукольную сцену;

Придется ангелу в конце концов

Внимательный мой взгляд уравновесить

И тоже выступить, сорвав личины.

Ангел и кукла: вот и представленье.

Тогда, конечно, воссоединится

То, что раздваивали мы. Возникнет

Круговорот вселенский, подчинив

Себе любое время года. Ангел

Играть над нами будет.

Мертвецы,

пожалуй, знают, что дела людские —

Предлог и только. Все не самобытно.

По крайней мере, в детстве что-то сверх

Былого за предметами скрывалось,

И с будущим не сталкивались мы.

Расти нам приходилось, это верно,

Расти быстрее, чтобы угодить

Всем тем, чье достоянье — только возраст,

Однако настоящим в одиночку

Удовлетворены мы были, стоя

В пространстве между миром и игрушкой,

На месте том, что с самого начала

Отведено для чистого свершенья.

Кому дано запечатлеть ребенка

Среди созвездий, вверив расстоянье

Его руке? Кто слепит смерть из хлеба,

Во рту ребенка кто ее оставит

Семечком в яблоке?.. Не так уж трудно

Понять убийц, но это: смерть в себе,

Всю смерть в себе носить еще до жизни,

Носить, не зная злобы, это вот

Неописуемо.

librebook.me

Рильке, Райнер Мария — Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Рильке.

Ра́йнер Мари́я Ри́льке (нем. Rainer Maria Rilke, полное имя: René Karl Wilhelm Johann Josef Maria Rilke — Рене Карл Вильгельм Иоганн Йозеф Мария Рильке; 4 декабря 1875, Прага — 29 декабря 1926, Вальмонт, Швейцария) — один из самых влиятельных поэтов-модернистов XX века. Родился в Праге, имел австрийское гражданство, писал по-немецки. Был одним из поклонников Сёрена Кьеркегора. Испытал влияние философии экзистенциализма. Жил и работал в Триесте, Париже, Швейцарии. Писал также прозу.

Райнер Мария Рильке родился 4 декабря 1875 года в Праге в семье чиновника по железнодорожному ведомству Йозефа Рильке и Софи Рильке (урождённой Энтц). Был первым сыном в семье, потом у него появился брат. Получил имя при рождении — Рене Карл Вильгельм Иоганн Йозеф Мария Рильке.

1882—1887.

1884. Развод родителей, сын остаётся жить с отцом. Первые детские стихи Рильке.

1886—1891. Обучение в кадетском и высшем реальном военном училище.

1891—1892. С сентября по май — занятия в торговом училище (Торговая академия в Линце).

1892—1895. Завершает среднее образование, сдаёт экзамены на аттестат зрелости в Праге. Пишет первые рассказы — в том числе Пьер Дюмон (1894). Выходит первый поэтический сборник «Жизнь и песни» (1894).

1896. Учится в Пражском университете, сперва на философском, затем на юридическом факультете. Выходит поэтический сборник «Жертвы ларам».

1897. Первая поездка в Италию (Арко, Венеция). По возвращении в Германию — знакомство с Лу Андреас-Саломе, пробуждение интереса к России. В октябре 1897 — переезд в Берлин, где Рильке обосновывается до 1901 года, учится в Берлинском университете. Пишет три выпуска поэтических сборников «Подорожник», сборник стихов «Увенчанный снами».

1898. Выходят в свет сборник стихов «Сочельник», сборник малой прозы «Мимо жизни», драма «Без настоящего». Весной — вторая поездка в Италию (Арко, Флоренция, Виареджо).

1899. С апреля по июнь — первая поездка в Россию (Москва — Петербург) со своей тогдашней подругой Лу Андреас-Саломе, по настоянию которой сменил своё первое имя Рене на более «мужественное» Райнер. Там он встретился со Львом Толстым, художниками Ильёй Репиным и Леонидом Пастернаком, отцом Бориса Пастернака. В 1920 году поэт отмечал: «Россия сделала меня таким, каким я стал, внутренне я происхожу именно оттуда, именно она — родина всех моих инстинктов, мой внутренний исток», а в 1934 году, на первом съезде советских писателей, Борис Пастернак сказал: «Рильке совершенно русский. Как Гоголь. Как Толстой!»[6]. В Германии выходят в свет «Две пражские истории» и сборник стихов «Мне на праздник» (Mir zur Feier).

1900. Опубликован сборник малой прозы «О Господе Боге и иное», первая редакция «Историй о Господе Боге» (1900), книга, в которой отразились русские и итальянские впечатления Рильке. С мая по август — второе пребывание в России (Москва — Тула — Ясная Поляна — Киев — Кременчуг — Полтава — Харьков — Воронеж — Саратов — Симбирск — Казань — Нижний Новгород — Ярославль — Москва). Во время второго визита в Москву снова встречался с семьёй Пастернаков и познакомился с поэтом Спиридоном Дрожжиным. В 1900—1901 годах написал несколько стихотворений на русском языке. Позднее он называл своей родиной два места: Богемию и Россию[7]. Впоследствии Рильке вёл переписку (отчасти стихотворную) с Мариной Цветаевой, хотя лично они так и не встретились. Цветаева посвятила памяти Рильке поэму «Новогоднее» и очерк «Твоя смерть». Интенсивные занятия русской литературой (Толстой, Достоевский, Чехов) и искусством, переводы с русского («Слово о полку Игореве», С. Дрожжин, 3. Гиппиус). С августа по приглашению художника Генриха Фогелера, Рильке живет в деревушке Ворпсведе, своеобразной колонии художников, где знакомится с ваятельницей Кларой Вестхофф и художницей Паулой Беккер. Первая вскоре станет женой поэта, второй он посвятит свой знаменитый реквием «По одной подруге».

1901 Женится на Кларе Вестхофф, дочери скульптора (Clara Westhoff). В декабре родилась дочь Рут (Ruth).

1902 Выходит в свет сборник новелл «Последние», рассказ «Победивший дракона» , драма «Жизнь как жизнь», первый вариант сборника «Ранние стихотворения», и первое издания «Книги картин». В августе — переезжает в Париж, который становится центром для его скитальческой жизни. Знакомится с Роденом.

1903 Выходят в свет две книги Рильке об искусстве — «Ворпсведе» и «Огюст Роден» . Начинается переписка с Францем Каппусом, которая продлится до 1908 г. и которая потом сложится в книгу «Письма к молодому поэту». Поездка в Италию (Генуя, Виареджо), летние каникулы в Ворпсведе. Осенью — переезжает в Рим.

1904 Выходит в свет книга прозы «Истории о Господе Боге». Закончена драма «Белая княгиня». С конца июня по декабрь живет в Швеции, а затем в Дании.

1905 Поэт живет в Медоне, под Парижем, в загородной мастерской Родена, и работает у него секретарем. На Рождество выходит в свет «Часослов».

1906 В январе едет в Шартр и начинает поэтический цикл о Шартрском соборе. Весной — поездка по Германии. В мае — разрыв с Роденом, который увольняет Рильке без предупреждения, после чего он переезжает в Париж. Работает над первой частью «Новых стихотворений». Опубликованы «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» (написана в 1899) и второе издание «Книги картин».

1907 Живет на Капри и встречается с Максимом Горьким. Познакомился и сдружился с Рудольфом Касснером. Затем до конца октября — в Париже. Посещает выставку Сезанна в «Осеннем салоне», из писем этой поры позднее будет составлена книга «Письма о Сезанне». Выходит в свет первая часть «Новых стихотворений». Переиздает книгу «Огюст Роден», дополненную текстом доклада о великом скульпторе.

1908 Поездка в Италию. В мае — переезд в Париж и возобновление интенсивного общения с Роденом. Выходят в свет «Новых стихотворений вторая часть» и перевод «Сонетов с португальского» английской поэтессы Элизабет Баррет Браунинг.

1909 Выходит книга «Реквием». Знакомится с княгиней Марией Турн-и-Таксис Гогенлоэ, чьим покровительством и поддержкой Рильке будет пользоваться до конца жизни. Выходит второе переработанное и расширенное издание «Ранних стихотворений».

1910 Первое пребывание в принадлежащем Турн-и-Таксисам замке Дуино под Триестом, затем Венеция и Париж. С ноября путешествует по Северной Африке. Выход в свет «Записок Мальте Лауридса Бригге».

1911 Продолжение путешествия по Северной Африке, затем возвращается в Париж. Едет из Парижа на автомобиле вместе с княгиней Марией Турн-и-Таксис в Дуино.

1912 Возникновение поэтического цикла «Жизнь Девы Марии» и первых «Дуинских элегий». Поездки в Венецию и Испанию. Переводит с французского анонимную проповедь XVII века «Любовь Магдалины».

1913 Опубликованы «Жизнь Девы Марии», сборник ранней лирики «Первые стихотворения» и перевод с французского «Португальских писем», приписываемых португальской монахине Марианне Алькофорадо (1640—1723). Начинает работу над переводами лирики Микеланджело.

1914 Создается поэтический цикл «Пять гимнов», посвященный начавшейся войне.

1915 Весь год — в Мюнхене. Возвращение к «Дуинским элегиям».

1916 Рильке на полгода призван в австро-венгерскую армию в Вене, в военном архиве.

1918 В переводе Рильке выходят в свет «Двадцать четыре сонета Луизы Лабэ Лионской» (с итальянского и французского, XVI век). Последние переводы из Микеланджело, переводит два сонета Петрарки.

1920 Поэтический цикл «Из наследия графа К. В.». Опубликована драма «Белая княгиня».

1921 Живет в замке Мюзо (Muzot) в Швейцарии, кантон Вале. Начало напряженной творческой работы. Первые переводы из Поля Валери.

1922 Весь год почти безвыездно живет в Мюзо. В феврале период творческого взлета. Поэт завершает «Дуинские элегии» и создает «Сонеты к Орфею». В декабре — апогей работы над переводами Поля Валери. «Сонеты к Орфею» были написаны Рильке за очень короткий срок, практически «на одном дыхании», в 1922 году в замке Мюзо. 55 стихотворений Рильке написал за 14 дней. Они вышли отдельной книгой уже в 1923 году. Это был пик творчества Рильке и одновременно его последняя значительная книга стихов, хотя до смерти в 1926 году он написал ещё один сборник стихотворений на французском языке. Сонеты посвящены памяти молодой танцовщицы Веры Оукамы Кнооп, дочери знакомых Рильке, которая умерла в возрасте 19 лет от лейкемии.

1923 Опубликованы «Дуинские элегии» и «Сонеты к Орфею». Начиная с 1923 г. подолгу находился в санатории Террите (Territet) на Женевском озере в связи с ухудшением состояния здоровья. Врачи долго не могли поставить ему правильный диагноз. Только незадолго до смерти у него определили лейкемию (белокровие), от которой он и скончался 29 декабря 1926 года.

1924 Снова живет в Мюзо. Новый период творческой активности: возникают шедевры поздней лирики. Кроме того, Рильке пишет стихи по-французски. Летом — месяц на курорте Рагац.

1925 В Германии выходит книжка переводов Валери.

1926 Живет в Мюзо и Рагаце. Интенсивно переписывется с Мариной Цветаевой. С осени — попеременно в Мюзо, Лозанне, Сьоне, Сиерре. Выходит книга французских стихов Рильке «Сады» с приложением «Валезанских катренов» . Последние переводы из Поля Валери. С 30 ноября — снова в клинике Валь-Монт. 29 декабря — умер от лейкемии.

Он сам выбрал надпись для своего надгробия:

Rose, oh reiner Widerspruch, Lust,

Niemandes Schlaf zu sein unter soviel Lidern.

(Роза, о чистая двойственность чувств, каприз:

быть ничьим сном под тяжестью стольких век).

(Перевод Вячеслава Куприянова)

Похоронен на деревенском кладбище в коммуне Рарон, кантон Вале, Швейцария.

Своими любимыми книгами называл Библию и произведения Енса Петера Якобсена.

  • В честь Рильке назван кратер на Меркурии.
  • Изображен на австрийской почтовой марке 1976 года.

Поэтические сборники[править | править код]

  • Жизнь и песни / Leben und Lieder (1894)
  • Жертвы ларам / Larenopfer (1895)
  • Увенчанный снами / Traumgekrönt (1897)
  • Сочельник (другой вариант перевода — Адвент) / Advent (1898)
  • Первые стихотворения / Erste Gedichte (1903)
  • Мне на праздник / Mir zur Feier (1909)
  • Книга образов / Buch der Bilder (1902)
  • Часослов / Stundenbuch (1905)
  • Новые стихотворения (I—II)/ Neue Gedichte (1907-08)
  • Цикл «Жизнь Девы Марии» / Das Marien-Leben (1912)
  • Дуинские элегии / Duineser Elegien (1912/1922)
  • Сонеты к Орфею / Sonette an Orpheus (1923)
  • Явления Христа

Проза[править | править код]

Роман[править | править код]
  • Записки Мальте Лауридса Бригге / Die Aufzeichnungen des Malte Laurids Brigge (1910)
Рассказы[править | править код]
  • Пьер Дюмон (1894)
  • Истории о Господе Боге (1900)
  • Победивший дракона (1902)
  • Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке (1906)
Из книг об искусстве[править | править код]
  • Ворпсведе (1903)
  • Огюст Роден (1903)
  • Об Искусстве
Письма[править | править код]
  • Письма к молодому поэту (1903—1905 гг.)
Заметки о путешествиях[править | править код]
  • Флорентийский дневник (1898)
  • Неусыхин А. И. Основные темы поэтического творчества Рильке : статья // Новые стихотворения. Новых стихотворений вторая часть / Р. М. Рильке ; изд. подгот. К. П. Богатырёв, Г. И. Ратгауз, Н. И. Балашов ; отв. ред. Н. И. Балашов. — М. : Наука, 1977. — Приложения. — С. 420—443. — 544 с. — (Литературные памятники / Академия наук СССР ; председатель ред. коллегии Д. С. Лихачёв).
  • Ратгауз Г. И. Райнер Мария Рильке (Жизнь и поэзия) : статья // Новые стихотворения. Новых стихотворений вторая часть / Р. М. Рильке ; изд. подгот. К. П. Богатырёв, Г. И. Ратгауз, Н. И. Балашов ; отв. ред. Н. И. Балашов. — М. : Наука, 1977. — Приложения. — С. 373—419. — 544 с. — (Литературные памятники / Академия наук СССР ; председатель ред. коллегии Д. С. Лихачёв).
  • Хондзинский П., прот. Любящие, возлюбленные и разделяющая их любовь: концепция любви в романе Райнера Марии Рильке «Записки Мальте Лауридса Бригге» // Филаретовский альманах. 2018. № 14. С. 17–36

ru.wikipedia.org

Райнер Мария Рильке - Песнь любви: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

О как держать мне надо душу, чтоб
она твоей не задевала? Как
ее мне вырвать из твоей орбиты?
Как повести ее по той из троп,
в углах глухих петляющих, где скрыты
другие вещи, где не дрогнет мрак,
твоих глубин волною не омытый?

Но все, что к нам притронется слегка,
нас единит, – вот так удар смычка
сплетает голоса двух струн в один.
Какому инструменту мы даны?
Какой скрипач в нас видит две струны?
О песнь глубин!

Перевод К. Богатырева
_____________________

Как душу удержать мне, чтоб она,
с тобой расставшись, встречи не искала?
О если бы, забытая, одна,
она в дремучем сумраке лежала,
запрятанная мной в тайник такой,
куда б ничто твоё не проникало!

Но как смычок, двух струн коснувшись вдруг,
из них единый исторгает звук,
так ты и я: всегда звучим мы вместе.
Кто трогает их, эти две струны?
И что за скрипка, где заключены
такие песни?

Перевод Е. Храмова
_____________________
Что сделать, чтобы впредь душа моя
с твоею не соприкасалась? Как
к другим вещам ей над тобой подняться?
Ах, поселить ее хотел бы я
среди утрат, во тьме, где, может статься,
она затихнет и, попав впросак,
на голос твой не станет отзываться.
Но что бы порознь не коснулось нас,
мы в голос откликаемся тотчас —
невольники незримого смычка.
На гриф нас натянули, — но на чей?
И кто же он, скрипач из скрипачей?
Как песнь сладка.

Перевод В. Летучего

Анализ стихотворения «Песнь любви» Рильке

Райнер Мария Рильке — один из крупнейших представителей западноевропейской поэзии начала XX века. Заслуженная слава пришла к поэту еще при жизни. Огромным уважением Рильке пользовался у русских поэтов Серебряного века.
Произведение «Песнь любви» входит в книгу «Новые стихотворения» (1907 г.), которая открывает собой совершенно новый этап в творчестве Рильке. Мы анализируем данное стихотворение по классическому русскому переводу К. Богатырева, который наиболее точно передает сокровенные мысли и переживания автора.

Стихотворение относится к жанру философско-любовной лирики. Основная тема произведения — любовь. Но она рассматривается автором не просто как одно из человеческих чувств. Прежде всего, это ощущение невероятной духовной близости. При этом физические отношения не играют абсолютно никакой роли, они даже не упоминаются. Общение между влюбленными происходит только на духовном уровне. Оно настолько близкое, что лирический герой не представляет себе существование без любимой.

Композиция произведения построена на противопоставлении. В первой части лирический герой задается риторическими вопросами о том, каким образом он сможет «уберечь» свою душу от слияния с душой возлюбленной. Вторая часть — торжественное заключение о невозможности такого разделения. В ней содержится философское рассуждение автора о неизбежности единения двух родственных душ. Поэт использует религиозный мотив: «песнь любви» — творение неведомого музыканта («какой скрипач»), который символизирует собой высшую силу.

К. Богатырев при переводе постарался максимально точно передать художественно-выразительные средства, которыми пользовался Рильке. Центральный образ — сравнение душ влюбленных с «голосами двух струн». Развивая свою мысль, автор сравнивает Бога с таинственным «скрипачом», из «инструмента» которого льются звуки любовной мелодии. Счастью духовного единства противопоставлено существование в одиночестве, которое сравнивается с «углами глухими петляющими». Также можно выделить олицетворения («не дрогнет мрак», «удар смычка сплетает»), метафоры («из твоей орбиты», «волною не омытый»).

Как уже упоминалось, большое значение имеют риторические вопросы автора. Вначале они придают произведению особую эмоциональную окраску, создают нужный возвышенный настрой. В финале эти вопросы переходят в философскую плоскость, заставляют читателя задуматься о том, что настоящая любовь возникает под влиянием высшей силы. Заключительное восклицание («О песнь глубин») подводит итог размышлениям лирического героя. Оно подчеркивает, что человек не властен над своими чувствами, ему остается только склониться в безмолвном восхищении перед прекрасной мелодией Творца.

Богатырев при переводе очень удачно смог передать фонетическую изобразительность произведения. В оригинале ярко выражена аллитерация на [r], [rt], [st], [str]. В переводе эти звуки повторяются:

Как повести ее по той из троп,
В углах глухих петляющих, где скрыты
Другие вещи, где не дрогнет мрак…

Какому инструменту мы даны?
Какой скрипач в нас видит две струны?

Эти звуковые сочетания подчеркивают эмоциональный накал лирического героя, искренность его чувства.

В русской поэтической традиции звук [о] связан с возвышенными и торжественными понятиями. Поэтому Богатырев широко использует ассонанс на этот звук:

…из твОей Орбиты?
Как пОвести ее пО тОй из трОп…

ТвОих глубин вОлнОю не Омытый?
НО все, чтО к нам притрОнется слегка…

Стихотворение «Песнь любви» — великолепный образец любовной лирики Рильке. Поэт предлагает читателю самому найти ответ на вечный вопрос о гармоничности человеческих отношений, о глубоких истоках этих отношений и их связи с Богом.

rustih.ru

Райнер Мария Рильке - Элегия (О растворенье в мирах): читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Марине Цветаевой-Эфрон

О растворенье в мирах, Марина, падучие звезды!
Мы ничего не умножим, куда б ни упали, какой бы
новой звездой! В мирозданье давно уж подсчитан итог.
Но и уменьшить не может уход наш священную цифру:
вспыхни, пади, — все равно ты вернешься в начало начал.

Стало быть, всё — лишь игра, повторенье, вращенье по кругу,
лишь суета, безымянность, бездомность, мираж?
Волны, Марина, мы море! Звезды, Марина, мы небо!
Тысячу раз мы земля, мы весна, Марина, мы песня,
радостный льющийся звон жаворонка в вышине.
Мы начинаем, как он, — осанной, — но темная тяжесть
голос наш клонит к земле и в плач обращает наш гимн.
Плач… Разве гимну не младший он брат, — но склоненный?
Боги земли — они тоже хотят наших гимнов, Марина.
Боги, как дети, невинны и любят, когда мы их хвалим.
Нежность, Марина, раздарим себя в похвалах.
Что назовем мы своим? Прикоснемся дрожащей рукою
к хрупкому горлу цветка. Мне пришлось это видеть на Ниле.
Как спускаются ангелы и отмечают крестами двери невинных,
так и мы — прикасаемся только к вещам: вот эту не троньте.
Ах, как мы слабы, Марина, отрешены — даже в самых
чистых движеньях души. Прикоснуться, пометить — не больше.
Но этот робкий порыв, когда одному из нас станет
невмоготу, когда он возжаждет деянья, —
жест этот мстит за себя — он смертелен. И всем нам известна
эта смертельная сила: ее сокровенность и нежность,
и неземной ее дар — наделять нас, смертных, бессмертьем.

Небытие… Припомни, Марина, как часто
воля слепая влекла нас сквозь ледяное преддверье
новых рождений… Влекла — нас? Влекла воплощенное зренье,
взгляд из-под тысячи век. Всего человечьего рода
сердце, что вложено в нас. И как перелетные птицы,
слепо тянулись мы к дальней невидимой цели.
Только нельзя, Марина, влюбленным так много
знать о крушеньях. Влюбленных неведенье — свято.
Пусть их надгробья умнеют, и вспоминают под темной
сенью рыдающих крон, и разбираются в прошлом.
Рушатся только их склепы; они же гибки, как лозы:
их даже сильно согнуть значит сделать роскошный венок.
Легкие лозы на майском ветру! Неподвластны
истине горького «Вечно», в которой живешь ты и дышишь.
(Как я тебя понимаю, о женский цветок на том же
неопалимом кусте! Как хочу раствориться в дыханье
ветра ночного и с ним долететь до тебя!)
Исстари боги внушали нам — все вполовину!
Мы ж налились дополна, как полумесяца рог.
Но и когда на ущербе, когда на исходе, —
цельность сберечь нашу может лишь он — одинокий,
гордый и горестный путь над бессонной землею.

(А. Карельский)

rustih.ru

Райнер Мария Рильке - Из цикла "Дары": читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

О святое мое одиночество — ты!
И дни просторны, светлы и чисты,
как проснувшийся утренний сад.
Одиночество! Зовам далеким не верь
и крепко держи золотую дверь,
там, за нею, — желаний ад.

(А. Ахматова)

* * *

Далёко город. Я один.
Ручей скользит звеня,
и нагоняет шум вершин
истому на меня.

Весь лес — во сне, весь мир — вовне,
а на сердце светло.
И одиночество ко мне
кладет на грудь чело.

(С. Петров)

* * *

Люблю позабытых в сенях Богородиц,
которые кротко кого-то ждут,
люблю, как в венках и мечтах на колодец
русые девушки тихо идут.

Люблю, когда дети глазами ширяют
изумленно на звездную высоту,
и дни, когда песней они одаряют,
и ночи, когда бывают в цвету.

(С. Петров)

* * *

Сухие елки дышат хрипло,
как воротник, пушится снег,
на сучьях блесток поналипло
и смотрят вслед дороге скриплой
оконца из-под сонных век.

В печи искристым треснет громом
полено так, что дрогнет дом.
Часы идут шажком знакомым,
а день, как вечность, белым комом
растет и пухнет за окном.

(С. Петров)

* * *

В бору сосновом снежно, глухо.
Оттуда вечер — на село
И тихо подставляет ухо
под окна, где еще светло.

И замирает каждый дом.
Старухе в кресле что-то снится,
мать — как домашняя царица,
боятся мальчики резвиться.
Послушать, что в избе творится
пробрался вечер, а все лица
глядят на темень за окном.

(С. Петров)

* * *

Над белым замком все белым-бело.
В зеркальный зал крадется слепо ужас.
Вцепился в стены плющ, предсмертно тужась.
Дороги в мир давно перемело.

Пустое небо виснет тяжело.
И к двери мимо белых балдахинов
тоска прокралась. Но, часы покинув,
куда-то время умирать ушло.

(С. Петров)

* * *

Парк! В старых липах явись мне! Или
ты потерялся уже навсегда,
тот, где с тишайшею мы бродили
возле священного пруда.

Лебеди, гордым подобно доннам,
над водой серебристою склонены,
и, словно сказанье о граде надонном,
розы всплывают из глубины.

В парке цветы большеглазы, как дети,
в том, где мы с нею стоим вдвоем,
улыбаемся и в предзакатном свете,
сами не зная кого, но ждем…

(С. Петров)

rustih.ru

Райнер Мария Рильке - Цари: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

I

То были дни, когда в огне и дыме
сходились горы; водами живыми
река гремела, в берега бия, —
два странника призвали божье имя,
И, хворость одолевши, перед ними
встал богатырь из Мурома, Илья.

Состарились родители, дотоле
от пней и камня расчищая луг, —
но взрослый сын воспрянул, вышел в поле
и в борозду вогнал тяжелый плуг.
Он вырывал деревья, что грознее
бойцов стояли твердо сотни лет,
и тяжесть поднимал, смеясь над нею,
и корни извивались, точно змеи,
впервые видящие свет.

Испив росы, отцовская кобыла
по-богатырски сделалась крепка
и звонким ржаньем словно говорила,
что радуется мощи седока, —
постигли оба: сказочная сила
зовет их, и дорога нелегка.

И скачут… может быть, тысячелетье.
Кто время сосчитать хоть раз сумел —
(а сколько лет он сиднем просидел?),
где колдовство — не различить на свете.

Природой меры миру не дано,
тысячелетьям нет числа…

Пойдут вперед те, кто дремал давно
в краю, где сумерки и мгла.

II

Еще повсюду стерегли драконы
волшебные леса, дыша огнем,
но дети подрастали день за днем,
но шли, благословившись у иконы,
мужи на битву с хищным Соловьем-
Разбойником, как дикий зверь, опасным,
который свил на девяти дубах
себе гнездо и свистом громогласным,
как светопреставление, ужасным,
ночь напролет в округе сеял страх;

весенний мрак, неведомое чудо —
немыслимей, ужаснее всего;
ничто не угрожает ниоткуда,
но все вокруг — обман и колдовство, —
так шли мужи, пути не разбирая,
всем телом содрогаясь меж теней,
за шагом шаг в глухую тьму ступая
И, словно челн, захлебываясь в ней.

И лишь сильнейшие остались живы,
встречая дикий свист, без перерыва
из этой глотки, как из-под земли,
несущийся, но все же шли и шли

они в леса, взрослея понемногу,
одолевая робость и тревогу, —
и так со многим справиться смогли
их руки крепкие. И дни настали,
когда они, бесстрашные, вставали
и стены возводили в твердой вере.

И, наконец, из чащи вышли звери,
покинув ненавистные берлоги,
И двинулись, куда вели дороги,
устало рыская от двери к двери, —
пристыжены, бессильны и убоги, —
чтоб тихо лечь собратьям старшим в ноги.

III

Его слуги кормились ночью и днем
мешаниной невнятных слухов, —
слухи были о нем, и только о нем.

Перед ним холопы валились ничком.

Женщины, кидая тревожные взгляды,
сговаривались в покоях своих,
а он в потемках подслушивал их,
и служанки шептали ему про яды.

Ни ларя у стены, ни лавки, ни скрыни,
и убийцы, прячась в монашьей личине,
справляли кровавое торжество.

И ничто не защищало его,
кроме взгляда, кроме шагов украдкой
в тишине по лестнице шаткой,
кроме гладкой стали жезла.

Ничего, кроме рясы, что плечи жгла.
(и озноб сквозь нее, словно когтями,
исходя от сводов, впивался в монаха),
ничего, что было бы призвано им,
ничего, кроме страха днями, ночами,
ничего, кроме все охватившего страха,
что гнал его вдоль этих гонимых,
вдоль этих темных и недвижимых
и, быть может, виновных лиц.

Любого, кто мешкал рухнуть ниц,
он убийцей считал, и, озлоблен и мрачен,
рвал одежды на нем своею рукой,
а затем, у окна забывшись, с тоской
думал: Кто и зачем это нынче схвачен?
Кто я такой? Кто он такой?

IV

Вот час, когда в тщеславном ослепленьи
держава смотрит в зеркала свои.

Последний отпрыск царственной семьи,
монарх безвольный, грезит в забытьи,
ждет почестей на троне; и в смятеньи
откинувшись и уронивши длани
дрожащие на пурпурные ткани,
один в неверном бытии.

Вокруг него склоняются бояре,
одетые в сверкающие латы, —
царь словно обречен жестокой каре
князей, что нетерпением объяты.
Подобострастия полны палаты.

Все помнят о почившем государе,
который часто, буйствуя в угаре
безумия, их бил о камни лбом.
И думы думают они о том,
что старый государь, садясь на трон,
плотней поблекший бархат подминал.

Был мрачной мерой власти он,
и из бояр никто не замечал,
что алые подушки закрывал
наряд тяжелый, золотом горя.

И думают, что мантия царя
померкнет на преемнике больном.
Хотя пылают факелы, но даже
жемчужины не светятся огнем,
что в семь рядов на шее, словно стража;
и оторочка из рубинов та же —
светилась, как вино, — теперь, на нем
черна, как сажа…

Память их не спит.

Они тесней толпятся возле трона,
но все бледнее царская корона
безвольного монарха, — свысока
на них глядит он грустно и смущенно;
все ближе, раболепнее поклоны,
И мнится — в зале слышен звон клинка.

V

Не сгинет от меча и от коварства
монарх, тоской нездешней охранен,
он принимает торжество и царство,
и за него душой болеет он.

К окну в Кремле подходит царь безвольный,
и видит город — белый и престольный —
в тот час, когда ушла ночная мгла,
и в первый день весны звонят по гулким,
березою пропахшим переулкам
к заутрене колокола.

Колокола, чья песня так прекрасна, —
вот первые цари его державы,
его отцы, что с дней татар со славой —
из гнева, кротости, борьбы, забавы,
легенд и крови возникали властно.

Он чувствует их царственное право
его душой овладевать порой,
таинственно входить в его глубины, —
тишайшего на царстве властелина,
всегда, теперь и прежде, на вершины
благочестивой звать мечтой.

И царь благодарит их всей душой
за то, что к жизни щедрым и огромным
порывом, жаждой одарен.
Перед богатством предков силен он,
их житие таинственным и темным
мерещится на фреске золотой.

Как серебро вплетаясь в ткань парчи —
в делах минувших сам себе он мнится,
что было свершено — опять свершится,
в его державе тихой повторится,
в которой меркнут яркие лучи.

VI

Сапфиры в темном серебре оправы
чуть светятся девичьими очами;
и лозы свились гибкими ветвями,
как звери в брачный час среди дубравы;
и жемчуг держит стражу величаво,
в узорах дивных сберегая пламя,
рожденное и скрытое тенями.
Венец, покров и серебро страны —
они в движение вовлечены,
как зерна на ветру, как ключ в долине, —
все светится в мерцаньи со стены.

Темнеют три овала посредине:
лик Матери, и с двух сторон узки,
как две миндалины, в уставном чине
над серебром воздеты две руки.
И темные ладони в тишине
пророчат царство в образе старинном,
что зреет до поры плодом невинным
и наводнится ручейком единым,
единосущным, вечно светлым Сыном
в невиданной голубизне.

Так говорил ладоней взлет,
но лик ее — уже открытый вход,

в тепло вечерних сумерек ведущий.
И свет улыбки, на устах живущей,
в неверной мгле блуждая, угасал.
В земном поклоне царь сказал тогда:

Неужто ты не слышишь крик, идущий
из глубины сердец, и страх гнетущий, —
мы ждем твоей любви; скажи, куда
ушел зовущий лик; куда зовущий?

С великими святыми ты всегда.

В своей одежде жесткой царь продрог,
он в одиночестве познать не мог,
как близок он ее благословенью
и как ото всего вокруг далек.

Безвольный царь раздумием объят,
и пряди редкие волос висят,
скрывая в прошлое ушедший взгляд,
и лик царя, как тот, в златом овале,
ушел в широкий золотой наряд.

(Чтоб встретить Богоматери явленье).

Две ризы золотых мерцали в зале
и прояснялись в отблесках лампад.

(Е. Витковский)

rustih.ru

Райнер Мария Рильке - Из книги "Сонеты к Орфею": читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Часть первая

I

О, дерево! Восстань до поднебесья!
Цвети, послушный слух! Орфей поет.
И все умолкло. Но в молчаньи песне
был предназначен праздник и полет.

Прозрачным стал весь лес. К певцу теснились
и зверь из нор, и жители берлог.
Уже не хищный умысел их влек,
и не в молчаньи звери затаились, —

они внимали. Низкий рев и рык
смирился в их сердцах. Там, где недавно,
как гость незваный, оробел бы звук, —

в любой норе, убежище от вьюг,
где тьма и жадность властвовали явно, —
ты песне храм невиданный воздвиг.

(Г. Ратгауз)

II

Как девочка почти… Ее принес
союз счастливый лиры и напева.
Она пришла, веснянка, королева,
и полонила слух мой, и из роз

постель постлала в нем. И сном ее
стал весь наш мир, и я, плененный, слушал
и леса шум, и луга забытье,
и собственную замершую душу.

О звонкий бог, как ты сумел найти
таких гармоний звуки, что проснуться
она не жаждет? Встала, чтоб почить.

А смерть ее? Дано ль нам уловить
мотив последний этот? — Струны рвутся…
Она уходит… Девочка почти…

(А. Карельский)

III

Конечно, если — бог. Но если он
лишь смертный у порога узкой лиры?
Как в сердце, где расколот образ мира,
воздвигнуть храм свой может Аполлон?

Ты учишь петь. Но что нам твой урок,
нам, вечно страждущим и недовольным?
Петь — значит просто быть. Легко и вольно
лишь ты поешь. Но ты на то и бог.

А мы? Как нам запеть? Когда мы суть?
О юноша, любить — как это мало.
Хоть жжет напев уста тебе — забудь,

что ты запел. Проходит все на свете.
Для песни только бог один — начало.
Она — молитва. И порыв. И ветер.

(А. Карельский)

V

Не воздвигай надгробья. Только роза
да славит каждый год его опять.
Да, он — Орфей. Его метаморфоза
жива в природе. И не надо знать

иных имен. Восславим постоянство.
Певца зовут Орфеем. В свой черед
и он умрет, но алое убранство
осенней розы он переживет.

О, знали б вы, как безысходна смерть!
Орфею страшно уходить из мира.
Но слово превзошло земную твердь.

Он — в той стране, куда заказан путь.
Ему не бременит ладони лира.
Он поспешил все путы разомкнуть.

(Г. Ратгауз)

VII

Да, чтобы славить! Он призван восславить,
гимном восстать из молчанья камней.
Сердцем своим преходящим заставить
соки в божественном вспыхнуть вине.

Страшен ли тлен ему, бури ли грозны,
если вселится в него божество?
Все станет лозой, все станет гроздью
под ослепительным солнцем его.

Что ему прах королей, что почили
в склепах, давно плесневеющих, или
непостоянство ревнивых богов?

Вот он стоит, неумолкнувший вестник,
прямо в воротах у мертвых и песни
им протянул, как пригоршни плодов.

(А. Карельский)

VIII

Только тем устам, что могут славить,
сетовать пристало. Лишь тогда
жалоба остаться с нами вправе
и следить, чтоб каждая беда

сохраняла ясность у подножья
скал, на чьих вершинах — алтари…
Как она сестер своих моложе —
ты на плечи только посмотри!

Радость — знает, Скорбь во всем винится,
только Жалоба, как ученица,
повторяет наизусть утраты.

А потом, очнувшись вдруг от дум,
голос наш поднимет виновато
и протянет небу, как звезду.

(А. Карельский)

IX

С лирою звучной во мглу
шедший, спокоен,
вечности светлой хвалу
воздать достоин.

С мертвыми ведавший вкус
летейского мака,
шепот постигнувший муз,
тайну их знака…

Пусть отраженье мелькнет
и зыблется в призме.
Образ храни и воспрянь.

Там, где кончается грань
смерти и жизни,
голос блаженный поет.

(Г. Ратгауз)

XIX

Облики мира, как облака,
тихо уплыли.
Все, что вершится, уводит века
в древние были.

Но над теченьем и сменой начал
громче и шире
нам изначальный напев твой звучал,
бога игра на лире.

Тайна любви велика,
боль неподвластна нам,
и смерть, как далекий храм,

для всех заповедна.
Но песня — легка и летит сквозь века
светло и победно.

(Г. Ратгауз)

XX

Преподал тварям ты слух в тишине.
Господь, прими же в дар от меня
воспоминание о весне.
Вечер в России. Топот коня.

Скакал жеребец в ночную тьму,
волоча за собою кол.
К себе — на луга, во тьму — одному!
Ветер гриву ему расплел,

к разгоряченной шее приник,
врастая в этот галоп.
Как бился в конских жилах родник!

Даль — прямо в лоб!
Он пел и он слушал. Сказании твоих
круг в нем замкнулся.
Мой дар — мой стих.

(В. Микушевич)

XXV

Но о тебе, хочу, о той, которую знал я
словно чужой, с неизвестным названьем цветок,
раз еще вспомнить, чтоб знали, что им показал я
ту, без которой ни петь я, ни плакать не мог.

Было сначала как танец: замерло робкое тело,
словно замешкалась в мраморе юность твоя.
А потом пролилась в тебя музыка вдруг, и запела,
и переполнила сердца края.

А болезнь подступала. Ложилась настойчивой тенью
темная кровь и, чтоб отвести подозренья,
вдруг обращалась невинным цветеньем весны.

И, темнея, срываясь, играла совсем по-земному.
А потом подошла к беззащитно открытому дому
и постучалась среди гробовой тишины.

(А. Карельский)

XXVI

Ты, о божественный, ты чье бессмертно звучало,
как истязал тебя рой отринутых, дерзких менад!
Ты, о дивный, их вопль заглушил, и стройным началом
в буйной толпе прозвучал твой созидательный лад.

И ни одна не посмела главы или лиры коснуться,
и смертоносные камни легчайшими стали, как пух.
Яростно мчались к тебе, но вот ручейком они льются,
и обретают они полубожественный слух.

Был ты убит, наконец, этим мстительным роем,
песня звучала по-прежнему в сердце скалы или льва,
птицы, оливы. Мы звук ее всюду откроем.

Боже усопший! О, как бесконечен твой след!
Был ты растерзан враждой, и послушная лира мертва.
С этой поры мы — бессмертной природы уста или свет.

(Г. Ратгауз)

Часть вторая

XII

О, полюби перемену! О, пусть вдохновит тебя пламя,
где исчезает предмет и, обновляясь, поет…
Сам созидающий дух, богатый земными дарами,
любит в стремлении жизни лишь роковой поворот.

Все, что замедлило бег, навеки становится косным
Пусть сокровенно оно, бестревожным себя оно мнит.
О, погоди: грозящее сменится вновь смертоносным.
Горе: невидимый молот гремит!

Тех, кто прольется ручьем, с отрадой признает познанье,
и оно их ведет, радуясь зримо и явно,
в область творенья, начала которой открылись в конце.

Каждый счастливый удел — дитя или внук расставанья,
так изумившего всех. И превращенная Дафна,
ставшая лавром, хочет узнать тебя в новом лице.

(Г. Ратгауз)

XXIX

Тихий друг пространств, ты ведать волен:
полнит мир твоих дыханий дрожь.
Ты на круче мрачных колоколен
прозвони к вечере. И поймешь:

мощной силой вдруг зацвел твой ропот.
Обновись в движении сквозном.
В чем, скажи, твой неутешный опыт?
Пить не сладко? Будь же сам вином.

Эта ночь волшебно вдохновит
слух и зренье, и в нежданной встрече
новым смыслом чувства зацветут.
Был ли ты природою забыт? Благостной земле шепни: «Я — вечен». Быстрой влаге вымолви: «Я — тут».

(Г. Ратгауз)

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.