Стихи принцессы атех


Шамиль Пею Стихи Принцессы Атех — Ольга Арефьева и группа "Ковчег"

Дата публикации: .

Предлагаю вашему вниманию произведение, которое написал (и продолжает писать) мой друг Шамиль Пею. Но попало оно в рассылку не по знакомству. По-моему, эти эротически-мистические стихи в прозе — настоящая литературная жемчужина, и они достойны серьёзного издания. Пока они существуют только у нас на сайте и в сделанных вручную автором небольших книгах, которые он дарит друзьям. Надеюсь, вы не будете их пересылать и перепечатывать без указания автора и ссылки на источник.

Ольга Арефьева
29 августа 2003


«Это открытая книга,
а когда её закроешь,
можно продолжать писать её…»

Милорад Павич
«Хазарский словарь»

Я приложила к груди тёплый хлеб — и он стал холодным. (Так и с твоими словами: они всегда смолкают чуть раньше, чем ты протянешь их мне)…

Пока я праздновала твою смерть, мой любимый, — за моим окном успели вырасти два деревца с плодами в голубой листве. Каждое утро я привязываю к веткам свою сотню сердец, и они приманивают своим шелестом две сотни птиц: так я хочу и не могу излечить своё счастье…

Когда граница синевы моих век и граница вечера сомкнули свои тени, как смыкают пальцы рук, уставшие от длинного дневного труда, я подумала, что хорошо быть ещё более некрасивой; но в каких реках мочить свои корни, если ты родился не от матери, и то, что я некрасива, — знаю лишь я?.. Тогда я взяла ветку цветущего граната и смахнула ею свои мысли, точно это — горсть сухих мотыльков…

Как-то днём, когда я, сидя на террасе, слушала свою ночь, — ко мне подошёл человек и налил в мою ладонь вина. Вино перелилось через край ладони и растеклось по столу: тот человек не знал, что в моей ладони — уже было вино… Так и ты говоришь мне свои слова, не зная моей сердцевины. (Поэтому под моей спальней растут деревья, качающиеся сильнее других)…

Если бы ты стал моей кровью — ты и тогда был бы не ближе ко мне, чем слепой полдень к широко раскрывшей глаза полночи: ведь мы — только сгустки тепла с извечной синевой в тёмных как корабельная смола глазах…

Вечером, гладя рукой узоры, испещрившие ковёр, я спросила себя: так ли красив мой голос снаружи, как красив он внутри меня? И — не нашла, что ответить… (Видимо небо слишком сильно прижалось грудью к земле. Так плотно, как дети прижимают к груди пойманного для внезапной игры голубя с перебитыми крыльями…)

В жаркие дни середины лета, когда память кружит над ещё живым, — я чувствую белый запах остановившегося времени… Тогда дороги — сами льнут к моим ногам (дороги, ведущие от одного улья к другому; ведь сердце — улей, полный попробованного кем-то мёда; потому-то мужчины всегда ходят, нося за пазухой потемневшие от пота и страха ножи)… В такие дни — цветы умирают чужой смертью, точно своей собственной, а женщины — умываются теплом своих ладоней, точно парным молоком, и тратят свои жизни быстрее обычного… В такие дни я молюсь всеми своими сердцами. (Молюсь о тишине!..)

Иногда гнев, точно потный зверь, бросается на меня и вгрызается в живот… В такие минуты я прошу: «Отец мой, отпусти мне ещё немного души!..» Тогда где-то далеко, в степи, умирает путник или ящерица, ведь каждый человек живёт, точно нащупывая свою судьбу среди вороха чужих, настолько привыкнув к Любви, что перестаёт её замечать…

Я смотрела, как рыба в водах пруда точит о мои туфли свой позолоченный взгляд, и моё левое сердце плакало, а правое — не знало, что ему делать… Так я поняла, что весна — всегда наступает для меня дважды (ведь есть младенцы, сосущие материнскую грудь из любви к молоку, а есть те, кто любит — саму мать)… Тогда я сняла изрезанные взглядами рыбы туфли и оставила их лежать на берегу, точно это — два выпитых яйца…

В те далёкие, сросшиеся ночами дни, я была волной и умоляла о береге, ничего не зная о вкусе завтрашнего вина… Ступни человека, научившего меня этому вкусу, — прикасались к земле, точно к телу женщины, а на телах женщин он растил сады, тяжёлые от птиц… Каждое утро из его сердца вырастала свежая трава, и я пропалывала её сухими от любви пальцами…

Когда он умер — его зарыли не в землю, а прямо в небо, положив на глаза черепки той посуды, из которой он пил и ел, пока не потерял свои желания…

У него был отец, но не было матери. (Отцу пришлось выкармливать его молодым вином, так что, когда он вырос, его правое ухо не знало о том — что слышит левое, левое же — всегда слышало Имена Бога…) От этого его жизнь становилась то длиннее на недели, то короче на года; так что сейчас, когда его нет со мной, я иногда встречаю его нетронутые временем дни, собираю их и делаю ожерелья, шуршащие при ходьбе… Так я трачу тепло своего тела…

Однажды я увидела играющего ребёнка. Он то вынимал зёрнышки из граната, то вкладывал их обратно, стараясь заполнить пустые ячейки… (У взрослых людей — это называется словом «любовь»…)

Когда я впервые встретила свою мать — её слезы напоминали по форме — полынь, а по вкусу — пот птицы, прилетевшей из-за моря… Она не всегда была моей матерью… Хотя я и знала об этом — это никогда не мешало мне быть её отражённой тьмой… Когда моё тело достигло своего полдня, её тело — вошло в свою полночь. На этом тёмном фоне отчётливо проступили все узоры её древнего гнева. Тогда я набрала горсть изюма, похожего на старый янтарь, и положила его ей в рот: ведь материнские узоры — были точь-в-точь похожи на узоры моего тихого счастья!..

Я заплела в волосы жар болезни, которой заболею ещё много лет спустя, и хотя мой отец моложе меня — на этот раз он не сумел сохранить себя, и его глаза во второй раз в жизни изменили свой цвет… В первый раз — они изменили цвет в день, когда по расчётам придворных астрологов должно было произойти Двойное затмение Солнца, но, вместо этого, все глаза хазар, равно как и глаза моего отца, — поменяли свой цвет… Бродячий слепой сказал тогда: «Лучше быть плачущей рыбой, чем заботиться о цвете своих глаз», — но мало кто слушал его тогда… А ведь это так просто: когда ты делаешь вдох на своём наречии — это означает, что кто-то сделал выдох на своём…

Морской прилив — не вспоминает об отливе, как любовник не верит иногда сам себе и заглядывает в лицо возлюбленной своей с отвращением и страхом… А сердце — всегда упирается в смерть, мечтая об отдыхе, и я гляжу на усталые цветы мужчин, кусая запястья от тоски, что нельзя перевести дух от жизни раньше, чем того захочет сама жизнь!..

Ночью — тёмные вина светлеют, а в моих ушах появляется по новому завитку… Эти завитки — принимают форму тишины, точно так, как платье, принимающее форму ветра… (А я уже давно расплачиваюсь за радость — своей тишиной. Не знаю — осталось ли у меня её хотя бы на один вдох?!.)

Я чту всех пришедших к этому морю, а особенно чту — всех не пришедших… Мне тягостна повадка неба — никуда не уходить: ведь исчезающее роднит меня с самой собой; и когда в тучах открывается просвет — я знаю, что это не является приглашением…

Как тяжело бывает видеть в зеркале своё лицо, искажённое счастьем до неузнаваемости!..

Иногда — я стыжусь своих мыслей, всегда стыжусь своих слов. И я никогда не стыжусь своего стыда… (Этому научил меня мой возлюбленный, который, умирая, — навсегда назвал по имени все мои прошлые и будущие сердца…) Вот так случилось, что в настоящем мёде — всегда находишь двух-трёх мёртвых пчёл, а в самой праздничной душе — чёрный холодный уголёк совести!..

Я увидела дерево, как люди видят своё сердце: изнутри — внутрь, и сказала ему: стань моим мужем, но не давай мне ни своих соков, ни лоскутов неба, застрявших в твоих ветвях, дабы не отвратилась я от сна, которым является моё тело, созданное по образу и подобию горящей лестницы!..

В каждой случайной встрече — ночевал Бог!.. Встретив этого человека, сидевшего на обочине дороги, положившего рядом с лютней свою душу, точно это — всего лишь ломоть козьего сыра, — мое сердце удивилось любви, словно крылатой рыбе, сидящей на ветвях дерева!.. Хотя был день — человек смог увидеть Луну в низу моего живота и остановить ход птиц над нами. И его младшая душа сказала моей: «Кто живет издалека — всегда рад встрече с тем, кто никуда не уходил…» А его младшее тело сказало моему: «Твои глаза, госпожа, укорачивают жизнь, зато — продлевают смерть!..» Тогда я подарила ему линию сердца со своей ладони, а он подарил мне линию жизни со своей, упав лицом в песок. и я увидела, как в его смерть вошел Бог, чтобы переночевать там…

Я живу у реки по имени Итиль в конце реки Гургена… Я окружила свою душу строительными лесами на протяжении месяцев пути… Я поднимаю глаза, как поднимают упавшего ребенка, и склоняю к земле свой слух, как склоняют спину сборщики трав… Я леплю из слюны и речного песка служанок, которые рассыпаются, едва успев заплести мне в волосы свои восхищенные взгляды… Я хожу по сброшенным на бегу молодым одеждам, шумя сырым серебром ножных браслетов, готовая к своему «сейчас» со всей силой чужого «потом»: я — Атех!..

Мне нравится жить с сердцем, полным земли: ведь старше Земли только Небо, а старше Неба — только разрез моих глаз…

Я вынашиваю тишину, как другие женщины — вынашивают плод: обваливаясь внутрь самой себя, слушая одним ухом — другое… Иногда тишина ворочается внутри меня, и моя грудь набухает, и я стряхиваю в полынь капли своего немого молока, и нет никого, кто затмил бы мою древнюю Луну своим молодым Солнцем!..

Однажды, по дороге в Семендер, мне повстречались люди, хоронившие мужчину и уже немолодую женщину. Для него вырыли узкий и прямой ров, для нее — круглую яму. Его — положили на спину, головой на запад, женщину же — закопали лежащей на боку, с поджатыми ногами, так, словно она — в утробе матери… И я поняла, что жизнь мужчины, как и его тело в могиле, всегда устремлена вперед, точно летящая стрела, тогда как жизнь женщины — замкнута сама на себе… (И еще я поняла, что моя жизнь — похожа на стрелу, летящую по кругу…)

Говорят, нет ничего хуже, чем напиться из разбитой и вновь склеенной пиалы. (Так же и с любовью: плохо любить того, чье сердце было однажды разбито!..)

Мне кажется — я не живу, а вижу сон о своем теле: мое тело — жаркий, сладкий тростник, чей танец молодеет за счет глаз, что им любуются (точно маки, любящие соленую воду, но способные дарить засахаренные сны)! И как сердце — всегда медленнее своей любви, так и я всегда опаздываю в свое собственное пробуждение!..

У кого в глазах по голубю — никогда не поймет того, в чьих глазах — по змее, кого осенило море, кто стучится в свои же слова, точно в незнакомую дверь, кто оставил свою душу лежать на обочине среди сожженных солнцем трав и птичьего помета!..

(У тебя в глазах — по голубю: ты никогда не поймешь меня!..)

Как вино спускается к хлебу (круг за кругом) — с твоего сердца на мое слетает птица и клюет его зерна… Она знает, что любовь — это ножны, в которых ничего нет… Но она не знает, что ножнами — тоже можно убить…

Я много слышала о земле: говорят, что здесь в изголовье всегда кладут мертвых ласточек, что мутная, голодная вода реки Итиль, на берегах которой хазарские женщины полощут свои усталые взгляды, — всегда течет по кругу, что душам с неудачно подобранным именем — приходится разрастаться не вширь, а — вглубь, подобно ногтю, вросшему в мясо, что истинная ненависть, подобно Солнцу, — не отбрасывает тени, а то место на теле, куда пришелся удар отца или матери, — не будет гореть в аду…

Я так много слышала о земле, что уже с первого слова могу отличить правду от истины!..

Мое тело — как еще не окрепший дождь… Я сжимаю в руке свое имя, (камень среди прочих камней)… В моих глазах — прохлада и зной узоров, оставленных мне матерью и отцом, прошедших мимо моей жизни, как это делает ветер, покачивающий своими розовыми подкрылками… Выжженная земля чернеет вдалеке: это — мое будущее… Если посмотреть под ноги — можно разглядеть настоящее. Мое настоящее — это узкий веревочный мост над рекой, текущей в ущелье, где я — стою и смотрю вниз, на спины снующих подо мной птиц (птицы же — смотрят на спины снующих в воде рыб)… Мое тело — как еще не окрепший дождь… Если бы не мое имя, которое я сжимаю в руке (камень среди прочих камней) — меня бы унес первый же ветер, проходящий мимо, покачивающий своими сонными подкрылками…

Что-то подобное саду синеет вдали: это — мое будущее…

Сухими, как воловьи лепешки, ночами я слежу за движущейся над степью сверкающей Рыбиной Мироздания и стук моего сердца — слышен на много ночей вперед. (Так стучит борт лодки о выступающий из моря обломок скалы: не по своей воле!..)

Я — создана силой Немоты этой Рыбины. Я умею молчать на двенадцати языках. Дерево моего одиночества — плодоносит круглый год. Я — Атех!..

Моя жизнь — точно необкуренная трубка: я все еще не обжила себя; поэтому птицы моей любви — всегда разбивают грудь о камни моей же ненависти!.. (Зато как прекрасно засыпать с глазами чернее мыслей о мести и — просыпаться с глазами светлыми, точно — сама месть!..)

Есть люди, удивляющиеся привычке некоторых птиц находить в себе, каждое утро, новую, незнакомую душу. Мне же — кажется удивительной привычка людей всю свою жизнь таскать внутри одну и ту же потрепанную ветрами и потрескавшуюся от времени душу, точно это — сокровище из сокровищ!.. Я уже давно перестала понимать людей…

Глубже закрытых глаз — только могилы рыб!.. Закрыв глаза — я слушаю свою кровь, точно судно, слушающее шорох песка на морском дне… Иногда я обманываю свое тело, притворяясь счастливой, и тело начинает танцевать, ликуя каждым своим изгибом, как ликует лоно паруса, наполняемое зеленым, горьким ветром! Иногда — мое тело обманывает — меня, и я чувствую, что привязана к нему миллионами золотых узелков…

Правда же обо мне — проста: я — усталый выдох Бога в конце его дня трудов!..

Я подолгу смотрю на еще не остывшие угли жертвенных костров и по наклону собственного лба догадываюсь о своем восхищении!.. Сегодня утром мой любовник, подвешенный над водой в железной клетке, — наглотался долгой, горькой воды, оброс плавниками и перестал растить свое сердце: ему удалось увидеть своими глазами, что есть много разновидностей света и только один вид тьмы… Пришедшие сообщить мне об этом — заметив наклон моего лба — догадались о моем восхищении… Восхищение — следует за мной, словно тень!..

Тот, кто думает, что может полюбить чью-то душу — не знает, куда растет его собственная тень: ведь любить можно лишь то, что можно пожалеть, то есть — тело… Чужой душой можно лишь украсить свои одежды, или же бросить ее, подобно мотыльку, в сосуд с молоком, чтобы проснувшаяся жалость напомнила о том, что одно и то же тело нельзя полюбить дважды…

Мы сидим и играем в ногах Неба, опираясь на собственный смех, подобно птицам, опирающимся на гладь воздуха гладью своих крыльев… Когда я касаюсь твоих потрескавшихся от поздней нежности губ — звезды мигают не так часто, а молоко в моей груди — ворочается, как птенец в тесноте яйца… Ты — точно высокая трава, загородившая море, и я раздвигаю твое тело руками, точно траву, и вижу, что душа твоя — сшита на вырост…

Темная туча, взошедшая над стенами Семендера, вплыла в мою сердцевину и украсила ее ирисами страха, и вырастила хлеба печали, и, сама же, — сжала их серпами молний… Сидя высоко над морем, под тканью, сотканной тревогой ласточек, я понимаю, что моя любовь — не переживет моего же сердца, сердце же мое — легче зернышка граната!.. Но я знаю: когда великий, созданный страстью и страхом Семендер упадет (легко, подобно реснице), как упадет, ресницей, все царство Хазар, — гранатовая роща — все так же будет играть тенью своих ветвей на лице лежащей под деревьями женщины, чей разрез глаз — старше самого Неба!..

Я жду тебя в саду синем и теплом… Моя кожа — едва слышна… В моем ожидании можно потеряться, точно в степи…

ark.ru

Фотографически. Стихи Принцессы Атех.


"Это открытая книга,
а когда её закроешь,
можно продолжать писать её..." 

Милорад Павич
"Хазарский словарь"

 

 Шамиль Пею

"Стихи Принцессы Атех"

Я слежу за движущейся над степью сверкающей Рыбиной Мироздания и стук моего сердца — слышен на много ночей вперед. Так стучит борт лодки о выступающий из моря обломок скалы: не по своей воле!.. Я — создана силой Немоты этой Рыбины. Я умею молчать на двенадцати языках. Дерево моего одиночества — плодоносит круглый год. Я — Атех!.. 



Как-то днём, когда я, сидя на террасе, слушала свою ночь, — ко мне подошёл человек и налил в мою ладонь вина. Вино перелилось через край ладони и растеклось по столу: тот человек не знал, что в моей ладони — уже было вино… Так и ты говоришь мне свои слова, не зная моей сердцевины. Поэтому под моей спальней растут деревья, качающиеся сильнее других...



Пока я праздновала твою смерть, мой любимый, — за моим окном успели вырасти два деревца с плодами в голубой листве. Каждое утро я привязываю к веткам свою сотню сердец, и они приманивают своим шелестом две сотни птиц: так я хочу и не могу излечить своё счастье...



Вечером, гладя рукой узоры, испещрившие ковёр, я спросила себя: так ли красив мой голос снаружи, как красив он внутри меня? И — не нашла, что ответить… (Видимо небо слишком сильно прижалось грудью к земле. Так плотно, как дети прижимают к груди пойманного для внезапной игры голубя с перебитыми крыльями...)

В жаркие дни середины лета, когда память кружит над ещё живым, — я чувствую белый запах остановившегося времени… Тогда дороги — сами льнут к моим ногам (дороги, ведущие от одного улья к другому; ведь сердце — улей, полный попробованного кем-то мёда; потому-то мужчины всегда ходят, нося за пазухой потемневшие от пота и страха ножи)… В такие дни — цветы умирают чужой смертью, точно своей собственной, а женщины — умываются теплом своих ладоней, точно парным молоком, и тратят свои жизни быстрее обычного… В такие дни я молюсь всеми своими сердцами. (Молюсь о тишине!..)

В те далёкие, сросшиеся ночами дни, я была волной и умоляла о береге, ничего не зная о вкусе завтрашнего вина… Ступни человека, научившего меня этому вкусу, — прикасались к земле, точно к телу женщины, а на телах женщин он растил сады, тяжёлые от птиц… Каждое утро из его сердца вырастала свежая трава, и я пропалывала её сухими от любви пальцами...


Когда он умер — его зарыли не в землю, а прямо в небо, положив на глаза черепки той посуды, из которой он пил и ел, пока не потерял свои желания...

Однажды я увидела играющего ребёнка. Он то вынимал зёрнышки из граната, то вкладывал их обратно, стараясь заполнить пустые ячейки… (У взрослых людей — это называется словом "любовь"...)


Ночью — тёмные вина светлеют, а в моих ушах появляется по новому завитку… Эти завитки — принимают форму тишины, точно так, как платье, принимающее форму ветра… (А я уже давно расплачиваюсь за радость — своей тишиной. Не знаю — осталось ли у меня её хотя бы на один вдох?!).

Я чту всех пришедших к этому морю, а особенно чту — всех не пришедших… Мне тягостна повадка неба — никуда не уходить: ведь исчезающее роднит меня с самой собой; и когда в тучах открывается просвет — я знаю, что это не является приглашением...

Как тяжело бывает видеть в зеркале своё лицо, искажённое счастьем до неузнаваемости!..

Иногда — я стыжусь своих мыслей, всегда стыжусь своих слов. И я никогда не стыжусь своего стыда… (Этому научил меня мой возлюбленный, который, умирая, — навсегда назвал по имени все мои прошлые и будущие сердца...) Вот так случилось, что в настоящем мёде — всегда находишь двух-трёх мёртвых пчёл, а в самой праздничной душе — чёрный холодный уголёк совести!..


Мне нравится жить с сердцем, полным земли: ведь старше Земли только Небо, а старше Неба — только разрез моих глаз...



Я вынашиваю тишину, как другие женщины — вынашивают плод: обваливаясь внутрь самой себя, слушая одним ухом — другое… Иногда тишина ворочается внутри меня, и моя грудь набухает, и я стряхиваю в полынь капли своего немого молока, и нет никого, кто затмил бы мою древнюю Луну своим молодым Солнцем!..

Мое тело — как еще не окрепший дождь… Я сжимаю в руке свое имя, (камень среди прочих камней)… В моих глазах — прохлада и зной узоров, оставленных мне матерью и отцом, прошедших мимо моей жизни, как это делает ветер, покачивающий своими розовыми подкрылками… Выжженная земля чернеет вдалеке: это — мое будущее… Если посмотреть под ноги — можно разглядеть настоящее. Мое настоящее — это узкий веревочный мост над рекой, текущей в ущелье, где я — стою и смотрю вниз, на спины снующих подо мной птиц (птицы же — смотрят на спины снующих в воде рыб)… Мое тело — как еще не окрепший дождь… Если бы не мое имя, которое я сжимаю в руке (камень среди прочих камней) — меня бы унес первый же ветер, проходящий мимо, покачивающий своими сонными подкрылками...
Что-то подобное саду синеет вдали: это — мое будущее... 


Есть люди, удивляющиеся привычке некоторых птиц находить в себе, каждое утро, новую, незнакомую душу. Мне же — кажется удивительной привычка людей всю свою жизнь таскать внутри одну и ту же потрепанную ветрами и потрескавшуюся от времени душу, точно это — сокровище из сокровищ!.. Я уже давно перестала понимать людей...


Глубже закрытых глаз — только могилы рыб!.. Закрыв глаза — я слушаю свою кровь, точно судно, слушающее шорох песка на морском дне… Иногда я обманываю свое тело, притворяясь счастливой, и тело начинает танцевать, ликуя каждым своим изгибом, как ликует лоно паруса, наполняемое зеленым, горьким ветром! Иногда — мое тело обманывает — меня, и я чувствую, что привязана к нему миллионами золотых узелков...
Правда же обо мне — проста: я — усталый выдох Бога в конце его дня трудов!..


Я подолгу смотрю на еще не остывшие угли жертвенных костров и по наклону собственного лба догадываюсь о своем восхищении!.. Сегодня утром мой любовник, подвешенный над водой в железной клетке, — наглотался долгой, горькой воды, оброс плавниками и перестал растить свое сердце: ему удалось увидеть своими глазами, что есть много разновидностей света и только один вид тьмы… Пришедшие сообщить мне об этом — заметив наклон моего лба — догадались о моем восхищении… Восхищение — следует за мной, словно тень!..

Мы сидим и играем в ногах Неба, опираясь на собственный смех, подобно птицам, опирающимся на гладь воздуха гладью своих крыльев… Когда я касаюсь твоих потрескавшихся от поздней нежности губ — звезды мигают не так часто, а молоко в моей груди — ворочается, как птенец в тесноте яйца… Ты — точно высокая трава, загородившая море, и я раздвигаю твое тело руками, точно траву, и вижу, что душа твоя — сшита на вырост...

Я жду тебя в саду синем и теплом… Моя кожа — едва слышна… В моем ожидании можно потеряться, точно в степи... 


Месяц Джумада-аль-авваль наклонился ко мне и смотрит в мои глаза, хоть они и закрыты… Сквозь меня скользят птицы… Стаи рыб ныряют в мою грудь, словно в прогретую солнцем воду, прослоенную иной водой: той, где омывал свои стопы Бог Соли… Люди вокруг меня — лепят свои слова и бросают их, точно хлебный мякиш, к моим ногам, только я — давно уже не питаюсь словами: моя пища — расшитый птицами ветер...


Однажды мне предложили стать бабочкой, но я отказалась, сославшись на то, что если время жизни бабочки настолько коротко, — время ее смерти должно быть сшито сразу из нескольких смертей… Но я не хотела бы быть и чем-то таким, чья смерть слишком коротка: дорогие вина не выпивают залпом...

Я живу, наклоняя свою ночь к твоему утру, одновременно прислоняясь своим утром к чьему-то полудню: ведь все мы — похожи в одном: наша любовь — старше нас, поэтому умирает — первой...

Я иду по тропе своего тела уже много сотен лет, ночуя на постоялых дворах чьей-то любви, расправляя примятую ночью траву, стараясь не оставлять в завитках чужих ушей пыльцы своих слов, а в чужих ноздрях — запаха своего имени.

Я гляжу из собственных глаз, точно из незнакомых окон, и те, кто хотел сделать из них глоток — отводили взгляд, точно отпили вина, разбавленного морской водой… Когда ранней весной начинает гореть сухая степь — я хожу с выпростанной наружу улыбкой, темной на вид и на вкус: горелые пустоши напоминают мне счастье, ведь и то, и другое рано или поздно зарастает жилистой, стремящейся к звездам травой… Но, ведь и звезды тянутся к траве, становясь все ближе и ближе, делая мою улыбку темной на вид и на вкус… Только вот — я не из тех, кто ищет счастья: я та — что глядит из собственных глаз, точно из незнакомых окон!..


Воистину: каждый — сам себе и усердный дождь, и слепорожденный зной. (А тот, кто может вырастить свой страх — может вырастить и свою душу...).

Однажды я задумалась над тем, почему люди теряют настойчивей, чем находят. Взяв в горсть два перстня с бирюзой — я кинула их в проем окна: за окном раздался звук падения только одного из перстней. Тогда я заглянула в свою душу — и увидала там недостающее. "Люди просто не там ищут", — сказала я, смеясь, своей душе и вынула из рукава второй перстень...

За окном моей комнаты — шум раскаленного моря… Я пью отвар из сухих лепестков розы, заедая его загустевшей слюной пчел, и понимаю, что Будущее отличается от Прошлого не сильнее, чем одна любовь — от другой… Шум раскаленного моря за окном моей комнаты — вышит гудением пчел… Запах роз — стекает к моим ногам… Будущее — обнялось с Прошлым… Когда в мою комнату кто-нибудь войдет — я протяну ему пиалу с розовым настоем и научу обнимать себя, пытаясь, уже в который раз, отличить одну любовь — от другой...


Про меня говорят, что половину своих слов я подбираю в своих же снах, где нахожу их лежащими в темной траве, точно они — плоды, уставшие от собственной спелости... 

В детстве — я сама собрала бусы из косточек апельсина. Когда мне исполнилось пятнадцать зим — мой отец подарил мне ожерелье из жемчуга, выловленного в самом молодом море, и я поняла, что красота, украшенная другой красотой — становится чем-то третьим. Имеющий уши — имеет и глаза, — решила я в день, когда мне исполнилась вторая сотня зим и сняла с себя все украшения… Сегодня утром — я проснулась рядом со своей семисотой зимой… За это время я передумала все свои мысли и у меня не осталось ни одной… Я сижу на берегу моря, ем апельсин, а косточки — нанизываю на нить...

Мне нравится смотреть во сне на свои запястья… Сегодня — они были похожи на молодой янтарь, и я смотрела сквозь них на каменные плиты дороги, которая вела меня куда-то, потому что даже во сне — дорогам свойственно куда-то вести, а людям — идти. (Хотя тот, кто продолжает жить во сне и увеличивает, почти вдвое, свою жизнь, — платит за это тем, что и печаль его возрастает почти вдвое, ведь человеческая жизнь — это отравленное вино, где по-настоящему важен — только первый глоток...)


Стихотворения взяты с сайта: http://www.ark.ru/ins/zapoved/zapoved/ateh.html.
Фото — автора.

Похожие статьи:

Фотография → Мое хобби - фото.

Фотография → Фотографически. Позитив =)

Фотография → Фотографически

archive.critic-all-zone.ru

Стихи Принцессы Атех

Цитата сообщения -KRASOTA-

Прочитать целиком


Шамиль Пею
Стихи Принцессы Атех

Я приложила к груди тёплый хлеб — и он стал холодным. (Так и с твоими словами: они всегда смолкают чуть раньше, чем ты протянешь их мне)...

Пока я праздновала твою смерть, мой любимый, — за моим окном успели вырасти два деревца с плодами в голубой листве. Каждое утро я привязываю к веткам свою сотню сердец, и они приманивают своим шелестом две сотни птиц: так я хочу и не могу излечить своё счастье...

Когда граница синевы моих век и граница вечера сомкнули свои тени, как смыкают пальцы рук, уставшие от длинного дневного труда, я подумала, что хорошо быть ещё более некрасивой; но в каких реках мочить свои корни, если ты родился не от матери, и то, что я некрасива, — знаю лишь я?.. Тогда я взяла ветку цветущего граната и смахнула ею свои мысли, точно это — горсть сухих мотыльков...

Как-то днём, когда я, сидя на террасе, слушала свою ночь, — ко мне подошёл человек и налил в мою ладонь вина. Вино перелилось через край ладони и растеклось по столу: тот человек не знал, что в моей ладони — уже было вино... Так и ты говоришь мне свои слова, не зная моей сердцевины. (Поэтому под моей спальней растут деревья, качающиеся сильнее других)...

Если бы ты стал моей кровью — ты и тогда был бы не ближе ко мне, чем слепой полдень к широко раскрывшей глаза полночи: ведь мы — только сгустки тепла с извечной синевой в тёмных как корабельная смола глазах...

Вечером, гладя рукой узоры, испещрившие ковёр, я спросила себя: так ли красив мой голос снаружи, как красив он внутри меня? И — не нашла, что ответить... (Видимо небо слишком сильно прижалось грудью к земле. Так плотно, как дети прижимают к груди пойманного для внезапной игры голубя с перебитыми крыльями...)

В жаркие дни середины лета, когда память кружит над ещё живым, — я чувствую белый запах остановившегося времени... Тогда дороги — сами льнут к моим ногам (дороги, ведущие от одного улья к другому; ведь сердце — улей, полный попробованного кем-то мёда; потому-то мужчины всегда ходят, нося за пазухой потемневшие от пота и страха ножи)... В такие дни — цветы умирают чужой смертью, точно своей собственной, а женщины — умываются теплом своих ладоней, точно парным молоком, и тратят свои жизни быстрее обычного... В такие дни я молюсь всеми своими сердцами. (Молюсь о тишине!..)

Иногда гнев, точно потный зверь, бросается на меня и вгрызается в живот... В такие минуты я прошу: "Отец мой, отпусти мне ещё немного души!.." Тогда где-то далеко, в степи, умирает путник или ящерица, ведь каждый человек живёт, точно нащупывая свою судьбу среди вороха чужих, настолько привыкнув к Любви, что перестаёт её замечать...

Я смотрела, как рыба в водах пруда точит о мои туфли свой позолоченный взгляд, и моё левое сердце плакало, а правое — не знало, что ему делать... Так я поняла, что весна — всегда наступает для меня дважды (ведь есть младенцы, сосущие материнскую грудь из любви к молоку, а есть те, кто любит — саму мать)... Тогда я сняла изрезанные взглядами рыбы туфли и оставила их лежать на берегу, точно это — два выпитых яйца...

В те далёкие, сросшиеся ночами дни, я была волной и умоляла о береге, ничего не зная о вкусе завтрашнего вина... Ступни человека, научившего меня этому вкусу, — прикасались к земле, точно к телу женщины, а на телах женщин он растил сады, тяжёлые от птиц... Каждое утро из его сердца вырастала свежая трава, и я пропалывала её сухими от любви пальцами...

Когда он умер — его зарыли не в землю, а прямо в небо, положив на глаза черепки той посуды, из которой он пил и ел, пока не потерял свои желания...

У него был отец, но не было матери. (Отцу пришлось выкармливать его молодым вином, так что, когда он вырос, его правое ухо не знало о том — что слышит левое, левое же — всегда слышало Имена Бога...) От этого его жизнь становилась то длиннее на недели, то короче на года; так что сейчас, когда его нет со мной, я иногда встречаю его нетронутые временем дни, собираю их и делаю ожерелья, шуршащие при ходьбе... Так я трачу тепло своего тела...

Однажды я увидела играющего ребёнка. Он то вынимал зёрнышки из граната, то вкладывал их обратно, стараясь заполнить пустые ячейки... (У взрослых людей — это называется словом "любовь"...)

Когда я впервые встретила свою мать — её слезы напоминали по форме — полынь, а по вкусу — пот птицы, прилетевшей из-за моря... Она не всегда была моей матерью... Хотя я и знала об этом — это никогда не мешало мне быть её отражённой тьмой... Когда моё тело достигло своего полдня, её тело — вошло в свою полночь. На этом тёмном фоне отчётливо проступили все узоры её древнего гнева. Тогда я набрала горсть изюма, похожего на старый янтарь, и положила его ей в рот: ведь материнские узоры — были точь-в-точь похожи на узоры моего тихого счастья!..

Я заплела в волосы жар болезни, которой заболею ещё много лет спустя, и хотя мой отец моложе меня — на этот раз он не сумел сохранить себя, и его глаза во второй раз в жизни изменили свой цвет... В первый раз — они изменили цвет в день, когда по расчётам придворных астрологов должно было произойти Двойное затмение Солнца, но, вместо этого, все глаза хазар, равно как и глаза моего отца, — поменяли свой цвет... Бродячий слепой сказал тогда: "Лучше быть плачущей рыбой, чем заботиться о цвете своих глаз", — но мало кто слушал его тогда... А ведь это так просто: когда ты делаешь вдох на своём наречии — это означает, что кто-то сделал выдох на своём...

Морской прилив — не вспоминает об отливе, как любовник не верит иногда сам себе и заглядывает в лицо возлюбленной своей с отвращением и страхом... А сердце — всегда упирается в смерть, мечтая об отдыхе, и я гляжу на усталые цветы мужчин, кусая запястья от тоски, что нельзя перевести дух от жизни раньше, чем того захочет сама жизнь!..

Ночью — тёмные вина светлеют, а в моих ушах появляется по новому завитку... Эти завитки — принимают форму тишины, точно так, как платье, принимающее форму ветра... (А я уже давно расплачиваюсь за радость — своей тишиной. Не знаю — осталось ли у меня её хотя бы на один вдох?!.)

Я чту всех пришедших к этому морю, а особенно чту — всех не пришедших... Мне тягостна повадка неба — никуда не уходить: ведь исчезающее роднит меня с самой собой; и когда в тучах открывается просвет — я знаю, что это не является приглашением...

Как тяжело бывает видеть в зеркале своё лицо, искажённое счастьем до неузнаваемости!..

Иногда — я стыжусь своих мыслей, всегда стыжусь своих слов. И я никогда не стыжусь своего стыда... (Этому научил меня мой возлюбленный, который, умирая, — навсегда назвал по имени все мои прошлые и будущие сердца...) Вот так случилось, что в настоящем мёде — всегда находишь двух-трёх мёртвых пчёл, а в самой праздничной душе — чёрный холодный уголёк совести!..

Я увидела дерево, как люди видят своё сердце: изнутри — внутрь, и сказала ему: стань моим мужем, но не давай мне ни своих соков, ни лоскутов неба, застрявших в твоих ветвях, дабы не отвратилась я от сна, которым является моё тело, созданное по образу и подобию горящей лестницы!..

В каждой случайной встрече — ночевал Бог!.. Встретив этого человека, сидевшего на обочине дороги, положившего рядом с лютней свою душу, точно это — всего лишь ломоть козьего сыра, — мое сердце удивилось любви, словно крылатой рыбе, сидящей на ветвях дерева!.. Хотя был день — человек смог увидеть Луну в низу моего живота и остановить ход птиц над нами. И его младшая душа сказала моей: "Кто живет издалека — всегда рад встрече с тем, кто никуда не уходил..." А его младшее тело сказало моему: "Твои глаза, госпожа, укорачивают жизнь, зато — продлевают смерть!.." Тогда я подарила ему линию сердца со своей ладони, а он подарил мне линию жизни со своей, упав лицом в песок. и я увидела, как в его смерть вошел Бог, чтобы переночевать там...

Я живу у реки по имени Итиль в конце реки Гургена... Я окружила свою душу строительными лесами на протяжении месяцев пути... Я поднимаю глаза, как поднимают упавшего ребенка, и склоняю к земле свой слух, как склоняют спину сборщики трав... Я леплю из слюны и речного песка служанок, которые рассыпаются, едва успев заплести мне в волосы свои восхищенные взгляды... Я хожу по сброшенным на бегу молодым одеждам, шумя сырым серебром ножных браслетов, готовая к своему "сейчас" со всей силой чужого "потом": я — Атех!..

Мне нравится жить с сердцем, полным земли: ведь старше Земли только Небо, а старше Неба — только разрез моих глаз...

Я вынашиваю тишину, как другие женщины — вынашивают плод: обваливаясь внутрь самой себя, слушая одним ухом — другое... Иногда тишина ворочается внутри меня, и моя грудь набухает, и я стряхиваю в полынь капли своего немого молока, и нет никого, кто затмил бы мою древнюю Луну своим молодым Солнцем!..

Однажды, по дороге в Семендер, мне повстречались люди, хоронившие мужчину и уже немолодую женщину. Для него вырыли узкий и прямой ров, для нее — круглую яму. Его — положили на спину, головой на запад, женщину же — закопали лежащей на боку, с поджатыми ногами, так, словно она — в утробе матери... И я поняла, что жизнь мужчины, как и его тело в могиле, всегда устремлена вперед, точно летящая стрела, тогда как жизнь женщины — замкнута сама на себе... (И еще я поняла, что моя жизнь — похожа на стрелу, летящую по кругу...)

Говорят, нет ничего хуже, чем напиться из разбитой и вновь склеенной пиалы. (Так же и с любовью: плохо любить того, чье сердце было однажды разбито!..)

Мне кажется — я не живу, а вижу сон о своем теле: мое тело — жаркий, сладкий тростник, чей танец молодеет за счет глаз, что им любуются (точно маки, любящие соленую воду, но способные дарить засахаренные сны)! И как сердце — всегда медленнее своей любви, так и я всегда опаздываю в свое собственное пробуждение!..

У кого в глазах по голубю — никогда не поймет того, в чьих глазах — по змее, кого осенило море, кто стучится в свои же слова, точно в незнакомую дверь, кто оставил свою душу лежать на обочине среди сожженных солнцем трав и птичьего помета!..

(У тебя в глазах — по голубю: ты никогда не поймешь меня!..)

Как вино спускается к хлебу (круг за кругом) — с твоего сердца на мое слетает птица и клюет его зерна... Она знает, что любовь — это ножны, в которых ничего нет... Но она не знает, что ножнами — тоже можно убить...

Я много слышала о земле: говорят, что здесь в изголовье всегда кладут мертвых ласточек, что мутная, голодная вода реки Итиль, на берегах которой хазарские женщины полощут свои усталые взгляды, — всегда течет по кругу, что душам с неудачно подобранным именем — приходится разрастаться не вширь, а — вглубь, подобно ногтю, вросшему в мясо, что истинная ненависть, подобно Солнцу, — не отбрасывает тени, а то место на теле, куда пришелся удар отца или матери, — не будет гореть в аду...

Я так много слышала о земле, что уже с первого слова могу отличить правду от истины!..

Мое тело — как еще не окрепший дождь... Я сжимаю в руке свое имя, (камень среди прочих камней)... В моих глазах — прохлада и зной узоров, оставленных мне матерью и отцом, прошедших мимо моей жизни, как это делает ветер, покачивающий своими розовыми подкрылками... Выжженная земля чернеет вдалеке: это — мое будущее... Если посмотреть под ноги — можно разглядеть настоящее. Мое настоящее — это узкий веревочный мост над рекой, текущей в ущелье, где я — стою и смотрю вниз, на спины снующих подо мной птиц (птицы же — смотрят на спины снующих в воде рыб)... Мое тело — как еще не окрепший дождь... Если бы не мое имя, которое я сжимаю в руке (камень среди прочих камней) — меня бы унес первый же ветер, проходящий мимо, покачивающий своими сонными подкрылками...

Что-то подобное саду синеет вдали: это — мое будущее...

Сухими, как воловьи лепешки, ночами я слежу за движущейся над степью сверкающей Рыбиной Мироздания и стук моего сердца — слышен на много ночей вперед. (Так стучит борт лодки о выступающий из моря обломок скалы: не по своей воле!..)

Я — создана силой Немоты этой Рыбины. Я умею молчать на двенадцати языках. Дерево моего одиночества — плодоносит круглый год. Я — Атех!..

Моя жизнь — точно необкуренная трубка: я все еще не обжила себя; поэтому птицы моей любви — всегда разбивают грудь о камни моей же ненависти!.. (Зато как прекрасно засыпать с глазами чернее мыслей о мести и — просыпаться с глазами светлыми, точно — сама месть!..)

Есть люди, удивляющиеся привычке некоторых птиц находить в себе, каждое утро, новую, незнакомую душу. Мне же — кажется удивительной привычка людей всю свою жизнь таскать внутри одну и ту же потрепанную ветрами и потрескавшуюся от времени душу, точно это — сокровище из сокровищ!.. Я уже давно перестала понимать людей...

Глубже закрытых глаз — только могилы рыб!.. Закрыв глаза — я слушаю свою кровь, точно судно, слушающее шорох песка на морском дне... Иногда я обманываю свое тело, притворяясь счастливой, и тело начинает танцевать, ликуя каждым своим изгибом, как ликует лоно паруса, наполняемое зеленым, горьким ветром! Иногда — мое тело обманывает — меня, и я чувствую, что привязана к нему миллионами золотых узелков...

Правда же обо мне — проста: я — усталый выдох Бога в конце его дня трудов!..

Я подолгу смотрю на еще не остывшие угли жертвенных костров и по наклону собственного лба догадываюсь о своем восхищении!.. Сегодня утром мой любовник, подвешенный над водой в железной клетке, — наглотался долгой, горькой воды, оброс плавниками и перестал растить свое сердце: ему удалось увидеть своими глазами, что есть много разновидностей света и только один вид тьмы... Пришедшие сообщить мне об этом — заметив наклон моего лба — догадались о моем восхищении... Восхищение — следует за мной, словно тень!..

Тот, кто думает, что может полюбить чью-то душу — не знает, куда растет его собственная тень: ведь любить можно лишь то, что можно пожалеть, то есть — тело... Чужой душой можно лишь украсить свои одежды, или же бросить ее, подобно мотыльку, в сосуд с молоком, чтобы проснувшаяся жалость напомнила о том, что одно и то же тело нельзя полюбить дважды...

Мы сидим и играем в ногах Неба, опираясь на собственный смех, подобно птицам, опирающимся на гладь воздуха гладью своих крыльев... Когда я касаюсь твоих потрескавшихся от поздней нежности губ — звезды мигают не так часто, а молоко в моей груди — ворочается, как птенец в тесноте яйца... Ты — точно высокая трава, загородившая море, и я раздвигаю твое тело руками, точно траву, и вижу, что душа твоя — сшита на вырост...

Темная туча, взошедшая над стенами Семендера, вплыла в мою сердцевину и украсила ее ирисами страха, и вырастила хлеба печали, и, сама же, — сжала их серпами молний... Сидя высоко над морем, под тканью, сотканной тревогой ласточек, я понимаю, что моя любовь — не переживет моего же сердца, сердце же мое — легче зернышка граната!.. Но я знаю: когда великий, созданный страстью и страхом Семендер упадет (легко, подобно реснице), как упадет, ресницей, все царство Хазар, — гранатовая роща — все так же будет играть тенью своих ветвей на лице лежащей под деревьями женщины, чей разрез глаз — старше самого Неба!..

Я жду тебя в саду синем и теплом... Моя кожа — едва слышна... В моем ожидании можно потеряться, точно в степи...

(с) Шамиль Пею

http://www.ark.ru/

affinity4you.ru

Шамиль Пею Стихи Принцессы Атех

Дата публикации: .

Много Силы и Тишины у тех, кто пьет свое вино и свою жизнь неторопливыми глотками, еще больше — у тех, кто не делает различия между гостем вошедшим и собравшимся уходить… На моем ковре — чаша с черным вином. Я сижу на подушке, набитой верблюжьей шерстью. Рядом — сидишь ты… Скажи: ты — только вошел? Или уже прощаешься?..

Мудрость, которую замечают другие, — портится (совсем как вода, оставленная на солнце). Я не оставляю на солнце свою воду, а из двух любовей — всегда выбираю меньшую… (Впрочем, даже ветер отбрасывает тень; так и я — нуждаюсь в людях; и это похоже на то, как если бы гончар наносил свежий узор на некогда украшенное орнаментом блюдо!..)

Воистину: каждый — сам себе и усердный дождь, и слепорожденный зной. (А тот, кто может вырастить свой страх — может вырастить и свою душу…)

Однажды я задумалась над тем, почему люди теряют настойчивей, чем находят. Взяв в горсть два перстня с бирюзой — я кинула их в проем окна: за окном раздался звук падения только одного из перстней. Тогда я заглянула в свою душу — и увидала там недостающее. «Люди просто не там ищут», — сказала я, смеясь, своей душе и вынула из рукава второй перстень…

Бог — это Скорость Тьмы (которая всегда быстрее Света)! Бог — это Вечная Дрожь! (Так дрожит запертое в кувшине вино или пальцы неопытного любовника!) Бог — это Тьма, где мириады смертей, взрываясь, — порождают Свет!.. Эта Мчащаяся Тьма — пропитала мое тело! Я уже давно разучилась спать: трудно уснуть, когда ты сорвался со скалы и в глазах отражается, вырастая, — дно ущелья!..

Это было сразу перед грозой… Дул ветер, плотный, как халат, о который вытирали пальцы после жирного плова, или как вода, по которой бредут во сне… Бабочку несло низко. Она почти касалась прибрежных камней… Глядя на нее, я подумала, как неуклюжи попытки этих ломких крылышек сладить с твердыми клювами воздуха. Вдруг я поняла, что бабочка летит против ветра и что ей — не нужны попутчики!.. Неужели все эти годы я просыпалась каждое утро яростным молодым вином — только для того, чтобы уснуть под вечер усталой, состарившейся на один день — женщиной?!..

За окном моей комнаты — шум раскаленного моря… Я пью отвар из сухих лепестков розы, заедая его загустевшей слюной пчел, и понимаю, что Будущее отличается от Прошлого не сильнее, чем одна любовь — от другой… Шум раскаленного моря за окном моей комнаты — вышит гудением пчел… Запах роз — стекает к моим ногам… Будущее — обнялось с Прошлым… Когда в мою комнату кто-нибудь войдет — я протяну ему пиалу с розовым настоем и научу обнимать себя, пытаясь, уже в который раз, отличить одну любовь — от другой…

Человек — это тень, которую отбрасывает Бог. (А что может сделаться с тенью, пока жив Тот, Кто отбрасывает ее?.. И что может знать тень о Том, Кто ее отбросил?!..)

Про меня говорят, что половину своих слов я подбираю в своих же снах, где нахожу их лежащими в темной траве, точно они — плоды, уставшие от собственной спелости… (Те, что говорят это, — не способны отличить вкус подаренного поцелуя от вкуса поцелуя, данного взаймы: я подбираю в снах — все свои слова!..)

«Тот, кто долго молится перед едой — выбирает молитву, а не еду», — подумала я и прижала к себе незнакомого путника. Мои зрачки сгустились, и моя следующая мысль была такова: «Не у всякой души есть тело, также как не у всякого тела — душа, но как разгоряченный боем воин не делает различия между запертыми и распахнутыми вратами — так и любовь закрывает глаза на несовершенство Мира!..»

Увидевшие стоящего в ветвях Ангела — видят свою мечту об Ангеле, стоящем в ветвях… Многие понимают это, но лишь немногие знают, что увидев ветви, на которых нет ни одного Ангела — они видят всего лишь свою мечту о ветвях без Ангелов… Так — люди — разделились — между — собой… (А те, кто остался, — встали на тихо подставленные ветви в сумраке Дней людских и в сиянии их Ночей…)

В тихих ранних садах я кормлю свои глаза миром, как ласточка кормит своих птенцов: из клюва — в клюв… К вечеру мои глаза становятся глубокими и гулкими… Когда ты входишь в мою спальню, неся перед своей душой свое тело, — я кормлю твои голодные глаза — своими, потому что не знаю ни одного тела, которое не заслуживало бы своей души!..

В детстве — я сама собрала бусы из косточек апельсина. Когда мне исполнилось пятнадцать зим — мой отец подарил мне ожерелье из жемчуга, выловленного в самом молодом море, и я поняла, что красота, украшенная другой красотой — становится чем-то третьим. Имеющий уши — имеет и глаза, — решила я в день, когда мне исполнилась вторая сотня зим и сняла с себя все украшения… Сегодня утром — я проснулась рядом со своей семисотой зимой… За это время я передумала все свои мысли и у меня не осталось ни одной… Я сижу на берегу моря, ем апельсин, а косточки — нанизываю на нить…

Мне нравится смотреть во сне на свои запястья… Сегодня — они были похожи на молодой янтарь, и я смотрела сквозь них на каменные плиты дороги, которая вела меня куда-то, потому что даже во сне — дорогам свойственно куда-то вести, а людям — идти. (Хотя тот, кто продолжает жить во сне и увеличивает, почти вдвое, свою жизнь, — платит за это тем, что и печаль его возрастает почти вдвое, ведь человеческая жизнь — это отравленное вино, где по-настоящему важен — только первый глоток…)

Моя любовь растет как волосы: по ночам… Мои мысли — остаются холодными и в самые засушливые месяцы… Я одержима Небом. А когда устаю от этого — становлюсь одержима — Землей! (В конце концов — какая разница — на чьи покрывала проливать вино своей любви?!..)

Жизни людей — напоминают круги, расходящиеся по воде… Кто же бросил первый камень? (Кто бы Он ни был — Его одиночество — не больше моего!..)

В Саду Смыслов — так много троп… Торопливые — снуют по ним. Те, что поумнее, — едят плоды с терпеливых деревьев, растя свою мудрость, как растят паруса… Кто-то растит свою красоту. Кто-то — свою усталость. Но нас, поджидающих самих себя, — немного. Мы выслеживаем себя, подобно притаившимся ящерицам под быстро бегущими небесами… Когда-то нас было больше: многие ушли, решив, что жизнь человека слишком коротка для спешащего, но непомерно длинна для замершего неподвижно. Другие — приняли за самих себя вплетенный в ветер жидкий взгляд старика или розовый шум утренних мыслей… Вокруг меня — покачивающаяся трава. Я — покачиваюсь ей в такт: я поклялась остаться здесь навсегда…

После семи урожайных лет — следуют семь неурожайных; вот так и женщина: всегда дает мужчине больше, чем тот может унести…

Иногда печальная сладость халвы — заменяет мне чтение Суры «Аль Инсан», а повисшая над холмами птица — утреннее омовение… Воистину сказано: «Потеряв свой дом — не теряешь ничего. Найдя же свой Дом — находишь все!..»

Говорят — я осуждена на Вечную Жизнь… Мне мало известно об этом… Скорее всего — это правда… Но я еще помню то время, когда моя душа, подобно душам всех других людей, — текла из тела — на землю и даже пересохшие русла рек были исполнены той глубины, которая присуща только страху быть похороненным заживо!.. Помню, как мы сажали в молодую землю косточки граната и поливали их вином, которое медленно набирали в рот, по очереди целуя друг друга (чтобы будущие деревца не боялись Смерти, а в глаза завтрашнего дождя смотрели уже не мы, а наши дети)… Теперь я (как все, живущие слишком жадно) — выросла из своей души, как вырастают из своих одежд, и ее время срослось со Временем Неба… Я люблю гулять в гранатовых рощах, переплетая тень от своих запястий с тенью от ветвей. (Так я разучиваюсь Страху Жить Вечно!..)

Летящие птицы — все так же пишут собой на небе письмена, которые некому прочесть… Так же и я: пишу письмена, быстрые как небо; но где же те, кто стал крылатым, прочтя их?!..

Во времена, когда Ангелов в небе — было больше, чем птиц, — ко мне на окно спустился Ангел Засухи и протянул чашу, полную раскаленного песка. Я взяла ее и, подержав в руках, вернула обратно: «Пустыня не нуждается в песке», — сказала я ему тогда… «Да, но и Ангелы — не нуждаются в людях: поэтому-то я здесь, с тобой», — ответил он, и я увидела, что его правое крыло — совсем не нуждалось — в левом… (Вот так и случилось, что эта чаша песка — до сих пор со мной…)

Перья не мешают птице лететь… Мое тело не мешает мне любить тебя… Но я видела счастье: оно подобно темному, вязкому меду, налипшему на перья! (А еще — я видела, как часто птицы меняют небеса и знаю, что мое тело — не помешает мне позабыть тебя!..)

В ночь Новолуния — я люблю пробираться на берег моря и, разведя под скалой огонь, курить кальян, наполненный молоком верблюдицы. (Белизна молока — помогает ночи сгустить себя…) Я знаю, что сейчас, как бы Луна ни хотела казаться молодой, — ее возраст равен возрасту Соли, а в ночь Полнолуния (как бы она ни была полна) — ей не перелиться через свой край!.. То же и с моей Жизнью: войдя в нее однажды как в реку — я вижу себя унесенной далеко в море!..

Над каждой Тайной склоняется по Ангелу, но над некоторыми — по два… (Отчего? — Это является Тайной!..)

Я учусь искусству целовать свои дни с той же страстью, с которой целую свои ночи!.. (Когда носишь тишину во рту, как носят дыру от выпавшего зуба, — начинаешь понимать, что День — это та же Ночь, но только сбившаяся с пути…)

Когда я жила на побережье моря, чья горечь напоминала горечь души, — судьба свела меня с одним лютнистом, который утверждал, что мысли людей — похожи на промежутки между струнами, тогда как промежутки между мыслями — на сами струны. В доказательство своих слов — он сыграл мне свое полуденное молчание, а я подумала: все, что человек делает слишком хорошо — приближает его к Богу, но отдаляет от людей!..

В Царстве Хазар было три столицы: зимняя, летняя и военная… Горсть черепков, втоптанных в землю — вот все, что осталось от них… Впрочем, когда город разрушается — разрушается лишь его тело, душа же его начинает расти… Два вытянутых глаза, да пара спящих кнутов за поясом — вот все, что есть у тебя здесь, мой нетерпеливо живущий гость! (Все это ты здесь — оставишь, и лишь золотистые черепки моей памяти о тебе украсят обочину дороги в Городе Перевернутого Солнца!..)

Снова день, а Небо все так же нуждается в Земле, как и прежде! И глаза — ищут другие глаза, чтобы плыть в них и тонуть, а едва спасшись — снова плыть!.. Что просишь Ты за это Удивление — быть смертной, иметь недолгое тело и такую же недолгую душу, не знать ничего ни о своем прошлом, ни о своем будущем, ни о своем настоящем?!.. Снова день — и Ты нуждаешься во мне — как и прежде, точно Небо, нуждающееся в Земле!..

Мне так о многом надо промолчать… Избежать встречи со столькими людьми… Влить обратно в сосуды и запечатать столько разлитого по чашам вина… Тот, кто считает это прихотью — пусть сначала научится смотреть в чужие глаза — точно в свои собственные. (Лишь после этого он может назначить мне встречу, на которую ни он, ни я — не придем!..)

В этой жизни — мне были подарены несколько плодов граната, упавших, в свой срок, к моим ногам, две-три незапертые двери, обветренные пальцы Бога, вкладывающие мне в рот, точно темный виноград, Свои Слова, тело, пропитанное душой и душа, пропитанная ветром… Когда наступит время подойти к своей Последней Двери — я удивленно положу у порога свое тело, свою душу, свои слова, платья и те несколько зрелых плодов граната, упавших, в свой срок, к моим ногам: дальше — я пойду налегке…

ark.ru

Шамиль Пею Стихи Принцессы Атех

Дата публикации: .

Дурманящие воспоминания мужчины
о жизни в женских телах.
Я бы хотела, чтобы эта книга была
издана очень красиво и дорого,
чтобы её дарили девственницы тем,
с кем хотят стать женщинами.

…После публикации первой части «Стихов принцессы Атех» было много откликов, особенно от девушек. Что ж, для тех, кто влюбился заочно, расскажу: автор сих эротических стихов в прозе — мой хороший знакомый, чайный мастер и массажист, эстетично сложенный человек с иероглифически красивым почерком, бритым черепом и тихим голосом. Боготворит женщин, перемещается, не задевая предметов, страстно любит музыку и литературу, фотографирует двери в разных городах и женские ступни в разных измерениях и пространствах.
Впрочем, татарская кровь в нём порой взыгрывает опасным образом. Сейчас он работает чайным мастером в клубе «Инби» (на Новослободской). Одно время он также преподавал в «Школе гейш» предмет под названием «искусство прикосновения».

Ольга Арефьева
18 мая 2004

Месяц Джумада-аль-авваль наклонился ко мне и смотрит в мои глаза, хоть они и закрыты… Сквозь меня скользят птицы… Стаи рыб ныряют в мою грудь, словно в прогретую солнцем воду, прослоенную иной водой: той, где омывал свои стопы Бог Соли… Люди вокруг меня — лепят свои слова и бросают их, точно хлебный мякиш, к моим ногам, только я — давно уже не питаюсь словами: моя пища — расшитый птицами ветер…

Моя жизнь течет, точно молоко: я старею ровно настолько, насколько синеве глаз нужна синева моря, насколько птице нужна земля: чтобы только оттолкнуться от нее!..
Моя жизнь течет, точно молоко: не завися от того, кто пролил его и какие мысли овевали его своими то высокими, то низкими крылами!..

По пути домой нельзя останавливаться дольше, чем на один взгляд под ноги, поэтому-то я стремлюсь, чтобы моя жизнь — продолжала течь, точно молоко, восхищенное и немое!..

Если я спрашиваю о чем-то — собеседник может мне не отвечать: ответы еще никому не облегчили ни сна, ни сердца! Лучше, если он подарит мне немного засохшего меда, или горсть быстрой, как гнев, воды, или — легкую птичью кость: в конце концов — ни один подарок не лучше другого…

Самое первое молоко — пролилось на самую первую скатерть, и мне уже не нужно стало тратить силы на то, чтобы держать свои тяжелые от удивления глаза открытыми: я начала видеть сквозь опущенные веки! Случилось даже большее: мои опущенные веки и стали тем сладковатым знанием, которое пропитало мою душу и тело мое, как пропитало пролитое молоко самую первую скатерть!..

Вот я и уснула, и еще одно мое сердце начало движение к ладоням Великой Темной Матери… Тысячи их уплыли и не вернулись… Когда-нибудь, когда у меня уже не останется сердец, — мне придется самой отправиться в плавание… Когда это случится — где-то родится новый Голод с глазами медленными от Любви!

Я всегда хожу в длинных, целующих землю платьях… Когда иду — не смотрю под ноги… Платье — снимаю только в темноте, в страхе закрыв глаза… Всю ночь я борюсь сама с собой: мне хочется встать, возжечь огни и — увидеть свои стопы! Но я знаю — сделай я так — моя мука разрастется, как разрастается ветер в сухой степи!..
Мой последний возлюбленный умер, случайно взглянув на мои стопы, потому что их очертания заставляют возжелать той упорной, яростной красоты, которой на земле нет. Но… нет ее и на небе!.. Когда он понял это — его сердце отказалось биться: ведь сердца, подобно птицам, могут жить или на небе, или на земле…
Когда-нибудь я принесу плоды и стану синим вином, от которого затанцует чье-то новорожденное сердце, и оно будет танцевать чуть дольше самого себя…

Если ты одолжишь мне до вечера утреннюю звезду — я никак не смогу вернуть ее тебе вечером… (Одолжи ее мне — до утра…)

Однажды мне предложили стать бабочкой, но я отказалась, сославшись на то, что если время жизни бабочки настолько коротко, — время ее смерти должно быть сшито сразу из нескольких смертей… Но я не хотела бы быть и чем-то таким, чья смерть слишком коротка: дорогие вина не выпивают залпом…

Как-то раз, в середине зимы, в полдень, я пошла на многолюдный базар Семендера, выбрала свой самый красивый вдох и, завернув его в кусок голубого шелка, — поменяла на первый попавшийся выдох у одного грека-торговца, хорошо помня, что у женщин — вдохов в два раза больше, чем выдохов, но что эти вдохи — принадлежат не им…
Торговец же, решив, что из двух «да» лучшее то, которое забываешь последним, — завернул мне, в подарок, и тот промежуток между вдохом и выдохом, через который можно разглядеть, словно в щель между ставнями, как на деревце тишины, растущее в самой середине души человека, садится птица. Если встретиться с ней взглядами — сердце тут же научится любить, не испытывая муки и не причиняя ее другому сердцу!.. Даже не взглянув на птицу — я вернула подарок торговцу и, через миг, — была уже далеко, на расстоянии своей жажды! (Тот, кто целовал меня, — знает — как это далеко!..)

Однажды меня полюбили двое… Дав им по одному из своих сердец и по две из своих самых длинных ночей впридачу — я сильно удивилась, увидев, что их глаза сочатся несчастьем, словно в них навсегда поселился ноябрь… Я сказала им: «Неужели ваш полдень ничего не слышал о вашей полночи?!» И они ответили: «Когда переправляются через реку — с собой не берут запаса еды на несколько дней пути. И совсем иное дело, когда ты спускаешься вниз по реке!.. Наша провизия кончилась, едва мы достигли твоей первой ночи!..»
«Мне жаль… Поднимитесь вверх по реке и выйдите из моей любви! Это должно быть не сложнее, чем выйти из лодки,» — ответила я им, а про себя подумала: «Какой странный совет тем, кто оказался далеко в открытом море!..»

Как судно навалившееся грудью на подвижную ночь оснащено хищным парусом — мы оснащены всем необходимым для того, чтобы быть несчастными!.. Зачатые во мраке, влюбленные в мрак — мы изменяем ему, протягивая к Солнцу свои удивленные болью сердца, как будто не было сказано: «Излечиваясь от болезни — излечиваешься от сна, но не от пробуждения!..»

Я живу, наклоняя свою ночь к твоему утру, одновременно прислоняясь своим утром к чьему-то полудню: ведь все мы — похожи в одном: наша любовь — старше нас, поэтому умирает — первой…

Я иду по тропе своего тела уже много сотен лет, ночуя на постоялых дворах чьей-то любви, расправляя примятую ночью траву, стараясь не оставлять в завитках чужих ушей пыльцы своих слов, а в чужих ноздрях — запаха своего имени. Я вытираю свои поцелуи с губ, которые еще недавно касались меня: ведь оставлять следы может лишь тот, кто уверен в своем вчерашнем дне… Я в нем — не уверена…

Я спустилась с холма и увидела, что есть две смерти: та, к которой идут сами, и та, которая идет навстречу. У первой, неподвижной смерти, — взгляд прямой и ясный. У второй — глаза всегда скошены в сторону. У одной — лицо любящей сестры. Лицо другой — точно колодец, наполненный песком… Эта, вторая, — забирает тело человека, тогда душа, в ужасе, — кидается под защиту первой смерти и та — забирает оставшееся: душу. А когда нет ни тела, ни души — уже ничто не отвлекает от Жизни…

Если долго смотреть на орнамент ковра — он начинает кружиться и вырастать из своей земли в свое небо, точно так, как если долго смотреть в глаза своего возлюбленного, ведь небо орнамента и небо глаз — это твой сон об орнаменте и о глазах…
Если долго смотреть на свой сон об орнаменте ковра — он начинает кружиться…

На этой земле имеет цену только обмолвка: лишь в ее праздничной тени можно укрыться от зноя взглядов тех, кто привык, закрывая глаза, верить в то, что он их снова откроет и, открыв их, — узрит тот же самый день, то же зной и кого-то неясного, скрывающегося в тени, того, о ком ничего нельзя сказать наверное…
Мое сердце — рождено ветром… Я из тех, что растят волосы — по ночам…

Как-то раз я прочитала в старой рукописи, чьи буквы плывут, подобно облакам, о том, что человек — всегда не равен самому себе. Эти слова стали моим домом…

Я забыла о том, что в любовь входят лишь однажды, и постучалась в твое сердце еще один раз. Ты не узнал меня и спросил, как мое имя. Но я не из тех, кто ртом тянется к небу, а пальцами ног — ищет речное дно. И я… сказала тебе свое имя…

Разве есть на свете что-либо несвоевременнее счастья, когда, распластавшись на нем, точно это — вышитая степными цветами накидка, лежащая посреди цветущей степи, — я забываю о своем будущем любовнике?!. (Смерть — женщина лишь для мужчин: так они вожделеют ее, для меня же Смерть — мужчина с пригоршней тишины в руке, с глазами, умеющими обнимать и сердцем, умеющим процеживать любовь, словно оно — мелкое сито…) Я уже не помню своего первого любовника: важен — последний…

Иногда, в кровеносном русле старой рукописи, — я нахожу пригоршню своей крови. Это может означать лишь одно: то, что дым — не всегда моложе огня, и что я зажата между моим первым и моим последним Мраком, точно виноградина в клюве птицы… Я давно обронила себя где-то в степи… Я похожа на недостроенную мечеть, но и в еще не написанных рукописях — уже дышат пригоршни моей крови!..

Когда я приезжаю в новое место — то первым делом — велю прислуживающим мне посадить вокруг моего походного шатра сто восемнадцать саженцев яблонь (по числу снов в одной моей ночи), и сама поливаю их розовой водой, смешанной с поздним молоком женщин…
Если же случается покидать это место — слуги выкапывают деревца, заворачивают их в белые полотна, кладут на повозки, и мы отправляемся дальше…
(И ты, зная об этом и проведя со мной ночь под сенью моих ста восемнадцати снов, ждешь, что я буду помнить шорох твоего имени дольше, чем длится удивление мотылька, попавшего в огонь?!)

Чем старше моя Сила — тем цепче мое Одиночество… Я гляжу из собственных глаз, точно из незнакомых окон, и те, кто хотел сделать из них глоток — отводили взгляд, точно отпили вина, разбавленного морской водой… Когда ранней весной начинает гореть сухая степь — я хожу с выпростанной наружу улыбкой, темной на вид и на вкус: горелые пустоши напоминают мне счастье, ведь и то, и другое рано или поздно зарастает жилистой, стремящейся к звездам травой… Но, ведь и звезды тянутся к траве, становясь все ближе и ближе, делая мою улыбку темной на вид и на вкус… Только вот — я не из тех, кто ищет счастья: я та — что глядит из собственных глаз, точно из незнакомых окон!..

ark.ru

Шамиль Пею и "Стихи принцессы Атех": melicenta77 — LiveJournal

Вчера пила чай в обществе потрясающего человека. Дело происходило в центре исследования этнических культур «Инби» на закрытом вечере, посвященном творчеству Руми. Но не в этом суть…

У них там в «Инби» есть очень красивый чайный дворик, а в этом дворике есть чайный мастер по имени Шамиль Пею. К своему стыду, я попала на чайную церемонию впервые в жизни… Это какая-то невероятная штука, ритуал, священнодействие, искусство, всё сразу. Шамиль — тоже персонаж фантастический. Восточный человек, и при этом блондин со светлыми глазами. Какие-то почти нордические черты лица. Бритый череп, завораживающая кошачья пластика. На танец его рук, на манипуляции с чашками, чайником, кисточками и прочей чайной атрибутикой можно смотреть часами. Вообще очень люблю смотреть на красивых, умных, знающих себе цену и невозмутимых людей. Без суеты. Немо восхищаюсь и сразу вспоминаю, с кого мне следует брать пример.:)

А ещё Шамиль пишет редкой красоты стихи в прозе, стихи-притчи. Что-то такое, смутно напоминающее «Песнь песней». Называются «Стихи принцессы Атех».

***

Месяц Джумада-аль-авваль наклонился ко мне и смотрит в мои глаза, хоть они и закрыты... Сквозь меня скользят птицы... Стаи рыб ныряют в мою грудь, словно в прогретую солнцем воду, прослоенную иной водой: той, где омывал свои стопы Бог Соли... Люди вокруг меня - лепят свои слова и бросают их, точно хлебный мякиш, к моим ногам, только я - давно уже не питаюсь словами: моя пища - расшитый птицами ветер...

***

Если я спрашиваю о чем-то - собеседник может мне не отвечать: ответы еще никому не облегчили ни сна, ни сердца! Лучше, если он подарит мне немного засохшего меда, или горсть быстрой, как гнев, воды, или - легкую птичью кость: в конце концов - ни один подарок не лучше другого...

***

Как-то днём, когда я, сидя на террасе, слушала свою ночь, - ко мне подошёл человек и налил в мою ладонь вина. Вино перелилось через край ладони и растеклось по столу: тот человек не знал, что в моей ладони - уже было вино... Так и ты говоришь мне свои слова, не зная моей сердцевины. (Поэтому под моей спальней растут деревья, качающиеся сильнее других)...

***

В те далёкие, сросшиеся ночами дни, я была волной и умоляла о береге, ничего не зная о вкусе завтрашнего вина... Ступни человека, научившего меня этому вкусу, - прикасались к земле, точно к телу женщины, а на телах женщин он растил сады, тяжёлые от птиц... Каждое утро из его сердца вырастала свежая трава, и я пропалывала её сухими от любви пальцами...

Когда он умер - его зарыли не в землю, а прямо в небо, положив на глаза черепки той посуды, из которой он пил и ел, пока не потерял свои желания...

У него был отец, но не было матери. (Отцу пришлось выкармливать его молодым вином, так что, когда он вырос, его правое ухо не знало о том - что слышит левое, левое же - всегда слышало Имена Бога...) От этого его жизнь становилась то длиннее на недели, то короче на года; так что сейчас, когда его нет со мной, я иногда встречаю его нетронутые временем дни, собираю их и делаю ожерелья, шуршащие при ходьбе... Так я трачу тепло своего тела...

***

В тихих ранних садах я кормлю свои глаза миром, как ласточка кормит своих птенцов: из клюва - в клюв... К вечеру мои глаза становятся глубокими и гулкими... Когда ты входишь в мою спальню, неся перед своей душой свое тело, - я кормлю твои голодные глаза - своими, потому что не знаю ни одного тела, которое не заслуживало бы своей души!..

***

Это было сразу перед грозой... Дул ветер, плотный, как халат, о который вытирали пальцы после жирного плова, или как вода, по которой бредут во сне... Бабочку несло низко. Она почти касалась прибрежных камней... Глядя на нее, я подумала, как неуклюжи попытки этих ломких крылышек сладить с твердыми клювами воздуха. Вдруг я поняла, что бабочка летит против ветра и что ей - не нужны попутчики!.. Неужели все эти годы я просыпалась каждое утро яростным молодым вином - только для того, чтобы уснуть под вечер усталой, состарившейся на один день - женщиной?!..

Читать ещё:

http://www.ark.ru/ins/zapoved/zapoved/ateh.html

Вот такая красота ходит рядом с нами…

 

melicenta77.livejournal.com

Der Jen. Кореянки. Шамиль Пею. Стихи принцессы Атех… « Николлетто

Der Jen. Кореянки. Шамиль Пею. Стихи принцессы Атех…

Я приложила к груди тёплый хлеб — и он стал холодным. (Так и с твоими словами: они всегда смолкают чуть раньше, чем ты протянешь их мне)…

Пока я праздновала твою смерть, мой любимый, — за моим окном успели вырасти два деревца с плодами в голубой листве. Каждое утро я привязываю к веткам свою сотню сердец, и они приманивают своим шелестом две сотни птиц: так я хочу и не могу излечить своё счастье…

Когда граница синевы моих век и граница вечера сомкнули свои тени, как смыкают пальцы рук, уставшие от длинного дневного труда, я подумала, что хорошо быть ещё более некрасивой; но в каких реках мочить свои корни, если ты родился не от матери, и то, что я некрасива, — знаю лишь я?.. Тогда я взяла ветку цветущего граната и смахнула ею свои мысли, точно это — горсть сухих мотыльков…

Как-то днём, когда я, сидя на террасе, слушала свою ночь, — ко мне подошёл человек и налил в мою ладонь вина. Вино перелилось через край ладони и растеклось по столу: тот человек не знал, что в моей ладони — уже было вино… Так и ты говоришь мне свои слова, не зная моей сердцевины. (Поэтому под моей спальней растут деревья, качающиеся сильнее других)…

Если бы ты стал моей кровью — ты и тогда был бы не ближе ко мне, чем слепой полдень к широко раскрывшей глаза полночи: ведь мы — только сгустки тепла с извечной синевой в тёмных как корабельная смола глазах…

Вечером, гладя рукой узоры, испещрившие ковёр, я спросила себя: так ли красив мой голос снаружи, как красив он внутри меня? И — не нашла, что ответить… (Видимо небо слишком сильно прижалось грудью к земле. Так плотно, как дети прижимают к груди пойманного для внезапной игры голубя с перебитыми крыльями…)

В жаркие дни середины лета, когда память кружит над ещё живым, — я чувствую белый запах остановившегося времени… Тогда дороги — сами льнут к моим ногам (дороги, ведущие от одного улья к другому; ведь сердце — улей, полный попробованного кем-то мёда; потому-то мужчины всегда ходят, нося за пазухой потемневшие от пота и страха ножи)… В такие дни — цветы умирают чужой смертью, точно своей собственной, а женщины — умываются теплом своих ладоней, точно парным молоком, и тратят свои жизни быстрее обычного… В такие дни я молюсь всеми своими сердцами. (Молюсь о тишине!..)

Иногда гнев, точно потный зверь, бросается на меня и вгрызается в живот… В такие минуты я прошу: «Отец мой, отпусти мне ещё немного души!..» Тогда где-то далеко, в степи, умирает путник или ящерица, ведь каждый человек живёт, точно нащупывая свою судьбу среди вороха чужих, настолько привыкнув к Любви, что перестаёт её замечать…

Я смотрела, как рыба в водах пруда точит о мои туфли свой позолоченный взгляд, и моё левое сердце плакало, а правое — не знало, что ему делать… Так я поняла, что весна — всегда наступает для меня дважды (ведь есть младенцы, сосущие материнскую грудь из любви к молоку, а есть те, кто любит — саму мать)… Тогда я сняла изрезанные взглядами рыбы туфли и оставила их лежать на берегу, точно это — два выпитых яйца…

В те далёкие, сросшиеся ночами дни, я была волной и умоляла о береге, ничего не зная о вкусе завтрашнего вина… Ступни человека, научившего меня этому вкусу, — прикасались к земле, точно к телу женщины, а на телах женщин он растил сады, тяжёлые от птиц… Каждое утро из его сердца вырастала свежая трава, и я пропалывала её сухими от любви пальцами…
Когда он умер — его зарыли не в землю, а прямо в небо, положив на глаза черепки той посуды, из которой он пил и ел, пока не потерял свои желания…
У него был отец, но не было матери. (Отцу пришлось выкармливать его молодым вином, так что, когда он вырос, его правое ухо не знало о том — что слышит левое, левое же — всегда слышало Имена Бога…) От этого его жизнь становилась то длиннее на недели, то короче на года; так что сейчас, когда его нет со мной, я иногда встречаю его нетронутые временем дни, собираю их и делаю ожерелья, шуршащие при ходьбе… Так я трачу тепло своего тела…

Однажды я увидела играющего ребёнка. Он то вынимал зёрнышки из граната, то вкладывал их обратно, стараясь заполнить пустые ячейки… (У взрослых людей — это называется словом «любовь»…)

Когда я впервые встретила свою мать — её слезы напоминали по форме — полынь, а по вкусу — пот птицы, прилетевшей из-за моря… Она не всегда была моей матерью… Хотя я и знала об этом — это никогда не мешало мне быть её отражённой тьмой… Когда моё тело достигло своего полдня, её тело — вошло в свою полночь. На этом тёмном фоне отчётливо проступили все узоры её древнего гнева. Тогда я набрала горсть изюма, похожего на старый янтарь, и положила его ей в рот: ведь материнские узоры — были точь-в-точь похожи на узоры моего тихого счастья!..

Морской прилив — не вспоминает об отливе, как любовник не верит иногда сам себе и заглядывает в лицо возлюбленной своей с отвращением и страхом… А сердце — всегда упирается в смерть, мечтая об отдыхе, и я гляжу на усталые цветы мужчин, кусая запястья от тоски, что нельзя перевести дух от жизни раньше, чем того захочет сама жизнь!..

Ночью — тёмные вина светлеют, а в моих ушах появляется по новому завитку… Эти завитки — принимают форму тишины, точно так, как платье, принимающее форму ветра… (А я уже давно расплачиваюсь за радость — своей тишиной. Не знаю — осталось ли у меня её хотя бы на один вдох?!.)

Я чту всех пришедших к этому морю, а особенно чту — всех не пришедших… Мне тягостна повадка неба — никуда не уходить: ведь исчезающее роднит меня с самой собой; и когда в тучах открывается просвет — я знаю, что это не является приглашением…

Как тяжело бывает видеть в зеркале своё лицо, искажённое счастьем до неузнаваемости!..

Иногда — я стыжусь своих мыслей, всегда стыжусь своих слов. И я никогда не стыжусь своего стыда.. (Этому научил меня мой возлюбленный, который, умирая, — навсегда назвал по имени все мои прошлые и будущие сердца…) Вот так случилось, что в настоящем мёде — всегда находишь двух-трёх мёртвых пчёл, а в самой праздничной душе — чёрный холодный уголёк совести!..

Der Jen -тайваньская художница.Портреты -корейских женщин.А Шамиль Пею…

http://www.ark.ru/ins/zapoved/zapoved/ateh.html
http://unreal.oko-planet.spb.ru/cre…ml?editdocument
http://mith.ru/treasury/fantasy/derjen/derjen.htm

Источник — Shuurey

Понравилось это:

Нравится Загрузка...

01.03.2009 - Posted by Николлетто | Креатив..., Uncategorized

Комментариев нет.

vespig.wordpress.com

Стихи Принцессы Атех - Открытая дверь....

Чем же знаменита принцесса Атех, сыгравшая главную роль в хазарской полемике, искусно умевшая посещать сны разных людей и разных эпох? Хазары огромное значение придавали сновидениям. У них даже была своя секта «ловцов снов», покровительствовала которой сама Атех. Члены этой секты могли читать чужие сны, управлять людьми в их снах, жить в них и даже проносить из снов материальные предметы.
Много и противоречивых данных о принцессе, но почти все сводятся к тому, что принцесса до сих пор жива. Она живет в снах, может в любую минуту вернуться к своим прошлым видениям или снам людей, живущих сейчас или живших столетия назад.

Знаменитое выражение «Разница между двумя «да» может быть большей, чем между «да» и «нет»» также принадлежит ей.
 

 Я приложила к груди тёплый хлеб — и он стал холодным. (Так и с твоими словами: они всегда смолкают чуть раньше, чем ты протянешь их мне)...

Пока я праздновала твою смерть, мой любимый, — за моим окном успели вырасти два деревца с плодами в голубой листве. Каждое утро я привязываю к веткам свою сотню сердец, и они приманивают своим шелестом две сотни птиц: так я хочу и не могу излечить своё счастье...

 

Когда граница синевы моих век и граница вечера сомкнули свои тени, как смыкают пальцы рук, уставшие от длинного дневного труда, я подумала, что хорошо быть ещё более некрасивой; но в каких реках мочить свои корни, если ты родился не от матери, и то, что я некрасива, — знаю лишь я?.. Тогда я взяла ветку цветущего граната и смахнула ею свои мысли, точно это — горсть сухих мотыльков...
 

 

«Я выучила наизусть жизнь своей матери и каждое утро в течение часа разыгрываю ее перед зеркалом как театральную роль. Это продолжается изо дня в день много лет.

Я делаю это одевшись в ее платье, с ее веером и с ее прической, потому и волосы я заплела так, как будто это шерстяная шапочка. Я играю ее роль и перед другими, даже в постели своего любимого.

В минуты страсти я просто не существую, это больше не я, а она. Я играю так хорошо, что моя страсть исчезает, а остается только ее. Другими словами, она заранее украла у меня все мои любовные прикосновения.

Но я ее не виню, потому что знаю, что и она так же точно была обкрадена своей матерью. Если кто-нибудь сейчас спросит меня, к чему столько игры, отвечу: я пытаюсь родиться заново, но только так, чтобы получилось лучше...»
 

Я живу у реки по имени Итиль в конце реки Гургена… Я окружила свою душу строительными лесами на протяжении месяцев пути… Я поднимаю глаза, как поднимают упавшего ребенка, и склоняю к земле свой слух, как склоняют спину сборщики трав… Я леплю из слюны и речного песка служанок, которые рассыпаются, едва успев заплести мне в волосы свои восхищенные взгляды… Я хожу по сброшенным на бегу молодым одеждам, шумя сырым серебром ножных браслетов, готовая к своему «сейчас» со всей силой чужого «потом»: я — Атех!..

Мне нравится жить с сердцем, полным земли: ведь старше Земли только Небо, а старше Неба — только разрез моих глаз...

Я вынашиваю тишину, как другие женщины — вынашивают плод: обваливаясь внутрь самой себя, слушая одним ухом — другое… Иногда тишина ворочается внутри меня, и моя грудь набухает, и я стряхиваю в полынь капли своего немого молока, и нет никого, кто затмил бы мою древнюю Луну своим молодым Солнцем!..

karinka.mypage.ru

Стихи принцессы Атех - nezhnaya4you — LiveJournal

Если я спрашиваю о чем-то - собеседник может мне не отвечать: ответы еще никому не облегчили ни сна, ни сердца! Лучше, если он подарит мне немного засохшего меда, или горсть быстрой, как гнев, воды, или - легкую птичью кость: в конце концов - ни один подарок не лучше другого...

[more=>>>>>]

Самое первое молоко - пролилось на самую первую скатерть, и мне уже не нужно стало тратить силы на то, чтобы держать свои тяжелые от удивления глаза открытыми: я начала видеть сквозь опущенные веки!

Случилось даже большее: мои опущенные веки и стали тем сладковатым знанием, которое пропитало мою душу и тело мое, как пропитало пролитое молоко самую первую скатерть!..

Вот я и уснула, и еще одно мое сердце начало движение к ладоням Великой Темной Матери... Тысячи их уплыли и не вернулись... Когда-нибудь, когда у меня уже не останется сердец, - мне придется самой отправиться в плавание...

[b]Когда это случится - где-то родится новый Голод с глазами медленными от Любви![/b]

Я всегда хожу в длинных, целующих землю платьях... Когда иду - не смотрю под ноги... Платье - снимаю только в темноте, в страхе закрыв глаза... Всю ночь я борюсь сама с собой: мне хочется встать, возжечь огни и - увидеть свои стопы! Но я знаю - сделай я так - моя мука разрастется, как разрастается ветер в сухой степи!..
Мой последний возлюбленный умер, случайно взглянув на мои стопы, потому что их очертания заставляют возжелать той упорной, яростной красоты, которой на земле нет. [b]Но... нет ее и на небе!..

Когда он понял это - его сердце отказалось биться: ведь сердца, подобно птицам, могут жить или на небе, или на земле... [/b]

Когда-нибудь я принесу плоды и стану синим вином, от которого затанцует чье-то новорожденное сердце, и оно будет танцевать чуть дольше самого себя...

Если ты одолжишь мне до вечера утреннюю звезду - я никак не смогу вернуть ее тебе вечером...[b] Одолжи ее мне - до утра...[/b]

Однажды мне предложили стать бабочкой, но я отказалась, сославшись на то, что если время жизни бабочки настолько коротко, - время ее смерти должно быть сшито сразу из нескольких смертей...

Но я не хотела бы быть и чем-то таким, чья смерть слишком коротка: дорогие вина не выпивают залпом...

Как-то раз, в середине зимы, в полдень, я пошла на многолюдный базар Семендера, выбрала свой самый красивый вдох и, завернув его в кусок голубого шелка, - поменяла на первый попавшийся выдох у одного грека-торговца, хорошо помня, что у женщин - вдохов в два раза больше, чем выдохов, [b]но что эти вдохи - принадлежат не им...[/b]

Торговец же, решив, что из двух "да" лучшее то, которое забываешь последним, - завернул мне, в подарок, и тот промежуток между вдохом и выдохом, через который можно разглядеть, словно в щель между ставнями, как на деревце тишины, растущее в самой середине души человека, садится птица.

Если встретиться с ней взглядами - сердце тут же научится любить, не испытывая муки и не причиняя ее другому сердцу!.. Даже не взглянув на птицу - я вернула подарок торговцу и, через миг, - была уже далеко, на расстоянии своей жажды!

[b]Тот, кто целовал меня, - знает - как это далеко!.. [/b]

Однажды меня полюбили двое... Дав им по одному из своих сердец и по две из своих самых длинных ночей впридачу - я сильно удивилась, увидев, что их глаза сочатся несчастьем, словно в них навсегда поселился ноябрь...

Я сказала им: "Неужели ваш полдень ничего не слышал о вашей полночи?!" И они ответили: "Когда переправляются через реку - с собой не берут запаса еды на несколько дней пути. И совсем иное дело, когда ты спускаешься вниз по реке!.. Наша провизия кончилась, едва мы достигли твоей первой ночи!.."

"Мне жаль... Поднимитесь вверх по реке и выйдите из моей любви! Это должно быть не сложнее, чем выйти из лодки," - ответила я им, а про себя подумала: "Какой странный совет тем, кто оказался далеко в открытом море!.."

Как судно навалившееся грудью на подвижную ночь оснащено хищным парусом - мы оснащены всем необходимым для того, чтобы быть несчастными!.. Зачатые во мраке, влюбленные в мрак - мы изменяем ему, протягивая к Солнцу свои удивленные болью сердца, как будто не было сказано: "Излечиваясь от болезни - излечиваешься от сна, но не от пробуждения!.."

Я живу, наклоняя свою ночь к твоему утру, одновременно прислоняясь своим утром к чьему-то полудню: ведь все мы - похожи в одном: [b]наша любовь - старше нас, поэтому умирает - первой...[/b]

Я иду по тропе своего тела уже много сотен лет, ночуя на постоялых дворах чьей-то любви, расправляя примятую ночью траву, стараясь не оставлять в завитках чужих ушей пыльцы своих слов, а в чужих ноздрях - запаха своего имени.

Я вытираю свои поцелуи с губ, которые еще недавно касались меня: [b]ведь оставлять следы может лишь тот, кто уверен в своем вчерашнем дне...
Я в нем - не уверена...[/b]

Я спустилась с холма и увидела, что есть две смерти: та, к которой идут сами, и та, которая идет навстречу. У первой, неподвижной смерти, - взгляд прямой и ясный. У второй - глаза всегда скошены в сторону. У одной - лицо любящей сестры. Лицо другой - точно колодец, наполненный песком...

Эта, вторая, - забирает тело человека, тогда душа, в ужасе, - кидается под защиту первой смерти и та - забирает оставшееся: душу. А когда нет ни тела, ни души - уже ничто не отвлекает от Жизни...

Если долго смотреть на орнамент ковра - он начинает кружиться и вырастать из своей земли в свое небо, точно так, как если долго смотреть в глаза своего возлюбленного, ведь небо орнамента и небо глаз - [b]это твой сон об орнаменте и о глазах... [/b]

Если долго смотреть на свой сон об орнаменте ковра - он начинает кружиться...

На этой земле имеет цену только обмолвка: лишь в ее праздничной тени можно укрыться от зноя взглядов тех, кто привык, закрывая глаза, верить в то, что он их снова откроет и, открыв их, - узрит тот же самый день, то же зной и кого-то неясного, скрывающегося в тени, того, о ком ничего нельзя сказать наверное...

[b]Мое сердце - рождено ветром... Я из тех, что растят волосы - по ночам...[/b]

Как-то раз я прочитала в старой рукописи, чьи буквы плывут, подобно облакам, о том, что человек - всегда не равен самому себе. Эти слова стали моим домом...

Я забыла о том, что в любовь входят лишь однажды, и постучалась в твое сердце еще один раз. Ты не узнал меня и спросил, как мое имя. [b]Но я не из тех, кто ртом тянется к небу, а пальцами ног - ищет речное дно.

И я... сказала тебе свое имя...[/b]

Разве есть на свете что-либо несвоевременнее счастья, когда, распластавшись на нем, точно это - вышитая степными цветами накидка, лежащая посреди цветущей степи, - я забываю о своем будущем любовнике?!.

[b]Я уже не помню своего первого любовника: важен - последний...[/b]

Иногда, в кровеносном русле старой рукописи, - я нахожу пригоршню своей крови. Это может означать лишь одно: то, что дым - не всегда моложе огня, и что я зажата между моим первым и моим последним Мраком, точно виноградина в клюве птицы... [b]Я давно обронила себя где-то в степи...[/b]

Я похожа на недостроенную мечеть, но и в еще не написанных рукописях - уже дышат пригоршни моей крови!..

Когда я приезжаю в новое место - то первым делом - велю прислуживающим мне посадить вокруг моего походного шатра сто восемнадцать саженцев яблонь (по числу снов в одной моей ночи), и сама поливаю их розовой водой, смешанной с поздним молоком женщин..
.
Если же случается покидать это место - слуги выкапывают деревца, заворачивают их в белые полотна, кладут на повозки, и мы отправляемся дальше...

[b]И ты, зная об этом и проведя со мной ночь под сенью моих ста восемнадцати снов, ждешь, что я буду помнить шорох твоего имени дольше, чем длится удивление мотылька, попавшего в огонь?![/b]

Чем старше моя Сила - тем цепче мое Одиночество... Я гляжу из собственных глаз, точно из незнакомых окон, и те, кто хотел сделать из них глоток - отводили взгляд, точно отпили вина, разбавленного морской водой...

Когда ранней весной начинает гореть сухая степь - я хожу с выпростанной наружу улыбкой, темной на вид и на вкус: горелые пустоши напоминают мне счастье, ведь и то, и другое рано или поздно зарастает жилистой, стремящейся к звездам травой... Но, ведь и звезды тянутся к траве, становясь все ближе и ближе, делая мою улыбку темной на вид и на вкус...

[b]Только вот - я не из тех, кто ищет счастья: я та - что глядит из собственных глаз, точно из незнакомых окон!..[/b]

(с) Шамиль Пею

Батик Надежда Соколова

nezhnaya4you.livejournal.com

Шамиль Пею. Стихи Принцессы Атех

Написано с точки зрения души

Много Силы и Тишины у тех, кто пьет свое вино и свою жизнь неторопливыми глотками, еще больше — у тех, кто не делает различия между гостем вошедшим и собравшимся уходить… На моем ковре — чаша с черным вином. Я сижу на подушке, набитой верблюжьей шерстью. Рядом — сидишь ты… Скажи: ты — только вошел? Или уже прощаешься?..

Мне так о многом надо промолчать… Избежать встречи со столькими людьми… Влить обратно в сосуды и запечатать столько разлитого по чашам вина… Тот, кто считает это прихотью — пусть сначала научится смотреть в чужие глаза — точно в свои собственные. (Лишь после этого он может назначить мне встречу, на которую ни он, ни я — не придем!..)

Человек — это тень, которую отбрасывает Бог. (А что может сделаться с тенью, пока жив Тот, Кто отбрасывает ее?.. И что может знать тень о Том, Кто ее отбросил?!..)

Про меня говорят, что половину своих слов я подбираю в своих же снах, где нахожу их лежащими в темной траве, точно они — плоды, уставшие от собственной спелости… (Те, что говорят это, — не способны отличить вкус подаренного поцелуя от вкуса поцелуя, данного взаймы: я подбираю в снах — все свои слова!..)

«Тот, кто долго молится перед едой — выбирает молитву, а не еду», — подумала я и прижала к себе незнакомого путника. Мои зрачки сгустились, и моя следующая мысль была такова: «Не у всякой души есть тело, также как не у всякого тела — душа, но как разгоряченный боем воин не делает различия между запертыми и распахнутыми вратами — так и любовь закрывает глаза на несовершенство Мира!..»

Увидевшие стоящего в ветвях Ангела — видят свою мечту об Ангеле, стоящем в ветвях… Многие понимают это, но лишь немногие знают, что увидев ветви, на которых нет ни одного Ангела — они видят всего лишь свою мечту о ветвях без Ангелов… Так — люди — разделились — между — собой… (А те, кто остался, — встали на тихо подставленные ветви в сумраке Дней людских и в сиянии их Ночей...)

В детстве — я сама собрала бусы из косточек апельсина. Когда мне исполнилось пятнадцать зим — мой отец подарил мне ожерелье из жемчуга, выловленного в самом молодом море, и я поняла, что красота, украшенная другой красотой — становится чем-то третьим. Имеющий уши — имеет и глаза, — решила я в день, когда мне исполнилась вторая сотня зим и сняла с себя все украшения… Сегодня утром — я проснулась рядом со своей семисотой зимой… За это время я передумала все свои мысли и у меня не осталось ни одной… Я сижу на берегу моря, ем апельсин, а косточки — нанизываю на нить…

Моя любовь растет как волосы: по ночам… Мои мысли — остаются холодными и в самые засушливые месяцы… Я одержима Небом. А когда устаю от этого — становлюсь одержима — Землей! (В конце концов — какая разница — на чьи покрывала проливать вино своей любви?!..)

Жизни людей — напоминают круги, расходящиеся по воде… Кто же бросил первый камень? (Кто бы Он ни был — Его одиночество — не больше моего!..)

Говорят — я осуждена на Вечную Жизнь… Мне мало известно об этом… Скорее всего — это правда… Но я еще помню то время, когда моя душа, подобно душам всех других людей, — текла из тела — на землю и даже пересохшие русла рек были исполнены той глубины, которая присуща только страху быть похороненным заживо!.. Помню, как мы сажали в молодую землю косточки граната и поливали их вином, которое медленно набирали в рот, по очереди целуя друг друга (чтобы будущие деревца не боялись Смерти, а в глаза завтрашнего дождя смотрели уже не мы, а наши дети)… Теперь я (как все, живущие слишком жадно) — выросла из своей души, как вырастают из своих одежд, и ее время срослось со Временем Неба… Я люблю гулять в гранатовых рощах, переплетая тень от своих запястий с тенью от ветвей. (Так я разучиваюсь Страху Жить Вечно!..)

Перья не мешают птице лететь… Мое тело не мешает мне любить тебя… Но я видела счастье: оно подобно темному, вязкому меду, налипшему на перья! (А еще — я видела, как часто птицы меняют небеса и знаю, что мое тело — не помешает мне позабыть тебя!..)

Я учусь искусству целовать свои дни с той же страстью, с которой целую свои ночи!.. (Когда носишь тишину во рту, как носят дыру от выпавшего зуба, — начинаешь понимать, что День — это та же Ночь, но только сбившаяся с пути...)

Летящие птицы — все так же пишут собой на небе письмена, которые некому прочесть… Так же и я: пишу письмена, быстрые как небо; но где же те, кто стал крылатым, прочтя их?!..

В этой жизни — мне были подарены несколько плодов граната, упавших, в свой срок, к моим ногам, две-три незапертые двери, обветренные пальцы Бога, вкладывающие мне в рот, точно темный виноград, Свои Слова, тело, пропитанное душой и душа, пропитанная ветром… Когда наступит время подойти к своей Последней Двери — я удивленно положу у порога свое тело, свою душу, свои слова, платья и те несколько зрелых плодов граната, упавших, в свой срок, к моим ногам: дальше — я пойду налегке…


bashny.net


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.