Стихи полежаев александр


Александр Полежаев. Лучшие стихи Александра Полежаева на портале ~ Beesona.Ru

Полежаев Александр Иванович (1804 - 1838) - русский поэт, один из предшественников русской революционно-демократической поэзии.

НазваниеТемаДата
В альбом Ф. А. Кони (Что написать, ей-ей, не знаю...) Стихи о любви 1834 г.
Осужденный Конец 1820-х годов
Зачем задумчивых очей 1831 г.
На болезнь юной девы 1835 г.
Казак Стихи о войне 1830, Кавказ
На память о себе 1835 г.
Баю-баюшки-баю 1835 г.
Ночь на Кубани 1832 г.
Песнь пленного ирокезца Между 1826 и 1828
Ожидание Стихи о любви 1832 г.
Глупой красавице 1835 г.
Четыре нации 1827 г.
К Е.... И......Б......й 11 июля 1834, Село Ильинское
Призвание 1833 г.
Картина 1835 г.
Цыганка 1833 г.
"Ай, ахти! ох, ура 1835 г.
Окно Стихи о любви 1833 г.
Духи зла 8 июля 1834, Село Ильинское
Там, на небе высоко
Автор и читатель 1835 г.
Ахалук 1832 г.
Тарки Май 1831 г.
Отрывок из послания К А. П. Л.....у 1833 г.
Романс (Пышно льется светлый Терек...) Стихи о любви 1832 г.
Черные глаза Стихи о любви Июль 1834 г.
Песня (Разлюби меня, покинь меня...) Стихи о любви, Песни 1836 г.
Звезда Стихи о любви 1832 г.
Кремлевский сад Стихи о любви 1829 г.
Кольцо Стихи о любви 1832 г.
Разочарование 1835 г.
К своему портрету Июль 1834 г.
Негодование Стихи о любви 1835 г.
Песня (У меня ль, молодца...) Песни 1832 г.
Иван Великий Стихи о войне 1833 г.
К друзьям Стихи о любви, Стихи о дружбе 1832 г.
Притеснил мою свободу 1828 г.
Песнь погибающего пловца Стихи о любви 1832 г.
Зачем хотите вы лишить Июль 1834 г.
Наденьке Стихи о жизни, Стихи о любви 1830 г.
Сарафанчик 1834 г.
Ай, ахти! ох, ура
Ожесточенный Стихи о любви 1832 г.
Табак 1829 г.
Там, на небе высоко Стихи о любви 1832 г.
Черная коса 1831 г.
Провидение Между 1828 и 1828
Имениннику (Что могу тебе, Лозовский...) 30 августа 1833, на Лубянке, дом Лухманова
Букет 1832 г.

www.beesona.ru

Все стихи Александра Полежаева

Венок на гроб Пушкина

 

Oh, qu’il est saint et pur le transport du poete,

Quand il voit en espoite, bravant la morte muette,

Du voyage de temps sa gloire revenir!

Sur les ages futurs, de sa hauteure sublime,

II se penche, ecoutant son lointain souvenir;

Et son nom, comme un poids jete dans un abime,

Eveille mille echos au fond de l’avenir!

V. Hugo*

I

Эпоха! Год неблагодарный!

Россия, плачь! Лишилась ты

Одной прекрасной, лучезарной,

Одной брильянтовой звезды!

На торжестве великом жизни

Угас для мира и отчизны

Царь сладких песен, гений лир!

С лица земли, шумя крылами,

Сошел, увенчанный цветами,

Народной гордости кумир!

И поэтические вежды

Сомкнула грозная стрела,

 

Тогда как светлые надежды

Вились вокруг его чела!

Когда рука его сулила

Нам тьму надежд, тогда сразила

Его судьба, седой палач!

Однажды утро голубое

Узрело дело роковое...

О, плачь, Россия, долго плачь!

Давно ль тебя из недр пустыни полудикой

Возвел для бытия и славы Петр Великой,

Как деву робкую на трон!

Давно ли озарил лучами просвещенья

С улыбкою отца, любви и ободренья

Твой полунощный небосклон.

Под знаменем наук, под знаменем свободы

Он новые создал великие народы;

Их в ризы новые облек;

И ярко засиял над царскими орлами,

Прикрытыми всегда победными громами,

Младой поэзии венок.

Услыша зов Петра, торжественный и громкий,

Возникли: старина, грядущие потомки,

И Кантемир и Феофан;

И, наконец, во дни величия и мира

Возникла и твоя божественная лира,

Наш Холмогорский великан!

И что за лира: жизнь! Ее златые струны

Воспоминали вдруг и битвы и Перуны

Стократ великого царя,

И кроткие твои дела, Елисавета,

И пели все они в услышание света

Под смелой дланью рыбаря!

Открылась для ума неведомая сфера;

В младенческих душах зиждительная вера

Во все прекрасное зажглась;

И счастия заря роскошно и приветно

До скал и до степей Сибири многоцветной

От вод балтийских разлилась!

Посеяли тогда изящные искусства

В груди богатырей возвышенные чувства;

Окреп полмира властелин,

И обрекли его, в воинственной державе,

Бессмертию веков, незакатимой славе

Петров, Державин, Карамзин!

 

II

Потом, когда неодолимый

Сын революцьи, Бонапарт,

Вознес рукой непобедимой

Трехцветный Франции штандарт;

Когда под сень его эгиды

Склонились робко пирамиды

И Рима купол золотой;

Когда смущенная Европа

В волнах кровавого потопа

Страдала под его пятой;

Когда отважный, вне законов,

Как повелительное зло,

Он диадемою Бурбонов

Украсил дерзкое чело;

Когда, летая над землею,

Его орлы, как будто мглою,

Мрачили день и небеса;

Когда муж пагубы и рока

Устами грозного пророка

Вещал вселенной чудеса;

Когда воинственные хоры

И гимны звучные певцов

Ему читали приговоры

И одобрения веков;

И в этом гуле осуждений,

Хулы, вражды, благословений

Гремел, гремел, как дикий стон,

Неукротимый и избранный,

Под небом Англии туманной

Твой дивный голос, о Байрон! -

Тогда, тогда в садах Лицея,

Природный русский соловей,

Весенней жизнью пламенея,

Расцвел наш юный корифей;

И гармонические звуки

Его младенческие руки

Умели рано исторгать.

Шутя пером, играя с лирой,

Он Оссиановой порфирой .

Хотел, казалось, обладать.

Он рос, как пальма молодая

На иорданских берегах,

Главу высокую скрывая

В ему знакомых облаках;

И, друг волшебных сновидений,

Он понял тайну вдохновений,

Глагол всевышнего постиг;

Восстал, как новая стихия,

Могуч, и славен, и велик -

И изумленная Россия

Узнала гордый свой язык!

 

III

И стал он петь, и все вокруг него внимало;

Из радужных цветов вручил он покрывало

Своей поэзии нагой.

Невинна и смела, божественная дева

Отважному ему позволила без гнева

Ласкать, обвить себя рукой;

И странствовала с ним, как верная подруга,

По лаковым парке блистательного круга

Временщиков, князей, вельмож;

Входила в кабинет ученых и артистов

И в залы, где шумят собрания софистов,

Меняя истину на ложь;

Смягчала иногда, как гений лучезарный,

Гонения судьбы то славной, то коварной;

Была в тоске и на пирах,

И вместе пронеслась, как буйная зараза,

Над грозной высотой мятежного Кавказа

И Бессарабии в степях.

И никогда нигде его не покидала;

Как милое дитя, задумчиво играла

Или волной его кудрей,

Иль бледное чело, объятое мечтами,

Любила украшать небрежными перстами

Венков из лавров и лилей.

И были времена: унылый и печальный,

Прощался иногда он с музой гениальной,

Искал покоя, тишины;

Но и тогда, как дух, приникнув к изголовью,

Она его душе с небесною любовью

Дарила праведников сны.

Когда же утомясь минутным упоеньем,

Всегдашним торжеством, высоким наслажденьем,

Всегда юна, всегда светла,

Красавица земли, она смыкала очи,

То было на цветах, а их во мраке ночи

Для ней рука его рвала.

И в эти времена всеведущая Клио

Являлась своему любимцу горделиво,

С скрижалью тайною веков;

И пел великий муж великие победы,

И громко вызывал, о праотцы и деды,

Он ваши тени из гробов!

 

 

IV

 

Где же ты, поэт народный,

Величавый, благородный,

Как широкий океан;

И могучий и свободный,

Как суровый ураган?

Отчего же голос звучный,

Голос, с славой неразлучный,

Своенравный и живой

Уж не царствует над скучной,

Полумертвою душой,

Не владеет нашей думой,

То отрадной, то угрюмой,

По внушенью твоему?

Не всегда ли безотчетно,

Добровольно и охотно

Покорялись мы ему?

О так, о так, певец Людмилы и Руслана,

Единственный певец волшебного фонтана,

Земфиры, невских берегов,

Певец любви, тоски, страданий неизбежных,

Ты мчал нас, уносил по лону вод мятежных

Твоих пленительных стихов;

Как будто усыплял их ропот грациозный,

Как будто наполнял мечтой религиозной

Давно почивших мертвецов.

И долго, превратись в безмолвное вниманье,

Прислушивались мы, когда их рокотанье

Умолкнет с отзывом громов.

Мы слушали, томясь приятным ожиданьем, -

И вдруг, поражена невольным содроганьем,

Россия мрачная, в слезах,

Высоко над главой Поэзии печальной

Возносит не венок, но факел погребальный,

И Пушкин - труп, и Пушкин - прах!

Он - прах! Довольно! Прах, и прах непробудимый!

Угас, и навсегда, мильонами любимый,

Державы северной Баян!

Он новые приял, нетленные одежды

И к небу воспарил под радугой надежды,

Рассея вечности туман!

 

 

V ГИМН СМЕРТИ

Совершилось: дивный гений,

Совершилось: славный муж

Незабвенных песнопений

Отлетел в страну видений,

С лона жизни в царство душ!

Пир унылый и последний

Он окончил на земле;

Но, бесчувственный и бледный,

Носит он венок победный

На возвышенном челе.

О, взгляните, как свободно

Это гордое чело!

Как оно в толпе народной

Величаво, благородно,

Будто жизнью расцвело!

Если гибельным размахом

Беспощадная коса

Незнакомого со страхом

Уравнять умела с прахом,

То узрел он небеса!

Там под сению святого,

Милосердного творца

Без печального покрова

Встретят жителя земного,

Знаменитого певца.

И благое провиденье

Слово мира изречет,

И небесное прощенье,

Как земли благословенье,

На главу его сойдет...

Тогда, как дух бесплотный, величавый,

Он будет жить бессумрачною славой,

Увидит яркий, светлый день;

И пробежит неугасимым оком

Мильон миров, в покое их глубоком,

Его торжественная тень;

И окружит ее над облаками

Теней, давно прославленных веками,

Необозримый легион:

Петрарка, Тасс, Шенье - добыча казни...

И руку ей с улыбкою приязни

Подаст задумчивый Байрон;

И между тем, когда в России изумленной

Оплакали тебя и старец и младой,

И совершили долг последний и священный,

Предав тебя земле холодной и немой,

И, бледная, в слезах, в печали безотрадной,

Поэзия грустит над урною твоей, -

Неведомый поэт, но юный, славы жадный,

О Пушкин! преклонил колено перед ней.

Душистые венки великие поэты

Готовят дня нее - второй Анакреон;

Но верю я: и мой в волнах суровой Леты

С рождением своим не будет поглощен -

На пепле золотом угаснувшей планеты

Неомелою рукой он с чувством положен.

Утешение

’Над лирою твоей разбитою, но славной

Зажглася и горит прекрасная заря!

Она облечена порфирою державной

Великодушного царя’.

 

* О, как свят и чист восторг поэта,

Когда видит он в грезах своих, презирая немую смерть.

Как растет его слава в потоке времени!

Внимая своему прошлому, он склоняется

С величественных высот своих над грядущими веками;

И имя его, как некая тяжесть, брошенная в пропасть,

Пробуждает тысячекратное эхо в глубине будущего.

В. Гюго (франц.)

 

1837

45ll.net

Поэт Полежаев Александр :: Поэмбук

Судьба Александра Ивановича Полежаева сложилась трагически, и, если будет корректно так сказать, по-глупому. До сих пор не утихают споры: был ли поэт сам виноват в своих бедах, или стал жертвой Николая I и армейского командования? Так или иначе, Полежаев скончался всего лишь в 33 года, 16 (28 по новому стилю) января 1838 года. Причиной тому стали последствия заключения на гауптвахте.
Именно стихи Александра Полежаева сыграли роковую роль в его судьбе – и тем более важен тот факт, что они до сих пор популярны.

Жизнь до ссылки
Александр Иванович родился 30 августа (11 сентября по новому стилю) 1804 года в Пензенской губернии, и был незаконным сыном местного помещика Струйского. Фамилию он получил от отчима – мать будущего поэта, крепостная крестьянка, получила свободу и вышла замуж вскоре после рождения Александра.
Семейное счастье, впрочем, было недолгим. В 1808 году отчим классика пропал без вести, а через два года скончалась мать – в итоге воспитывал Полежаева дальний родственник, да и то лишь благодаря хлопотам отца.
Струйский и ещё раз сыграл важную роль в жизни Александра Полежаева: в 1816, перед тем, как отправиться в ссылку в Сибирь (из которой уже было не суждено вернуться), он устроил сына в пансион при Московском университете. В 1820 году Полежаев становится студентом (а точнее, вольнослушателем) этот прославленного учебного заведения.
Александр Полежаев стихи начал писать именно в этот период. Первое же серьёзное произведение – поэма «Сашка», написанная в 1825, и стала для поэта роковой. Прежде, чем некий полковник Бибиков (этот человек ещё появится в судьбе поэта) написал донос, стихи Александра Полежаева впервые были опубликованы – точнее, речь шла о переводе произведение де Ламартина.

Встреча с царём и ссылка
Донос на молодого поэта оказался прямо на столе у императора Николая I – он как раз находился в Москве. Поэма «Сашка», конечно, критиковала существующие порядки, но в более спокойное время не повлекла бы за собой серьёзных последствий. Увы, но было время восстания декабристов.
В результате, в сущности, безобидные стихи Александра Полежаева выслушали в Кремле император и министр просвещения. Решение Николая I было, сообразно его натуре, суровым: образование для Полежаева было окончено, он против воли стал унтер-офицером.
Хотя Полежаеву и пришлось воевать на Кавказе, вовсе не армия сама по себе сыграла роковую роль в его судьбе. В 1827 году он самовольно покинул часть и направился в столицу с целью добиться освобождения от службы. Окончилось это нарушение дисциплины разжалованием в рядовые и лишением личного дворянства. Затем последовали и другие дисциплинарные взыскания, тоже связанные исключительно с импульсивными поступками поэта.
Полежаев подолгу сидел на гауптвахте. В то же время, он отличился в боях, благодаря чему снова стал унтер-офицером.

Трагический финал
К 1834 году тот самый Бибиков, автор доноса на поэта, дослужился до генерала. Он добился для Полежаева отпуска, который тот провёл в имении генерала – вероятно, то была попытка как-то загладить вину. Увы, на деле эта попытка имела трагические последствия.
В имении поэт познакомился с юной дочерью Бибикова – возникла влюблённость, но было необходимо возвращаться на службу. Это окончательно надломило Полежаева.

Он исчез по дороге в полк, нескоро был обнаружен, и за этот проступок снова понёс наказание – телесное, и в виде заключения. Всё это привело к болезни, и скорой смерти – на рубеже 1837 и 1838 годов Полежаев получил офицерский чин, но так и не узнал об этом. 

© Poembook, 2015
Все права защищены.
 

poembook.ru

Стихи о любви Александра Полежаева

Здесь собраны все стихи русского поэта Александр Полежаев на тему Стихи о любви.

» Звезда
Она взошла, моя звезда, Моя Венера золотая; Она блестит как молодая В уборе брачном красота!...
» К друзьям
Игра военных суматох, Добыча яростной простуды, В дыму лучинных облаков, Среди горшков, бабья, посуды,...
» Кольцо
Я полюбил ее с тех пор, Когда печальный, тихий взор Она на мне остановила, Когда безмолвным языком...
» Кремлевский сад
Люблю я позднею порой, Когда умолкнет гул раскатный И шум докучный городской, Досуг невинный и приятный...
» Наденьке
Смейся, Наденька, шути! Пей из чаши золотой Счастье жизни молодой, Милый ангел во плоти!...
» Негодование
Где ты, время невозвратное Незабвенной старины? Где ты, солнце благодатное Золотой моей весны?...
» Ожесточенный
О, для чего судьба меня сгубила? Зачем из цепи бытия Меня навек природа исключила, И страшно вживе умер я?...
» Ожидание
Как долго ждет Моя любовь — Зачем нейдет Моя Любовь?...
» Окно
Там, над быстрою рекой, Есть волшебное окно; Белоснежною рукой Открывается оно....
» Там, на небе высоко...
Там, на небе высок Светит солнце без лучей,— Так от друга далеко Гаснет свет моих очей!.....
» Черные глаза
О грустно мне!.. Вся жизнь моя — гроза! Наскучил я обителью земною! Зачем же вы горите предо мною, Как райские лучи пред сатаною,...

Александр Полежаев

rupoem.ru

Александр Полежаев — Сашка «К читателям…» ~ Стих на Poemata.ru, читать текст полностью

К читателям

Не для славы — Для забавы ? Я пишу! Одобренья И сужденья ? Не прошу! Пусть кто хочет, Тот хохочет, ? Я и рад; А развратен, Неприятен — ? Пусть бранят. Кто ж иное Здесь за злое ? Хочет принимать, Кто разносит И доносит, — Тот ……….

Глава первая

«Мой дядя — человек сердитый, И тьму я браней претерплю, Но если говорить открыто; Его немного я люблю! Он — чёрт, когда разгорячится, Дрожит, как пустится кричать, Но жар в минуту охладится — И тих мой дядюшка опять. Зато какая же мне скука. Весь день при нём в гостиной быть, Какая тягостная мука Лишь о походах говорить,

Супруге строить комплименты, Платочки с полу поднимать. Хвалить ей чепчики и ленты, Детей в колясочке катать, Точить им сказочки да лясы, Водить в саду в день раза три И строить разные гримасы, Бормо? ча: «Чёрт вас побери!» — Так, растянувшись на телеге, Студент московский размышлял, Когда в ночном на ней побеге Он к дяде в Питер поскакал.

Студенты всех земель и кра? ев! Он ваш товарищ и мой друг: Его фамилья Полежаев, А дальше… эх, друзья, не вдруг! Я парень и без вас болтливый, Лишь только б вас не усыпить, А то внимайте терпеливо: Я рад весь век свой говорить! Быть может, в Пензе городишка Несноснее Саранска нет — Под ним есть малое селишко, И там мой друг увидел свет…

Нельзя сказать, чтобы богато Иль бедно жил его отец, Но всё довольно таровато, Чтоб промотаться наконец. Но это прочь!.. Отцу быть можно Таким, сяким и рассяким; Нам говорить о сыне до? лжно: Посмотрим, вышел он каким. Как быстро с гор весенни воды В долины злачные текут, Так пусть в рассказе нашем годы Его младенчества пройдут.

Пропустим также, что родитель Его до крайности любил И первый Сашеньки учитель Лакей из дворни его был. Пропустим, что сей ментор славный Был и в французском Соломон И что дитя болтал исправно Весь сквернословья лексикон. Пропустим, что на балалайке В шесть лет он «барыню» играл И что в похабствах, бабках, свайке Он кучерам не уступал.

Вот Саше десять дет пробило, И начал папенька судить, Что не весьма бы худо было Его другому поучить. Бич хлопнул! Тройка быстрых ко? ней! В Москву и день и ночь летит, И у француза в пансионе Шалун за книгою сидит. Я думаю, что всем известно, Что значит модный пансион. Итак, немногим будет лестно Узнать, чему учился он.

Должно быть, кой-чему учился Иль выучил хоть на алтын, Когда достойным учинился Носить студента знатный чин! О родины прямых студентов — Гёттинген, Вильно и Оксфо? рд! У вас не может брать патентов Дурак, алтынник или скот; У вас не может колокольный Звонарь на лекции сидеть, Вертеться в шляпе треугольной! И шпагу при бедре иметь.

У вас не вздумает мальчишка Шипеть, надувшись: «Я студент!» Вы судите: пусть он князишка, Да в нём ума ни капли нет! У вас студент есть муж почтенный, И не паршивый, не сопляк, Не полузнайка просвещенный И не с червонцами дурак! У вас таланты в уваженье, А не поклоны в трёх верстах; У вас заслугам награжденье, А не приветствиям в сенях!

Не ректор духом вашим правит — Природный ум вам кажет путь, И он вам честь и чин доставит, А не «нельзя ли как-нибудь!» Но ты, козлиными брадами Лишь пресловутая земля, Умы гнетущая цепями, Отчизна глупая моя! Когда тебе настанет время Очнуться в дикости своей, Когда ты свергнешь с себя бремя Своих презренных палачей?

Но что я?. Где?. Куда сокрылся Вниманья нашего предмет?. Ах, господа, как я забылся: Я сам и русский и студент… Но это прочь… Вот в вицмундире, Держа в руках большой стакан, Сидит с красотками в трактире Какой-то чёрненький буян. Веселье наглое играет В его закатистых глазах, И сквернословие летает На пылких юноши устах…

Кричит… Пунш плещет, брызжет пиво; Графины, рюмки дребезжат! И вкруг гуляки молчаливо Рои трактирщиков стоят… Махнул — и бубны зазвучали, Как гром по тучам прокатил, И крик цыганской «Чёрной шали» Трактира своды огласил; И дикий вопль и восклицанья Согласны с пылкою душой, И пал студент в очарованье На перси девы молодой.

Кто ж сей во славе буйной зримый, Младой роскошный эпикур, Царицей Пафоса любимый, Средь нимф увенчанный Амур? Друзья, никак не может статься, Чтоб всякий вдруг не отгадал, И мне пришлось бы извиняться, Зачем я прежде не сказал. Ах, миг счастливый, быстротечный Волшебных, юношеских лет! Блажен, кто в радости беспечной Тебя сорвал, как вешний цвет.

Блажен, кто слёз ручей горючий Рукой Анюты утирал; Блажен, кто жизни путь колючий Вином отрадным поливал. Пусть смотрит Гераклит унылый С улыбкой жалкой на тебя, Но ты блажен, о друг мой милый, Забыв в веселье сам себя. Отринем, свергнем с себя бремя Старинных умственных цепей, Которых гибельное время Ещё щадит до наших дней.

Хорош философ был Сенека, Ещё умней — Платон мудрец, Но через два или три века Они ей-ей не образец. И в тех и в новых шарлатанах Лишь скарб нелепостей одних, Да и весь свет наш на обманах Или духовных, иль мирских. ........ . ........ . ........ . ........ .

Но, полно, я заговорился, А как мой Саша пировать С.... в трактире научился, Я и забыл вам рассказать. Не знаю я, или природный Умишка маленький в нём был, Иль пансион учёно-модный Его лозами поселил; Но лишь учась тому, другому, Он кое-что перенимал И, слов не тратя по пустому, Кой в чём довольно успевал:

Мог изъясняться по-французски И по-немецки лепетать, А что касается по-русски, То даже рифмы стал кропать. Хоть математике учиться Охоты вовсе не имел, Но поколоться, порубиться С лихим гусаром не робел. Он знал науки и другие, Но это более любил… Ну, ведь нельзя ж, друзья драгие, Сказать, чтоб он невежда был!

Притом же, правду-матку молвить, Умён — не то, что научён: Иной куда горазд как спорить — Переучён, а не умён! По-моему, семинариста Хоть разучи бог знает как, Строка в строку евангелиста Прочтёт на память — а дурак. Я для того здесь об учёных И умных начал рассуждать, Что мне не хочется об оных И об науках толковать.

Итак, ни слова об науках… Черты характера его: Свобода в мыслях и поступках, Не знать судьёю никого, Ни подчинённости трусливой, Ни лицемерия ханжей, А жажда вольности строптивой И необузданность страстей! Судить решительно и смело Умом своим о всех вещах И тлеть враждой закоренелой К мохнатым шельмам в хомутах!

Он их терпеть не мог до смерти, И в метафизику его Никто: ни ангелы, ни черти, Ни обе книги, ничего Ни так, ни эдак не входили, И как учёный муж Платон Его с Сократом ни учили, Чтобы бессмертью верил он, Он ничему тому не верит: «Всё это сказки», — говорит, Своим аршином бога мерит И в церковь гро? ша не дарит.

Я для того распространяюсь О столь божественных вещах, Что Сашу выказать стараюсь, Как голого, во всех частях; Чтоб знали все его как должно, С сторон: хорошей и худой, Да и, клянусь, ей-ей неложно Он скажет сам, что он такой. Конечно, многим не по вкусу Такой безбожный сорванец, Хоть и не верит он Исусу, А право, добрый молодец!

Вот всё, чему он научился — Свидетель — университет! Хотя б сам Рафаэль трудился — Не лучше б снял с него портрет. Теперь, какими же судьба? ми, Меня вы спросите опять, Сидит в трактире он с …….? Извольте слушать и молчать. Рождённый пылким от природы, Недолго был он средь оков: Искал он буйственной свободы — И стал свободен, был таков.

Как вихрь иль конь мятежный в поле Летит, в свирепости своей, Так в первый раз его на воле Узрел я в пламени страстей. Не вы — театры, маскерады, Не дам московских лучший цвет, Не петиметры, не наряды — Кипящих дум его предмет. Нет, не таких мой Саша правил: Он не был отроду бонтон, И не туда совсем направил Полёт орлиный, быстрый он.

Туда, где шумное веселье В роях неистовых кипит, Отколь все света принужденья И скромность ложная бежит; Туда, где Бахус полупьяный Об руку с Момусом сидит И с сладострастною Дианой, Разнежась, юноша шалит; Туда, туда всегда стремились Все мысли друга моего, И Вакх и Момус веселились, Приняв в товарищи его.

В его пирах не проливались Ни Дон, ни Рейн и ни Ямай, Но сильно, сильно разливались Иль пунш, иль грозный сиволдай. Ах, время, времечко лихое! Тебя опять не наживу, Когда, бывало, с Сашей двое Вверх дном мы ставили Москву! Пока я жив на свете буду, В каких бы ни был я местах, Нет, никогда не позабуду О наших буйственных делах.

Деру «завесу тёмной нощи» С прошедших, милых сердцу дней И вижу: в Марьиной мы роще Блистаем славою своей! Фуражки, взоры и походка — Всё дышит жизнью и поёт; Табак, ерофа, пиво, водка Разит, и пышет, и несёт… Идём, качаясь величаво, — И все дорогу нам дают, А девки влево и направо От нас со трепетом бегут.

Идём… и горе тебе, дерзкий, Взглянувший искоса на нас! «Молчать, — кричим, насупясь зверски, — Иль выбьем потрохи тотчас!» Толпа ………… иль дев стыдливых Попалась в давке тесной нам, Целуем, …………… смазливых И харкаем в глаза каргам. Кричим, поём, танцуем, свищем; Пусть дураки на нас глядят! Нам всё равно: хвалы не ищем, Пусть что угодно говорят!

Но вот… темнее и темнее. Народ разбрёлся по домам. «Извозчик!» — «Здесь, суда? рь!» — «Живее! Пошёл на Сретенку к ……….» — «Но, но!» И дрожки затрещали; Летим Москвой, летим — и вот К знакомым девкам прискакали, Запор сломали у ворот. Идём ……………. ругаясь, Врастяжку банты на штанах, И боязливо извиняясь, Нам светит ………. в сенях.

«Мне Танька, а тебе Анюта», — Скосившись, Саша говорит. Неоценимая минута, Тебя никто не изъяснит! Приап, Приам! … ………… Тебя достойный фимиам Твоими верными сынами Теперь вскурится к облакам О ……. мизогины! Вам слова два теперь скажу, Какой божественной картины Вам лёгкий абрис покажу!

Растянута, полувоздушна Калипсо юная лежит. ....... . ....... . ....... . ....... . ....... . ....... . ....... . ....... . ....... . ....... .

Нет, нет! и абрис невозможно Такой картины начертать, Чтоб это чувствовать, то до? лжно Самим собою испытать. Но вот под гибкими перстами Поёт гитара контроданс И по-козлиному с …………. Прекрасный сочинился танц! Возись! Пунш плещет, брызжет пиво, Полштофы с рюмками летят, А колокольчик несонливый Уж бьёт заутренний набат…

Дым каждую туманил кровлю, Ползли ерыги к кабакам, Мохнатых полчища — на ловлю, И шайки нищих там и сям. Все те, которые в ………….. Как мы, ночь в пьянстве провели, Покинув ………… постели Домой в пуху и пятнах шли. Прощайте ж, милые красотки! Теперь нам нечего зевать! Итак, допив остаток водки, Пошли домой мы с Сашей спать.

Ах, много, много мы шалили! Быть может, пошалим опять; И много, много старой были Друзьям найдётся рассказать Во славу университета. Как будто вижу я теперь Осаду нашу комитета: Вот Сашка мой стучится в дверь… «Кто ночью там шуметь изволит?» — Оттуда голос закричал. «Увидит тот, кто дверь отво? рит», — Сердито Саша отвечал.

Сказав, как вихорь устремился — И дверь низверглася с крючком, И, заревевши, покатился Лакей с железным фонарём. Се ты, о Сомов незабвенный! Твоею мощной пятернёй Гигант, в затылок пораженный, Слетел по лестнице крутой! Как лютый волк стремится Сашка На деву бледную одну, И распростёрлася Дуняшка, Облившись кровью, на полу.

Какое страшное смятенье, И дикий вопль, и крик, и рёв, И стон, И жалкое моленье Нещадно избиенных дев! Но вдруг огнями озарился Пространный комитета двор, И с кучерами появился Свирепых буфелей дозор. «Держи!» — повсюду крик раздался, И быстро бросились на нас, И бой ужасный завязался… О грозный день, о лютый час!

Капоты, шляпы и фуражки С героев буйственных летят, И — что я зрю? О небо! — Сашке Верёвкой руки уж крутят!.. «Моё cher! — кричит он, задыхаясь. — Сюда! Здесь всех не перебью!» Народ же, больше собираясь, На жертву кинулся свою. Ах, Сашка! Что с тобою будет? Тебя в рогатку закуют, И рой друзей тебя забудет… Нет, нет! Уж Калайдович тут!

Он тут! И нет тебе злодея! Твою верёвку он сорвал И, как медведь, всё свирепея, Во прах сех буфелей поклал. Одной своей телячьей шапки Уже вовек ты не узришь; А сам, безвреден после схватки, Опять за пуншем ты сидишь; Пируй теперь, мой Жданов милый, Твоя обида отмщена, И проясни свой лик унылый Стаканом пенного вина.

И ты, мой друг в тогдашни годы, Теперь — подлец и негодяй, Настрой-ка, Пузин, брат, аккорды, Возьми гитару и взыграй. Взыграй чувствительнее барда, Каврайский! Вот сивуха — пей! Прочь, прочь, Надеждин, от бильярда; Коль проиграл, так не жалей! А ты, наш чайный разливатель, О Кушенский, не отходи И, как порядка наблюдатель, За пиром радостным гляди!

Засядем дружеским собором За стол, уставленный вином, И звучным, громогласным хором Лихую песню запоём… Летите, грусти и печали, ....... . Давно, давно мы не бывали В таком божественном кругу! Скачите ……………. припевая: Виват наш Саша удалец! А я, главу сию кончая, Скажу: «Ей-богу, молодец!»

Глава вторая

Чуть освещаемый луною, Дремал в тумане Петербург, Когда с уныньем и тоскою Узрел верхи его мой друг. На облучке, спустивши ноги, В забытьи жалком он сидел И об оконченной дороге В сердечной думе сожалел, Стакан последний сиволдая Перед заставой осушил, И, из телеги вылезая, Он молчалив и смутен был.

Нева широкая струилась Близ постоялого двора, И недалёко серебрилось Изображение Петра. Всё было тихо; не спокойно В душе лишь Саши моего, И не смыкалися невольно Глаза потухшие его, Недавно буйного студента. С дымящимся от трубки ртом, Он, прислонясь у монумента, Стоял с потупленным челом.

«Увы, увы!.. часы веселья, Вы пролетели, будто сон!» Так в петербургском новоселье, Вздохнувши тяжко, молвил он: «Быть может, долго, молодые Красотки, мне вас не видать!.. ....... . ....... . ....... . ....... . ....... . ....... .

Прощайте, звонкие стаканы, И пунш, и мощный ерофей! Быть может, други мои пьяны Теперь пируют у …… И сны приятные осенят Глаза, сомкнутые вином, И яркие лучи осветят Их, упоённых крепким сном! Увы, увы, а я, несчастный, Я б проклял восходящий день!..» Умолк… и луч денницы ясной Рассеивал ночную тень.

Эх, Сашка! Как тебе не стыдно, Сробел, лихая голова! Ей-богу, слышать нам обидно Такие вздорные слова. Когда ты был такою бабой? Когда так трусил и тужил? Как мальчик глупенький и слабый При виде розог приуныл. Что ты в Москве накуролесил И гол остался, как сокол, — Так и раскис и нос повесил… Пошёл, брат, к дядюшке, пошёл!..

И что ж, друзья?. Ведь справедливо Он дядю чёртом называл: Ведь как же тот красноречиво Его сначала отщелка? л! Такую задал передрягу, Такую песенку отпел, Так отприветствовал беднягу, Что тот лишь слушал да потел; Потом всё тише, да смирнее, Потом не стал уж и кричать, Потом все ласковей, добрее, Потом и Сашей начал звать.

А Сашка тут и распустился, И чувствует, что виноват, Раскаялся — и прослезился. А дядя?. Боже мой, как рад! Повесу грязного обмыли, Сейчас белья ему, сапог, И с головы принарядили, Как лучше быть нельзя, до ног. Повеселиться там нисколько Никак не думав, не гадав, Пирует Сашка мой и только Опять в кругу своих забав!

Где вид московского гуляки? Куда девался пухлый лик? В англо-кургузом модном фраке, В отличной шляпе эласти? к, В красивом бархатном жилете, Мой Сашка тот же, да не тот. И вот, сбоченясь, на проспекте Он с миной важною идёт. Червонцы светлы, драгоценны, И на театры в первый ряд Билет на креслы ежедневный В кармане брюк его лежат!

С какою миною кичливой На прочих франтов он глядит, Какой улыбкою спесивой И дам и барышень дарит! С какой приятностью играет И машет хлыстиком своим, И как искусно задевает Под ножки девушкам он им; Какой бонтон в осанке, взорах, Какую важность возымел И вот на ухарских рессорах В театр, разлегшись, полетел.

Вошёл. С небрежностью лакею Билет, сморкаясь, показал И, изогнувши важно шею, Глазами ложи пробежал. Взгремела Фрейшица музы? ка; Гром плесков залу огласил, И всяк от мала до велика И упоён и тронут был. Что ж Саша? С видом пресыщенья Разлегшись в креслах, он сидел, И лишь с улыбкой сожаленья В четыре стороны глядел.

Напрасно fora все кричали; Он свой выдерживал bonton, И в самом действия начале Спокойно пунш пить вышел он; Напрасно, милая Дюрова, Твой голос всех обворожал; Он не расслышал ни полслова Но только …… увидал. Напрасно, Антонин воздушный Ты резал воздух, как зефир, Для тону Саше будет скучно, Хотя б растешил ты весь мир.

Да и нельзя же в самом деле… Смотрите, он в каком кругу! Народ не тот здесь, что в …… Всё видишь ленту иль звезду! И, шутки в сторону откинуть, — С ним рядом первая ведь знать; Итак, пристойно ль рот разинуть, Степного Фоку тут играть? Так, раз и твёрдо рассудивши, Всегда мой Сашка поступал, И всякий раз, в театре бывши, Роль полусонного играл.

Но как же был зато он скромен Во всех поступках и словах, И полутихо-нежно-томен При зорких дяденьки глазах. С каким терпеньем и почтеньем Его он слушал по часам, С каким, о смех! благоговеньем Ходил с ним вместе по церквам; По Летнему ль гуляет саду — Не свищет песенки, небойсь, Хоть будь красотка — ни полвзгляду Не кинет прямо или вкось.

С какою пылкостью восторга Хвалил он дядины мечты, Доказывал премудрость бога, Вникал в природы красоты, С каким он жаром удивлялся Наполеонову уму И как делами восхищался Моро, и Нея, и Даву; Ругал всех русских без разбора И в Эрмитаже от картин Не отводил ни рта, ни взора, О плут! о шельма, сукин сын!

И потакал, и лицемерил, И льстил бессовестно, и врал! А честный дядя всему верил И шельме денежки давал… Бывало, только он с Мильонной, А дядя: «Где, дружочек, был?» — А он (куда какой проворный): «Я-с по бульвару всё ходил, Потом спуск видел парохода, Да Зимний осмотрел дворец. Какая ж тихая погода». ............ .

Ах ты, проклятая ерыга, Чего мошенник не соврёт! Но хоть ругай — мой забулдыга Живёт да песенки поёт… Звенит целковыми рублями, Летает франтиком в садах, Пирует, нежится с …… И суслит водку в погребах. Ну, что мне делать с ним прикажешь? Не хочет слышать уж про нас… Эй, Сашка! или не покажешь В Москву своих спесивых глаз?

Постой! не вечно, брат, рейнвейны В Cafe de France ты будешь пить, И шейки обвивать лилейны, И в шляпе эластик ходить! Постой! не вечно Петербурга Красоток будешь целовать, Опять любезнейшего друга В Москву представят к нам, опять! Гуляй, пируй, пока возможно, Крути, помадь свой хохолок, Минуты упускать не должно, Играй, сбоченясь a la coq!

Не выпускай из рук стакана, От Каратыгина зевай И в ресторации с дивана, Дымясь в вакштафе, не вставай; Катайся в лодочках узорных, Лови, обманывай жидов И мчись на рысаках проворных До поздних полночи часов. ........... . А дядя мыслит кое-что: И в дилижансе две недели Тебе уж место нанято.

Различноцветными огнями Горит в Москве Кремлёвский сад, И пышнопёстрыми рядами В нём дамы с франтами кишат. Музыка шумная играет На флейтах, бубнах и трубах, И гул шумящий завывает Кремля высокого в стенах. Какие радостные лица, Какой весёлый, милый мир! Все обитатели столицы Сошлись на общий будто пир

Какое множество букетов, Индийских шалей и чепцов, Плащей, тюрбанов и лорнетов, Подзорных трубок и очков; И смесь роскошная в нарядах, И лиц различные черты, И выражения во взглядах И плутовства, и простоты, И ловкости, и неуклюжства, И на глазах почтенных дам — И надоевшее замужство, И склонность к модным шалунам.

Как из-под шляпки сей игриво Глазок прищуренный глядит; Что для мужчин она учтива, Он очень ясно говорит. На грудь лилейную другая, Власы небрежно разметав, И всех прельстить собой желая, Нарочно гордый кажет нрав; Другая с нежностью лилеи, Иная томно так идёт, Но подойди к ней не робея — Она и ручку подаёт.

Всё живо и разнообразно, Всё может мысли породить! Там в пух разряженный приказный Напрасно ловким хочет быть; Здесь купчик, тросточкой играя, Как царь доволен сам собой; Там, с генералом в ряд шагая, Себя тут кажет и портной, Вельможа, повар и сапожник, И честный, и подлец, и плут, Купец, и блинник, и пирожник — Все трутся и друг друга жмут.

Но что? Не призрак ли мне ложный Глаза внезапно ослепил? Что вижу я? Ужель возможно, Чтоб это Сашка мой ходил?. Его ухватки и движенья, Его осанка, взор и вид… Какие странные сомненья… И дух и кровь во мие кипит… Иду к нему… трясутся ноги… Всё ближе милые черты… Дрожу, страшусь… колеблюсь… боги! О друг любезный, это ты?.

Нет, я завесу опускаю На нашу радость и восторг, Такой минуты, сколько знаю, Никто нам выразить не мог. Друзьям же верным и открытым И всё желающим узнать, Умам чрез меру любопытным Довольно, кажется, сказать, Что, раз пятнадцать с ним обнявшись И оросив слезами грудь, И раз пятнадцать целовавшись, В трактир направили мы путь.

Не вспомнишь всё, что мы болтали, Но всё, что он мне рассказал, Вы перед этим прочитали, И я ни капли не соврал. Одно лишь только он прибавил, Что дядя в университет Его ещё на год отправил И что довольно с ним монет. «Сюда …. ….» — гремящим Своим он гласом возопил, И пуншем нектарным, кипящим В минуту стол обрызган был.

Ты видел, Пель, когда на дрожках К тебе он быстро подлетел, В то время с книгой у окошка, Дымясь в вакштафе, ты сидел. Ты помнишь, о Каврайский славный, Студентов честь и красота, Какой ты встречею забавной Его порадовал тогда: ............ . ............ . ............ . ............ .

Ты зрел, любезный мой Костюшка, Его как стельку самого, И снова, толстенькая Грушка, Ты страстно нежила его. Виват, трактиры, и ……. Пожива будет ещё вам, И кабаки не опустели, Когда приехал Сашка к нам. В веселье буйственном с друзьями Ещё за пуншем он сидел, А разноцветными огнями Кой-где Кремлевский сад горел…

Эпилог

Друзья, вот несколько деяний Из жизни Сашки моего… Быть может, град ругательств, брани, Как дождь, посыплет на него. И на меня, как корифея Его распутства и бесчинств, Нагрянет, злобой пламенея, Какой-нибудь семинарист… Но я их столько презираю, Что даже слушать не хочу, И что про Сашку вновь узнаю — Ей-ей ни в чём не умолчу.

poemata.ru

Александр Полежаев Лучшие стихи Александра Полежаева на портале ~ ipoets.ru

Полежаев Александр Иванович (1804 - 1838) - русский поэт, один из предшественников русской революционно-демократической поэзии.

НазваниеРубрикаДата
НегодованиеСтихи о любви1835 г.
НаденькеСтихи о жизни, Стихи о любви1830 г.
ОжесточенныйСтихи о любви1832 г.
Баю-баюшки-баю1835 г.
Зачем задумчивых очей1831 г.
Черная коса1831 г.
ОжиданиеСтихи о любви1832 г.
Сарафанчик1834 г.
ОсужденныйКонец 1820-х годов
На болезнь юной девы1835 г.
ПровидениеМежду 1828 и 1828
"Ай, ахти! ох, ура1835 г.
В альбом Ф. А. Кони (Что написать, ей-ей, не знаю...)Стихи о любви1834 г.
Песнь пленного ирокезцаМежду 1826 и 1828
Ай, ахти! ох, ура
КольцоСтихи о любви1832 г.
Зачем хотите вы лишитьИюль 1834 г.
Табак1829 г.
Там, на небе высокоСтихи о любви1832 г.
ЗвездаСтихи о любви1832 г.
Духи зла8 июля 1834, Село Ильинское
Призвание1833 г.
Имениннику (Что могу тебе, Лозовский...)30 августа 1833, на Лубянке, дом Лухманова
Отрывок из послания К А. П. Л.....у1833 г.
К друзьямСтихи о любви, Стихи о дружбе1832 г.
ТаркиМай 1831 г.
Иван ВеликийСтихи о войне1833 г.
Притеснил мою свободу1828 г.
ОкноСтихи о любви1833 г.
Романс (Пышно льется светлый Терек...)Стихи о любви1832 г.

www.ipoets.ru

Сашка (Полежаев) — Викитека

Сашка

К читателям

Не для славы —
Для забавы
‎Я пишу!
Одобренья
И сужденья
‎Не прошу!
Пусть кто хочет,
Тот хохочет,
‎Я и рад;
А развратен,
Неприятен —
‎Пусть бранят.
Кто ж иное
Здесь за злое
‎Хочет принимать,
Кто разносит
И доносит,—
Тот ……….

Глава первая

"Мой дядя — человек сердитый,
И тьму я браней претерплю,
Но если говорить открыто;
Его немного я люблю!
Он — чёрт, когда разгорячится,
Дрожит, как пустится кричать,
Но жар в минуту охладится —
И тих мой дядюшка опять.
Зато какая же мне скука.
Весь день при нём в гостиной быть,
Какая тягостная мука
Лишь о походах говорить,

Супруге строить комплименты,
Платочки с полу поднимать.
Хвалить ей чепчики и ленты,
Детей в колясочке катать,
Точить им сказочки да лясы,
Водить в саду в день раза три
И строить разные гримасы,
Бормо́ча: «Чёрт вас побери!» —
Так, растянувшись на телеге,
Студент московский размышлял,
Когда в ночном на ней побеге
Он к дяде в Питер поскакал.

Студенты всех земель и кра́ев!
Он ваш товарищ и мой друг:
Его фамилья Полежаев,
А дальше… эх, друзья, не вдруг!
Я парень и без вас болтливый,
Лишь только б вас не усыпить,
А то внимайте терпеливо:
Я рад весь век свой говорить!
Быть может, в Пензе городишка
Несноснее Саранска[1] нет —
Под ним есть малое селишко,
И там мой друг увидел свет…

Нельзя сказать, чтобы богато
Иль бедно жил его отец,
Но всё довольно таровато,
Чтоб промотаться наконец.
Но это прочь!.. Отцу быть можно
Таким, сяким и рассяким;
Нам говорить о сыне до́лжно:
Посмотрим, вышел он каким.
Как быстро с гор весенни воды
В долины злачные текут,
Так пусть в рассказе нашем годы
Его младенчества пройдут.

Пропустим также, что родитель
Его до крайности любил
И первый Сашеньки учитель
Лакей из дворни его был.
Пропустим, что сей ментор славный
Был и в французском Соломон
И что дитя болтал исправно
Весь сквернословья лексикон.
Пропустим, что на балалайке
В шесть лет он «барыню» играл
И что в похабствах, бабках, свайке
Он кучерам не уступал.

Вот Саше десять дет пробило,
И начал папенька судить,
Что не весьма бы худо было
Его другому поучить.
Бич хлопнул! Тройка быстрых ко́ней!
В Москву и день и ночь летит,
И у француза в пансионе
Шалун за книгою сидит.
Я думаю, что всем известно,
Что значит модный пансион.
Итак, немногим будет лестно
Узнать, чему учился он.

Должно быть, кой-чему учился
Иль выучил хоть на алтын,
Когда достойным учинился
Носить студента знатный чин!
О родины прямых студентов —
Гёттинген, Вильно и Оксфо́рд!
У вас не может брать патентов
Дурак, алтынник или скот;
У вас не может колокольный
Звонарь на лекции сидеть,
Вертеться в шляпе треугольной!
И шпагу при бедре иметь.

У вас не вздумает мальчишка
Шипеть, надувшись: «Я студент!»
Вы судите: пусть он князишка,
Да в нём ума ни капли нет!
У вас студент есть муж почтенный,
И не паршивый, не сопляк,
Не полузнайка просвещенный
И не с червонцами дурак!
У вас таланты в уваженье,
А не поклоны в трёх верстах;
У вас заслугам награжденье,
А не приветствиям в сенях!

Не ректор духом вашим правит —
Природный ум вам кажет путь,
И он вам честь и чин доставит,
А не «нельзя ли как-нибудь!»
Но ты, козлиными брадами
Лишь пресловутая земля,
Умы гнетущая цепями,
Отчизна глупая моя!
Когда тебе настанет время
Очнуться в дикости своей,
Когда ты свергнешь с себя бремя
Своих презренных палачей?

Но что я?.. Где?.. Куда сокрылся
Вниманья нашего предмет?..
Ах, господа, как я забылся:
Я сам и русский и студент…
Но это прочь… Вот в вицмундире,
Держа в руках большой стакан,
Сидит с красотками в трактире
Какой-то чёрненький буян.
Веселье наглое играет
В его закатистых глазах,
И сквернословие летает
На пылких юноши устах…

Кричит… Пунш плещет, брызжет пиво;
Графины, рюмки дребезжат!
И вкруг гуляки молчаливо
Рои трактирщиков стоят…
Махнул — и бубны зазвучали,
Как гром по тучам прокатил,
И крик цыганской «Чёрной шали»
Трактира своды огласил;
И дикий вопль и восклицанья
Согласны с пылкою душой,
И пал студент в очарованье
На перси девы молодой.

Кто ж сей во славе буйной зримый,
Младой роскошный эпикур,
Царицей Пафоса[2] любимый,
Средь нимф увенчанный Амур?
Друзья, никак не может статься,
Чтоб всякий вдруг не отгадал,
И мне пришлось бы извиняться,
Зачем я прежде не сказал.
Ах, миг счастливый, быстротечный
Волшебных, юношеских лет!
Блажен, кто в радости беспечной
Тебя сорвал, как вешний цвет.

Блажен, кто слёз ручей горючий
Рукой Анюты утирал;
Блажен, кто жизни путь колючий
Вином отрадным поливал.
Пусть смотрит Гераклит унылый[3]
С улыбкой жалкой на тебя,
Но ты блажен, о друг мой милый,
Забыв в веселье сам себя.
Отринем, свергнем с себя бремя
Старинных умственных цепей,
Которых гибельное время
Ещё щадит до наших дней.

Хорош философ был Сенека,
Ещё умней — Платон мудрец,
Но через два или три века
Они ей-ей не образец.
И в тех и в новых шарлатанах
Лишь скарб нелепостей одних,
Да и весь свет наш на обманах
Или духовных, иль мирских.
. . . . . . . . .
. . . . . . . . .
. . . . . . . . .
. . . . . . . . .

Но, полно, я заговорился,
А как мой Саша пировать
С . . . . в трактире научился,
Я и забыл вам рассказать.
Не знаю я, или природный
Умишка маленький в нём был,
Иль пансион учёно-модный
Его лозами поселил;
Но лишь учась тому, другому,
Он кое-что перенимал
И, слов не тратя по пустому,
Кой в чём довольно успевал:

Мог изъясняться по-французски
И по-немецки лепетать,
А что касается по-русски,
То даже рифмы стал кропать.
Хоть математике учиться
Охоты вовсе не имел,
Но поколоться, порубиться
С лихим гусаром не робел.
Он знал науки и другие,
Но это более любил…
Ну, ведь нельзя ж, друзья драгие,
Сказать, чтоб он невежда был!

Притом же, правду-матку молвить,
Умён — не то, что научён:
Иной куда горазд как спорить —
Переучён, а не умён!
По-моему, семинариста
Хоть разучи бог знает как,
Строка в строку евангелиста
Прочтёт на память — а дурак.
Я для того здесь об учёных
И умных начал рассуждать,
Что мне не хочется об оных
И об науках толковать.

Итак, ни слова об науках…
Черты характера его:
Свобода в мыслях и поступках,
Не знать судьёю никого,
Ни подчинённости трусливой,
Ни лицемерия ханжей,
А жажда вольности строптивой
И необузданность страстей!
Судить решительно и смело
Умом своим о всех вещах
И тлеть враждой закоренелой
К мохнатым шельмам в хомутах!

Он их терпеть не мог до смерти,
И в метафизику его
Никто: ни ангелы, ни черти,
Ни обе книги, ничего
Ни так, ни эдак не входили,
И как учёный муж Платон
Его с Сократом ни учили,
Чтобы бессмертью верил он,
Он ничему тому не верит:
«Всё это сказки», — говорит,
Своим аршином бога мерит
И в церковь гро́ша не дарит.

Я для того распространяюсь
О столь божественных вещах,
Что Сашу выказать стараюсь,
Как голого, во всех частях;
Чтоб знали все его как должно,
С сторон: хорошей и худой,
Да и, клянусь, ей-ей неложно
Он скажет сам, что он такой.
Конечно, многим не по вкусу
Такой безбожный сорванец,
Хоть и не верит он Исусу,
А право, добрый молодец!

Вот всё, чему он научился —
Свидетель — университет!
Хотя б сам Рафаэль трудился —
Не лучше б снял с него портрет.
Теперь, какими же судьба́ми,
Меня вы спросите опять,
Сидит в трактире он с …….?
Извольте слушать и молчать.
Рождённый пылким от природы,
Недолго был он средь оков:
Искал он буйственной свободы —
И стал свободен, был таков.

Как вихрь иль конь мятежный в поле
Летит, в свирепости своей,
Так в первый раз его на воле
Узрел я в пламени страстей.
Не вы — театры, маскерады,
Не дам московских лучший цвет,
Не петиметры, не наряды —
Кипящих дум его предмет.
Нет, не таких мой Саша правил:
Он не был отроду бонтон,
И не туда совсем направил
Полёт орлиный, быстрый он.

Туда, где шумное веселье
В роях неистовых кипит,
Отколь все света принужденья
И скромность ложная бежит;
Туда, где Бахус полупьяный
Об руку с Момусом[4] сидит
И с сладострастною Дианой,
Разнежась, юноша шалит;
Туда, туда всегда стремились
Все мысли друга моего,
И Вакх и Момус веселились,
Приняв в товарищи его.

В его пирах не проливались
Ни Дон, ни Рейн и ни Ямай,
Но сильно, сильно разливались
Иль пунш, иль грозный сиволдай.
Ах, время, времечко лихое!
Тебя опять не наживу,
Когда, бывало, с Сашей двое
Вверх дном мы ставили Москву!
Пока я жив на свете буду,
В каких бы ни был я местах,
Нет, никогда не позабуду
О наших буйственных делах.

Деру «завесу тёмной нощи»
С прошедших, милых сердцу дней
И вижу: в Марьиной мы роще
Блистаем славою своей!
Фуражки, взоры и походка —
Всё дышит жизнью и поёт;
Табак, ерофа, пиво, водка
Разит, и пышет, и несёт…
Идём, качаясь величаво, —
И все дорогу нам дают,
А девки влево и направо
От нас со трепетом бегут.

Идём… и горе тебе, дерзкий,
Взглянувший искоса на нас!
«Молчать, — кричим, насупясь зверски, —
Иль выбьем потрохи тотчас!»
Толпа ………… иль дев стыдливых
Попалась в давке тесной нам,
Целуем, …………… смазливых
И харкаем в глаза каргам.
Кричим, поём, танцуем, свищем;
Пусть дураки на нас глядят!
Нам всё равно: хвалы не ищем,
Пусть что угодно говорят!

Но вот… темнее и темнее.
Народ разбрёлся по домам.
«Извозчик!» — «Здесь, суда́рь!» — «Живее!
Пошёл на Сретенку к ……….» —
«Но, но!» И дрожки затрещали;
Летим Москвой, летим — и вот
К знакомым девкам прискакали,
Запор сломали у ворот.
Идём ……………. ругаясь,
Врастяжку банты на штанах,
И боязливо извиняясь,
Нам светит ………. в сенях.

«Мне Танька, а тебе Анюта», —
Скосившись, Саша говорит.
Неоценимая минута,
Тебя никто не изъяснит!
Приап, Приам! … …………
Тебя достойный фимиам
Твоими верными сынами
Теперь вскурится к облакам
О ……. мизогины!
Вам слова два теперь скажу,
Какой божественной картины
Вам лёгкий абрис покажу!

Растянута, полувоздушна
Калипсо юная лежит.
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .

Нет, нет! и абрис невозможно
Такой картины начертать,
Чтоб это чувствовать, то до́лжно
Самим собою испытать.
Но вот под гибкими перстами
Поёт гитара контроданс
И по-козлиному с ………….
Прекрасный сочинился танц!
Возись! Пунш плещет, брызжет пиво,
Полштофы с рюмками летят,
А колокольчик несонливый
Уж бьёт заутренний набат…

Дым каждую туманил кровлю,
Ползли ерыги к кабакам,
Мохнатых полчища — на ловлю,
И шайки нищих там и сям.
Все те, которые в …………..
Как мы, ночь в пьянстве провели,
Покинув ………… постели
Домой в пуху и пятнах шли.
Прощайте ж, милые красотки!
Теперь нам нечего зевать!
Итак, допив остаток водки,
Пошли домой мы с Сашей спать.

Ах, много, много мы шалили!
Быть может, пошалим опять;
И много, много старой были
Друзьям найдётся рассказать
Во славу университета.
Как будто вижу я теперь
Осаду нашу комитета:
Вот Сашка мой стучится в дверь…
«Кто ночью там шуметь изволит?» —
Оттуда голос закричал.
«Увидит тот, кто дверь отво́рит», —
Сердито Саша отвечал.

Сказав, как вихорь устремился —
И дверь низверглася с крючком,
И, заревевши, покатился
Лакей с железным фонарём.
Се ты, о Сомов незабвенный!
Твоею мощной пятернёй
Гигант, в затылок пораженный,
Слетел по лестнице крутой!
Как лютый волк стремится Сашка
На деву бледную одну,
И распростёрлася Дуняшка,
Облившись кровью, на полу.

Какое страшное смятенье,
И дикий вопль, и крик, и рев,
И стон, И жалкое моленье
Нещадно избиенных дев!
Но вдруг огнями озарился
Пространный комитета двор,
И с кучерами появился
Свирепых буфелей дозор.
«Держи!» — повсюду крик раздался,
И быстро бросились на нас,
И бой ужасный завязался…
О грозный день, о лютый час!

Капоты, шляпы и фуражки
С героев буйственных летят,
И — что я зрю? О небо! — Сашке
Верёвкой руки уж крутят!..
«Моn cher! — кричит он, задыхаясь. —
Сюда! Здесь всех не перебью!»
Народ же, больше собираясь,
На жертву кинулся свою.
Ах, Сашка! Что с тобою будет?
Тебя в рогатку закуют,
И рой друзей тебя забудет…
Нет, нет! Уж Калайдович тут!

Он тут! И нет тебе злодея!
Твою верёвку он сорвал
И, как медведь, всё свирепея,
Во прах сех буфелей поклал.
Одной своей телячьей шапки
Уже вовек ты не узришь;
А сам, безвреден после схватки,
Опять за пуншем ты сидишь;
Пируй теперь, мой Жданов милый,
Твоя обида отмщена,
И проясни свой лик унылый
Стаканом пенного вина.

И ты, мой друг в тогдашни годы,
Теперь — подлец и негодяй,
Настрой-ка, Пузин, брат, аккорды,
Возьми гитару и взыграй.
Взыграй чувствительнее барда,
Каврайский! Вот сивуха — пей!
Прочь, прочь, Надеждин, от бильярда;
Коль проиграл, так не жалей!
А ты, наш чайный разливатель,
О Кушенский, не отходи
И, как порядка наблюдатель,
За пиром радостным гляди!

Засядем дружеским собором
За стол, уставленный вином,
И звучным, громогласным хором
Лихую песню запоём…
Летите, грусти и печали,
. . . . . . . .
Давно, давно мы не бывали
В таком божественном кругу!
Скачите ……………. припевая:
Виват наш Саша удалец!
А я, главу сию кончая,
Скажу: «Ей-богу, молодец!»

Глава вторая

Чуть освещаемый луною,
Дремал в тумане Петербург,
Когда с уныньем и тоскою
Узрел верхи его мой друг.
На облучке, спустивши ноги,
В забытьи жалком он сидел
И об оконченной дороге
В сердечной думе сожалел,
Стакан последний сиволдая
Перед заставой осушил,
И, из телеги вылезая,
Он молчалив и смутен был.

Нева широкая струилась
Близ постоялого двора,
И недалёко серебрилось
Изображение Петра.
Всё было тихо; не спокойно
В душе лишь Саши моего,
И не смыкалися невольно
Глаза потухшие его,
Недавно буйного студента.
С дымящимся от трубки ртом,
Он, прислонясь у монумента,
Стоял с потупленным челом.

«Увы, увы!.. часы веселья,
Вы пролетели, будто сон!»
Так в петербургском новоселье,
Вздохнувши тяжко, молвил он:
«Быть может, долго, молодые
Красотки, мне вас не видать!..
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .

Прощайте, звонкие стаканы,
И пунш, и мощный ерофей!
Быть может, други мои пьяны
Теперь пируют у ……
И сны приятные осенят
Глаза, сомкнутые вином,
И яркие лучи осветят
Их, упоённых крепким сном!
Увы, увы, а я, несчастный,
Я б проклял восходящий день!..»
Умолк… и луч денницы ясной
Рассеивал ночную тень.

Эх, Сашка! Как тебе не стыдно,
Сробел, лихая голова!
Ей-богу, слышать нам обидно
Такие вздорные слова.
Когда ты был такою бабой?
Когда так трусил и тужил?
Как мальчик глупенький и слабый
При виде розог приуныл.
Что ты в Москве накуролесил
И гол остался, как сокол, —
Так и раскис и нос повесил…
Пошёл, брат, к дядюшке, пошёл!..

И что ж, друзья?.. Ведь справедливо
Он дядю чёртом называл:
Ведь как же тот красноречиво
Его сначала отщелка́л!
Такую задал передрягу,
Такую песенку отпел,
Так отприветствовал беднягу,
Что тот лишь слушал да потел;
Потом всё тише, да смирнее,
Потом не стал уж и кричать,
Потом все ласковей, добрее,
Потом и Сашей начал звать.

А Сашка тут и распустился,
И чувствует, что виноват,
Раскаялся — и прослезился.
А дядя?.. Боже мой, как рад!
Повесу грязного обмыли,
Сейчас белья ему, сапог,
И с головы принарядили,
Как лучше быть нельзя, до ног.
Повеселиться там нисколько
Никак не думав, не гадав,
Пирует Сашка мой и только
Опять в кругу своих забав!

Где вид московского гуляки?
Куда девался пухлый лик?
В англо-кургузом модном фраке,
В отличной шляпе эласти́к,
В красивом бархатном жилете,
Мой Сашка тот же, да не тот.
И вот, сбоченясь, на проспекте
Он с миной важною идет.
Червонцы светлы, драгоценны,
И на театры в первый ряд
Билет на креслы ежедневный
В кармане брюк его лежат!

С какою миною кичливой
На прочих франтов он глядит,
Какой улыбкою спесивой
И дам и барышень дарит!
С какой приятностью играет
И машет хлыстиком своим,
И как искусно задевает
Под ножки девушкам он им;
Какой бонтон в осанке, взорах,
Какую важность возымел
И вот на ухарских рессорах
В театр, разлегшись, полетел.

Вошёл. С небрежностью лакею
Билет, сморкаясь, показал
И, изогнувши важно шею,
Глазами ложи пробежал.
Взгремела Фрейшица музы́ка;
Гром плесков залу огласил,
И всяк от мала до велика
И упоён и тронут был.
Что ж Саша? С видом пресыщенья
Разлегшись в креслах, он сидел,
И лишь с улыбкой сожаленья
В четыре стороны глядел.

Напрасно fora все кричали;
Он свой выдерживал bonton,
И в самом действия начале
Спокойно пунш пить вышел он;
Напрасно, милая Дюрова,
Твой голос всех обворожал;
Он не расслышал ни полслова
Но только …… увидал.
Напрасно, Антонин воздушный
Ты резал воздух, как зефир,
Для тону Саше будет скучно,
Хотя б растешил ты весь мир.

Да и нельзя же в самом деле…
Смотрите, он в каком кругу!
Народ не тот здесь, что в ……
Всё видишь ленту иль звезду!
И, шутки в сторону откинуть, —
С ним рядом первая ведь знать;
Итак, пристойно ль рот разинуть,
Степного Фоку тут играть?
Так, раз и твердо рассудивши,
Всегда мой Сашка поступал,
И всякий раз, в театре бывши,
Роль полусонного играл.

Но как же был зато он скромен
Во всех поступках и словах,
И полутихо-нежно-томен
При зорких дяденьки глазах.
С каким терпеньем и почтеньем
Его он слушал по часам,
С каким, о смех! благоговеньем
Ходил с ним вместе по церквам;
По Летнему ль гуляет саду —
Не свищет песенки, небойсь,
Хоть будь красотка — ни полвзгляду
Не кинет прямо или вкось.

С какою пылкостью восторга
Хвалил он дядины мечты,
Доказывал премудрость бога,
Вникал в природы красоты,
С каким он жаром удивлялся
Наполеонову уму
И как делами восхищался
Моро, и Нея, и Даву[5];
Ругал всех русских без разбора
И в Эрмитаже от картин
Не отводил ни рта, ни взора,
О плут! о шельма, сукин сын!

И потакал, и лицемерил,
И льстил бессовестно, и врал!
А честный дядя всему верил
И шельме денежки давал…
Бывало, только он с Мильонной,
А дядя: «Где, дружочек, был?» —
А он (куда какой проворный):
«Я-с по бульвару всё ходил,
Потом спуск видел парохода,
Да Зимний осмотрел дворец.
Какая ж тихая погода».
. . . . . . . . . . . . .

Ах ты, проклятая ерыга,
Чего мошенник не соврёт!
Но хоть ругай — мой забулдыга
Живёт да песенки поёт…
Звенит целковыми рублями,
Летает франтиком в садах,
Пирует, нежится с ……
И суслит водку в погребах.
Ну, что мне делать с ним прикажешь?
Не хочет слышать уж про нас…
Эй, Сашка! или не покажешь
В Москву своих спесивых глаз?

Постой! не вечно, брат, рейнвейны
В Café de France ты будешь пить,
И шейки обвивать лилейны,
И в шляпе эластик ходить!
Постой! не вечно Петербурга
Красоток будешь целовать,
Опять любезнейшего друга
В Москву представят к нам, опять!
Гуляй, пируй, пока возможно,
Крути, помадь свой хохолок,
Минуты упускать не должно,
Играй, сбоченясь à la coq!

Не выпускай из рук стакана,
От Каратыгина зевай
И в ресторации с дивана,
Дымясь в вакштафе[6], не вставай;
Катайся в лодочках узорных,
Лови, обманывай жидов
И мчись на рысаках проворных
До поздних полночи часов.
. . . . . . . . . . . .
А дядя мыслит кое-что:
И в дилижансе две недели
Тебе уж место нанято.

Различноцветными огнями
Горит в Москве Кремлёвский сад,
И пышнопёстрыми рядами
В нём дамы с франтами кишат.
Музыка шумная играет
На флейтах, бубнах и трубах,
И гул шумящий завывает
Кремля высокого в стенах.
Какие радостные лица,
Какой весёлый, милый мир!
Все обитатели столицы
Сошлись на общий будто пир

Какое множество букетов,
Индийских шалей и чепцов,
Плащей, тюрбанов и лорнетов,
Подзорных трубок и очков;
И смесь роскошная в нарядах,
И лиц различные черты,
И выражения во взглядах
И плутовства, и простоты,
И ловкости, и неуклюжства,
И на глазах почтенных дам —
И надоевшее замужство,
И склонность к модным шалунам.

Как из-под шляпки сей игриво
Глазок прищуренный глядит;
Что для мужчин она учтива,
Он очень ясно говорит.
На грудь лилейную другая,
Власы небрежно разметав,
И всех прельстить собой желая,
Нарочно гордый кажет нрав;
Другая с нежностью лилеи,
Иная томно так идёт,
Но подойди к ней не робея —
Она и ручку подаёт.

Всё живо и разнообразно,
Всё может мысли породить!
Там в пух разряженный приказный
Напрасно ловким хочет быть;
Здесь купчик, тросточкой играя,
Как царь доволен сам собой;
Там, с генералом в ряд шагая,
Себя тут кажет и портной,
Вельможа, повар и сапожник,
И честный, и подлец, и плут,
Купец, и блинник, и пирожник —
Все трутся и друг друга жмут.

Но что? Не призрак ли мне ложный
Глаза внезапно ослепил?
Что вижу я? Ужель возможно,
Чтоб это Сашка мой ходил?..
Его ухватки и движенья,
Его осанка, взор и вид…
Какие странные сомненья…
И дух и кровь во мие кипит…
Иду к нему… трясутся ноги…
Всё ближе милые черты…
Дрожу, страшусь… колеблюсь… боги!
О друг любезный, это ты?..

Нет, я завесу опускаю
На нашу радость и восторг,
Такой минуты, сколько знаю,
Никто нам выразить не мог.
Друзьям же верным и открытым
И всё желающим узнать,
Умам чрез меру любопытным
Довольно, кажется, сказать,
Что, раз пятнадцать с ним обнявшись
И оросив слезами грудь,
И раз пятнадцать целовавшись,
В трактир направили мы путь.

Не вспомнишь всё, что мы болтали,
Но всё, что он мне рассказал,
Вы перед этим прочитали,
И я ни капли не соврал.
Одно лишь только он прибавил,
Что дядя в университет
Его ещё на год отправил
И что довольно с ним монет.
«Сюда …. ….» — гремящим
Своим он гласом возопил,
И пуншем нектарным, кипящим
В минуту стол обрызган был.

Ты видел, Пель, когда на дрожках
К тебе он быстро подлетел,
В то время с книгой у окошка,
Дымясь в вакштафе, ты сидел.
Ты помнишь, о Каврайский славный,
Студентов честь и красота,
Какой ты встречею забавной
Его порадовал тогда:
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .

Ты зрел, любезный мой Костюшка,
Его как стельку самого,
И снова, толстенькая Грушка,
Ты страстно нежила его.
Виват, трактиры, и …….
Пожива будет ещё вам,
И кабаки не опустели,
Когда приехал Сашка к нам.
В веселье буйственном с друзьями
Ещё за пуншем он сидел,
А разноцветными огнями
Кой-где Кремлевский сад горел…

Эпилог

Друзья, вот несколько деяний
Из жизни Сашки моего…
Быть может, град ругательств, брани,
Как дождь, посыплет на него.
И на меня, как корифея
Его распутства и бесчинств,
Нагрянет, злобой пламенея,
Какой-нибудь семинарист…
Но я их столько презираю,
Что даже слушать не хочу,
И что про Сашку вновь узнаю —
Ей-ей ни в чём не умолчу.

1825


ru.wikisource.org

Полежаев, Александр Иванович — Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Полежаев.

Алекса́ндр Ива́нович Полежа́ев (30 августа [11 сентября] 1804, село Рузаевка, Пензенская губерния — 16 [28] января 1838, Лефортовский военный госпиталь, Москва) — русский поэт и переводчик.

В 1826 он был отправлен унтер-офицером в армию за поэму «Сашка» (1825) по личному приказу Николая I. Армию он не любил и неоднократно самовольно покидал полк; подвергался телесному наказанию. В 1838 г. он умер в возрасте 33 лет.

Александр Полежаев родился 30 августа (11 сентября) 1804 года в имении Струйских Рузаевка Инсарского уезда Пензенской губернии (ныне Рузаевский район Мордовии). Он был внебрачным сыном помещика Л. Н. Струйского от его крепостной Аграфены Ивановой (по А. И. Введенскому — Степаниды Ивановны). Внук Н. Е. Струйского, двоюродный брат поэта Д. Ю. Струйского (Трилунного), также внебрачного сына помещика, но узаконенного.

Вскоре после рождения сына Аграфена была отпущена на волю и выдана замуж за саранского купца Ивана Ивановича Полежаева, с которым переселилась в село Покрышкино, откуда и происходит ошибка в некоторых источниках при указании места рождения будущего поэта. Чтобы «покрыть барский грех», документы были выправлены с указанием, что Полежаев родился в 1805 г. уже в Покрышкине, в «законной семье». Пять лет Александр с матерью и отчимом жили в Саранске. В 1808 г. Иван Полежаев пропал без вести. В 1810 г. умирает мать Александра. Струйский передает Полежаева и его сводного брата Константина (сына Аграфены и её супруга И. И. Полежаева) под опеку Я. Андреянова, дворового учителя, женатого на сестре Аграфены Анне.

В 1816 г. Струйский, перед своим отъездом в Сибирь на поселение за убийство своего крепостного, увозит Александра в Москву и помещает в пансион при Московском университете. Сам Струйский умер в ссылке в 1825 г.

В 1820 году Александр Полежаев поступает вольным слушателем на Словесное отделение Московского университета[2].

В 1825 г. Полежаев под воздействием «Евгения Онегина» Пушкина пишет собственную поэму «Сашка». В этом же году выходит альманах М. П. Погодина «Урания», в котором напечатан перевод Полежаева «Человек. К Байрону (из Ламартина)». В 1826 г. Полежаева принимают в члены Общества любителей российской словесности при Московском университете.

После доноса жандармского полковника Ивана Петровича Бибикова (1788—1856) поэма «Сашка», содержащая критику порядков в Московском университете и описание нравов университетского студенчества, попала в руки самого Николая I. Как пишет биограф, «в другое время шалость Полежаева могла бы окончиться и пустяками; но вскоре после 14 декабря 1825 года, когда умственное направление декабристов приписывалось, между прочим, вредному направлению образования юношества, дело приняло иной оборот». Герцен рассказывает со слов самого Полежаева, что поэта привезли ночью к царю, находившемуся тогда в Кремле перед коронацией, и царь заставил читать поэму «Сашка» вслух при министре народного просвещения. Император, по словам Полежаева, предложил ему: «Я тебе даю возможность военной службой очиститься». В 1826 г. Александра отдают в унтер-офицеры в Бутырский пехотный полк по личному распоряжению царя. За участие в этой «удалой проказе» из университета был исключён и его товарищ Александр Афанасьев.

Побег из полка[править | править код]

В июне 1827 г. Полежаев бежит из полка с целью добраться до Петербурга и ходатайствовать об освобождении от воинской службы. Однако его хватают, возвращают в полк и отдают под суд (по другой версии, Полежаев вернулся в полк сам, «одумавшись»). Поэт из унтер-офицеров разжалован в рядовые без выслуги и лишён личного дворянства — до конца жизни он должен был остаться на военной службе рядовым.

От отчаяния и тоски он запил и «воротившись как-то нетрезвым в казармы, на выговор фельдфебеля за недозволительно позднее возвращение — ответил ему бранью непечатными словами». В 1828 г. Полежаева арестовывают за оскорбление фельдфебеля. Почти год он провёл в кандалах на гауптвахте в подвале Московских спасских казарм, имея в перспективе прогнание сквозь строй; но ему было вменено в наказание долговременное содержание под арестом. В заключении он написал стихотворение «Узник» («Арестант»), содержащее весьма резкие выпады против царя. «В уважение весьма молодых лет» он избежал более серьёзной ответственности и был переведён в Московский пехотный полк, с которым отправился на Кавказ. Там поэт принимает участие в боевых действиях в Чечне и Дагестане. Кавказские мотивы занимают важное место в его лирике (две изданные анонимно по требованию цензуры поэмы — «Чир-Юрт» и «Эрпели»). Отличившись в походах, в 1831 он вновь был произведён в унтер-офицеры.

В 1833 г. Полежаев вместе с полком возвращается в Москву. Осенью поэта переводят в Тарутинский егерский полк.

Встреча с Екатериной Бибиковой[править | править код]

Екатерина Бибикова Акварельный портрет Александра Полежаева, написанный Екатериной Бибиковой

В 1834 г. подполковник И. П. Бибиков, написавший в 1826 г. донос на поэта, ставший роковым в его судьбе, вновь встречается с Полежаевым и ему удается выхлопотать для него двухнедельный отпуск, который поэт провел в семье Бибиковых, в подмосковном имении Ильинское. Здесь он влюбляется в 16-летнюю дочь Бибикова Екатерину (1817—1900), которая пишет акварелью, наверное, самый знаменитый портрет поэта, а сам Полежаев создаёт несколько стихотворений, вызванных любовью к девушке.

Таланты ваши оценить Никто не в силах, без сомненья! Того ни с чем нельзя сравнить, Что выше всякого сравненья!.. Вы рождены пленять сердца Душой, умом и красотою…

А. И. Полежаев 11 июля 1834 Село Ильинское

Впоследствии, в 1889 г., она, под псевдонимом «Старушка из степи», издает ценные воспоминания о поэте. Необходимость, однако, возвратиться в полк так угнетающе действует на Полежаева, что он по дороге пропадает и его удается найти с большим трудом.

После перенесенного им телесного наказания и в результате обострения «злой чахотки», подхваченной во время заключения на гауптвахте Спасских казарм, Полежаев был помещён в сентябре 1837 г. в Лефортовский военный госпиталь, где и скончался 16 (28) января 1838 г. В конце декабря 1837 года он был произведён в офицеры (получил чин прапорщика), но едва ли узнал об этом даже на смертном одре.

Похоронен на Семёновском кладбище (могила не сохранилась). Впоследствии и само кладбище было уничтожено при промышленной застройке района (ныне часть территории кладбища занимает сквер между Семеновским валом, Измайловским шоссе и Семеновским проездом, а другая часть — промышленный квартал между Золотой улицей и проспектом Буденного).

Трагическая судьба Полежаева вызывала гнев и сочувствие А. И. Герцена, Н. П. Огарёва. Споры по поводу того, что стало роковой причиной столь трагичной судьбы, начались сразу после смерти поэта. Так, В. Г. Белинский в статье 1842 г. по поводу выхода сборника стихов Полежаева писал, что во всём он мог обвинять только самого себя. Это суждение было вызвано незнанием критиком как обстоятельств жизни самого поэта, так и многих его острополитических стихов, запрещенных цензурой и похороненных в её недрах. Со временем стала преобладать противоположная тенденция — рассматривать Полежаева исключительно как жертву царского режима и произвола Николая I. По всей же видимости, свою роль сыграла и буйная натура самого Полежаева, передавшаяся ему «по наследству» от отца и деда, блестяще отображенная им в поэме «Сашка» и ставшая причиной бегства его из полка в 1827 г., а также многих других столь же импульсивных его поступков.

Конверт СССР 1958 года, на котором изображён памятник Полежаеву в Грозном.
  • В 2001 г. в Саранске открылся музей А. И. Полежаева.
  • В советское время памятники поэту были установлены:
    • 1967 год — в Саранске (скульпторы и ) и
    • 1950 год — Грозном (уничтожен в 1990-е гг.)
      • В 1958 году в СССР был выпущен конверт с изображением памятника Полежаеву в Грозном.
  • 1966 год — Полежаеву посвящена «Гусарская песня» Александра Галича.
  • Именем Полежаева А. И. названы улицы:
    • самая протяженная улица г. Саранска, на которой установлен памятник поэту;
    • в селении Ачхой-Мартан;
    • в городе Кизилюрт;
    • в Грозном. В 1959 году был выпущен конверт с изображением этой улицы.
  • Белинский В. Г., Стихотворения Полежаева, Полн. собр. соч., т. 6, М., 1955.
  • Борщаговский А., Восстань из тьмы. Повесть о поэте Полежаеве. — М., 1988.
  • Витберг Ф. А.,. Полежаев, Александр Иванович // Русский биографический словарь : в 25 томах. — СПб.М., 1896—1918.
  • Воронин И. Д., А. И. Полежаев. Жизнь и творчество, Саранск, 1941, перераб. изд. под тем же названием — 1954; 2 изд., Саранск, 1979.
  • Голубков Д. Н., Пленный ирокезец. // повесть в составе сборника «Когда вернусь». Рассказы и повесть. М., «Молодая гвардия», 1971.
  • Добролюбов Н. А., Стихотворения А. Полежаева, Собр. соч., т. 2. М. — Л., 1962;
  • Макаров К. Н. Воспоминания о поэте А. И. Полежаеве // Исторический вестник, 1891. — Т. 44. — № 4. — С. 110—115.
  • История русской литературы XIX в. Библиографический указатель, М. — Л., 1962.
  • Полежаев, Александр Иванович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.

ru.wikipedia.org

Александр Полежаев - Кольцо: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Я полюбил её с тех пор,
Когда печальный, тихий взор
Она на мне остановила,
Когда безмолвным языком
Очей, пылающих огнём
Она со мною говорила.
О, как безмолвный этот взор
Был для души моей понятен,
Как этот тайный разговор
Был восхитительно приятен!
Пронзённый тысячами стрел
Любви безумной и мятежной,
Я, очарованный, смотрел
На милый образ девы нежной;
Я весь дрожал, я трепетал,
Как злой преступник перез казнью,
Непостижимою боязнью
Мой дух смущённый замирал.
Полна живейшего вниманья
К моей мучительной тоске,
Она, с улыбкой состраданья,
Как ропот арфы вдалеке,
Как звук волшебного напева,
Мне чувства сердца излила.
И эта речь, о дева, дева!
Меня, как молния, пожгла.
Властитель мира, Царь небесный!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Она, мой Ангел, друг прелестный,
Она — не может быть моей!…
Едва жива, она упала
Ко мне на грудь; её лицо,
То вдруг бледнело, то пылало;
Но на руке её сверкало
Ах! обручальное кольцо!…
Свершилось всё!.. кровавым градом
Кольцо невесты облило
Моё холодное чело…
Я был убит землёй и адом…
Я встал, отбросил от себя
Её обманчивую руку
И, сладость жизни погубя,
Стеснив в груди любовь и муку,
Ей на ужасную разлуку
Сказал: «Прости, забудь меня!
Прости, невеста молодая,
Любви торжественный залог!
Прости, прекрасная чужая
Со мною смерть — с тобою Бог!
Спеши на лоно сладострастья,
На лоно радостей земных,
Где ждёт тебя в минуту счастья
Нетерпеливый твой жених;
Где он с владычеством завидным
Твой пояс девственный сорвёт,
И с самовластием обидным
Своею милой назовёт.
Люби его: тебя достоин
Судьбою избранный супруг;
Но помни дева, — я покоен:
Твой долг мучитель, а не друг.
Печально, быстро вянут розы
На зное летнем без росы;
В темнице душной моют слёзы
Порабощённыя красы.»
Далёко, долго раздавался
Стон бедной девы над кольцом,
И с шумной радостью примчался
За нею суженый с попом.
Напрасно я забыть былое
Хочу в далёкой стороне:
Мне часто видится во сне
Кольцо на пальце золотое.
Хочу забыть мою тоску,
Твержу себе: она чужая;
Но, бесполезно изнывая,
Забыть до гроба не могу.

rustih.ru

Александр Полежаев - К друзьям: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Игра военных суматох,
Добыча яростной простуды,
В дыму лучинных облаков,
Среди горшков, бабья, посуды,
Полуразлегшись на доске
Иль на скамье, как вам угодно,
В избе негодной и холодной,
В смертельной скуке и тоске
Пишу к вам, ветреные други!
Пишу — и больше ничего, —
И от поэта своего
Прошу не ждать другой услуги.
Я весь — расстройство… Я дышу,
Я мыслю, чувствую, пишу,
Расстройством полный; лишь расстройство
В моем рассудке и уме…
В моем посланьи и письме
Найдете вы лишь беспокойство!
И этот приступ неприродный
Вас удивит, наверно, вдруг.
Но, не трактуя слишком строго,
Взглянув в себя самих немного,
Мое безумство не виня,
Вы не осудите меня.
Я тот, чем был, чем есть, чем буду,
Не пременюсь, непременим…
Но ах! когда и где забуду,
Что роком злобным я гоним!
Гоним, убит, хотя отрада
Идет одним со мной путем,
И в небе пасмурном награда
Мне светит радужным лучом.
«Я пережил мои желанья!» —
Я должен с Пушкиным сказать,
«Минувших дней очарованья»
Я должен вечно вспоминать.
Часы последних сатурналий,
Пиров, забав и вакханалий,
Когда, когда в красе своей
Изменят памяти моей?
Я очень глуп, как вам угодно,
Но разных прелестей Москвы
Я истребить из головы
Не в силах… Это превосходно!
Я вечно помнить буду рад:
«Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд».
Моя душа полна мечтаний,
Живу прошедшей суетой,
И ряд несчастий и страданий
Я заменять люблю игрой
Надежды ложной и пустой.
Она мне льстит, как льстит игрушка
Ребенку в праздник годовой,
Или как льстит бостон и мушка
Девице дряхлой и седой, —
Хоть иногда в тоске бессонной
Ей снится образ жениха;
Или как запах благовонный
Льстит вялым чувствам старика.
Вот все, что гадкими стихами
Поэт успел вам написать,
И за небрежными строками
Блестит безмолвия печать…
В моей избе готовят ужин,
Несут огромный чан ухи,
Стол ямщикам голодным нужен —
Прощайте, други и стихи!
Когда же есть у вас забота
Узнать, когда и где охота
Во мне припала до пера, —
В деревне Лысая гора.

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.