Стихи назым хикмет о любви


Поэт Назым ХИКМЕТ: Я пишу тебе стихи… Это мои самые сокровенные создания…

Стихи из сборника лирики Назыма Хикмета - "КАК ПРЕКРАСНО МЕЧТАТЬ О ТЕБЕ" . Издательство "Радуга", 1988

СТАРИК НА БЕРЕГУ

Кряжи маячили в вышине,
к берегу бор сосновый приник.
У края волны долговязый старик
на гальке лежал, на спине.

Вестью из моря, из глубока,
льнул сентябрь к полоске береговой:
ветер прохладой и синевой
ласкал лицо старика.

И руки были поверх живота,
каждая – словно усталый краб.
Натиск времени – слишком слаб,
чтобы не выстояла правота.

и веки в соленой кайме ресниц
легко опускались ниц,
и во тьме золотистой за бликом блик,
отдыхая, видел старик:

зарю, предвестницу темноты,
острые просверки плавников,
расселины, где блистают цветы,
сети, дома рыбаков…

Вершины сосен, уйдя в облака,
дрожали, ветер в кронах гудел,
и кружилась слегка голова старика,
когда он в небо глядел.

Кряжи маячили в вышине,
к берегу бор сосновый приник.
У края волны долговязый старик
на гальке лежал, на спине.

1958

Ни с того ни с сего происходит что-то во мне,
перехватывает дыханье,
ни с того ни с сего бросаю работу, забываю свое призванье,
ни с того ни с сего вижу сны наяву в отелях,
ни с того ни с сего натыкаюсь на дерево, к стенам льну,
ни с того ни с сего – угрюмый волк начинает выть на луну,
ни с того ни с сего – звезды в саду качаются на качелях,
ни с того ни с сего – вижу в могиле свою бледную тень,
ни с того ни с сего – в голове моей солнечный день,
нескончаемый до головокруженья.
И каждый раз на воде – твое отраженье.

1960

Всё, что я писал о нас, - неправда,
так не было, я всё придумал сам –
все недоступные мне гроздья винограда,
всю жажду, вычерпанную из колодца снов,
всё детское моё воображенье.

Нет! То, что я писал о нас, - одна лишь правда –
вся красота твоя,
как фрукты на столе
или степная даль, где травы и прохлада:
разлука,
то есть я, - окраинный фонарь и одинокая ограда,
и ревность,
то есть я, в безумном ослепленье
встречающий ночные поезда,
и счастье,
словно грохот водопада…

Всё, что я писал о нас, - неправда,
всё, что я писал о нас, - святая правда.

1960

ЛИСТОПАД

Сто тысяч раз читал стихи о листопаде,
сто тысяч раз смотрел в кино на листопад,
сто тысяч раз я наблюдал падение листвы,
её шуршащее горенье, её шершавые костры,
сто тысяч раз я слышал шепот листьев неживых,
когда они под моими ногами крошились,
когда шуршащим крошевом из рук моих струились.

Но всякий раз щемит и ноет сердце,
когда листву швыряет, вертит ветер,
особенно на городском бульваре,
особенно с каштановых ветвей,
особенно когда вблизи играют дети,
особенно в погожий день,
особенно когда получишь весть о друге старом,
особенно когда в груди уймется боль,
особенно когда твоя любовь со мной,
о, как щемит и ноет сердце от чуда листопада,
особенно на городском бульваре,
особенно с каштановых ветвей.

1961

ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЛЮБЛЮ

Оказывается, я люблю землю.
Но может ли сказать: «Я люблю землю» -
тот, кто ни разу её не пахал?
Я её не пахал.
Оказывается, это и есть моя единственная платоническая любовь.

Оказывается, я люблю реку…
Знаю, в одной и той же реке нельзя искупаться дважды;
знаю, река принесет другие огни, и ты их не сможешь увидеть;
знаю, наша жизнь чуть длинней лошадиной,
намного короче жизни ворона;
знаю, и до меня ощущали эту грусть, и после меня ощутят…

Оказывается, я люблю небо, пусть открыто оно, пусть закрыто…

Оказывается, я люблю деревья.
Березы считаются русскими,
как тополя турками…

Почему-то вспомнил цветы: кактусы, маки, фиалки…
В Кадыкёе, на фиалковом поле, поцеловал я Марику,
миндалем пахли губы её…
Мне семнадцать…
Сердце во мне качнулось,
качели вошли в облака и вернулись…
Оказывается, я люблю цветы.

Вспомнил звезды.
Оказывается, я люблю звезды,
смотрю ли на них снизу вверх, удивляясь,
или рядом с ними лечу.

Вспомнил снег: хлопья снега, немые, рыхлые, или метель…
Оказывается, я люблю снег.

Оказывается, я люблю солнце:
даже такое, вечернее, испачканное вишневым вареньем.

Оказывается, я люблю море, и как ещё!

Оказывается, я люблю облака – под ними я или над ними…

Вспоминается лунный свет,
самый томный, самый обманчивый, самый мещанский…
Оказывается, я люблю лунный свет.

Оказывается, я люблю дождь

и когда он, как сеть, накрывает меня,
и когда растекается каплями на оконном стекле,
и, оставляя меня внутри этой сетки или маленькой капли,
сердце моё уходит одно путешествовать
в страну, которой на карте нет…
Оказывается, я люблю дождь.

И сколько вещей люблю я, оказывается,
и обнаружил всё это в шестьдесят лет...

1962
(этот стих переписан мной не полностью)

------------------------------------------------------------------------------------------

Есть у Назыма Хикмета стихотворение «Письмо Давиду Ойстраху». Есть в этом стихотворении такие строки:

Вы душу всколыхнули концертом для скрипки с оркестром…
Как два зеленых листка,
которые тянутся страстно
к струнам дождя, в облака,
на Ваши пальцы смотрели глаза…
Все-таки мир прекрасен. Покой и свет.

Вы – единственный человек, маэстро, которому я позавидовал,
которому я позавидовал в этой жизни на склоне лет.

Вольфганг Амадей Моцарт. Концерт для скрипки с оркестром в исполнении Давида Ойстраха и Берлинского филармонического оркестра.
-----------------------------------------------

Поэт Назым Хикмет говорил: «Хочу, чтобы читатель нашел во мне отражение всех своих чувств».
Я нашел.

lyashenko-serg.livejournal.com

Назым Хикмет. Стихи & Константин Симонов. О Назыме Хикмете

     Остался целый мир его поззии, которую всё переводят и переводят и ещё будут переводить и переводить на все языки мира. Через эту поэзию прошло всё, что прошло через жизнь самого Хикмета. Прошли женщины, которых он любил, и доктора, которые его лечили, и тюремщики, которые его стерегли. Прошли друзья, которым он верил до конца и которые до конца верили ему, и друзья, которые на каком-то повороте истории перестали быть его друзьями. Прошли враги, которых он ненавидел и презирал; и ничтожества, над подлостью которых он смеялся; и герои, перед которыми он преклонял голову; и соседи по камере, с которыми он делил табак и пищу.

Константин Симонов
О НАЗЫМЕ ХИКМЕТЕ

Биография человека, которого мы с вами вспоминаем сегодня, обладает величественной простотой. Родился в начале нашего века в Турции и умер в начале шестидесятых годов нашего века в Москве. Из шестидесяти лет своей жизни больше сорока лет был поэтом и почти столько же был коммунистом. Полтора десятка лет просидел в турецкой тюрьме. Первую книгу стихов напечатал на турецком языке в Советском Союзе – это ещё до тюрем, тюрьмы были потом. А в пятьдесят – после тюрем – бежал на лодке через Чёрное море в Советский Союз. В последние годы перед смертью объехал полмира, борясь за мир. Ненавидел фашизм, верил в торжество коммунизма. Любил свою Турцию. Любил Росcию Ленина. Умер внезапно, быть может даже не успев подумать о смерти и оставив после себя неумирающие книги.

Люди, знающие турецкий язык, на котором он писал свои стихи, говорят, что он был великим поэтом. Люди, не знающие турецкого языка и читавшие его стихи только в переводах на другие языки мира, говорят то же самое.

Его биография от начала и до конца рассказана в его стихах гораздо лучше, чем можем её рассказать мы, люди, знавшие его. Его биография рассказана также и в его прозе, и в его пьесах, но в его стихах она рассказана несравненно прекраснее, потому что как прозаик он был талантлив, как драматург – блестящ, а как поэт – велик.

В разных странах мира выходили и выходят антологии его поэзии и драматургии. В Советском Союзе готовится к изданию шеститомное собрание его сочинений на русском языке. И у меня есть предчувствие, что не за горами время, когда полное собрание сочинений одного из величайших поэтов двадцатого века выйдет и на его родном языке, в стране, где он родился и народ которой он гордо, нежно и преданно любил до последнего дня своей жизни.

К антологиям его пьес и стихов уже написано немало предисловий и послесловий, в которых подробно повествуется о его жизненном и о его творческом пути. О том же самом уже написаны и изданы диссертации и книги, и, конечно, они будут писаться и издаваться ещё и ещё, и было бы странно, если бы это было иначе. Но я сейчас не готов к тому, чтобы писать ещё одну статью о творчестве Назыма Хикмета. Я просто хочу вспомнить, каким он был, и объяснить, почему я люблю его стихи.

Он был человеком высоким, красивым и сильным, рыжеволосым, с голубыми глазами, с узким ястребиным лицом. У него была легкая походка и быстрое рукопожатие. Он любил говорить без предисловий, переходя прямо к делу (так это было у него и в стихах). Он умел сердиться сквозь улыбку и улыбаться сквозь гнев (и это тоже было у него и в стихах). Он любил чувствовать себя как дома, когда приходил или приезжал к людям, и любил, чтобы люди, которые приходили или приезжали к нему, тоже чувствовали себя у него как дома – сразу, без предисловий. Он любил встать к огню сам и приготовить своими руками еду для друзей и любил, когда друзья то же самое делали для него.

Он любил запах хлеба, и запах мяса, и запах вина.

Он любил всё это легко, мимоходом, одновременно и придавая и не придавая этому значения. И он терпеть не мог запаха сытости и запаха благополучия, как только они становились главными запахами в чьём-нибудь доме. Но больше всего он он ненавидел запах национализма. Как только он чувствовал в чьих-то словах малейший признак этого душка, его ноздри начинали хищно подрагивать, и ои брoсался в бой, ещё не перестав улыбаться. При нём нельзя было сказать плохо ни о турках, ни об армянах, ни о французах, ни о русских, ни о евреях – ни о ком.

* * *

Через двенадцать лет после этого, однажды утром, он встал с постели, вышел из спальни, пересёк столовую, прошёл в переднюю, потянулся к ящику, чтобы взять утренние газеты, и умер. Умер прежде, чем упал. Так потом сказали врачи.

Удивительный человек умер. Остались только его стихи – тоже удивительные. Остались стихи, написанные в тюрьмах и на свободе. Остались удивительные поэмы, частично и до сих пор ещё не разысканные поэмы, в которых по многу тысяч строк, и удивительные маленькие стихи, похожие на короткий, широкий вздох всей грудью. Остались «Письма к Таранта Бабу», удивительная любовная поэма, сквозь которую, как зарево далёкого повара, проступают кровавые пятна первой фашистской войны в Абиссинии. Осталась удивительная поэма «3оя», написанная в турецкой тюрьме о русской девушке, повешенной среди подмосковных снегов немецкими фашистами. Осталось одно из самых удивительиых стихотворении Хикмета – его автобиография, написанная незадолго до смерти, полная жёстокой математики лет и яростного желания жить как можно дольше.

Остался целый мир его поззии, которую всё переводят и переводят и ещё будут переводить и переводить на все языки мира. Через эту поэзию прошло всё, что прошло через жизнь самого Хикмета. Прошли женщины, которых он любил, и доктора, которые его лечили, и тюремщики, которые его стерегли. Прошли друзья, которым он верил до конца и которые до конца верили ему, и друзья, которые на каком-то повороте истории перестали быть его друзьями. Прошли враги, которых он ненавидел и презирал; и ничтожества, над подлостью которых он смеялся; и герои, перед которыми он преклонял голову; и соседи по камере, с которыми он делил табак и пищу.

Цитируется по: Сборник “День Поэзии 1966?, Советский писатель, Москва, 1966, с. 282 – 283

НАЗЫМ ХИКМЕТ
СТИХИ

В Стамбуле, когда я учился в последнем классе лицея, мой учитель по литературе следующим образом охарактеризовал поэзию: «Поэзия — это отображение наших мыслей и чувств с помощью размера и рифмы».
Правильно ли такое определение? Нет! Потому что за основу взят размер и рифма. За свою жизнь я прочёл бесчисленное количество стихов без размера и без рифм. Кроме того, например, в античной греческой поэзии есть размер, но нет рифмы. Я прочитал также и множество стихов, где есть и размер и рифма. У большинства классиков дело обстоит именно так. Наличие или отсутствие в стихе размера и рифмы не является проблемой национальной формы или национальной традиции. В определённое время в поэзии одного народа становится типичным размер и рифма, а в другое время — отсутствие размера и рифмы. То есть я хочу сказать следующее: поэзию делает поэзией не её форма. А что же в таком случае? Содержание, мысли или чувства? Да, но я прочёл множество вещей, некоторые с размером, с рифмой, некоторые без размера и без рифмы, и большинство из них претендовало на то, чтобы считаться поэзией. И в основе их в большинстве случаев лежали очень глубокие, очень справедливые, очень возвышенные, очень человечные и очень передовые мысли и чувства, но, увы, это были не стихи. Как же в таком случае определить поэзию? Что такое поэзия? До сего дня я не услышал более или менее конкретного определения поэзии. Тут не помогут ни такие рассуждения, вроде того, что поэзия — это птичий щебет или львиный рык. Авторы подобных определений берут за основу то же, что и мой учитель в лицее. Трудность определения поэзии состоит ещё и в следующем: поэзия, которая возникла раньше других родов искусства слова, по-прежнему идёт впереди всех других родов литературы, возникших после неё, и по сравнению с ними развивается гораздо быстрее. Разрушив стены, которые были возведены вокруг неё в определённое время, она расширяет свои границы, свои возможности. Как же втиснуть в рамки вечного, неизменного определения такое искусство, которое само не вмещается ни в какие границы? Всё это я говорю, конечно, неспроста.


АВТОБИОГРАФИЯ

Написана 11 сентября 1961 года в Берлине

Родился в 1902
не возвращался туда где родился
возвращаться не люблю
Трёх лет от роду в Алеппо состоял внуком паши
девятнадцати лет в Москве студентом Комуниверситета
сорока девяти лет снова в Москве гостем ЦК партии
и с четырнадцати лет в поэзии состою поэтом

Одним знакомы виды трав
другим виды рыб
и, мне виды разлук
Одни знают наизусть имена звёзд
а я имена расставаний
Спал в больших тюрьмах и в больших отелях
Отведал наверно все блюда на свете
и знаю вкус голода между прочим и вкус голодовки

Мне было тридцать когда меня хотели повесить и не повесили
Мне было сорок восемь
когда меня хотели наградить премией Мира
и я получил эту премию
Мне было тридцать шесть
когда за полгода я прошёл четыре метра
по бетонному полу одиночки
Мне было пятьдесят девять
когда, за восемнадцать часов
я перелетел из Праги в Гавану
Ленина не видел живым
В двадцать четвёртом стоял в почётном карауле
а в шестьдесят первом продолжал ходить к Ленину в мавзолей его книг
Меня пытались оторвать от моей партии
Не вышло
Низвергались идолы но осколки
меня не раздавили

1951

* * *

— Поспеши ко мне, — велела.
— Посмеши меня, — велела.
— Полюби меня, — велела.
— Погуби себя, — велела.
Поспешил.
Посмешил.
Полюбил.
Умер.

* * *

Я люблю тебя, как люблю есть хлеб, обмакнувши в соль,
как проснуться от жажды утром рано и пить воду прямо из крана,
как с волнением, радостью, ожиданием
раскрывать посылку, неизвестно откуда, неизвестно с чем,
как впервые лететь в самолёте над просторами океана,
как в Стамбуле в сумерки ощущать в себе странную тревогу,
я люблю тебя, как слова: «Жив ещё, слава богу!»

О ЖИЗНИ

С жизнью шутить нельзя.
Ты должен жизнь принимать всерьёз,
как белка, например,
не ожидая ничего вне жизни и после жизни.
Словом, всё твоё дело должно быть – жизнь.

Ты должен жизнь принимать всерьёз,
и при этом настолько,
что даже если руки твои связаны за спиной
и тебя поставили к стенке;
или – в лаборатории
в своём белом халате, в огромных очках,
когда ты можешь умереть за людей,
которых даже не видел в лицо,
и притом добровольно,
понимая, что самое лучшее, самое верное –

Словом, ты должен жизнь принимать всерьёз,
чтобы в семьдесят лет, например,
посадил ты оливу –
и не потому что она, мол, достанется внукам,
а потому, что смерти боясь,
ты не веришь в смерть,
потому что жизнь перетянет.

1947

* * *

Он в детстве не отрывал
крылышки у стрекоз,
не привязывал консервные банки
к кошачьим хвостам,
не запихивал жуков в спичечные коробки,
не громил муравейники.

Но он подрос.
И всё это сделали с ним…
Я был перед его смертью
у его постели.
Он просил меня прочесть стихи,
тихо попросил, еле-еле:
о море, о солнце на небосклоне,
о синхрофазотроне,
об искусственном спутнике…
И с улыбкой своей неизменной –
о величье Человечества
и Вселенной.

1958

* * *

До Бреста меня проводила жена
и на перроне осталась одна.
Становилась всё меньше и меньше она
и обтаяла в синеве до размеров зерна.
А потом только рельсы блестели вдали.

А потом донеслось до польской земли:
«Вернись!» Но колёса меня несли,
без остановки крутясь,— я вернуться не мог
и спросить не мог: «Где ты, нежный цветок?»
И в горле застрял саднящий комок.

А потом был тающий снег, островки песка.
И я понял — жена меня видит издалека.
«Ты забыл, ты забыл?..» — вопрошала её тоска.
А босая весна по небу гнала облака.

А потом звезда уселась на провода,
и темнота затопила вагон, как вода.
Продолжала жена на перроне стоять
и дрожи никак не могла унять.
Стояла она, а столбы убегали вспять.
Обезумевший поезд остановиться не мог,
и в горле застрял саднящий комок.

А потом я постиг — не пойму когда —
в этом поезде я навсегда,
вечный путник с песней надежды в груди,
позади — любимые женщины и города,
и разлука во мне осколочком льда,
и куда-то я еду… куда-то… куда?..

1960

НАДЕЖДА

Работают реакторы и синхрофазотроны
и пролетают спутники, когда восходит солнце.
Когда восходит солнце, везут на свалку трупы,
подобранные в городе машинами для мусора,
трупы безработных, умерших от голода.

Работают реакторы и синхрофазотроны
и пролетают спутники, когда восходит солнце.
Когда восходит солнце, пахать выходит в поле
крестьянин с домочадцами — женою и ослом.
Осёл с женой — в одной упряжке. А вся земля — с ладонь.

Работают реакторы и синхрофазотроны
и пролетают спутники, когда восходит солнце.
Когда восходит солнце, ребёнок умирает
в двенадцать лет на койке в Хиросиме.
Не от чахотки, не от дифтерита
он умирает в пятьдесят восьмом году,
он умирает, маленький японец,
лишь потому, что он родился в сорок пятом.

Работают реакторы и синхрофазотроны
и пролетают спутники, когда восходит солнце.
Когда восходит солнце, упитанный мужчина
проснулся и, задумавшись, завязывает галстук:
«Кому и на кого писать донос?
Как мне сегодня угодить начальству?»

Работают реакторы и синхрофазотроны
и пролетают спутники, когда восходит солнце.
Когда восходит солнце, шофёра чернокожего
линчуют у дороги. Облив его бензином,
на дереве повесив, как факел, поджигают.
Потом — идут: кто — к утреннему кофе,
кто — стричься к парикмахеру,
кто — лавку открывать,
кто — в лоб поцеловать дочурку.

СТАРИК НА БЕРЕГУ

Кряжи маячили в вышине,
к берегу бор сосновый приник.
У края волны долговязый старик
на гальке лежал, на спине.

Вестью из моря, из глубока,
льнул сентябрь к полоске береговой:
ветер прохладой и синевой
ласкал лицо старика.

И руки были поверх живота,
каждая – словно усталый краб.
Натиск времени – слишком слаб,
чтобы не выстояла правота.

и веки в соленой кайме ресниц
легко опускались ниц,
и во тьме золотистой за бликом блик,
отдыхая, видел старик:

зарю, предвестницу темноты,
острые просверки плавников,
расселины, где блистают цветы,
сети, дома рыбаков…

Вершины сосен, уйдя в облака,
дрожали, ветер в кронах гудел,
и кружилась слегка голова старика,
когда он в небо глядел.

Кряжи маячили в вышине,
к берегу бор сосновый приник.
У края волны долговязый старик
на гальке лежал, на спине.

1958

* * *

Ни с того ни с сего происходит что-то во мне,
перехватывает дыханье,
ни с того ни с сего бросаю работу, забываю свое призванье,
ни с того ни с сего вижу сны наяву в отелях,
ни с того ни с сего натыкаюсь на дерево, к стенам льну,
ни с того ни с сего – угрюмый волк начинает выть на луну,
ни с того ни с сего – звезды в саду качаются на качелях,
ни с того ни с сего – вижу в могиле свою бледную тень,
ни с того ни с сего – в голове моей солнечный день,
нескончаемый до головокруженья.
И каждый раз на воде – твое отраженье.

1960

* * *

Всё, что я писал о нас, — неправда,
так не было, я всё придумал сам –
все недоступные мне гроздья винограда,
всю жажду, вычерпанную из колодца снов,
всё детское моё воображенье.

Нет! То, что я писал о нас, — одна лишь правда –
вся красота твоя,
как фрукты на столе
или степная даль, где травы и прохлада:
разлука,
то есть я, — окраинный фонарь и одинокая ограда,
и ревность,
то есть я, в безумном ослепленье
встречающий ночные поезда,
и счастье,
словно грохот водопада…

Всё, что я писал о нас, — неправда,
всё, что я писал о нас, — святая правда.

1960

ЛИСТОПАД

Сто тысяч раз читал стихи о листопаде,
сто тысяч раз смотрел в кино на листопад,
сто тысяч раз я наблюдал падение листвы,
её шуршащее горенье, её шершавые костры,
сто тысяч раз я слышал шепот листьев неживых,
когда они под моими ногами крошились,
когда шуршащим крошевом из рук моих струились.

Но всякий раз щемит и ноет сердце,
когда листву швыряет, вертит ветер,
особенно на городском бульваре,
особенно с каштановых ветвей,
особенно когда вблизи играют дети,
особенно в погожий день,
особенно когда получишь весть о друге старом,
особенно когда в груди уймется боль,
особенно когда твоя любовь со мной,
о, как щемит и ноет сердце от чуда листопада,
особенно на городском бульваре,
особенно с каштановых ветвей.

1961

ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЛЮБЛЮ

Оказывается, я люблю землю.
Но может ли сказать: «Я люблю землю» —
тот, кто ни разу её не пахал?
Я её не пахал.
Оказывается, это и есть моя единственная платоническая любовь.

Оказывается, я люблю реку…
Знаю, в одной и той же реке нельзя искупаться дважды;
знаю, река принесет другие огни, и ты их не сможешь увидеть;
знаю, наша жизнь чуть длинней лошадиной,
намного короче жизни ворона;
знаю, и до меня ощущали эту грусть, и после меня ощутят…

Оказывается, я люблю небо, пусть открыто оно, пусть закрыто…

Оказывается, я люблю деревья.
Березы считаются русскими,
как тополя турками…

Почему-то вспомнил цветы: кактусы, маки, фиалки…
В Кадыкёе, на фиалковом поле, поцеловал я Марику,
миндалем пахли губы её…
Мне семнадцать…
Сердце во мне качнулось,
качели вошли в облака и вернулись…
Оказывается, я люблю цветы.

Вспомнил звезды.
Оказывается, я люблю звезды,
смотрю ли на них снизу вверх, удивляясь,
или рядом с ними лечу.

Вспомнил снег: хлопья снега, немые, рыхлые, или метель…
Оказывается, я люблю снег.

Оказывается, я люблю солнце:
даже такое, вечернее, испачканное вишневым вареньем.

Оказывается, я люблю море, и как ещё!

Оказывается, я люблю облака – под ними я или над ними…

Вспоминается лунный свет,
самый томный, самый обманчивый, самый мещанский…
Оказывается, я люблю лунный свет.

Оказывается, я люблю дождь

и когда он, как сеть, накрывает меня,
и когда растекается каплями на оконном стекле,
и, оставляя меня внутри этой сетки или маленькой капли,
сердце моё уходит одно путешествовать
в страну, которой на карте нет…
Оказывается, я люблю дождь.
И сколько вещей люблю я, оказывается,
и обнаружил всё это в шестьдесят лет…

1962

***

Самое лучшее море:
то, где ещё не плавал.
Самый лучший ребёнок:
тот, что ещё не вырос.

Самые лучшие дни нашей жизни:
те, что ещё не прожиты.
И — прекраснейшее из слов,
Что сказать я тебе хотел:
То, что ещё не сказал я…

(Перевод Музы Павловой)

(Посещено: в целом 13 453 раз, сегодня 8 раз)

greylib.align.ru

rrulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : НАЗЫМ ХИКМЕТ : читать онлайн : читать бесплатно

НАЗЫМ ХИКМЕТ

Назым Хикмет (1902–1963). — Родился в Салониках. Учился в Коммунистическом университете трудящихся Востока в Москве. После возвращения на родину работал в газетах и киностудиях. В 1938 г. за свои политические убеждения был осужден на двадцать восемь лет тюремного заключения. Под давлением мировой прогрессивной общественности в 1950 г. был освобожден и приехал в СССР.

Назым Хикмет — автор многочисленных поэтических книг: «Песня пьющих солнце» (1928), «385 строк» (1929), «Джоконда и Си Я-у» (1929), «Почему Бенерджи покончил с собой» (1931), «Письма к Таранта Бабу» (1935) и др.

ПОЭТ

Перевод Д. Багрицкого и Н. Дементьева


Я — поэт.
Мой свист, как сталь,
вонзает молнии
в стены домов.


Мои глаза
на двести метров вдаль
различают двух
сцепившихся жуков.


И этим ли глазам
сквозь ночи мрак и холод
не разглядеть,
что мир двуногих
надвое расколот?..


Если ты спросишь,
из какой я части света,
где я жил и что я видал,
загляни в мой портфель:
тебе ответят на это
черный хлеб — мой обед
и книга: Маркс, «Капитал».


Я — поэт,
понимаю поэзии дело,
не развлекаюсь разговорами о лазури.
Моя самая любимая газелла —
«Анти-Дюринг».


Я — поэт,
я ронял стихотворные темы
больше, чем капель осень роняла,
но, прежде чем запеть
мои марксистские поэмы,
я должен стать
знатоком «Капитала»…


Я — старый волк футбола…
Когда форварда Уругвая
(еще в начале нашего века)
были ордой ребятишек веселых,
я на землю бросал
самых тяжелых,
самых огромных хавбеков…


Я — старый волк футбола.
И когда мяч из центра
несется в лоб,
я его отбиваю:
гоп!..


И он, пролетая под штангой ворот,
попадает в разинутый
от удивленья рот
голкипера,
влетает в его желудок…
Это мой метод защиты.
Мы — поэты…
Ну…
Мы сказали уже об этом.

ТОСКА

Перевод М. Петровых


Возвратиться к морю хочу.
В необъятном зеркале моря
Отразиться хочу.
Возвратиться к морю хочу.


Плывут корабли к черте горизонта, плывут корабли.
О, если б печалью моей паруса напрячься могли!
Весь день стоять бы на вахте и берег видеть вдали!
За это жизни не жаль, и уж если уйти с земли —
Я, как луч, прежде чем в глубине исчезнуть,
Засветиться в волне хочу.
Возвратиться к морю хочу.
Возвратиться к морю xo4yt

КАСПИЙСКОЕ МОРЕ

Перевод М. Павловой


Из горизонта в горизонт
бежит лиловых волн орда,
бежит каспийская вода.
И Каспий говорит с песком
ветров знакомым языком,
он говорит и весь кипит…
Кто сказал, черт возьми,
что Каспий — озеро, что в нем вода мертва,
морская праздная вода,
где волн лиловая орда?
В Каспийском море друг плывет…
Э-э-эй, враг плывет…
Волна — гора,
челнок — джейран,
волна — арык,
челнок — ведро.
Подлетит челнок,
отлетит челнок,
упадет с хребта
одного коня
и опять взлетит
на коня челнок!
И туркмен-рыбак,
скрестив ноги, сидит, за рулем следит,
на башке папаха черным-черна,
не папаха, нет, —
взял барана он и, вспоров живот, на себя надел…
Шерсть барана черна,
на бровях она…
Подлетит челнок,
отлетит челнок,
и рыбак в челне, как туркменский божок,
скрестив ноги, сидит, за рулем следит,
но не думай, что волнам покорен он,
он уверен в себе,
он — как идол каменный в челноке,
как божок, сердит, за рулем сидит,
на волну не глядит,
в борт челна
волна, расколовшись, стучит…
Подлетит челнок,
отлетит челнок,
упадет с хребта
одного коня
и опять взлетит
на коня челнок…
«Эй, гляди, как вихрь подгоняет челн!
Берегись коварства каспийских волн,
ты смотри, чтоб ветер не наделал бед!..»
Черт с ним, с ветром, — пусть!
Нам один закон!
Пусть злит ветер орду оголтелых волн —
кто на море рожден,
в нем погибнет он!
Подлетит челнок,
отлетит челнок,
подлетит челнок…
отлетит челн…
вверх…
          вниз…
                    челн…

КАК КЕРЕМ[173]

Перевод Л. Мартынова


Здесь воздух давит, как свинец.
Кричу,
кричу,
кричу:
— Идите! —
людям
я кричу, —
Свинец
расплавить
я хочу!—
Он говорит:
— Зачем кричишь?
Себя ты в пепел превратишь!
Вот, как Керем,
сгоришь, сгоришь!
Здесь много бед.
Подмоги нет.
Оглохли
уши у сердец.
Здесь воздух давит, как свинец. —
Я говорю
в ответ ему:
— Пусть, как Керем,
сгорю,
сгорю!
Ведь если я гореть не буду
и если ты гореть не будешь,
и если мы гореть не будем,
так кто же здесь
рассеет тьму?
Здесь воздух, как земля, тяжел.
Здесь воздух давит, как свинец. —
Кричу,
кричу,
кричу,
кричу:
— Идите! —
людям я кричу. —
Свинец
расплавить
я хочу!

ВЕЛИКАН С ГОЛУБЫМИ ГЛАЗАМИ

Перевод Д. Самойлова


Был великан с голубыми глазами,
он любил женщину маленького роста.
А ей все время в мечтах являлся
маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.
Великан любил, как любят великаны,
он к большой работе
тянулся руками
и построить не мог
ей теремок —
маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.


Был великан с голубыми глазами,
он любил женщину маленького роста.
А она устала идти с ним рядом
дорогой великанов,
ей захотелось
отдохнуть в уютном домике с садом.
— Прощай! — сказала она голубым глазам.
И ее увел состоятельный карлик
в маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.


И великан понимает теперь,
что любовь великана
не упрятать в маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

* * *

«Самое лучшее море…»

Перевод Б. Слуцкого


Самое лучшее море:
то, где еще не плавал.
Самый лучший ребенок:
тот, что еще не вырос.
Самые лучшие дни нашей жизни:
те, что еще не прожиты.
И самое прекрасное из сказанных тебе слов:
то, что я еще скажу…

ДОН-КИХОТ

Перевод Д. Самойлова


Рыцарь бессмертной юности
В пятьдесят расслышал разум, что бьется в груди,
И в июльское утро пошел воевать
За истину, красоту и добро.


Перед ним — мир, полный глупых, зазнавшихся чудищ,
Под ним — Росинант, печальный и храбрый.
Я знаю, если тебя одолела тоска,
Если сердце весит кило и тысячу грамм,
Ничего не поделаешь, друг Дон-Кихот, все равно
отправишься к ветрякам.


Ты прав, Дульцинея прекраснее всех,
И ты это крикнешь в лицо торгашам,
И тебя швырнут наземь и оттузят,
Но, рыцарь нашей жажды, ты непобедим,
Ты будешь гореть в своих тяжелых латах,
И станет Дульцинея прекраснее во сто крат.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МЮНЕВВЕР

Перевод М. Павловой


Листья и ветки — ало и зелено,
милая, нам расставаться не велено.
Зеленое — алому, листья — плодам,
я больше тебя никому не отдам.


ЯПОНСКИЙ РЫБАК


Японский рыбак был молод и смел,
был облаком в море убит рыбак.
Его земляк эту песню мне спел.
…Был желтый вечер. Зажгли маяк.


Поймали рыбу, кто съест — умрет,
и кто коснется нас — умрет.
Как черный гроб, плывет баркас,
кто вступит на баркас — умрет.


Поймали рыбу, кто съест — умрет,
умрет не сразу, нет, — на нем
гнить будет мясо день за днем…
Поймали рыбу, кто съест — умрет.


И кто коснется нас — умрет,
коснется наших рук простых,
омытых солью волн морских.


И кто коснется нас — умрет,
умрет не сразу, нет, — на нем
гнить будет мясо день за днем.
И кто коснется нас — умрет.


Любовь моя, меня забудь!
Как черный гроб, плывет баркас,
кто вступит на баркас — умрет,
упало облако на нас…
Любовь моя, меня забудь!
Не обнимай — ношу змею,
она вкрадется в грудь твою…
Любовь моя, меня забудь!


Как черный гроб, плывет баркас,
любовь моя, меня забудь!
Наш сын родится без отца,
гнилей протухшего яйца…
Как черный гроб, плывет баркас,
качая мертвую траву…
О люди! Где вы? Вас зову!
Я вас зову!

* * *

«Я устал, капитан, и меня ты не жди…»

Перевод Д. Самойлова


Я устал, капитан, и меня ты не жди,
а в журнал судовой пусть пишет другой.
Минареты, чинары и порт впереди.
Не со мной приплывешь ты в порт голубой.

* * *

«Растет во мне дерево, — вы увидеть его могли бы…»

Перевод Д. Самойлова


Растет во мне дерево, — вы увидеть его могли бы, —
оно происходит от солнца и к солнцу стремится,
качаются его листья, как огненные рыбы,
а плоды щебечут, как веселые птицы.


На звезду, которая плавает во мне,
давно спустились путешественники из ракет,
говорящие на языке, что снится во сне,
на котором приказа и просьбы нет.


Во мне есть белая дорога,
муравьи волочат зернышки и палки,
по ней праздничных машин проезжает много
и не встречаются катафалки.


Во мне время стоит, как вода,
благоухает, как цветок на груди,
а мне наплевать, что сегодня — пятница или среда,
что большее позади, а меньшее впереди.

ДВЕ ЛЮБВИ

Перевод А. Ибрагимова


Двух женщин не любят одновременно?
Неправда.
Такое бывает.


В городе измороси ледяной
лежу на кровати в гостинице.
По потолку надо мной
грузовиков тяжелей
тучи, вижу, ползут.
Справа вдали
высится дом
в сто, может быть, этажей,
над ним — золотая игла.
По потолку надо мной,
вижу, ползут облачка,
как баржи — арбузами,
солнцем груженные.
Взгляд обрати к окну —
и запляшут отблески вод на лице.
Где я сейчас: на речном берегу
или у моря?
Рядом, в цветистой росписи,
поднос — не пойму, что на нем:
клубника ли, черный тут?
На лугу ли я, среди нарциссов,
в березовой роще заснеженной?
Смеются и плачут две женщины
на двух языках.


Любимые, как вы встретились?
Ведь вы незнакомы друг с другом.
Где наше свиданье, скажите:
на площади Баязита[174],
в парке ли Горького?
В городе измороси ледяной
лежу на кровати в гостинице.
Глаза покалывает слегка.
Мелодия слышится издалека:
вначале — баян, за баяном — ут[175].
В сердце, разорванном пополам,
по двум городам тоска.
Вскочить бы с постели
и под дождем
на вокзал.
— Эй, машинист,
отвези меня, брат.
— Но куда?

БАКУ НОЧЬЮ

Перевод А. Ибрагимова


Ночью, к беззвездному морю,
в кромешную темноту
сбегает Баку — золотое пшеничное поле.
Стою на горе,
зернышки света лицо мое искололи,
песне, тихой, как воды Босфора, я вторю.
Стою на горе,
уплывает, покачиваясь, на плоту,
сердце, истерзанное разлукой,
опережая воспоминанья, —
плывет по беззвездному морю
в кромешную темноту.

ВМЕСТЕ С ЛЕНИНЫМ

Перевод Е. Винокурова


Окунаются в жизнь так,
как летом в солнечный свет.
Зачем я живу? Для чего?
Мы хотим получить ответ.


Остаться молодым навсегда.
Быть молодым,
быть молодым, —
как будущие года.


Красное знамя одно
на все времена!
Голубь белый один.
Зеленая земля одна.


Из одной песни с Лениным быть,
из одной строки, из одной реки,
из одного окна.

* * *

«Разлука машет железным прутом…»

Перевод А. Ибрагимова


Разлука машет железным прутом
и меня по лицу по лицу
не могу увернуться


Убегаю разлука за мной
мертвой хваткой вцепилась и держит
ноги мои подсекаются


Разлука не дни не дороги
мостик она между нами протянутый
узкий как волос и острый как нож[176]


узкий как волос и острый как нож
мостик она даже если мы рядом
и тесно сомкнуты наши колени

ЛИЦА НАШИХ ЖЕНЩИН

Перевод А. Ибрагимова


Нет, не Христа родила Мария,
Мария не мать Христа,
Мария — просто мать,
и ребенок, плод ее чрева,
просто сын человеческий.
Не потому ли во всех своих ликах
так прекрасна Мария
и, словно собственный, дорог нам сын Марии?


Лица наших женщин — повести наших мук.
Наши муки и неудачи — острый плуг,
лица женщин, нам дорогих, бороздящий.


Радости наши — в женских глазах
отблескивают, как зори в озерах.


На женских лицах — наши мечты.
Хоть отвернись — перед нами стоят любимые,
всех ближе к истинной нашей сути,
и дальше всех от нее.

* * *

«Я утром проснулся, и что-то меня обуяло…»

Перевод Д. Самойлова


Я утром проснулся, и что-то меня обуяло,
надвинулось и смешалось, как зло и добро, —
дерево, глина, стена, стекло, одеяло
и свет, потускневший, как старое серебро.


И пошли на меня — билет трамвайный,
и половинка угасшего сна, и прерванная дрема,
и вражеская страна,
называемая гостиницей привокзальной,
и недописанные стихи, и желтая солома.


Пошло на меня белолобое время,
и память, и дождь, и покинутая тобой простыня,
и весть от нас двоих, и нашей разлуки бремя…
Я нынче проснулся, и все это надвинулось на меня.

АВТОБИОГРАФИЯ

Перевод Б. Слуцкого

Эта автобиография написана 11 сентября 1961 года в Восточном Берлине.


Родился в 1902
Но возвращался туда где родился
возвращаться не люблю
Трех лет от роду в Алеппо состоял внуком паши
девятнадцати лет в Москве студентом Комуниверситета
сорока девяти лет снова в Москве гостем ЦК партии
и с четырнадцати лет в поэзии состою поэтом


Одним знакомы виды трав
другим виды рыб
а мне виды разлук
Одни знают наизусть имена звезд
а я имена расставаний
Спал в больших тюрьмах и в больших отелях
Отведал наверно все блюда на свете
и знаю вкус голода между прочим и вкус голодовки


Мне было тридцать когда меня хотели повесить и не повесили
Мне было сорок восемь
когда меня хотели наградить премией Мира
и я получил эту премию
Мне было тридцать шесть
когда за полгода я прошел четыре метра
по бетонному полу одиночки
Мне было пятьдесят девять
когда за восемнадцать часов
я перелетел из Праги в Гавану
Ленина не видел живым
В двадцать четвертом стоял в почетном карауле
а в шестьдесят первом продолжал ходить к Ленину
в мавзолей его книг


Меня пытались оторвать от моей партии
Не вышло
Низвергались идолы но осколки
меня не раздавили


1951
В море вдвоем с молодым товарищем
я шел на смерть


1952
С разорванным сердцем
четыре месяца лежа на спине
я ожидал смерти


Испытал безумную ревность
к любимым
Не испытывал зависти ни к кому
даже к Чаплину
Иногда обманывал женщин
никогда друзей


Пил но не стал пропойцей
Свой хлеб слава богу
зарабатываю только своим горбом
Врал потому что стыдился за другого
врал чтобы не обидеть другого
врал иногда и без всякой причины
Ездил в поезде летал на самолете
у большинства человечества для этого нет денег
Ходил в оперу
большинство человечества не слышало этого слова
Но зато с двадцать первого года
не ходил в места
куда ходит большинство человечества
в мечеть в церковь к знахарям и гадалкам
хотя бывало гадал на кофейной гуще


Печатаюсь на тридцати — сорока языках
в тридцати — сорока странах
в моей Турции
по-турецки
печатать меня запрещено


Раком не болел
впрочем это не обязательно
Министром не буду
собственно говоря и не хочется
На войне не был
в бомбоубежище не спускался
никогда не бегал
от пикирующего самолета
Но зато влюбился шестидесяти лет от роду
Короче говоря товарищи
если сегодня я подыхаю как собака от разлуки
зато я жил как человек
и поживу еще
и кто знает
что переживу
что испытаю

ПОД ДОЖДЕМ

Перевод М. Петровых


Под дождем по московскому тротуару, колышась
на тонких зеленых ногах, идет весна, —
теснимая каменными домами, машинами и пешеходами.
Сегодня с утра плохой оказалась моя кардиограмма.
Минута, которую ждут, когда б ни настала, —
нежданною будет она,
придет одиноко и не вернет
того, что уже миновало.
Первым концертом Чайковского звучит под дождем тишина.
Без меня ты по лестнице всходишь устало.
На балконе верхнего этажа гвоздика в стакане
          стоит одна.
Под дождем по московскому тротуару, колышась
на тонких зеленых ногах, идет весна.
Возле меня ты сидишь и, не видя меня, улыбаешься
грусти, туманящейся вдали.
Вёсны тебя от меня куда-то уже увели.
И однажды, быть может, ты не вернешься, —
под дождем затеряешься где-то,
и вот уже не видна.

* * *

«— Поспеши ко мне, — велела…»

Перевод А. Ибрагимова


— Поспеши ко мне, — велела.
— Посмеши меня, — велела.
— Полюби меня, — велела.
— Погуби себя, — велела.


Поспешил.
Посмешил.
Полюбил.
Погубил.

* * *

«Я — коммунист…»

Перевод Б. Слуцкого


Я — коммунист.
Каждый вершок во мне — страсть.
Страсть: увидеть, обдумать, понять.
Страсть: свет, бегущий через миры.
Страсть: перебросить качели со звезды на звезду.
Страсть: обливаясь потом, выплавить сталь.
Я — коммунист.
Каждый вершок во мне — страсть.

Назым Хикмет (1902–1963). — Родился в Салониках. Учился в Коммунистическом университете трудящихся Востока в Москве. После возвращения на родину работал в газетах и киностудиях. В 1938 г. за свои политические убеждения был осужден на двадцать восемь лет тюремного заключения. Под давлением мировой прогрессивной общественности в 1950 г. был освобожден и приехал в СССР.

Назым Хикмет — автор многочисленных поэтических книг: «Песня пьющих солнце» (1928), «385 строк» (1929), «Джоконда и Си Я-у» (1929), «Почему Бенерджи покончил с собой» (1931), «Письма к Таранта Бабу» (1935) и др.

ПОЭТ

Перевод Д. Багрицкого и Н. Дементьева


Я — поэт.
Мой свист, как сталь,
вонзает молнии
в стены домов.


Мои глаза
на двести метров вдаль
различают двух
сцепившихся жуков.


И этим ли глазам
сквозь ночи мрак и холод
не разглядеть,
что мир двуногих
надвое расколот?..


Если ты спросишь,
из какой я части света,
где я жил и что я видал,
загляни в мой портфель:
тебе ответят на это
черный хлеб — мой обед
и книга: Маркс, «Капитал».


Я — поэт,
понимаю поэзии дело,
не развлекаюсь разговорами о лазури.
Моя самая любимая газелла —
«Анти-Дюринг».


Я — поэт,
я ронял стихотворные темы
больше, чем капель осень роняла,
но, прежде чем запеть
мои марксистские поэмы,
я должен стать
знатоком «Капитала»…


Я — старый волк футбола…
Когда форварда Уругвая
(еще в начале нашего века)
были ордой ребятишек веселых,
я на землю бросал
самых тяжелых,
самых огромных хавбеков…


Я — старый волк футбола.
И когда мяч из центра
несется в лоб,
я его отбиваю:
гоп!..


И он, пролетая под штангой ворот,
попадает в разинутый
от удивленья рот
голкипера,
влетает в его желудок…
Это мой метод защиты.
Мы — поэты…
Ну…
Мы сказали уже об этом.

ТОСКА

Перевод М. Петровых


Возвратиться к морю хочу.
В необъятном зеркале моря
Отразиться хочу.
Возвратиться к морю хочу.


Плывут корабли к черте горизонта, плывут корабли.
О, если б печалью моей паруса напрячься могли!
Весь день стоять бы на вахте и берег видеть вдали!
За это жизни не жаль, и уж если уйти с земли —
Я, как луч, прежде чем в глубине исчезнуть,
Засветиться в волне хочу.
Возвратиться к морю хочу.
Возвратиться к морю xo4yt

rulibs.com

Nâzım Hikmet - Текст песни Seviyorum seni + перевод на Русский

Seviyorum seni

Seviyorum seni ekmeği tuza banıp yer gibi

Geceleyin ateşler içinde uyanarak

Ağzımı dayayıp musluğa su içer gibi,

Ağır posta paketini, neyin nesi belirsiz,

Telaşlı, sevinçli, kuşkulu açar gibi

Seviyorum seni denizi ilk defa uçakla geçer gibi.

İstanbul’da yumuşacık kararırken ortalık

İçimde kımıldanan bir şeyler gibi

Seviyorum seni, "Yaşıyoruz çok şükür." der gibi.

 

Добавлено в ср, 23/11/2011 - 17:00 В последний раз исправлено в пт, 02/12/2016 - 21:48 перевод на РусскийРусский

Люблю тебя

Я люблю тебя, как люблю есть хлеб, обмакнувши в соль,

Как проснуться от жажды рано утром и пить воду прямо из крана,

Как с волнением, радостью и ожиданием

раскрывать посылку, неизвестно откуда, неизвестно с чем.

Как впервые лететь в самолёте над просторами океана,

Как в Стамбуле в сумерки ощущать странную тревогу,

Я люблю тебя, как слова: «Жив ещё, Слава Богу!»

 

и мой стихотворный перевод

 

Люблю тебя... как хлеб и соль неразделимы,

Невыносимо я тебя люблю....

Люблю тебя неутолимо... глоток воды холодной по утру....

Люблю тебя ,как письма от друзей далеких,как вести из далеких стран....

Как в небе плыть над родиной в полете иль видеть уходящий караван....

Люблю тебя во всем....В прохожих лицах на узких улицах Стамбула узнаю....

Люблю тебя всегда ....и это мне не снится....и слава Богу,что тебя люблю.....

 

Добавлено в ср, 23/11/2011 - 17:02

lyricstranslate.com

Стихи Назима Хикмета | taggta

Nazim Hikmet и Piraye Hanım

Женщина. Назим Хикмет.

Кто говорит, что женщина – это сон в длинные зимние ночи…
Кто говорит, что она как надоедливый звон колокольчиков девяти игривых духов в зеленом лесу…
Кто говорит, что женщина – это тяжкий груз на шее…
Кто говорит, что она мастерица замешивать тесто…
Она и не то, и не это, она не игривый дух, и не груз…
Она мои руки, ноги; она мой ребенок, моя мать, сестра, мой жизненный друг…

Nazım Hikmet Ran/Kadın
Kimi der ki kadın
Uzun kış gecelerinde
yatmak içindir.
Kimi der ki kadın yeşil bir
harman yerinde dokuz zilli
köçek gibi oynatmak içindir.
Kimi der ki ayalimdir,
Boynumda taşıdığım vebalimdir.
Kimi der ki hamur yoğuran,
Ne o,ne bu,ne döşek,ne köçek,
Ne ayal,ne vebal
O benim kollarım,bacaklarım
Yavrum,annem,Kız kardeşim,
Hayat arkadaşımdır.

 

Nazım Hikmet

Nazım Hikmet

Думать о тебе -это прекрасно…

Думать о тебе – это прекрасно,

Это что-то обнадеживающе,
Как слушать изумительный голос,
исполняющий самую красивую песню в мире.
Однако мне не хватает надежды.
Отныне мне не хочется слушать песню,
Мне хочется её спеть…

Seni düşünmek güzel şey, ümitli şey,
Dünyanın en güzel sesinden
En güzel şarkıyı dinlemek gibi birşey…
Fakat artık ümit yetmiyor bana,
Ben artık şarkı dinlemek değil,
Şarkı söylemek istiyorum.

***

Тысячи частиц

На голове пенистые облака,
Внутри и вокруг меня море,
Как старое развесистое ореховое дерево в парке Гюльхане
Я весь соткан из многочисленных листьев и веток.
Но этого ни ты, ни полицейский не замечаете.
Мои листья – это руки,
Мои листья – это глаза,
Тысячью руками я касаюсь тебя и любимого Стамбула.
Тысячью глазами я смотрю на тебя и любимый Стамбул.

***

Başım köpük köpük bulut, içim dışım deniz,
Ben bir ceviz ağacıyım Gülhane Parkı’nda,
Budak budak, şerham şerham ihtiyar bir ceviz.
Ne sen bunun farkındasın, ne polis farkında.
Yapraklarım ellerindir,
yapraklarım gözlerindir,
binlerce elle dokunurum sana ve canım İstanbul’a,
binlerce gözle seyrederim seni ve canım İstanbul’u.

Все материалы принадлежат автору переводов @tatyanagocer

Копирование возможно только с разрешения переводчика. В случае обнаружения незаконного использования, будет использоваться право решения вопроса с привлечением правосудия. Для получения разрешения написать по электронной почте [email protected]

Bunu beğen:

Beğen Yükleniyor...

taggta.com

Несколько стихотворений Назыма Хикмета - v_strane_i_mire — LiveJournal

Стихи Назыма Хикмета http://www.turkevim.com/blog/nazim_hikmet/2011-02-25-50

Полночь. Последний автобус

Полночь. Последний автобус.
Кондуктор выдал билет.
Меня дома не ждет
ни черная весть, ни званый обед.
Меня ждет разлука.
Я иду разлуке навстречу
без страха и без печали.
Великая тьма подошла и встала со мной рядом.
Меня теперь не обескуражит
предательство друга —
нож, который он в спину всадит,
мне пожимая руку.
И не в силах меня спровоцировать враг.
Я прорубался сквозь заросли идолов.
Как легко они падали наземь!
Все, во что я когда-то верил,
я снова проверил на зуб...
И теперь — как ни жалко это, —
я увлечься больше не в силах
ложью, даже самой красивой.
И не пьянят меня больше слова,
ни мои слова, ни чужие.

Перевод: Радий Фиш

Ореховое дерево

Голова моя - пенное облако, море в моей груди.
Я - дерево ореховое в парке Гюльхане,
разросшееся, старое, ветвистое - гляди! -
но ни полиция, ни ты не знаете обо мне.

Я - дерево ореховое в парке Гюльхане.
И листья, как рыбки, дрожат с зари и до зари,
они, как шелковый платок, шуршат, шуршат - бери,
сорви их, милая моя, и слезы свои сотри.

Листья мои - руки мои, сто тысяч зеленых рук,
сто тысяч рук я протянул, касаюсь тебя, Стамбул,
листья мои - мои глаза, и я гляжу вокруг,
сотнею тысяч глаз гляжу, гляжу на тебя, Стамбул.

Листья мои - бьются они, как сотня тысяч сердец.
Я - дерево ореховое в парке Гюльхане,
но ни полиция, ни ты не знаете обо мне.

Сказка сказок

Стоим над водой -
чинара и я.
Отражаемся в тихой воде -
чинара и я.
Блеск воды бьет нам в лица -
чинаре и мне.
Стоим над водой -
кошка, чинара и я.
Отражаемся в тихой воде -
кошка, чинара и я.
Блеск воды бьет нам в лица -
кошке, чинаре и мне.

Стоим над водой -
солнце, кошка, чинара и я.
Отражаемся в тихой воде -
солнце, кошка, чинара и я.
Блеск воды бьет нам в лица -
солнцу, кошке, чинаре и мне.

Стоим над водой -
солнце, кошка, чинара, я и наша судьба.
Отражаемся в тихой воде -
солнце, кошка, чинара, я и наша судьба.
Блеск воды бьет нам в лица -
солнцу, кошке, чинаре, мне и нашей судьбе.

Стоим над водой.
Первой кошка уйдет,
и ее отраженье исчезнет.
Потом уйду я,
и мое отраженье исчезнет.
Потом - чинара,
и ее отраженье исчезнет.
Потом уйдет вода.
Останется солнце.
Потом уйдет и оно.

Стоим над водой -
солнце, кошка, чинара, я и наша судьба.
Вода прохладная,
чинара высокая,
я стихи сочиняю,
кошка дремлет,
солнце греет.
Слава Богу, живем!
Блеск воды бьет нам в лица -
солнцу, кошке, чинаре, мне и нашей судьбе.

Родина, родина,
не осталось на мне даже шапки работы твоей,
ни ботинок,
носивших дороги твои.
Твой последний пиджак из бурсской материи
износился давно на спине...
Ты теперь у меня
только в этих морщинах на лбу,
в свежем шраме на сердце.
Родина, родина.

Тишина

Тишина
Улица –
Как разбойник в чёрной бурке,
На которой блестят
Капли воды.
Улица
Высекает для чёрной трубки
Искры
Из темноты.
Мы за решёткой.
Мы молчим.
Но знай:
Тишина – не застёгнутый наглухо
Чиновничий плащ…
А там на ветру
Плывут облака,
Как корабли
Без мачт.
Мы за решёткой.
Мы молчим…
Если есть такой гром
У земли и небес,
Что громче
Молчанья этого, -
Пусть прогремит!
Слышишь,
Где-то
Море шумит,
Шумит,
Как будто
Рубят
Лес…
Море шумит.
Темница молчит,
Как израненный бык,
У которого кровь
Из сердца течёт.
По небу стелется дым,
Тени ползут по земле…
Мы за решёткой.
Мы молчим –
Молчим,
Как пуля в стволе.

Перевод: Муза Павлова

Самое лучшее море:
то, где ещё не плавал.
Самый лучший ребёнок:
тот, что ещё не вырос.
Самые лучшие дни нашей жизни:
те, что ещё не прожиты.
И - прекраснейшее из слов,
Что сказать я тебе хотел:
То, что ещё не сказал я...

Великан с голубыми глазами

Был великан с голубыми глазами,
он любил женщину маленького роста.
А ей все время в мечтах являлся
маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

Великан любил, как любят великаны,
он к большой работе
тянулся руками
и построить не мог
ей теремок -
маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

Был великан с голубыми глазами,
он любил женщину маленького роста.
А она устала идти с ним рядом
дорогой великанов, ей захотелось
отдохнуть в уютном домике с садом.
– Прощай! – сказала она голубым глазам.
И ее увел состоятельный карлик
в маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

И великан понимает теперь,
что любовь великана
не упрятать в маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

Неизвестный переводчик

Назым Хикмет
МОИ ПОХОРОНЫ

Из нашей ли двери вынесут мой гроб?
И как меня спустят вниз — у нас третий этаж?
В лифт гроб не войдет,
лестница узка.

Наверное, солнце будет на камнях двора и полно
голубей,
а может быть, будет снег — весь в криках детей,
а может быть, будет дождь, и мокрый асфальт,
и мусорные баки, как всегда, во дворе.

Если положат меня в грузовик с открытым лицом,
как всех здесь кладут,
может, голубь уронит что-то на лоб –
примета добра,
если даже не будет оркестра — прибежит детвора;
детям нравится быть на похоронах.

Кухонное наше окно поглядит мне вослед,
наш балкон мне помашет мокрым бельем.
Я жил в этом дворе и был очень, очень счастлив,
долгой вам жизни, люди моего двора!

1963

v-strane-i-mire.livejournal.com

Несколько стихотворений Назыма Хикмета - messie_anatol — LiveJournal

Стихи Назыма Хикмета http://www.turkevim.com/blog/nazim_hikmet/2011-02-25-50

Полночь. Последний автобус

Полночь. Последний автобус.
Кондуктор выдал билет.
Меня дома не ждет
ни черная весть, ни званый обед.
Меня ждет разлука.
Я иду разлуке навстречу
без страха и без печали.
Великая тьма подошла и встала со мной рядом.
Меня теперь не обескуражит
предательство друга —
нож, который он в спину всадит,
мне пожимая руку.
И не в силах меня спровоцировать враг.
Я прорубался сквозь заросли идолов.
Как легко они падали наземь!
Все, во что я когда-то верил,
я снова проверил на зуб...
И теперь — как ни жалко это, —
я увлечься больше не в силах
ложью, даже самой красивой.
И не пьянят меня больше слова,
ни мои слова, ни чужие.

Перевод: Радий Фиш

Ореховое дерево

Голова моя - пенное облако, море в моей груди.
Я - дерево ореховое в парке Гюльхане,
разросшееся, старое, ветвистое - гляди! -
но ни полиция, ни ты не знаете обо мне.

Я - дерево ореховое в парке Гюльхане.
И листья, как рыбки, дрожат с зари и до зари,
они, как шелковый платок, шуршат, шуршат - бери,
сорви их, милая моя, и слезы свои сотри.

Листья мои - руки мои, сто тысяч зеленых рук,
сто тысяч рук я протянул, касаюсь тебя, Стамбул,
листья мои - мои глаза, и я гляжу вокруг,
сотнею тысяч глаз гляжу, гляжу на тебя, Стамбул.

Листья мои - бьются они, как сотня тысяч сердец.
Я - дерево ореховое в парке Гюльхане,
но ни полиция, ни ты не знаете обо мне.

Сказка сказок

Стоим над водой -
чинара и я.
Отражаемся в тихой воде -
чинара и я.
Блеск воды бьет нам в лица -
чинаре и мне.
Стоим над водой -
кошка, чинара и я.
Отражаемся в тихой воде -
кошка, чинара и я.
Блеск воды бьет нам в лица -
кошке, чинаре и мне.

Стоим над водой -
солнце, кошка, чинара и я.
Отражаемся в тихой воде -
солнце, кошка, чинара и я.
Блеск воды бьет нам в лица -
солнцу, кошке, чинаре и мне.

Стоим над водой -
солнце, кошка, чинара, я и наша судьба.
Отражаемся в тихой воде -
солнце, кошка, чинара, я и наша судьба.
Блеск воды бьет нам в лица -
солнцу, кошке, чинаре, мне и нашей судьбе.

Стоим над водой.
Первой кошка уйдет,
и ее отраженье исчезнет.
Потом уйду я,
и мое отраженье исчезнет.
Потом - чинара,
и ее отраженье исчезнет.
Потом уйдет вода.
Останется солнце.
Потом уйдет и оно.

Стоим над водой -
солнце, кошка, чинара, я и наша судьба.
Вода прохладная,
чинара высокая,
я стихи сочиняю,
кошка дремлет,
солнце греет.
Слава Богу, живем!
Блеск воды бьет нам в лица -
солнцу, кошке, чинаре, мне и нашей судьбе.

Родина, родина,
не осталось на мне даже шапки работы твоей,
ни ботинок,
носивших дороги твои.
Твой последний пиджак из бурсской материи
износился давно на спине...
Ты теперь у меня
только в этих морщинах на лбу,
в свежем шраме на сердце.
Родина, родина.

Тишина

Тишина
Улица –
Как разбойник в чёрной бурке,
На которой блестят
Капли воды.
Улица
Высекает для чёрной трубки
Искры
Из темноты.
Мы за решёткой.
Мы молчим.
Но знай:
Тишина – не застёгнутый наглухо
Чиновничий плащ…
А там на ветру
Плывут облака,
Как корабли
Без мачт.
Мы за решёткой.
Мы молчим…
Если есть такой гром
У земли и небес,
Что громче
Молчанья этого, -
Пусть прогремит!
Слышишь,
Где-то
Море шумит,
Шумит,
Как будто
Рубят
Лес…
Море шумит.
Темница молчит,
Как израненный бык,
У которого кровь
Из сердца течёт.
По небу стелется дым,
Тени ползут по земле…
Мы за решёткой.
Мы молчим –
Молчим,
Как пуля в стволе.

Перевод: Муза Павлова

Самое лучшее море:
то, где ещё не плавал.
Самый лучший ребёнок:
тот, что ещё не вырос.
Самые лучшие дни нашей жизни:
те, что ещё не прожиты.
И - прекраснейшее из слов,
Что сказать я тебе хотел:
То, что ещё не сказал я...

Великан с голубыми глазами

Был великан с голубыми глазами,
он любил женщину маленького роста.
А ей все время в мечтах являлся
маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

Великан любил, как любят великаны,
он к большой работе
тянулся руками
и построить не мог
ей теремок -
маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

Был великан с голубыми глазами,
он любил женщину маленького роста.
А она устала идти с ним рядом
дорогой великанов, ей захотелось
отдохнуть в уютном домике с садом.
– Прощай! – сказала она голубым глазам.
И ее увел состоятельный карлик
в маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

И великан понимает теперь,
что любовь великана
не упрятать в маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

Неизвестный переводчик

Назым Хикмет
МОИ ПОХОРОНЫ

Из нашей ли двери вынесут мой гроб?
И как меня спустят вниз — у нас третий этаж?
В лифт гроб не войдет,
лестница узка.

Наверное, солнце будет на камнях двора и полно
голубей,
а может быть, будет снег — весь в криках детей,
а может быть, будет дождь, и мокрый асфальт,
и мусорные баки, как всегда, во дворе.

Если положат меня в грузовик с открытым лицом,
как всех здесь кладут,
может, голубь уронит что-то на лоб –
примета добра,
если даже не будет оркестра — прибежит детвора;
детям нравится быть на похоронах.

Кухонное наше окно поглядит мне вослед,
наш балкон мне помашет мокрым бельем.
Я жил в этом дворе и был очень, очень счастлив,
долгой вам жизни, люди моего двора!

1963

messie-anatol.livejournal.com

Турецкий Пушкин Назым Хикмет - "ВО!круг книг" Блог библиотеки им. А.С.Пушкина г.Челябинска

«Хочу, чтобы читатель нашел во мне отражение всех своих чувств»

Если я гореть не буду,

Если ты гореть не будешь, Если мы гореть не будем, Кто тогда рассеет мрак? АВТОБИОГРАФИЯ Эта автобиография написана 11 сентября 1961 года в Восточном Берлине. Но возвращался туда где родился возвращаться не люблю Трех лет от роду в Алеппо состоял внуком паши девятнадцати лет в Москве студентом Комуниверситета сорока девяти лет снова в Москве гостем ЦК партии

и с четырнадцати лет в поэзии состою поэтом


 

Одним знакомы виды трав другим виды рыб а мне виды разлук Одни знают наизусть имена звезд а я имена расставаний Спал в больших тюрьмах и в больших отелях Отведал наверно все блюда на свете и знаю вкус голода между прочим и вкус голодовки Мне было тридцать когда меня хотели повесить и не повесили Мне было сорок восемь когда меня хотели наградить премией Мира и я получил эту премию Мне было тридцать шесть когда за полгода я прошел четыре метра по бетонному полу одиночки Мне было пятьдесят девять когда за восемнадцать часов я перелетел из Праги в Гавану Ленина не видел живым В двадцать четвертом стоял в почетном карауле а в шестьдесят первом продолжал ходить к Ленину в мавзолей его книг Меня пытались оторвать от моей партии Низвергались идолы но осколки меня не раздавили В море вдвоем с молодым товарищем я шел на смерть С разорванным сердцем четыре месяца лежа на спине я ожидал смерти Испытал безумную ревность Не испытывал зависти ни к кому даже к Чаплину Иногда обманывал женщин никогда друзей Пил но не стал пропойцей Свой хлеб слава богу зарабатываю только своим горбом Врал потому что стыдился за другого врал чтобы не обидеть другого врал иногда и без всякой причины Ездил в поезде летал на самолете у большинства человечества для этого нет денег большинство человечества не слышало этого слова Но зато с двадцать первого года не ходил в места куда ходит большинство человечества в мечеть в церковь к знахарям и гадалкам хотя бывало гадал на кофейной гуще Печатаюсь на тридцати — сорока языках в тридцати — сорока странах печатать меня запрещено Раком не болел впрочем это не обязательно Министром не буду собственно говоря и не хочется На войне не был в бомбоубежище не спускался никогда не бегал от пикирующего самолета Но зато влюбился шестидесяти лет от роду Короче говоря товарищи если сегодня я подыхаю как собака от разлуки зато я жил как человек Перевод Б. Слуцкого Лишенный турецкого гражданства, Назым Хикмет еще при жизни стал на родине легендой. На его стихи сложены песни – на разных языках, в разных странах мира. По значимости творчества его называют «турецким Пушкиным». Вечера, посвященные его творчеству, проводятся во дворцах спорта и на стадионах. Его пьесы идут во многих театрах мира. Произведения поэта переиздаются на родине, переводятся на многие языки. О его жизни написаны тома воспоминаний, неисчислимое количество статей, диссертации и даже романы. Он был поразительно красив. Высокий, рыжий, голубоглазый, с орлиным носом и чеканными чертами лица. Он был общителен, хлебосолен, весел и органично талантлив в умении доставлять людям хорошее настроение. В 1949 году интеллектуалы со всего мира, включая Пабло Пикассо, Поля Робсона и Жана-Поля Сартра, создали комитет, который добивался освобождения Назыма Хикмета. В 1951 году Назима Хикмета вместе с Пабло Нерудой наградили Международной премией мира. Его смерть оплакивал в Гаване его верный друг Николас Гильен, в Чили — Пабло Неруда. «Зачем ты умер, Назым? Что нам делать без твоих песен? Найдем ли мы другой такой родник?» — воскликнул Пабло Неруда. Источник «Он мог бы еще жить и жить, если бы не годы тюрьмы, если бы не то, как откликалось его сердце на страдания его народа. Даже в тюрьме Назым не впадал в отчаяние, он неустанно работал, в тюрьме он перевел две книги шедевра Толстого «Война и мир», - писал Лев Никулин в книге «Годы нашей жизни»

Сегодня турецкому писателю, сценаристу, драматургу и общественному деятелю, лауреату Международной премии Мира Назыму Хикмету исполнилось 115 лет.


Константин Симонов О Назыме Хикмете Биография человека, которого мы с вами вспоминаем сегодня, обладает величественной простотой. Родился в начале нашего века в Турции и умер в начале шестидесятых годов нашего века в Москве. Из шестидесяти лет своей жизни больше сорока лет был поэтом и почти столько же был коммунистом. Полтора десятка лет просидел в турецкой тюрьме. Первую книгу стихов напечатал на турецком языке в Советском Союзе – это ещё до тюрем, тюрьмы были потом. А в пятьдесят – после тюрем – бежал на лодке через Чёрное море в Советский Союз. В последние годы перед смертью объехал полмира, борясь за мир. Ненавидел фашизм, верил в торжество коммунизма. Любил свою Турцию. Любил Росcию Ленина. Умер внезапно, быть может даже не успев подумать о смерти и оставив после себя неумирающие книги. Люди, знающие турецкий язык, на котором он писал свои стихи, говорят, что он был великим поэтом. Люди, не знающие турецкого языка и читавшие его стихи только в переводах на другие языки мира, говорят то же самое. Его биография от начала и до конца рассказана в его стихах гораздо лучше, чем можем её рассказать мы, люди, знавшие его. Его биография рассказана также и в его прозе, и в его пьесах, но в его стихах она рассказана несравненно прекраснее, потому что как прозаик он был талантлив, как драматург – блестящ, а как поэт – велик. В разных странах мира выходили и выходят антологии его поэзии и драматургии. В Советском Союзе готовится к изданию шеститомное собрание его сочинений на русском языке. И у меня есть предчувствие, что не за горами время, когда полное собрание сочинений одного из величайших поэтов двадцатого века выйдет и на его родном языке, в стране, где он родился и народ которой он гордо, нежно и преданно любил до последнего дня своей жизни. К антологиям его пьес и стихов уже написано немало предисловий и послесловий, в которых подробно повествуется о его жизненном и о его творческом пути. О том же самом уже написаны и изданы диссертации и книги, и, конечно, они будут писаться и издаваться ещё и ещё, и было бы странно, если бы это было иначе. Но я сейчас не готов к тому, чтобы писать ещё одну статью о творчестве Назыма Хикмета. Я просто хочу вспомнить, каким он был, и объяснить, почему я люблю его стихи. Он был человеком высоким, красивым и сильным, рыжеволосым, с голубыми глазами, с узким ястребиным лицом. У него была легкая походка и быстрое рукопожатие. Он любил говорить без предисловий, переходя прямо к делу (так это было у него и в стихах). Он умел сердиться сквозь улыбку и улыбаться сквозь гнев (и это тоже было у него и в стихах). Он любил чувствовать себя как дома, когда приходил или приезжал к людям, и любил, чтобы люди, которые приходили или приезжали к нему, тоже чувствовали себя у него как дома – сразу, без предисловий. Он любил встать к огню сам и приготовить своими руками еду для друзей и любил, когда друзья то же самое делали для него. Он любил запах хлеба, и запах мяса, и запах вина. Он любил всё это легко, мимоходом, одновременно и придавая и не придавая этому значения. И он терпеть не мог запаха сытости и запаха благополучия, как только они становились главными запахами в чьём-нибудь доме. Но больше всего он он ненавидел запах национализма. Как только он чувствовал в чьих-то словах малейший признак этого душка, его ноздри начинали хищно подрагивать, и ои брoсался в бой, ещё не перестав улыбаться. При нём нельзя было сказать плохо ни о турках, ни об армянах, ни о французах, ни о русских, ни о евреях – ни о ком. Через двенадцать лет после этого, однажды утром, он встал с постели, вышел из спальни, пересёк столовую, прошёл в переднюю, потянулся к ящику, чтобы взять утренние газеты, и умер. Умер прежде, чем упал. Так потом сказали врачи. Удивительный человек умер. Остались только его стихи – тоже удивительные. Остались стихи, написанные в тюрьмах и на свободе. Остались удивительные поэмы, частично и до сих пор ещё не разысканные поэмы, в которых по многу тысяч строк, и удивительные маленькие стихи, похожие на короткий, широкий вздох всей грудью. Остались «Письма к Таранта Бабу», удивительная любовная поэма, сквозь которую, как зарево далёкого повара, проступают кровавые пятна первой фашистской войны в Абиссинии. Осталась удивительная поэма «3оя», написанная в турецкой тюрьме о русской девушке, повешенной среди подмосковных снегов немецкими фашистами. Осталось одно из самых удивительиых стихотворении Хикмета – его автобиография, написанная незадолго до смерти, полная жёстокой математики лет и яростного желания жить как можно дольше. Остался целый мир его поззии, которую всё переводят и переводят и ещё будут переводить и переводить на все языки мира. Через эту поэзию прошло всё, что прошло через жизнь самого Хикмета. Прошли женщины, которых он любил, и доктора, которые его лечили, и тюремщики, которые его стерегли. Прошли друзья, которым он верил до конца и которые до конца верили ему, и друзья, которые на каком-то повороте истории перестали быть его друзьями. Прошли враги, которых он ненавидел и презирал; и ничтожества, над подлостью которых он смеялся; и герои, перед которыми он преклонял голову; и соседи по камере, с которыми он делил табак и пищу. Цитируется по: Сборник “День Поэзии 1966?, Советский писатель, Москва, 1966, с. 280 – 283 Источник Почитаем стихи Назыма Хикмета Был великан с голубыми глазами, он любил женщину маленького роста. А ей все время в мечтах являлся маленький дом, где растет под окном цветущая жимолость. Великан любил, как любят великаны, он к большой работе тянулся руками и построить не мог маленький дом, где растет под окном цветущая жимолость. Был великан с голубыми глазами, он любил женщину маленького роста. А она устала идти с ним рядом дорогой великанов, ей захотелось отдохнуть в уютном домике с садом. — Прощай! — сказала она голубым глазам. И ее увел состоятельный карлик в маленький дом, где растет под окном цветущая жимолость. И великан понимает теперь, что любовь великана не упрятать в маленький дом, где растет под окном цветущая жимолость. Перевод Давида Самойлова Самое лучшее море: то, где еще не плавал. Самый лучший ребенок: тот, что еще не вырос. Самые лучшие дни нашей жизни: те, что еще не прожиты. И самое прекрасное из сказанных тебе слов: то, что я еще скажу… Перевод Бориса Слуцкого Сто тысяч раз читал стихи о листопаде, сто тысяч раз смотрел в кино на листопад, сто тысяч раз я наблюдал падение листвы, её шуршащее горенье, её шершавые костры, сто тысяч раз я слышал шепот листьев неживых, когда они под моими ногами крошились, когда шуршащим крошевом из рук моих струились. Но всякий раз щемит и ноет сердце, когда листву швыряет, вертит ветер, особенно на городском бульваре, особенно с каштановых ветвей, особенно когда вблизи играют дети, особенно в погожий день, особенно когда получишь весть о друге старом, особенно когда в груди уймется боль, особенно когда твоя любовь со мной, о, как щемит и ноет сердце от чуда листопада, особенно на городском бульваре, особенно с каштановых ветвей. ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЛЮБЛЮ Оказывается, я люблю землю. Но может ли сказать: «Я люблю землю» — тот, кто ни разу её не пахал? Оказывается, это и есть моя единственная платоническая любовь. Оказывается, я люблю реку… Знаю, в одной и той же реке нельзя искупаться дважды; знаю, река принесет другие огни, и ты их не сможешь увидеть; знаю, наша жизнь чуть длинней лошадиной, намного короче жизни ворона; знаю, и до меня ощущали эту грусть, и после меня ощутят… Оказывается, я люблю небо, пусть открыто оно, пусть закрыто… Оказывается, я люблю деревья. Березы считаются русскими, как тополя турками… Почему-то вспомнил цветы: кактусы, маки, фиалки… В Кадыкёе, на фиалковом поле, поцеловал я Марику, миндалем пахли губы её… Мне семнадцать… Сердце во мне качнулось, качели вошли в облака и вернулись… Оказывается, я люблю цветы. Вспомнил звезды. Оказывается, я люблю звезды, смотрю ли на них снизу вверх, удивляясь, или рядом с ними лечу. Вспомнил снег: хлопья снега, немые, рыхлые, или метель… Оказывается, я люблю снег. Оказывается, я люблю солнце: даже такое, вечернее, испачканное вишневым вареньем. Оказывается, я люблю море, и как ещё! Оказывается, я люблю облака – под ними я или над ними… Вспоминается лунный свет, самый томный, самый обманчивый, самый мещанский… Оказывается, я люблю лунный свет. Оказывается, я люблю дождь и когда он, как сеть, накрывает меня, и когда растекается каплями на оконном стекле, и, оставляя меня внутри этой сетки или маленькой капли, сердце моё уходит одно путешествовать в страну, которой на карте нет… Оказывается, я люблю дождь. И сколько вещей люблю я, оказывается, и обнаружил всё это в шестьдесят лет… Всё, что я писал о нас, — неправда, так не было, я всё придумал сам – все недоступные мне гроздья винограда, всю жажду, вычерпанную из колодца снов, всё детское моё воображенье. Нет! То, что я писал о нас, — одна лишь правда – вся красота твоя, как фрукты на столе или степная даль, где травы и прохлада: то есть я, — окраинный фонарь и одинокая ограда, то есть я, в безумном ослепленье встречающий ночные поезда, словно грохот водопада… Всё, что я писал о нас, — неправда, всё, что я писал о нас, — святая правда. Стоим над водой — Отражаемся в тихой воде — Блеск воды бьет нам в лица — Стоим над водой — кошка, чинара и я. Отражаемся в тихой воде — кошка, чинара и я. Блеск воды бьет нам в лица — кошке, чинаре и мне. Стоим над водой — солнце, кошка, чинара и я. Отражаемся в тихой воде — солнце, кошка, чинара и я. Блеск воды бьет нам в лица — солнцу, кошке, чинаре и мне. Стоим над водой — солнце, кошка, чинара, я и наша судьба. Отражаемся в тихой воде — солнце, кошка, чинара, я и наша судьба. Блеск воды бьет нам в лица — солнцу, кошке, чинаре, мне и нашей судьбе. Стоим над водой. Первой кошка уйдет, и ее отраженье исчезнет. и мое отраженье исчезнет. Потом — чинара, и ее отраженье исчезнет. Потом уйдет вода. Останется солнце. Потом уйдет и оно. Стоим над водой — солнце, кошка, чинара, я и наша судьба. Вода прохладная, чинара высокая, я стихи сочиняю, кошка дремлет, Слава Богу, живем! Блеск воды бьет нам в лица — солнцу, кошке, чинаре, мне и нашей судьбе. Сегодня воскресение. Сегодня меня впервые вывели на солнце. И я впервые в жизни поразился: как небо от меня далеко, и, постояв мгновенье неподвижно, я с уважением на землю опустился, к стене спиною прислонился. И в этот миг не стало ни мечтаний, ни свободы, не стало ни борьбы и ни жены моей: я, солнце и земля. Как счастлив я! Опустился на землю, на землю смотрю; на травы смотрю, на букашек смотрю, смотрю на цветы голубые. Ты, как земля весною, любимая, я смотрю на тебя. Лежу на спине, вижу небо, ветки деревьев вижу, пролетающих аистов вижу. Ты, как небо весною, любимая, Ночью в поле зажег костер, прикасаюсь к огню. К воде прикасаюсь, к шелкам, к серебру. Ты огонь, разожженный под звездами, я прикасаюсь к тебе. Я среди людей, я люблю людей, я движенье люблю Ты в борьбе моей человек, Быть мне облаком или кораблем? Быть мне рыбой или сетями? Не то, не то, не то. Нужно стать морем, сынок, с облаками, кораблями, рыбами и сетями. Возвратиться к морю хочу. В необъятном зеркале моря Отразиться хочу. Возвратиться к морю хочу. Плывут корабли к черте горизонта, плывут корабли. О, если б печалью моей паруса напрячься могли! Весь день стоять бы на вахте и берег видеть вдали! За это жизни не жаль, и уж если уйти с земли — Я, как луч, прежде чем в глубине исчезнуть, Засветиться в волне хочу. Возвратиться к морю хочу. Возвратиться к морю xo4yt Перевод М. Петровых КАСПИЙСКОЕ МОРЕ Из горизонта в горизонт бежит лиловых волн орда, бежит каспийская вода. И Каспий говорит с песком ветров знакомым языком, он говорит и весь кипит… Кто сказал, черт возьми, что Каспий — озеро, что в нем вода мертва, морская праздная вода, где волн лиловая орда? В Каспийском море друг плывет… Э-э-эй, враг плывет… челнок — джейран, челнок — ведро. Подлетит челнок, отлетит челнок, упадет с хребта и опять взлетит на коня челнок! И туркмен-рыбак, скрестив ноги, сидит, за рулем следит, на башке папаха черным-черна, не папаха, нет, — взял барана он и, вспоров живот, на себя надел… Шерсть барана черна, на бровях она… Подлетит челнок, отлетит челнок, и рыбак в челне, как туркменский божок, скрестив ноги, сидит, за рулем следит, но не думай, что волнам покорен он, он уверен в себе, он — как идол каменный в челноке, как божок, сердит, за рулем сидит, на волну не глядит, волна, расколовшись, стучит… Подлетит челнок, отлетит челнок, упадет с хребта и опять взлетит на коня челнок… «Эй, гляди, как вихрь подгоняет челн! Берегись коварства каспийских волн, ты смотри, чтоб ветер не наделал бед!..» Черт с ним, с ветром, — пусть! Нам один закон! Пусть злит ветер орду оголтелых волн — кто на море рожден, в нем погибнет он! Подлетит челнок, отлетит челнок, подлетит челнок… отлетит челн… Перевод М. Павловой Здесь воздух давит, как свинец. — Зачем кричишь? Себя ты в пепел превратишь! Вот, как Керем, сгоришь, сгоришь! Здесь много бед. Здесь воздух давит, как свинец. — — Пусть, как Керем, Ведь если я гореть не буду и если ты гореть не будешь, и если мы гореть не будем, так кто же здесь Здесь воздух, как земля, тяжел. Здесь воздух давит, как свинец. — людям я кричу. — Перевод Л. Мартынова Рыцарь бессмертной юности В пятьдесят расслышал разум, что бьется в груди, И в июльское утро пошел воевать За истину, красоту и добро. Перед ним — мир, полный глупых, зазнавшихся чудищ, Под ним — Росинант, печальный и храбрый. Я знаю, если тебя одолела тоска, Если сердце весит кило и тысячу грамм, Ничего не поделаешь, друг Дон-Кихот, все равно отправишься к ветрякам. Ты прав, Дульцинея прекраснее всех, И ты это крикнешь в лицо торгашам, И тебя швырнут наземь и оттузят, Но, рыцарь нашей жажды, ты непобедим, Ты будешь гореть в своих тяжелых латах, И станет Дульцинея прекраснее во сто крат. Перевод Д. Самойлова ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МЮНЕВВЕ Листья и ветки — ало и зелено, милая, нам расставаться не велено. Зеленое — алому, листья — плодам, я больше тебя никому не отдам. Я устал, капитан, и меня ты не жди, а в журнал судовой пусть пишет другой. Минареты, чинары и порт впереди. Не со мной приплывешь ты в порт голубой. Перевод Д. Самойлова Растет во мне дерево, — вы увидеть его могли бы, — оно происходит от солнца и к солнцу стремится, качаются его листья, как огненные рыбы, а плоды щебечут, как веселые птицы. На звезду, которая плавает во мне, давно спустились путешественники из ракет, говорящие на языке, что снится во сне, на котором приказа и просьбы нет. Во мне есть белая дорога, муравьи волочат зернышки и палки, по ней праздничных машин проезжает много и не встречаются катафалки. Во мне время стоит, как вода, благоухает, как цветок на груди, а мне наплевать, что сегодня — пятница или среда, что большее позади, а меньшее впереди. Перевод Д. Самойлова Двух женщин не любят одновременно? В городе измороси ледяной лежу на кровати в гостинице. По потолку надо мной грузовиков тяжелей тучи, вижу, ползут. в сто, может быть, этажей, над ним — золотая игла. По потолку надо мной, вижу, ползут облачка, как баржи — арбузами, солнцем груженные. Взгляд обрати к окну — и запляшут отблески вод на лице. Где я сейчас: на речном берегу Рядом, в цветистой росписи, поднос — не пойму, что на нем: клубника ли, черный тут? На лугу ли я, среди нарциссов, в березовой роще заснеженной? Смеются и плачут две женщины на двух языках. Любимые, как вы встретились? Ведь вы незнакомы друг с другом. Где наше свиданье, скажите: на площади Баязита, в парке ли Горького? В городе измороси ледяной лежу на кровати в гостинице. Глаза покалывает слегка. Мелодия слышится издалека: вначале — баян, за баяном — ут. В сердце, разорванном пополам, по двум городам тоска. Вскочить бы с постели — Эй, машинист, отвези меня, брат. Перевод А. Ибрагимова Ночью, к беззвездному морю, в кромешную темноту сбегает Баку — золотое пшеничное поле. зернышки света лицо мое искололи, песне, тихой, как воды Босфора, я вторю. уплывает, покачиваясь, на плоту, сердце, истерзанное разлукой, опережая воспоминанья, — плывет по беззвездному морю в кромешную темноту. Перевод А. Ибрагимова ВМЕСТЕ С ЛЕНИНЫМ Окунаются в жизнь так, как летом в солнечный свет. Зачем я живу? Для чего? Мы хотим получить ответ. Остаться молодым навсегда. быть молодым, — как будущие года. Красное знамя одно на все времена! Голубь белый один. Зеленая земля одна. Из одной песни с Лениным быть, из одной строки, из одной реки, из одного окна. Перевод Е. Винокурова Разлука машет железным прутом и меня по лицу по лицу не могу увернуться Убегаю разлука за мной мертвой хваткой вцепилась и держит ноги мои подсекаются Разлука не дни не дороги мостик она между нами протянутый узкий как волос и острый как нож узкий как волос и острый как нож мостик она даже если мы рядом и тесно сомкнуты наши колени Перевод А. Ибрагимова ЛИЦА НАШИХ ЖЕНЩИН Нет, не Христа родила Мария, Мария не мать Христа, Мария — просто мать, и ребенок, плод ее чрева, просто сын человеческий. Не потому ли во всех своих ликах так прекрасна Мария и, словно собственный, дорог нам сын Марии? Лица наших женщин — повести наших мук. Наши муки и неудачи — острый плуг, лица женщин, нам дорогих, бороздящий. Радости наши — в женских глазах отблескивают, как зори в озерах. На женских лицах — наши мечты. Хоть отвернись — перед нами стоят любимые, всех ближе к истинной нашей сути, и дальше всех от нее. Перевод А. Ибрагимова Я утром проснулся, и что-то меня обуяло, надвинулось и смешалось, как зло и добро, — дерево, глина, стена, стекло, одеяло и свет, потускневший, как старое серебро. И пошли на меня — билет трамвайный, и половинка угасшего сна, и прерванная дрема, и вражеская страна, называемая гостиницей привокзальной, и недописанные стихи, и желтая солома. Пошло на меня белолобое время, и память, и дождь, и покинутая тобой простыня, и весть от нас двоих, и нашей разлуки бремя… Я нынче проснулся, и все это надвинулось на меня. Перевод Д. Самойлова Под дождем по московскому тротуару, колышась на тонких зеленых ногах, идет весна, — теснимая каменными домами, машинами и пешеходами. Сегодня с утра плохой оказалась моя кардиограмма. Минута, которую ждут, когда б ни настала, — нежданною будет она, придет одиноко и не вернет того, что уже миновало. Первым концертом Чайковского звучит под дождем тишина. Без меня ты по лестнице всходишь устало. На балконе верхнего этажа гвоздика в стакане Под дождем по московскому тротуару, колышась на тонких зеленых ногах, идет весна. Возле меня ты сидишь и, не видя меня, улыбаешься грусти, туманящейся вдали. Вёсны тебя от меня куда-то уже увели. И однажды, быть может, ты не вернешься, — под дождем затеряешься где-то, и вот уже не видна. Перевод М. Петровых — Поспеши ко мне, — велела. — Посмеши меня, — велела. — Полюби меня, — велела. — Погуби себя, — велела.

vokrugknig.blogspot.com

НАЗЫМ ХИКМЕТ - 25 Февраля 2011 - Стихи / Şiirler - TURK EVIM

Полночь. Последний автобус

Полночь. Последний автобус.
Кондуктор выдал билет.
Меня дома не ждет
ни черная весть, ни званый обед.
Меня ждет разлука.
Я иду разлуке навстречу
без страха и без печали.
Великая тьма подошла и встала со мной рядом.
Меня теперь не обескуражит
предательство друга —
нож, который он в спину всадит,
мне пожимая руку.
И не в силах меня спровоцировать враг.
Я прорубался сквозь заросли идолов.
Как легко они падали наземь!
Все, во что я когда-то верил,
я снова проверил на зуб...
И теперь — как ни жалко это, —
я увлечься больше не в силах
ложью, даже самой красивой.
И не пьянят меня больше слова,
ни мои слова, ни чужие.

Перевод: Радий Фиш

Ореховое дерево

Голова моя - пенное облако, море в моей груди.
Я - дерево ореховое в парке Гюльхане,
разросшееся, старое, ветвистое - гляди! -
но ни полиция, ни ты не знаете обо мне.

Я - дерево ореховое в парке Гюльхане.
И листья, как рыбки, дрожат с зари и до зари,
они, как шелковый платок, шуршат, шуршат - бери,
сорви их, милая моя, и слезы свои сотри.

Листья мои - руки мои, сто тысяч зеленых рук,
сто тысяч рук я протянул, касаюсь тебя, Стамбул,
листья мои - мои глаза, и я гляжу вокруг,
сотнею тысяч глаз гляжу, гляжу на тебя, Стамбул.

Листья мои - бьются они, как сотня тысяч сердец.
Я - дерево ореховое в парке Гюльхане,
но ни полиция, ни ты не знаете обо мне.

Сказка сказок

Стоим над водой -
чинара и я.
Отражаемся в тихой воде -
чинара и я.
Блеск воды бьет нам в лица -
чинаре и мне.
Стоим над водой -
кошка, чинара и я.
Отражаемся в тихой воде -
кошка, чинара и я.
Блеск воды бьет нам в лица -
кошке, чинаре и мне.

Стоим над водой -
солнце, кошка, чинара и я.
Отражаемся в тихой воде -
солнце, кошка, чинара и я.
Блеск воды бьет нам в лица -
солнцу, кошке, чинаре и мне.

Стоим над водой -
солнце, кошка, чинара, я и наша судьба.
Отражаемся в тихой воде -
солнце, кошка, чинара, я и наша судьба.
Блеск воды бьет нам в лица -
солнцу, кошке, чинаре, мне и нашей судьбе.

Стоим над водой.
Первой кошка уйдет,
и ее отраженье исчезнет.
Потом уйду я,
и мое отраженье исчезнет.
Потом - чинара,
и ее отраженье исчезнет.
Потом уйдет вода.
Останется солнце.
Потом уйдет и оно.

Стоим над водой -
солнце, кошка, чинара, я и наша судьба.
Вода прохладная,
чинара высокая,
я стихи сочиняю,
кошка дремлет,
солнце греет.
Слава Богу, живем!
Блеск воды бьет нам в лица -
солнцу, кошке, чинаре, мне и нашей судьбе.


Родина, родина,
не осталось на мне даже шапки работы твоей,
ни ботинок,
носивших дороги твои.
Твой последний пиджак из бурсской материи
износился давно на спине...
Ты теперь у меня
только в этих морщинах на лбу,
в свежем шраме на сердце.
Родина, родина.

Тишина

Тишина
Улица –
Как разбойник в чёрной бурке,
На которой блестят
Капли воды.
Улица
Высекает для чёрной трубки
Искры
Из темноты.
Мы за решёткой.
Мы молчим.
Но знай:
Тишина – не застёгнутый наглухо
Чиновничий плащ…
А там на ветру
Плывут облака,
Как корабли
Без мачт.
Мы за решёткой.
Мы молчим…
Если есть такой гром
У земли и небес,
Что громче
Молчанья этого, -
Пусть прогремит!
Слышишь,
Где-то
Море шумит,
Шумит,
Как будто
Рубят
Лес…
Море шумит.
Темница молчит,
Как израненный бык,
У которого кровь
Из сердца течёт.
По небу стелется дым,
Тени ползут по земле…
Мы за решёткой.
Мы молчим –
Молчим,
Как пуля в стволе.

Перевод: Муза Павлова

Самое лучшее море:
то, где ещё не плавал.
Самый лучший ребёнок:
тот, что ещё не вырос.
Самые лучшие дни нашей жизни:
те, что ещё не прожиты.
И - прекраснейшее из слов,

Что сказать я тебе хотел:
То, что ещё не сказал я...


Великан с голубыми глазами

Был великан с голубыми глазами,
он любил женщину маленького роста.
А ей все время в мечтах являлся
маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

Великан любил, как любят великаны,
он к большой работе
тянулся руками
и построить не мог
ей теремок -
маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

Был великан с голубыми глазами,
он любил женщину маленького роста.
А она устала идти с ним рядом
дорогой великанов, ей захотелось
отдохнуть в уютном домике с садом.
– Прощай! – сказала она голубым глазам.
И ее увел состоятельный карлик
в маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

И великан понимает теперь,
что любовь великана
не упрятать в маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

Неизвестный переводчик

www.turkevim.com

rrulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : НАЗЫМ ХИКМЕТ : читать онлайн : читать бесплатно

НАЗЫМ ХИКМЕТ

Назым Хикмет (1902–1963). — Родился в Салониках. Учился в Коммунистическом университете трудящихся Востока в Москве. После возвращения на родину работал в газетах и киностудиях. В 1938 г. за свои политические убеждения был осужден на двадцать восемь лет тюремного заключения. Под давлением мировой прогрессивной общественности в 1950 г. был освобожден и приехал в СССР.

Назым Хикмет — автор многочисленных поэтических книг: «Песня пьющих солнце» (1928), «385 строк» (1929), «Джоконда и Си Я-у» (1929), «Почему Бенерджи покончил с собой» (1931), «Письма к Таранта Бабу» (1935) и др.

ПОЭТ

Перевод Д. Багрицкого и Н. Дементьева


Я — поэт.
Мой свист, как сталь,
вонзает молнии
в стены домов.


Мои глаза
на двести метров вдаль
различают двух
сцепившихся жуков.


И этим ли глазам
сквозь ночи мрак и холод
не разглядеть,
что мир двуногих
надвое расколот?..


Если ты спросишь,
из какой я части света,
где я жил и что я видал,
загляни в мой портфель:
тебе ответят на это
черный хлеб — мой обед
и книга: Маркс, «Капитал».


Я — поэт,
понимаю поэзии дело,
не развлекаюсь разговорами о лазури.
Моя самая любимая газелла —
«Анти-Дюринг».


Я — поэт,
я ронял стихотворные темы
больше, чем капель осень роняла,
но, прежде чем запеть
мои марксистские поэмы,
я должен стать
знатоком «Капитала»…


Я — старый волк футбола…
Когда форварда Уругвая
(еще в начале нашего века)
были ордой ребятишек веселых,
я на землю бросал
самых тяжелых,
самых огромных хавбеков…


Я — старый волк футбола.
И когда мяч из центра
несется в лоб,
я его отбиваю:
гоп!..


И он, пролетая под штангой ворот,
попадает в разинутый
от удивленья рот
голкипера,
влетает в его желудок…
Это мой метод защиты.
Мы — поэты…
Ну…
Мы сказали уже об этом.

ТОСКА

Перевод М. Петровых


Возвратиться к морю хочу.
В необъятном зеркале моря
Отразиться хочу.
Возвратиться к морю хочу.


Плывут корабли к черте горизонта, плывут корабли.
О, если б печалью моей паруса напрячься могли!
Весь день стоять бы на вахте и берег видеть вдали!
За это жизни не жаль, и уж если уйти с земли —
Я, как луч, прежде чем в глубине исчезнуть,
Засветиться в волне хочу.
Возвратиться к морю хочу.
Возвратиться к морю xo4yt

КАСПИЙСКОЕ МОРЕ

Перевод М. Павловой


Из горизонта в горизонт
бежит лиловых волн орда,
бежит каспийская вода.
И Каспий говорит с песком
ветров знакомым языком,
он говорит и весь кипит…
Кто сказал, черт возьми,
что Каспий — озеро, что в нем вода мертва,
морская праздная вода,
где волн лиловая орда?
В Каспийском море друг плывет…
Э-э-эй, враг плывет…
Волна — гора,
челнок — джейран,
волна — арык,
челнок — ведро.
Подлетит челнок,
отлетит челнок,
упадет с хребта
одного коня
и опять взлетит
на коня челнок!
И туркмен-рыбак,
скрестив ноги, сидит, за рулем следит,
на башке папаха черным-черна,
не папаха, нет, —
взял барана он и, вспоров живот, на себя надел…
Шерсть барана черна,
на бровях она…
Подлетит челнок,
отлетит челнок,
и рыбак в челне, как туркменский божок,
скрестив ноги, сидит, за рулем следит,
но не думай, что волнам покорен он,
он уверен в себе,
он — как идол каменный в челноке,
как божок, сердит, за рулем сидит,
на волну не глядит,
в борт челна
волна, расколовшись, стучит…
Подлетит челнок,
отлетит челнок,
упадет с хребта
одного коня
и опять взлетит
на коня челнок…
«Эй, гляди, как вихрь подгоняет челн!
Берегись коварства каспийских волн,
ты смотри, чтоб ветер не наделал бед!..»
Черт с ним, с ветром, — пусть!
Нам один закон!
Пусть злит ветер орду оголтелых волн —
кто на море рожден,
в нем погибнет он!
Подлетит челнок,
отлетит челнок,
подлетит челнок…
отлетит челн…
вверх…
          вниз…
                    челн…

КАК КЕРЕМ[173]

Перевод Л. Мартынова


Здесь воздух давит, как свинец.
Кричу,
кричу,
кричу:
— Идите! —
людям
я кричу, —
Свинец
расплавить
я хочу!—
Он говорит:
— Зачем кричишь?
Себя ты в пепел превратишь!
Вот, как Керем,
сгоришь, сгоришь!
Здесь много бед.
Подмоги нет.
Оглохли
уши у сердец.
Здесь воздух давит, как свинец. —
Я говорю
в ответ ему:
— Пусть, как Керем,
сгорю,
сгорю!
Ведь если я гореть не буду
и если ты гореть не будешь,
и если мы гореть не будем,
так кто же здесь
рассеет тьму?
Здесь воздух, как земля, тяжел.
Здесь воздух давит, как свинец. —
Кричу,
кричу,
кричу,
кричу:
— Идите! —
людям я кричу. —
Свинец
расплавить
я хочу!

ВЕЛИКАН С ГОЛУБЫМИ ГЛАЗАМИ

Перевод Д. Самойлова


Был великан с голубыми глазами,
он любил женщину маленького роста.
А ей все время в мечтах являлся
маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.
Великан любил, как любят великаны,
он к большой работе
тянулся руками
и построить не мог
ей теремок —
маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.


Был великан с голубыми глазами,
он любил женщину маленького роста.
А она устала идти с ним рядом
дорогой великанов,
ей захотелось
отдохнуть в уютном домике с садом.
— Прощай! — сказала она голубым глазам.
И ее увел состоятельный карлик
в маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.


И великан понимает теперь,
что любовь великана
не упрятать в маленький дом,
где растет под окном
цветущая жимолость.

* * *

«Самое лучшее море…»

Перевод Б. Слуцкого


Самое лучшее море:
то, где еще не плавал.
Самый лучший ребенок:
тот, что еще не вырос.
Самые лучшие дни нашей жизни:
те, что еще не прожиты.
И самое прекрасное из сказанных тебе слов:
то, что я еще скажу…

ДОН-КИХОТ

Перевод Д. Самойлова


Рыцарь бессмертной юности
В пятьдесят расслышал разум, что бьется в груди,
И в июльское утро пошел воевать
За истину, красоту и добро.


Перед ним — мир, полный глупых, зазнавшихся чудищ,
Под ним — Росинант, печальный и храбрый.
Я знаю, если тебя одолела тоска,
Если сердце весит кило и тысячу грамм,
Ничего не поделаешь, друг Дон-Кихот, все равно
отправишься к ветрякам.


Ты прав, Дульцинея прекраснее всех,
И ты это крикнешь в лицо торгашам,
И тебя швырнут наземь и оттузят,
Но, рыцарь нашей жажды, ты непобедим,
Ты будешь гореть в своих тяжелых латах,
И станет Дульцинея прекраснее во сто крат.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МЮНЕВВЕР

Перевод М. Павловой


Листья и ветки — ало и зелено,
милая, нам расставаться не велено.
Зеленое — алому, листья — плодам,
я больше тебя никому не отдам.


ЯПОНСКИЙ РЫБАК


Японский рыбак был молод и смел,
был облаком в море убит рыбак.
Его земляк эту песню мне спел.
…Был желтый вечер. Зажгли маяк.


Поймали рыбу, кто съест — умрет,
и кто коснется нас — умрет.
Как черный гроб, плывет баркас,
кто вступит на баркас — умрет.


Поймали рыбу, кто съест — умрет,
умрет не сразу, нет, — на нем
гнить будет мясо день за днем…
Поймали рыбу, кто съест — умрет.


И кто коснется нас — умрет,
коснется наших рук простых,
омытых солью волн морских.


И кто коснется нас — умрет,
умрет не сразу, нет, — на нем
гнить будет мясо день за днем.
И кто коснется нас — умрет.


Любовь моя, меня забудь!
Как черный гроб, плывет баркас,
кто вступит на баркас — умрет,
упало облако на нас…
Любовь моя, меня забудь!
Не обнимай — ношу змею,
она вкрадется в грудь твою…
Любовь моя, меня забудь!


Как черный гроб, плывет баркас,
любовь моя, меня забудь!
Наш сын родится без отца,
гнилей протухшего яйца…
Как черный гроб, плывет баркас,
качая мертвую траву…
О люди! Где вы? Вас зову!
Я вас зову!

* * *

«Я устал, капитан, и меня ты не жди…»

Перевод Д. Самойлова


Я устал, капитан, и меня ты не жди,
а в журнал судовой пусть пишет другой.
Минареты, чинары и порт впереди.
Не со мной приплывешь ты в порт голубой.

* * *

«Растет во мне дерево, — вы увидеть его могли бы…»

Перевод Д. Самойлова


Растет во мне дерево, — вы увидеть его могли бы, —
оно происходит от солнца и к солнцу стремится,
качаются его листья, как огненные рыбы,
а плоды щебечут, как веселые птицы.


На звезду, которая плавает во мне,
давно спустились путешественники из ракет,
говорящие на языке, что снится во сне,
на котором приказа и просьбы нет.


Во мне есть белая дорога,
муравьи волочат зернышки и палки,
по ней праздничных машин проезжает много
и не встречаются катафалки.


Во мне время стоит, как вода,
благоухает, как цветок на груди,
а мне наплевать, что сегодня — пятница или среда,
что большее позади, а меньшее впереди.

ДВЕ ЛЮБВИ

Перевод А. Ибрагимова


Двух женщин не любят одновременно?
Неправда.
Такое бывает.


В городе измороси ледяной
лежу на кровати в гостинице.
По потолку надо мной
грузовиков тяжелей
тучи, вижу, ползут.
Справа вдали
высится дом
в сто, может быть, этажей,
над ним — золотая игла.
По потолку надо мной,
вижу, ползут облачка,
как баржи — арбузами,
солнцем груженные.
Взгляд обрати к окну —
и запляшут отблески вод на лице.
Где я сейчас: на речном берегу
или у моря?
Рядом, в цветистой росписи,
поднос — не пойму, что на нем:
клубника ли, черный тут?
На лугу ли я, среди нарциссов,
в березовой роще заснеженной?
Смеются и плачут две женщины
на двух языках.


Любимые, как вы встретились?
Ведь вы незнакомы друг с другом.
Где наше свиданье, скажите:
на площади Баязита[174],
в парке ли Горького?
В городе измороси ледяной
лежу на кровати в гостинице.
Глаза покалывает слегка.
Мелодия слышится издалека:
вначале — баян, за баяном — ут[175].
В сердце, разорванном пополам,
по двум городам тоска.
Вскочить бы с постели
и под дождем
на вокзал.
— Эй, машинист,
отвези меня, брат.
— Но куда?

БАКУ НОЧЬЮ

Перевод А. Ибрагимова


Ночью, к беззвездному морю,
в кромешную темноту
сбегает Баку — золотое пшеничное поле.
Стою на горе,
зернышки света лицо мое искололи,
песне, тихой, как воды Босфора, я вторю.
Стою на горе,
уплывает, покачиваясь, на плоту,
сердце, истерзанное разлукой,
опережая воспоминанья, —
плывет по беззвездному морю
в кромешную темноту.

ВМЕСТЕ С ЛЕНИНЫМ

Перевод Е. Винокурова


Окунаются в жизнь так,
как летом в солнечный свет.
Зачем я живу? Для чего?
Мы хотим получить ответ.


Остаться молодым навсегда.
Быть молодым,
быть молодым, —
как будущие года.


Красное знамя одно
на все времена!
Голубь белый один.
Зеленая земля одна.


Из одной песни с Лениным быть,
из одной строки, из одной реки,
из одного окна.

* * *

«Разлука машет железным прутом…»

Перевод А. Ибрагимова


Разлука машет железным прутом
и меня по лицу по лицу
не могу увернуться


Убегаю разлука за мной
мертвой хваткой вцепилась и держит
ноги мои подсекаются


Разлука не дни не дороги
мостик она между нами протянутый
узкий как волос и острый как нож[176]


узкий как волос и острый как нож
мостик она даже если мы рядом
и тесно сомкнуты наши колени

ЛИЦА НАШИХ ЖЕНЩИН

Перевод А. Ибрагимова


Нет, не Христа родила Мария,
Мария не мать Христа,
Мария — просто мать,
и ребенок, плод ее чрева,
просто сын человеческий.
Не потому ли во всех своих ликах
так прекрасна Мария
и, словно собственный, дорог нам сын Марии?


Лица наших женщин — повести наших мук.
Наши муки и неудачи — острый плуг,
лица женщин, нам дорогих, бороздящий.


Радости наши — в женских глазах
отблескивают, как зори в озерах.


На женских лицах — наши мечты.
Хоть отвернись — перед нами стоят любимые,
всех ближе к истинной нашей сути,
и дальше всех от нее.

* * *

«Я утром проснулся, и что-то меня обуяло…»

Перевод Д. Самойлова


Я утром проснулся, и что-то меня обуяло,
надвинулось и смешалось, как зло и добро, —
дерево, глина, стена, стекло, одеяло
и свет, потускневший, как старое серебро.


И пошли на меня — билет трамвайный,
и половинка угасшего сна, и прерванная дрема,
и вражеская страна,
называемая гостиницей привокзальной,
и недописанные стихи, и желтая солома.


Пошло на меня белолобое время,
и память, и дождь, и покинутая тобой простыня,
и весть от нас двоих, и нашей разлуки бремя…
Я нынче проснулся, и все это надвинулось на меня.

АВТОБИОГРАФИЯ

Перевод Б. Слуцкого

Эта автобиография написана 11 сентября 1961 года в Восточном Берлине.


Родился в 1902
Но возвращался туда где родился
возвращаться не люблю
Трех лет от роду в Алеппо состоял внуком паши
девятнадцати лет в Москве студентом Комуниверситета
сорока девяти лет снова в Москве гостем ЦК партии
и с четырнадцати лет в поэзии состою поэтом


Одним знакомы виды трав
другим виды рыб
а мне виды разлук
Одни знают наизусть имена звезд
а я имена расставаний
Спал в больших тюрьмах и в больших отелях
Отведал наверно все блюда на свете
и знаю вкус голода между прочим и вкус голодовки


Мне было тридцать когда меня хотели повесить и не повесили
Мне было сорок восемь
когда меня хотели наградить премией Мира
и я получил эту премию
Мне было тридцать шесть
когда за полгода я прошел четыре метра
по бетонному полу одиночки
Мне было пятьдесят девять
когда за восемнадцать часов
я перелетел из Праги в Гавану
Ленина не видел живым
В двадцать четвертом стоял в почетном карауле
а в шестьдесят первом продолжал ходить к Ленину
в мавзолей его книг


Меня пытались оторвать от моей партии
Не вышло
Низвергались идолы но осколки
меня не раздавили


1951
В море вдвоем с молодым товарищем
я шел на смерть


1952
С разорванным сердцем
четыре месяца лежа на спине
я ожидал смерти


Испытал безумную ревность
к любимым
Не испытывал зависти ни к кому
даже к Чаплину
Иногда обманывал женщин
никогда друзей


Пил но не стал пропойцей
Свой хлеб слава богу
зарабатываю только своим горбом
Врал потому что стыдился за другого
врал чтобы не обидеть другого
врал иногда и без всякой причины
Ездил в поезде летал на самолете
у большинства человечества для этого нет денег
Ходил в оперу
большинство человечества не слышало этого слова
Но зато с двадцать первого года
не ходил в места
куда ходит большинство человечества
в мечеть в церковь к знахарям и гадалкам
хотя бывало гадал на кофейной гуще


Печатаюсь на тридцати — сорока языках
в тридцати — сорока странах
в моей Турции
по-турецки
печатать меня запрещено


Раком не болел
впрочем это не обязательно
Министром не буду
собственно говоря и не хочется
На войне не был
в бомбоубежище не спускался
никогда не бегал
от пикирующего самолета
Но зато влюбился шестидесяти лет от роду
Короче говоря товарищи
если сегодня я подыхаю как собака от разлуки
зато я жил как человек
и поживу еще
и кто знает
что переживу
что испытаю

ПОД ДОЖДЕМ

Перевод М. Петровых


Под дождем по московскому тротуару, колышась
на тонких зеленых ногах, идет весна, —
теснимая каменными домами, машинами и пешеходами.
Сегодня с утра плохой оказалась моя кардиограмма.
Минута, которую ждут, когда б ни настала, —
нежданною будет она,
придет одиноко и не вернет
того, что уже миновало.
Первым концертом Чайковского звучит под дождем тишина.
Без меня ты по лестнице всходишь устало.
На балконе верхнего этажа гвоздика в стакане
          стоит одна.
Под дождем по московскому тротуару, колышась
на тонких зеленых ногах, идет весна.
Возле меня ты сидишь и, не видя меня, улыбаешься
грусти, туманящейся вдали.
Вёсны тебя от меня куда-то уже увели.
И однажды, быть может, ты не вернешься, —
под дождем затеряешься где-то,
и вот уже не видна.

* * *

«— Поспеши ко мне, — велела…»

Перевод А. Ибрагимова


— Поспеши ко мне, — велела.
— Посмеши меня, — велела.
— Полюби меня, — велела.
— Погуби себя, — велела.


Поспешил.
Посмешил.
Полюбил.
Погубил.

* * *

«Я — коммунист…»

Перевод Б. Слуцкого


Я — коммунист.
Каждый вершок во мне — страсть.
Страсть: увидеть, обдумать, понять.
Страсть: свет, бегущий через миры.
Страсть: перебросить качели со звезды на звезду.
Страсть: обливаясь потом, выплавить сталь.
Я — коммунист.
Каждый вершок во мне — страсть.

Назым Хикмет (1902–1963). — Родился в Салониках. Учился в Коммунистическом университете трудящихся Востока в Москве. После возвращения на родину работал в газетах и киностудиях. В 1938 г. за свои политические убеждения был осужден на двадцать восемь лет тюремного заключения. Под давлением мировой прогрессивной общественности в 1950 г. был освобожден и приехал в СССР.

Назым Хикмет — автор многочисленных поэтических книг: «Песня пьющих солнце» (1928), «385 строк» (1929), «Джоконда и Си Я-у» (1929), «Почему Бенерджи покончил с собой» (1931), «Письма к Таранта Бабу» (1935) и др.

ПОЭТ

Перевод Д. Багрицкого и Н. Дементьева


Я — поэт.
Мой свист, как сталь,
вонзает молнии
в стены домов.


Мои глаза
на двести метров вдаль
различают двух
сцепившихся жуков.


И этим ли глазам
сквозь ночи мрак и холод
не разглядеть,
что мир двуногих
надвое расколот?..


Если ты спросишь,
из какой я части света,
где я жил и что я видал,
загляни в мой портфель:
тебе ответят на это
черный хлеб — мой обед
и книга: Маркс, «Капитал».


Я — поэт,
понимаю поэзии дело,
не развлекаюсь разговорами о лазури.
Моя самая любимая газелла —
«Анти-Дюринг».


Я — поэт,
я ронял стихотворные темы
больше, чем капель осень роняла,
но, прежде чем запеть
мои марксистские поэмы,
я должен стать
знатоком «Капитала»…


Я — старый волк футбола…
Когда форварда Уругвая
(еще в начале нашего века)
были ордой ребятишек веселых,
я на землю бросал
самых тяжелых,
самых огромных хавбеков…


Я — старый волк футбола.
И когда мяч из центра
несется в лоб,
я его отбиваю:
гоп!..


И он, пролетая под штангой ворот,
попадает в разинутый
от удивленья рот
голкипера,
влетает в его желудок…
Это мой метод защиты.
Мы — поэты…
Ну…
Мы сказали уже об этом.

ТОСКА

Перевод М. Петровых


Возвратиться к морю хочу.
В необъятном зеркале моря
Отразиться хочу.
Возвратиться к морю хочу.


Плывут корабли к черте горизонта, плывут корабли.
О, если б печалью моей паруса напрячься могли!
Весь день стоять бы на вахте и берег видеть вдали!
За это жизни не жаль, и уж если уйти с земли —
Я, как луч, прежде чем в глубине исчезнуть,
Засветиться в волне хочу.
Возвратиться к морю хочу.
Возвратиться к морю xo4yt

rulibs.com

Назым Хикмет (с турецкого) - Симонов Константин. Читать стих на Оллам.ру

Выйдя из тюрьмы

Утро

Ты проснулся.
Где?
Дома.
Но дома отвык просыпаться ты.
Верный признак тринадцати
лет,
Проведенных в тюрьме.

Кто лежит с тобой рядом?
Одиночество?
Нет, жена.
Она
Спит, как ребенок.
Как идет ей беременность!
Сколько времени?
Половина шестого, –

Вы знаете, что до вечера
Беспокоиться нечего.
Есть полицейское правило –
Засветло не арестовывать.

Вечерняя прогулка

Ты вышел из-за решетки тюремной.
Ты вышел.
Вы вместе. И жена твоя беременна.
Взяв тебя под руку,
Она гуляет с тобой
По кварталу.
И легко,
словно даже
и не устала,
Несет свою священную тяжесть.
Ты горд собой
и ею горд.
Вечерний город
Остывает,
как будто пальцы ребенка озябли,
И кажется, надо
Взять и согреть в ладонях эту прохладу.
Коты квартала
у дверей мясной сошлись, как поклонники.
А на втором этаже,
грудью на подоконнике,
Жена мясника,
завитая,
скучая и тая,
Вечера созерцает картину.
Небо чисто.
Как раз там, где его середина,
Первая вечерняя звезда
Блестит,
как налитая в стакан вода.
В этом году бабье лето.
Абрикосы уже пожелтели,
А инжир еще зелен.
Дочь молочника Георгия
с наборщиком Ахметом
Вышли гулять,
и в тени
пальцы их сплетены,
И ты видишь это.
В бакалейной лавчонке Сурена
загорелись огни.
Он армянской резни
не забыл.
Он убийцам отца
не простит до конца,
до смертной черты.
Но он любит тебя,
потому что и ты
Не простил тех, кто помог
На лбу Турции
выжечь это клеймо.
Все чахоточные квартала,
те, что уже не встают,
Смотрят на вечер сквозь стекла.
В кофейне – пьют,
а около
Можно видеть печальную спину
безработного сына
прачки Фатьмы.
Радио Осман-бея
передает вечерние известия,
И ты с женою вместе
попадаешь в Корею,
Где желтолицые люди сражаются с белым драконом
И куда
грязным законом
загнаны
четыре тысячи Ахметов,
Чтобы убивать своих братьев.
Ты багровеешь от гнева,
слушая это,
И от бессилья
вернуть их обратно.
И печаль
Не вообще, не чья-то, какая попало,
А именно твоя собственная
Беснуется со связанными руками,
как будто жену твою
толкнули так, что она упала
При тебе животом на камень.
И ребенка уже не будет.
Или как будто тебя опять судят,
И снова в тюрьме,
за решеткой,
перед твоими глазами
По суткам
Крестьяне
В жандармских куртках
Бьют просто крестьян.
Свалилась ночь.
Пора и домой,
Полицейский автомобиль,
пахнущий тюрьмой,
Дотерпев дотемна,
выезжает из-за угла,
светя на камни.
– Не к нам ли? –
шепчет жена.

Час ночи

На синей домотканой скатерти
Облюбовавшие для жилья наш дом
Наши храбрые книги
стоят с открытым лицом,
Не желая ни трусить, ни лгать.
О моя мать!
Я вернулся домой
Из-за крепостной стены,
построенной,
чтобы нас сломать,
Врагами нашей страны
в сердце моей страны.
Час ночи.
Мы не гасим света.
Рядом со мной лежит жена.
Она беременна.
Это
Пятый месяц знаем я и она.
Но мне все еще не верится.
И вот
я кладу руку на ее живот
И слушаю, как ребенок все шевелится и шевелится:
Листок на ветви деревца,
Рыбка в струе ручья,
Ребенок во чреве.
Мой ребенок!

Мать моя
для моего ребенка
Связала розовую распашонку,
Она
такая крошечная, что страшно трогать, –
В мою ладонь вся длина,
А рукава – вот такие, с ноготь!
Я хочу, если это будет девочка –
Так чтоб в мать, с головы до ног!
А если мальчик – чтоб ростом с меня,
чтоб со мною сравняться
мог.
Мой ребенок!
Если это будет девочка, –
чтоб была кареглазой, красивой.
А если мальчик – пусть просто
взгляд будет синий.
Мой ребенок!
Я не хочу, чтоб моего ребенка
в двадцать
на войне убивали,
Если это будет мальчик.
А если девочка –
я не хочу, чтобы бомбы рваться
Стали ночью над ней, погребенной в подвале!
Мой ребенок!

Мальчиком или девочкой, кем бы он ни был
И до скольких бы он ни дожил лет, –
Я не хочу, чтоб от него тюрьмой закрыли небо
Только за то, что он
за мир!
за правду
за свет!

Но я знаю, что если запоздает
то, что люди зовут рассветом,
Ты должен, ты будешь бороться,
каким бы тебе ни грозили концом.
Да, как видно, сейчас нелегкая должность эта,
Должность – быть отцом.
Час ночи.
Мы не гасили огня.
Я прислушиваюсь.
Может, через минуту,
А может, под утро
Они выберут миг,
ворвутся в мой дом и уведут меня
В храброй компании наших книг.
И в кругу полицейских,
готовых ринуться,
Все-таки я повернусь и увижу с дороги,
Как моя жена стоит на пороге,
Как колышется платье ее
и лицо ее светится,
И как в ее животе, тяжелом от материнства,
Мой ребенок
шевелится и шевелится.

Рождение

Его мать родила мне мальчика.
Мальчик белокурый, безбровый, дышит тепло
Светящийся шар в голубых пеленках –
И весит три кило.

Когда мой мальчик родился,
Родились дети в Корее,
Похожие на подсолнечник,
но рука
Макартура
срезала их поскорее,
Пока они не попробовали
материнского молока.
Когда мой мальчик родился,
Родились дети в застенках Греции.
Их отцов убили,
Решетки были
первым в мире,
На что им дали смотреть
И около чего греться.

Когда мой мальчик родился,
Родились дети в Анатолии,
Они были синеглазые,
черноглазые,
кареглазые.
Но вши их покрыли сразу.
И я не знаю, со сколькими из них
Случится чудо –
остаться в живых.

Когда мой мальчик родился,
Дети родились в самой великой стране
И окунулись в счастье, которое
Дать всем детям хотелось бы мне.

Когда моему мальчику
Будет столько лет, сколько мне,
Я умру.
Но земной шар уже сможет
Стать огромной колыбелью
с шелковой постелью,
Где будут наравне
баюкать всех детей
всех цветов кожи!

ollam.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.