Стихи межирова о войне


Все стихи Александра Межирова

Баллада о цирке

 

Метель взмахнула рукавом -

И в шарабане цирковом

Родился сын у акробатки.

А в шарабане для него

Не оказалось ничего:

Ни колыбели, ни кроватки.

 

Скрипела пестрая дуга,

И на спине у битюга

Проблескивал кристаллик соли...

. . . . . . . . . . . . . . . .

Спешила труппа на гастроли...

 

Чем мальчик был, и кем он стал,

И как, чем стал он, быть устал,

Я вам рассказывать не стану.

К чему судьбу его судить,

Зачем без толку бередить

Зарубцевавшуюся рану.

 

Оно как будто ни к чему,

Но вспоминаются ему

Разрозненные эпизоды.

Забыть не может ни за что

Дырявое, как решето,

Заштопанное шапито

И номер, вышедший из моды.

 

Сперва работать начал он

Классический аттракцион:

Зигзагами по вертикали

На мотоцикле по стене

Гонял с другими наравне,

Чтобы его не освистали.

 

Но в нем иная страсть жила,-

Бессмысленна и тяжела,

Душой мальчишеской владела:

Он губы складывал в слова,

Хотя и не считал сперва,

Что это стоящее дело.

 

Потом война... И по войне

Он шел с другими наравне,

И все, что чуял, видел, слышал,

Коряво заносил в тетрадь.

И собирался умирать,

И умер он - и в люди вышел.

 

Он стал поэтом той войны,

Той приснопамятной волны,

Которая июньским летом

Вломилась в души, грохоча,

И сделала своим поэтом

Потомственного циркача.

 

Но, возвратясь с войны домой

И отдышавшись еле-еле,

Он так решил:

«Войну допой

И крест поставь на этом деле».

 

Писанье вскорости забросил,

Обезголосел, охладел -

И от литературных дел

Вернулся в мир земных ремесел.

 

Он завершил жестокий круг

Восторгов, откровений, мук -

И разочаровался в сути

Божественного ремесла,

С которым жизнь его свела

На предвоенном перепутье.

 

Тогда-то, исковеркав слог,

В изяществе не видя проку,

Он создал грубый монолог

О возвращении к истоку:

 

Итак, мы прощаемся.

     Я приобрел вертикальную стену

И за сходную цену

          поддержанный реквизит,

Ботфорты и бриджи

          через неделю надену,

И ветер движенья

     меня до костей просквозит.

 

Я победил.

     Колесо моего мотоцикла

Не забуксует на треке

          и со стены не свернет.

Боль в моем сердце

          понемногу утихла.

Я перестал заикаться.

          Гримасами не искажается рот.

 

Вопрос пробуждения совести

          заслуживает романа.

Но я ни романа, ни повести

               об этом не напишу.

Руль мотоцикла,

     кривые рога «Индиана» -

В правой руке,

     успевшей привыкнуть к карандашу.

А левой прощаюсь, машу...

 

Я больше не буду

     присутствовать на обедах,

Которые вы

       задавали в мою честь.

Я больше не стану

             вашего хлеба есть,

Об этом я и хотел сказать.

                 Напоследок...

 

Однако этот монолог

Ему не только не помог,

Но даже повредил вначале.

Его собратья по перу

Сочли все это за игру

И не на шутку осерчали,

 

А те из них, кто был умней,

Подозревал, что дело в ней,

В какой-нибудь циркачке жалкой,

Подруге юношеских лет,

Что носит кожаный браслет

И челку, схожую с мочалкой,

 

Так или иначе. Но факт,

Что, не позер, не лжец, не фат,

Он принял твердое решенье

И, чтоб его осуществить,

Нашел в себе задор и прыть

И силу самоотрешенья.

 

Почувствовав, что хватит сил

Вернуться к вертикальной стенке,

Он все нюансы, все оттенки

Отверг, отринул, отрешил.

 

Теперь назад ни в коем разе

Не пустит вертикальный круг.

И вот гастроли на Кавказе.

Зима. Тбилиси. Ночь. Навтлуг*.

 

Гастроли зимние на юге.

Военный госпиталь в Навтлуге.

Трамвайных рельс круги и дуги.

Напротив госпиталя - домик,

В нем проживаем - я и комик.

 

Коверный двадцать лет подряд

Жует опилки на манеже -

И улыбается все реже,

Репризам собственным не рад.

 

Я перед ним всегда в долгу,

Никак придумать не могу

Смехоточивые репризы.

Вздыхаю, кашляю, курю

И укоризненно смотрю

На нос его багрово-сизый.

Коверный требует реприз

И пьет до положенья риз...

 

В огромной бочке, по стене,

На мотоциклах, друг за другом,

Моей напарнице и мне

Вертеться надо круг за кругом.

 

Он стар, наш номер цирковой,

Его давно придумал кто-то,-

Но это все-таки работа,

Хотя и книзу головой.

 

О вертикальная стена,

Круг новый дантовского ада,

Мое спасенье и отрада,-

Ты все вернула мне сполна.

 

Наш номер ложный

             Ну и что ж!

Центростремительная сила

Моих колес их победила.-

От стенки их не оторвешь.

 

По совместительству, к несчастью,

Я замещаю зав. литчастью.

 

* Навтлуг - окраинный район Тбилиси.

 

1954

45ll.net

Александр Межиров. Лучшие стихи Александра Межирова на портале ~ Beesona.Ru

Межиров Александр Петрович (1923 - 2009) - русский поэт и переводчик, лауреат Государственной премии СССР, Государственной премии Грузинской ССР, премии имени Важа Пшавелы независимого СП Грузии. Удостоен награды Президента Соединенных Штатов Америки У. Клинтона.

НазваниеТемаДата
Баллада о возвращенном имени Стихи о любви, Стихи о войне
Касторкой пахнет!
Ребро
Как я молод - и страх мне неведом
Ветровое стекло Стихи о любви
Обьяснение в любви
Воспоминание о пехоте 1954 г.
Не предначертано заране
Нехорошо поговорил
Все выдумал
По дороге из Ганы домой
Напутствие Стихи о войне
Серпухов
Моя рука давно отвыкла
Касторкой пахнет!..
Этот жокей
Подкова счастья! Что же ты, подкова? 1961 г.
Строим, строим города
Я не могу уйти - но ухожу.
Монолог профессионала Стихи о жизни
Браслет
Странная история
К портрету
Своих учителей умел я радовать
Бессонница
Едва сошел с трамвая - Стихи о войне
Мы под Колпином скопом стоим 1956 г.
Не обладаю правом впасть в обиду.
Баллада о цирке Стихи о войне
Человек живет на белом свете
Г Маргвелашвили
Утром 1946 г.
На всякий случай... Стихи о войне
Ты не напрасно шла со мною
Любая вещь в квартире — это
Ах, этот старый анекдот
Тишайший снегопад
Просыпаюсь и курю...
Во Владимир перееду
Частый зуммер
Перекинута дорога
Рассвет этой осени Стихи о природе, Стихи про осень
Не обладаю правом впасть в обиду
Саратов
Органных стволов
Из Вольтера (Я позицию выбрал такую...)
Лестница
Я люблю — и ты права Стихи о любви
Все выдумал — Стихи о дружбе
С войны Стихи о любви, Стихи о войне
Ладожский лед 1944 г.
Продавщицы
Просыпаюсь и курю
Потолок
Музыка Стихи о войне
Медальон
Две стены, окно и дверь
Сон (Был бой...) Стихи о войне
Я не могу уйти - но ухожу
У тебя сегодня - май
Льется дождь по березам, по ивам
Коммунисты, вперед!
Стихи о мальчике Стихи о войне 1945 г.
Гуашь
Одиночество гонит меня Стихи о жизни
Курская дуга
Все разошлись и вновь пришли
Как же мог умолчать я об этом
Весь вечер из окна - до, ре
Человек живет на белом свете.
Я хочу сообщить хоть немного простых
Тишайший снегопад - 1961 г.
Едва сошел с трамвая
Арбат — одна из самых узких улиц...
Они расставались, когда Стихи о любви
Г. Маргвелашвили
Впервые в жизни собственным умом
Африканский романс
Балетная студия
Анна, друг мой... Стихи о войне
Арбат — одна из самых узких улиц
Два профсоюза рикш борьбу ведут
Новоселье
Прощание со снегом
Спокойно спал в больших домах в Москве

www.beesona.ru

ИСПУГ НА ВСЮ ЖИЗНЬ: АЛЕКСАНДР МЕЖИРОВ

№ 2007 / 49, 23.02.2015


Александр Межиров мог бы стать просто потрясающим поэтом. Но он так и не пробился в первый ряд. Наверное, потому, что ещё в молодости больше чем поэзию полюбил самого себя. Как поэта его сгубила фальшь и трусость. И почему Межиров не послушал Давида Самойлова?! Тот ещё в феврале 1948 года заметил, что Межиров, «отлично чувствуя фальшь словесную, образную, формальную, культивирует фальшь духовную», но при этом он «привлекает своей влюблённостью в слово». В 1948 году Межиров ещё бы смог преодолеть страх. Нужна была только сила воли. Но тогда не хватило духа. А потом…
Александр Петрович Межиров родился 26 сентября 1923 года в Москве. Его отец имел две специальности: юриста и врача. Мать преподавала немецкий язык.
Когда началась война, Межирова призвали в армию и направили под Саратов в Татищево. Позже он вспоминал: «Так как у меня за плечами была десятилетка, мне сразу предложили идти учиться на офицера. А я отказался. Тогда со мной решили свести счёты и швырнули в 8-й парашютно-десантный корпус. С парашютом я никогда в жизни не прыгал. Нас погнали – вот представьте по карте – из Саратова в Энгельс, а из Энгельса – в республику немцев в Поволжье, в громадное село Лизендергей. Это, может быть, одно из сильнейших впечатлений войны: я видел, как выселяли немцев. Село это фантастическое: мы шли 160 километров по чистой глине, и неожиданно – прямая улица, выложенная брусчаткой, и по ту и другую стороны стоят каменные коттеджи» («Новая газета», 2006, № 46).
Но в Поволжье Межиров тоже долго не задержался. Когда немцы вышли к Туле, весь корпус погрузили в транспортные самолёты и отправили на помощь к пехотинцам. «Мы два дня бежали от танков, – признался уже в 2006 году поэт. – К концу второго дня я был ранен в обе стопы осколками мин. Это ранение ничтожное: глубокая оцарапанность, во всяком случае, осколки извлекали, причём без наркоза – это было ужасно». В итоге парнишку вновь вернули в Саратов, где он вдобавок подхватил тиф.
Однако в госпитале его продержали совсем недолго. Едва Межиров встал на ноги, его посадили в эшелон и отправили под Ленинград. «Уже была зима, – вспоминал поэт. – Я перешёл в составе маршевой роты Ладожское озеро. Навстречу гнали детей – словами это выразить невозможно. Я увидел мёртвый Ленинград. И впервые увидел, что дворники не работают. Город был вмёрзший в лёд совершенно. Штабелями лежали трупы. И я попал в 1-й батальон 864-го полка 189-й дивизии 42-й армии. Всё это я помню абсолютно ясно. Меня назначили пулемётчиком, вторым номером. Это значит, надо таскать тяжёлый станок. А так как я не богатырского склада – я об этом никому никогда не рассказывал, потому что был убеждён, что мне просто никто не поверит… Я попал в пехоту – в глухую оборону, предельно сближенную с немцем: 60 метров, 100 метров, 200 метров, 300 метров… Это был февраль 1942 года. Перед нами стояли эсэсовские батальоны».
Вскоре Межиров стал политруком роты. Но в 1943 году его под Синявином тяжело ранили. И через несколько месяцев он по болезни из армии уволился.
В различных справочниках приводятся разные сведения об образовании поэта. А.Л. Крупчаков в энциклопедии «Русские писатели 20 века» (М., 2000) сообщил, что после демобилизации Межиров вернулся в Москву и поступил на истфак МГУ. Но у М.Ф. Пьяных другая информация. По его версии, представленной в трёхтомном словаре «Русская литература ХХ века» (М., 2005), поэт в 1947 году окончил Литинститут. И совсем другие данные оказались в справочнике «Писатели Москвы – участники Великой Отечественной войны» (М., 1997). Если верить этому изданию, Межиров окончил Литинститут в 1947 году, а в 1948 – он учился уже на истфаке в МГУ.
Первый сборник стихов «Дорога далека» Межиров при помощи Павла Антокольского выпустил в 1947 году. Но эта книга совсем не понравилась его тогдашнему приятелю Давиду Самойлову. Тому показалось, что в стихах Межирова много страсти, но отсутствовала мысль. 6 июня 1948 года Самойлов записал в своём дневнике: «Прочёл книжку Межирова «Дорога далека». Впервые вижу его стихи на бумаге.
Он завораживает своим чтением. Перестаёшь слушать смысл, видишь, что перед тобой – поэт.
Своим вдохновением он заворожил и критику. Книга была критикована как неудача мастера. На самом деле она – чистое ученичество. Все неясности её – от незрелости ума, от пренебрежения смыслом, от недостатка знаний, от мальчишеского увлечения звучаниями, перебивками ритма, «задыханиями» – всем, чему может научиться любая поэтическая шлюха, имитирующая страсть.
Это поэзия «глаза», пытающаяся казаться поэзией «сердца». В ней мало сердца, ещё меньше ума, хотя сам Межиров человек умный и тонкий. В поэзии нельзя только показывать (этого хотят Межиров, Гудзенко, отчасти – Луконин), в ней необходимо доказывать.
Межиров ничего не доказывает. А показывает – человека, безмерно испуганного войной, но бодрящегося в каждом заключительном катрене.
«Нижний план» – метафоры, эпитеты и пр., то, чем тайно гордится Межиров и считает своей сильной стороной, – тоже однообразен и не слишком блестящ. На тридцать восемь стихов – пятьдесят дождей, тридцать девять ветров и шестьдесят семь дорог, путей, вёрст и кюветов. Скучно!»
Впрочем, были и другие мнения. Как утверждал Сергей Наровчатов, «синявинские костры и шалаши стали отправной точкой ранней межировской поэзии. За ними не встанут, как у других, стены и башни европейских столиц, неудержимый размах освободительного похода, война замкнётся на себе самой в его стихах. Трагедия найдёт свою первую и постоянную опору».
Сам же Межиров считал:
Две книги у меня. Одна
«Дорога далека». Война.
Подстрочники. Потеря друга
Плюс полублоковская вьюга.
После войны, как полагают критики, Межиров, впитав в себя «звуки» поэзии Заболоцкого и Пастернака, пытался нащупать свою поэтическую тропу.
В 1950 году Межиров написал в духе известных баллад Николая Тихонова ставшее хрестоматийным стихотворение «Коммунисты, вперёд!», которым спустя сорок лет кто его только не упрекал.
На заре хрущёвской «оттепели» стихи поэта стали причиной гонений на Евгения Евтушенко. Уже в 2005 году Евтушенко вспоминал: «В 1956 году меня исключили из Литинститута потому, что на публичном шельмовании первого антибюрократического романа «Не хлебом единым» Владимира Дудинцева я прочитал как стихи, найденные на поле боя в документах убитого юноши, никому ещё не известное новое стихотворение Александра Межирова «Артиллерия бьёт по своим». Межиров слушал это стихотворение на балконе Дубового зала ЦДЛ и потом грустно сказал мне: «Ну что ж, в этом есть правда. Все мы убиты на этой войне…» («Новая газета», 2005, № 35).
Но это, повторю, версия Евгения Евтушенко. А что говорил по поводу этого стихотворения «Артиллерия бьёт по своим» его создатель? Что думал непосредственно Межиров?
Межиров в 1985 году в беседе на Высших литкурсах со своими семинаристами подтвердил: да, стихотворение он написал после ХХ съезда. Он говорил: «Судьба этого стихотворения чудовищная. Двух людей – Окуджаву и Слуцкого – вызывали определённые организации и предъявляли им этот текст – он ходил в рукописях без указания фамилии.
Главное сделал Евтушенко. Он выступал на обсуждении Дудинцева и сказал: «Всё, что тут происходит, как убивают тут Дудинцева, напоминает мне стихотворение одного фронтового поэта, убитого на войне». Он умышленно так сказал, прикрывая меня. И прочитал это стихотворение. Рядом находились люди с диктофонами – и пошло!
Поехал я на переподготовку в город Львов. В списке в одном доме мне это стихотворение представили – всё слово в слово плюс ещё две строчки:

…Я сейчас на собранье
сижу –
Что-то общее в том нахожу.

А как оно было написано?
У меня в Доме правительства – там, где кинотеатр «Ударник», – жил мой школьный друг Вадим Станкевич. Его отец учился в иезуитском колледже в Кракове вместе с Дзержинским. И они, поляки, оба стали чекистами.
Вадим Станкевич был богатырь, очень красивый человек. Он был юный художник – рисовал на стекле маслом, и, в общем, неплохо. Его отец был начальник московской милиции, и он выехал куда-то в прифронтовую полосу. Немцы сбросили десант, его взяли в плен, и он сгинул – судьба его неизвестна, наверное, его убили. А сын, Вадим, в одиночку перешёл линию фронта, пошёл спасать отца, и его повесили.
Осталась мать одна, и вот в 1956 году я встречаю её на Каменном мосту. Она живёт всё в том же Доме правительства. Мы разговариваем о том о сём, и она мне рассказывает: «В 1937 году в доме ночью жильцы не спали, все ждали ареста – идёт лифт, от ужаса все замирали. Когда лифт у нас шёл на этаж выше, мы говорили: «Перелёт». На этаж ниже: «Недолёт».
Я всё это запомнил. А в это время я хотел уезжать на Север на машине – машина была ужасная, какая-то трофейная. И в подвале, вместе с эмтээсовским механиком, который там же в подвале, в катакомбах, поселился, мы её пытались привести в порядок и выпивали. И он мне стал рассказывать свою жизнь. Это надо рассказывать матерными словами, я так не умею. Вот что он говорит, если перевести на нормальный язык: «Под Львовом еду я на передовую, везу медикаменты. Артиллерия там наша бьёт по дороге – раз, меня ранило в руку. Отлежался, значит, я в госпитале под каким-то другим городком. Снова еду я, везу хлеб, а миномёты наши снова бьют по дороге…».
Вот этот рассказ у меня в голове объединился с историей с лифтами. Я зашёл к матери, на Лебяжий переулок, и пока она мне что-то разогревала, я мгновенно – это заняло две минуты! – написал стихотворение «Артиллерия бьёт по своим», оно само мгновенно как-то сложилось – и всё! Как говорится, две минуты – и вся жизнь…» (цитирую по записи Владимира Дагурова, которую он впервые опубликовал лишь в 2005 году в «Новой газете»).
Как считал Вадим Кожинов, Межиров был одной из центральных поэтических фигур начала 1960-х годов. Он, безусловно, оказал сильное воздействие на следующее поэтическое поколение, представленное в том числе именами Станислава Куняева, Анатолия Жигулина, Олега Чухонцева и Василия Казанцева. В ту пору поэт утверждал:
…русский плоть от плоти
по жизни, по словам,
когда стихи прочтёте –
понятней станет вам.
Кстати, Межиров тогда поддерживал весьма хорошие отношения со многими поэтами, которые исповедовали идеи почвенничества. Он, например, высоко ценил первые книги Станислава Куняева. Куняев отвечал ему также восторженными одами, опубликовав, в частности, в 1965 году хвалебную статью о межировской поэзии «Она в другом участвует бою». Но потом дороги поэтов разошлись. Уже в начале 1980 года Куняев написал Межирову: «Мне жаль книг, подаренных Вам. Я ошибся, говоря о том, что Вы любите русскую поэзию. Это не любовь, скорее ревность или даже зависть. Не набивайтесь ко мне в учителя. Вы всегда в лучшем случае были лишь посредником и маркитантом, предлагающим свои услуги». Но я не думаю, что Куняев полностью в своих оценках был прав. Вполне возможно, в нём говорила обида, ведь Межиров не разделил пафос выступления Куняева в 1979 году на знаменитой дискуссии «Классика и мы».
Это не такая уж простая тема – разрыв Межирова с Кожиновым и Куняевым, а потом и с Татьяной Глушковой. Тут всё одними идеологическими разногласиями не объяснить. Надо знать, что у Межирова был весьма сложный характер. Над ним почему-то всегда довлело чувство страха. К тому же он с трудом переносил чужие успехи.
Наверное, лучше других всё это уловил Давид Самойлов. Вот что он записал в своём дневнике 14 декабря 1968 года: «Вечером у Межирова.
– Духовное одиночество… Читаю Леонтьева… Прав Победоносцев… Россия останется такой ещё пятьсот лет… Борьба с этим – провокация. За бесплодный протест уничтожат нас…
Банальные имитации совести, глубокомыслия, исторического опыта. В нечеловеческом мире и один человек, нормально реагирующий на мир, – благо, великое благо. В этом, наверное, и великая суть и притягательность легенды о Христе.
У Межирова страх стал второй натурой. Страх настолько естественное его состояние, что не замечается.
– Клянусь тебе, я не трус, – говорит Межиров.
– Нужна черта оседлости, – говорит он.
Где угодно, как угодно – лишь бы существовать.
М. – карикатура на порядочность. Он целиком годится для «Клопова».
Спустя пять лет, 23 мая 1973 года, Самойлов сделал о Межирове новую запись: «Саша Межиров – сумасшедший, свихнувшийся на зависти и ненависти к Евтушенко. Неудивительно, что Саше нравится Смеляков – талант, убитый страхом и фальшью. Но Саша хуже. Тот врал другим. А этот себе врёт. Нет человека отвратительней Межирова, хотя редко он конкретно причиняет зло. Он – осуществленье вечного зла. Смеляков фальшив по убеждению. Саша – по принуждению, что ещё хуже.
И ещё одна запись Самойлова от 14 мая 1977 года: «Быть таким, каким видят тебя другие – философия самая лёгкая. В поэзии это Межиров. Нравственный провал».
Надо знать, что в начале 1980-х годов Межиров пережил немало потрясений. Самое страшное случилось как раз в начале десятилетия: однажды глубокой ночью поэт сбил московского актёра Юрия Гребенщикова. Причём в момент катастрофы актёр ещё был жив, но Межиров, испугавшись, вместо срочного вызова «Скорой помощи» оттащил актёра в кусты и попытался скрыться с места происшествия. После аварии Гребенщиков не протянул и месяца: он умер. Милиция же, вняв настойчивым просьбам некоторых литфункционеров, дело поспешила замять.
Конечно, все эти потрясения повлияли и на поэзию Межирова. С годами его лирика стала более антологической, бытийной. Татьяна Бек, к примеру, считала, что вершинное стихотворение Межирова – «Баллада о цирке». Оно, по словам Бек, «о бессмыслице бытия и о сохранении человеческого «я» в не приспособленном для этого мире. Тоталитарной несвободе Межиров противопоставил не прямую семантику бунта, но внесмысловое и чуть высокомерное вольнолюбие стиховой музыки, воздуха, ветра, снега. Вольнолюбие чуть заикающейся – как и реальная устная речь Межирова-собеседника – интонации» («Ex libris НГ», 2003, 25 сентября).
Но я думаю, и почвенники, и либералы всегда сильно преувеличивали значение Межирова. Скорее прав Тимур Кибиров, который утверждал: «Высокая репутация поэта Межирова как тончайшего лирика связана с невозможностью или ограниченной возможностью прочитать Ходасевича или Георгия Иванова. Я думаю, что проблема нашей поэзии и культуры в целом не в том, что мы не знаем современную американскую культуру или французскую (знают многие, и неплохо), а в том, с чем я неоднократно сталкивался. Не знают хрестоматийных стихов Тютчева, Фета, Баратынского!» («Ex libris НГ», 2005, 17 ноября). Хотя справедливости ради стоит подчеркнуть: Межиров из всей фронтовой плеяды был, наверное, самым образованным поэтом.
Со временем Межиров даже охладел к давнему своему увлечению – к переводам грузинской поэзии.
Под закат перестройки у Межирова созрело решение перебраться в Америку. Он потом объяснил своё решение страхом перед возможными погромами, хотя все прекрасно понимали, что никаких погромов никто в России не допустит.
В 1986 году Межиров получил Госпремию СССР – за книгу «Проза в стихах».

В. ОГРЫЗКО

litrossia.ru

«Баллада о цирке» - Стихотворение Александра Межирова

Метель взмахнула рукавом - И в шарабане цирковом Родился сын у акробатки. А в шарабане для него Не оказалось ничего: Ни колыбели, ни кроватки. Скрипела пестрая дуга, И на спине у битюга Проблескивал кристаллик соли... . . . . . . . . . . . . . . . . Спешила труппа на гастроли... Чем мальчик был, и кем он стал, И как, чем стал он, быть устал, Я вам рассказывать не стану. К чему судьбу его судить, Зачем без толку бередить Зарубцевавшуюся рану. Оно как будто ни к чему, Но вспоминаются ему Разрозненные эпизоды. Забыть не может ни за что Дырявое, как решето, Заштопанное шапито И номер, вышедший из моды. Сперва работать начал он Классический аттракцион: Зигзагами по вертикали На мотоцикле по стене Гонял с другими наравне, Чтобы его не освистали. Но в нем иная страсть жила,- Бессмысленна и тяжела, Душой мальчишеской владела: Он губы складывал в слова, Хотя и не считал сперва, Что это стоящее дело. Потом война... И по войне Он шел с другими наравне, И все, что чуял, видел, слышал, Коряво заносил в тетрадь. И собирался умирать, И умер он - и в люди вышел. Он стал поэтом той войны, Той приснопамятной волны, Которая июньским летом Вломилась в души, грохоча, И сделала своим поэтом Потомственного циркача. Но, возвратясь с войны домой И отдышавшись еле-еле, Он так решил: «Войну допой И крест поставь на этом деле». Писанье вскорости забросил, Обезголосел, охладел - И от литературных дел Вернулся в мир земных ремесел. Он завершил жестокий круг Восторгов, откровений, мук - И разочаровался в сути Божественного ремесла, С которым жизнь его свела На предвоенном перепутье. Тогда-то, исковеркав слог, В изяществе не видя проку, Он создал грубый монолог О возвращении к истоку: Итак, мы прощаемся. Я приобрел вертикальную стену И за сходную цену поддержанный реквизит, Ботфорты и бриджи через неделю надену, И ветер движенья меня до костей просквозит. Я победил. Колесо моего мотоцикла Не забуксует на треке и со стены не свернет. Боль в моем сердце понемногу утихла. Я перестал заикаться. Гримасами не искажается рот. Вопрос пробуждения совести заслуживает романа. Но я ни романа, ни повести об этом не напишу. Руль мотоцикла, кривые рога «Индиана» - В правой руке, успевшей привыкнуть к карандашу. А левой прощаюсь, машу... Я больше не буду присутствовать на обедах, Которые вы задавали в мою честь. Я больше не стану вашего хлеба есть, Об этом я и хотел сказать. Напоследок... Однако этот монолог Ему не только не помог, Но даже повредил вначале. Его собратья по перу Сочли все это за игру И не на шутку осерчали, А те из них, кто был умней, Подозревал, что дело в ней, В какой-нибудь циркачке жалкой, Подруге юношеских лет, Что носит кожаный браслет И челку, схожую с мочалкой, Так или иначе. Но факт, Что, не позер, не лжец, не фат, Он принял твердое решенье И, чтоб его осуществить, Нашел в себе задор и прыть И силу самоотрешенья. Почувствовав, что хватит сил Вернуться к вертикальной стенке, Он все нюансы, все оттенки Отверг, отринул, отрешил. Теперь назад ни в коем разе Не пустит вертикальный круг. И вот гастроли на Кавказе. Зима. Тбилиси. Ночь. Навтлуг*. Гастроли зимние на юге. Военный госпиталь в Навтлуге. Трамвайных рельс круги и дуги. Напротив госпиталя - домик, В нем проживаем - я и комик. Коверный двадцать лет подряд Жует опилки на манеже - И улыбается все реже, Репризам собственным не рад. Я перед ним всегда в долгу, Никак придумать не могу Смехоточивые репризы. Вздыхаю, кашляю, курю И укоризненно смотрю На нос его багрово-сизый. Коверный требует реприз И пьет до положенья риз... В огромной бочке, по стене, На мотоциклах, друг за другом, Моей напарнице и мне Вертеться надо круг за кругом. Он стар, наш номер цирковой, Его давно придумал кто-то,- Но это все-таки работа, Хотя и книзу головой. О вертикальная стена, Круг новый дантовского ада, Мое спасенье и отрада,- Ты все вернула мне сполна. Наш номер ложный Ну и что ж! Центростремительная сила Моих колес их победила.- От стенки их не оторвешь. По совместительству, к несчастью, Я замещаю зав. литчастью. * Навтлуг - окраинный район Тбилиси.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.

rupoem.ru

«По кругам имперского распада...» Неизвестные стихи Александра Межирова

Фото из семейного архива Межировых

Эта подборка, наверное, последняя с еще совсем неизвестными для читателей стихами Межирова. И с одной стороны радостно, что все они уже опубликованы, но и грустно, потому что закончилось время поисков и появления, может быть, нового звука его поэтического голоса.

Он любил строчки Пастернака «Не надо заводить архива,/ Над рукописями трястись…», да и не заводил, и тем более не трясся над ними. Но рукописей много. И самих архивов оказалось несколько, и совершенно разрозненных — оставленный в Москве и в Портленде, и в Нью-Йорке, где он жил в Америке. «Приличествуют жалобы тебе ль,/ Чья жизнь прошла, казалось бы, в забавах./ Ты был рабом, изгоем, а теперь/ Окажешься изгнанником вдобавок…» — написал он о себе в США. Тоскуя по родному пространству, он следил за происходящим, томясь событиями, живя заботами земли, за свободу которой в Великую Отечественную воевал и проливал кровь. «Он и теперь к России,/ Как и тогда, приник./ Она ему родник,/ И крест, и гнет вериг». Так я сказала о его горестных раздумьях и неотвязных «слепых наплываньях» (Набоков) отчизны.

Стихи публикуемой подборки были не так давно обнаружены вдовой поэта и моей мамой Еленой Афанасьевной Межировой в нью-йоркских рукописях. Она попросила передать их в «Новую газету», в свои 97 лет живя в той же манхэттенской квартире и неторопливо разбирая уже остатки архива. Конечно, она не архивный работник, поэтому так раздроблено и не регулярно появляются в печати его стихи.

Межиров уехал из России весной 1992 года и, похоже, что все стихи этой публикации написаны в Америке. Он принципиально не ставил дат, делал это исключительно редко, потому что считал, что стихотворение, если оно удалось, уже существует в вечности, порой предсказывая во времени события грядущего. «Волнует тот, кто сам волнуется…», — написал Аристотель в «Поэтике». А мысли… Мысли всякие бывают, как говорил Межиров. Но убедительны они — только поддержанные внутренней музыкой строк. Только она — доказывает и утверждает.

Зоя Межирова

P.S.

26 сентября — 95-летие Александра Петровича Межирова.

Командировки

                             Ради галочки летая,
                             В разных «Боингах» и «Ту»,
                             Ради галочки болтая
                             Всяческую ерунду.

                                                                         1972 г.

Это были скверные полеты.
Облака. Туман.
Редко-редко — звук правдивой ноты.
В остальном — обман.

Выездной осколок фальшфасада,
Что тебя вело
По кругам имперского распада,
Сквозь добро и зло…

Если войско на плацу весеннем
Строится в каре,
Ничего, товарищ, не изменим
При плохой игре.

При плохой игре хорошей миной
Царства не спасешь,
И любая правда станет мнимой,
Превратится в ложь.

Прах войны холодной отряхая,
Лондоном дыша,
Понимал — игра была плохая,
Мина — хороша.

И еще случайное, другое,
Молния и гром.
Под одним зонтом над Темзой трое,
Под одним дождем.
2001 г.

* * *

Страна больна. Подхвачена простуда
В чернобольском снегу.
И вот не в силах я уйти отсюда,
Остаться не смогу.

Чернобыль духа, бормотуха, глухо
Слова звучат.
Растерянность, смятенье и разруха,
Охотнорядский чад.

И нету в доме ни врага, ни друга,
Апартамент пустой
И не удивлена моя прислуга
Стерильной чистотой.

Такой порядок у меня в квартире,
Как будто в ней никто и не живет.
И нет меня ни в Граде и ни в Мире,
Моих часов и дней закончен счет.

Минуту лишь на кухне похлопочет,
Поддон протрет.
А за уборку деньги брать не хочет
И не берет.

А денег у меня полно. Недаром
Когда-то от инфляции погиб
Рим и взметнулся над ее угаром
Ат
омный гриб.

* * *

Беспрекословной власти жаждет
 каждый
В Совете и беспомощен Закон,
Покамест к федерации однажды
Сама не прирастет частица «кон».

И потому дела в Совете плохи,
Что за столом Совета и страны
Сидят совсем не пасынки эпохи,
А единоутробные сыны.

Равно с другими жаждут диктатуры,
Где для себя наметили места,
И Ярин-барин, тунеядец хмурый,
И Ельцин, что в мешке упал с моста.

Издалека

Все держалось на страхе, на плахе, —
Но когда чуть ослабли они, —
Запылали твои Карабахи,
А за ними вослед и Чечни:
По Леонтьеву — возраст империй,
А по утренним сводкам — потери,
А потерю попробуй верни…

Часть проезжая скована льдом.
А в Лебяжьем проулке седом
Дом доходный, Мих
алковский дом
Повидал всевозможные виды,
И стоит, опираясь с трудом
На старинные кариатиды.

Тьма кромешная. Грохот и вой.
Океанской волной штормовой
Побережье накрыто Флориды.
2000 г.

* * *

Бильярдная на Амстердам авеню
в Нью-Йорке,
Мужчины в «Ролексе»,
 женщины в норке.
И неподалеку от входа находится там
Пуловский стол по прозвищу
Чайна-таун.

И постепенно я понимать начинаю,
Что он, этот стол, всецело
 принадлежит Китаю.
На нем в молчаньи играют
высокие и худые
Китайцы какие-то молодые.

Играют они пока что довольно слабо,
Но в перспективе у них —
мировая слава,
Потому что они с утра
и до ночи поздней
Играют все молчаливей и все серьезней.
1997 г.

* * *

Тот, кто был на Соловках туристом
Или зэком, понял, что раскол
Зародился в том краю лесистом
И по всей истории прошел.

Русская история угрюма,
На себе замкн
утая смутна,
Вся она — раскол — от Аввакума
Вплоть до Горбачева-Ельцин
а.

От раскола все ее идеи,
Вся возня и смута от него,
Никакие пришлые злодеи
В ней не изменили ничего.

Что сейчас в России происходит?
Просто продолжается раскол.
Протопоп в костер спокойно входит,
Так же бос и так же полугол.

* * *

История Судьбы
Народа и страны
Составлена, дабы
Взглянуть со стороны.

Со стороны видней
Тысячелетья дней.
Слышней часы веков
И скрежеты оков.

Согбенный виден вид,
Его который раз
Темница распрямит,
Как распрямляла нас.

* * *

Только на старости лет
я дополнительно понял впервые:
Комплексом неполноценности
порождены
Хемингуэй и Джек Лондон,
                                Лотрека мазки
цирковые
И восхваленья Таманцева, Лоуренса
и войны.

Ну и, конечно, все бредни мои
о боксерах,
Теодорах, маркёрах,
чья доблесть не всем по плечу.
Ну и, конечно, баллады, баллады,
в которых
По вертикальной стене
                            без глушителя
на мотоцикле качу.

Верить хочется мне,
                      что мечтатель,
читатель немногий
Не осудит за это ущербную лиру мою.

Комплексу неполноценности
кланяюсь в ноги,
Силу в слабости ч
ерпаю
и, почерпнув, отдаю.

novayagazeta.ru

«И ВОЙНЫ НЕТ НА ВОЙНЕ»

Наш поэтический семинар на ВЛК в течение двух лет вел замечательный поэт фронтового поколения, интеллектуал и эрудит, отразивший в стихах беспощадную правду о войне, Александр Петрович Межиров. Я считаю, что нам очень повезло с...

Наш поэтический семинар на ВЛК в течение двух лет вел замечательный поэт фронтового поколения, интеллектуал и эрудит, отразивший в стихах беспощадную правду о войне, Александр Петрович Межиров. Я считаю, что нам очень повезло с руководителем семинара. Помню, он нам, уже обремененным жизненным и творческим опытом, внушал: «Вот вы увлекаетесь метафорами, ищете изощренные образы, сверкаете в стихах парадоксами смысла… Но помните, что там, на Парнасе, боги поэзии говорят прямым языком — и эта сила правды выше всех лирических изысков. Сердца людей потрясает откровение».

Маленьким откровением для нас и был каждый семинар Межирова. Память его позволяла цитировать тысячи поэтических строк. А о себе, по врожденной скромности, он ничего не рассказывал. Но мы-то знали наизусть все его творчество — благо, почти каждый год выходили его книги стихов большими тиражами. И вот, когда наступил день последнего семинара, мы попросили его, юношей ушедшего на фронт, рассказать о военных годах. И получили разрешение записать его рассказ на магнитофон. К сожалению, двадцать лет эта пленка лежала у меня нерасшифрованной. Лишь теперь, накануне вечера в Большом зале Центрального Дома литераторов, посвященного выходу в свет новой большой книги Межирова «Артиллерия бьет по своим», я удосужился ее перевести в текст.

 

 

Выступление на семинаре поэзии на Высших литературных курсах при Литературном институте им. М. Горького.

 

— Я не относился к категории людей, которые добровольно пошли в армию, которые жаждали воевать, сражаться и т.д. И на самой войне я абсолютно никакого подвига не совершил.

Судьба моя сложилась таким образом. Всех, кто кончил 10-й класс, кто был на ногах, при руках, призвали, в том числе и меня. Потом большинство сказали, что они пошли добровольцами. Однако если говорить по совести и чести, то я добровольцем не был. Более того, я еще не слишком верил в страшные зверства немцев. Потому что я не представлял, как это немцы — с Моцартом и Бахом — могут делать такое. Мне было 17 лет.

Меня призвали и направили под Саратов, в Татищево, в полк, который формировался к отправке на фронт. А там, так как у меня за плечами была десятилетка, мне сразу предложили идти учиться на офицера. А я отказался. Тогда со мной решили свести счеты и швырнули в 8-й парашютно-десантный корпус. С парашютом я никогда в жизни не прыгал. Нас погнали — вот представьте по карте — из Саратова в Энгельс, а из Энгельса — в республику немцев в Поволжье, в громадное село Лизендергей. Это, может быть, одно из сильнейших впечатлений войны: я видел, как выселяли немцев. Село это фантастическое: мы шли 160 километров по чистой глине, и неожиданно — прямая улица, выложенная брусчаткой, и по ту и другую стороны стоят каменные коттеджи.

О выселении я рассказывать не буду, это очень страшно. Я хотел бы отдать дань справедливости командованию нашего корпуса — нас не привлекли к этому. Мы пошли по улице, где бродили стада коров, какие-то лошади… В каждом коттедже — рояль, мощный радиоприемник. А глушь страшная — 160 километров от железной дороги.

И начали нас обучать, внушая нам, что мы призваны умереть за Родину — именно умереть!

Со мной вместе был сын директора Елисеевского магазина. Он проявлял большие способности, а однажды мне сказал: «Я не дерну кольцо!». И он, действительно, не дернул кольцо парашюта, потому что не выдержал этого: чтоб умереть, умереть, умереть…

Как мы учились — рассказывать неинтересно. Но в это время немцы вышли к Туле, и нас погрузили в транспортные самолеты и бросили на фронт — не в тыл, а в качестве пехоты. У нас были карабины — представляете, старинные карабины 1891 года. И это десантный корпус с карабинами — 8-й парашютно-десантный корпус!

Что мы делали? Мы два дня бежали от танков. К концу второго дня я был ранен в обе стопы осколками мин. Это ранение ничтожное: глубокая оцарапанность, во всяком случае, осколки извлекали, причем без наркоза — это было ужасно.

И мистически я вернулся в госпиталь в Саратов. Сколько городов на свете — а меня в Саратов! Там я еще вдобавок заболел тифом, потому что там мы лежали на станции среди эвакуированных.

Но я очень быстро поправился, и, хотя еще хромал, меня отправили эшелоном на Ленинградский фронт. Эшелон шел месяц с неделей, это были теплушки. Но если обладать талантом, то этот месяц можно превратить… Словом, это на всю жизнь — впечатление невероятное: в сущности, открытая рана бытия, какое-то великое событие — оно и сейчас перед глазами.

Уже была зима. Я перешел в составе маршевой роты Ладожское озеро. Навстречу гнали детей — словами это выразить невозможно. Я увидел мертвый Ленинград. И впервые увидел, что дворники не работают. Город был вмерзший в лед совершенно. Штабелями лежали трупы.

И я попал в 1-й батальон 864-го полка 189-й дивизии 42-й армии. Все это я помню абсолютно ясно. Меня назначили пулеметчиком, вторым номером. Это значит, надо таскать тяжелый станок. А так как я не богатырского склада — я об этом никому никогда не рассказывал, потому что был убежден, что мне просто никто не поверит…

Я попал в пехоту — в глухую оборону, предельно сближенную с немцем: 60 метров, 100 метров, 200 метров, 300 метров… Это был февраль 1942 года. Перед нами стояли эсэсовские батальоны.

Почему они не вошли в Ленинград, известно одному Богу. Никакого сопротивления мы бы им оказать не смогли.

Потом их слили с финнами. И это было еще хуже — мы-то думали, что это будет лучше. А финны, если бы их было больше, завоевали бы весь мир, потому что они по природе воины. От них покоя не было никакого. У нас перед этим была же финская война. Я в ней не участвовал, участвовали Михаил Луконин и Ярослав Смеляков — они хлебнули там смертельную дозу.

Что такое война в глухой обороне — об этом нигде не рассказано. Во-первых, я не видел ни одного капитана, а майора тем более. По своей воле туда просто никто не пойдет, поэтому старший лейтенант — это был высший чин, которого я видел. Я говорю не о той войне, когда идут глобальные наступления и т.д. А тут лоб в лоб стоят две армии, и они абсолютно неподвижные.

Из чего складывается там жизнь солдата? Она складывается из сна, борьбы с голодом и дежурства в бойнице или снайперства. Ты устраиваешься где-нибудь в бойнице. Тебе дает командир взвода винтовку с оптическим прицелом, и ты знаешь, что вот там немцы ходят в баню — иногда вместе, иногда по одному. Все дело в том, что идти на ночь в бойницу никто не хочет, это смертельно опасно. Особенно, надо сказать, при финнах, потому что они переползали нейтральную полосу — оглушат и выволакивают из бойниц. Немцы не были способны на такую ловкость и хваткость. И я видел отказы, ужасные истории. Какая должна быть воля у командира взвода — а ведь это же все дети. Вот у меня был первый командир взвода Попов — ему было 18 лет. А он в такой ситуации, когда человек отказывается идти. Ну что ему делать — убить или что?

Командир роты был Иван Сергеевич Гавриков, из чекистов ленинградских. Я полагаю, что ему было лет 45. Правда, мне казалось, что он глубокий старик. Человек хороший, спокойный, умный, но страдающий от отсутствия слуха. Ему надо было в ухо кричать, а кричать нельзя — мука страшнейшая. Лучше всего все-таки об этом сказано у Киплинга: «Пыль, пыль, пыль…». А по-английски это: «И войны нет на войне…».

И еще у Киплинга:

«Я шел сквозь ад семь недель — я клянусь:

Там нет ни тьмы, ни жаровень, ни чертей…»

И, действительно, на передовой нет «ни тьмы, ни жаровень, ни чертей», а есть только «пыль, пыль, пыль…». «Ты должен думать об одном: лишь сон взял верх — задние тебя сомнут…» Гениально сказано о войне!

 

 

ИСТОРИЯ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ

 

Мы, слушатели ВЛК, просим Александра Петровича прочитать свое стихотворение о войне — «Мы под Колпином скопом стоим…». Межиров прочитал, а потом рассказал нам историю создания этого шедевра.

— Стихотворение написано после ХХ съезда. Судьба этого стихотворения чудовищная. Двух людей — Окуджаву и Слуцкого — вызывали определенные организации и предъявляли им этот текст — он ходил в рукописях без указания фамилии.

Главное сделал Евтушенко. Он выступал на обсуждении Дудинцева и сказал: «Все, что тут происходит, как убивают тут Дудинцева, напоминает мне стихотворение одного фронтового поэта, убитого на войне». Он умышленно так сказал, прикрывая меня. И прочитал это стихотворение. Рядом находились люди с диктофонами — и пошло!

Поехал я на переподготовку в город Львов. В списке в одном доме мне это стихотворение представили — все слово в слово плюс еще две строчки:

«…Я сейчас на собранье сижу –

Что-то общее в том нахожу».

А как оно было написано?

У меня в Доме правительства — там, где кинотеатр «Ударник», — жил мой школьный друг Вадим Станкевич. Его отец учился в иезуитском колледже в Кракове вместе с Дзержинским. И они, поляки, оба стали чекистами.

Вадим Станкевич был богатырь, очень красивый человек. Он был юный художник — рисовал на стекле маслом, и, в общем, неплохо. Его отец был начальник московской милиции, и он выехал куда-то в прифронтовую полосу. Немцы сбросили десант, его взяли в плен, и он сгинул — судьба его неизвестна, наверное, его убили. А сын, Вадим, в одиночку перешел линию фронта, пошел спасать отца, и его повесили.

Осталась мать одна, и вот в 1956 году я встречаю ее на Каменном мосту. Она живет все в том же Доме правительства. Мы разговариваем о том о сем, и она мне рассказывает: «В 1937 году в доме ночью жильцы не спали, все ждали ареста — идет лифт, от ужаса все замирали. Когда лифт у нас шел на этаж выше, мы говорили: «Перелет». На этаж ниже: «Недолет».

Я все это запомнил. А в это время я хотел уезжать на Север на машине — машина была ужасная, какая-то трофейная. И в подвале, вместе с эмтээсовским механиком, который там же в подвале, в катакомбах, поселился, мы ее пытались привести в порядок и выпивали. И он мне стал рассказывать свою жизнь. Это надо рассказывать матерными словами, я так не умею. Вот что он говорит, если перевести на нормальный язык: «Под Львовом еду я на передовую, везу медикаменты. Артиллерия там наша бьет по дороге — раз, меня ранило в руку. Отлежался, значит, я в госпитале под каким-то другим городком. Снова еду я, везу хлеб, а минометы наши снова бьют по дороге…».

Вот этот рассказ у меня в голове объединился с историей с лифтами. Я зашел к матери, на Лебяжий переулок, и пока она мне что-то разогревала, я мгновенно — это заняло две минуты! — написал стихотворение «Артиллерия бьет по своим», оно само мгновенно как-то сложилось — и все! Как говорится, две минуты — и вся жизнь…

novayagazeta.ru

Межиров, Александр Петрович — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Алекса́ндр Петро́вич Ме́жиров (1923—2009) — русский советский поэт и переводчик.

Родился 26 сентября 1923 года в Замоскворечье[1][2], в еврейской семье[3][4][5][6], переселившейся в Москву из Чернигова незадолго до его рождения: отец — юрист по профессии[7] Пинхус (Пётр) Израилевич Межиров (1888—1958)[8] — работал в московском представительстве Черниговского крайсоюза, позже экономистом, автор книги «Цены и торговые накидки: Краткое пособие для инструкторов-ревизоров и ревизионных комиссий коопорганизаций при проверке цен» (М.: Советская торговля, 1934)[9][10]; мать — учительница немецкого языка Елизавета Семёновна Межирова (1888—1969)[11][12][13][14]. Семья снимала квартиру № 31 в доме № 1/39 в Лебяжьем переулке (бывший доходный дом Г. Г. Солодовникова, 1913)[15].

Александр Межиров — участник Великой Отечественной войны, воевал на Западном и Ленинградском фронтах. В самом начале войны был призван в армию и после курсов подготовки десантников в Татищево отправлен на фронт в составе 8-го парашютно-десантного корпуса. Был ранен, в госпитале переболел тифом. В 1942—1943 годах воевал под Ленинградом в 1-м батальоне 864-го стрелкового полка 189-й стрелковой дивизии, которая в разное время входила в состав 42-й, 67-й и 55-й армий. С 1942 года — заместитель командира стрелковой роты по политчасти, в 1943 году был принят в ВКП(б). Участник боёв по прорыву блокады Ленинграда на синявинском и красноборском направлениях. В марте 1943 года под Саблино был контужен. В 1944 году после лечения демобилизован в звании младшего лейтенанта[16][13][17].

После войны учился в Литературном институте им. А. М. Горького (1943—1947). Некоторое время учился на историческом факультете МГУ (1948). Член СП СССР с 1946 года. Участвовал вместе с Н. К. Старшиновым в занятиях литературного объединения И. Л. Сельвинского. Поддерживал дружеские связи с С. С. Наровчатовым.

Стихи писал с 1941 года. В послевоенные годы особенной известностью пользовалось его стихотворение «Коммунисты, вперёд!»[18]. Первый поэтический сборник «Дорога далека» вышел в 1947 году. За ним последовали сборники «Коммунисты, вперёд!» (1950), «Возвращение» (1955), «Подкова» (1957), «Ветровое стекло» (1961), «Ладожский лёд» (1965), «Лебяжий переулок» (1968) и другие, в которых поэт вновь и вновь обращался к военной теме. В конце 1980-х годов начал также писать стихи для детей. Много переводил с грузинского (И. Абашидзе, С. Чиковани), литовского (Ю. Марцинкявичюс) и других языков народов СССР[19]. Написанное в 1956 году стихотворение «Мы под Колпином скопом стоим, / Артиллерия бьёт по своим…» получило широкое хождение в самиздате[20].

Преподавал на кафедре литературного мастерства Литературного института имени А. М. Горького с 1966 года. Многие годы вёл в этом институте поэтический семинар на Высших литературных курсах (ВЛК)[21]. Оказал влияние на молодых поэтов 1960-х годов — Е. А. Евтушенко, И. И. Шкляревского, О. Г. Чухонцева, А. К. Передреева.

В 1986 году Межиров получил Госпремию СССР – за книгу «Проза в стихах»[22].

С 1992 года проживал в США, сначала в Портленде (штат Орегон, где ранее поселились его дочь и внучка). Читал курс лекций по русской поэзии на русском отделении Портлендского университета[23][24][25][26]. Затем жил в Нью-Йорке[27][28]. Продолжал писать стихи[29]. Последней крупной работой поэта стала поэма «Позёмка» (1993)[30][31][32].

Могила Межирова на Переделкинском кладбище

Скончался 22 мая 2009 года в больницe Рузвельта в Нью-Йорке[33][34].

25 сентября 2009 года урна с прахом покойного, привезённая из США дочерью поэта, была захоронена на Переделкинском кладбище (уч. 2, 17-я аллея)[27] рядом с могилой тёщи — Ф. Е. Ященко[35].

  • Жена — Елена Афанасьевна (Лёля) Межирова[36].
  • Сестра — Лидия Петровна Толстоухова (1926—2002), химик-технолог, автор изобретений в области целлюлозно-бумажного производства[40][41].
  • Упоминается также, что поэт состоял в родстве со скульптором Эрнстом Иосифовичем Неизвестным[42][43][44].
  • Дорога далека: Стихи. М.: Сов. писатель, 1947. 103 с.
  • Новые встречи: Стихи. М.: Сов. писатель, 1949. 103 с.
  • Коммунисты, вперёд! Кн. стихов. М.: Молодая гвардия, 1950. 152 с.
  • Возвращение: Стихи. М.: Сов. писатель, 1955. 104 с.
  • Разные годы: Стихи / [Предисл. М. Луконина]. М.: Воениздат, 1956. 246 с.
  • Стихи. М.: Сов. писатель, 1957. 248 с.
  • Ветровое стекло: Кн. стихов. М.: Сов. писатель, 1961. 107 с.
  • Стихи и переводы. Тбилиси: Заря Востока, 1962. 386 с.
  • Стихотворения. М.: Гослитиздат, 1963. 190 с.
  • Прощание со снегом: Кн. стихов. М.: Сов. писатель, 1964. 115 с.
  • Ладожский лёд: Стихи. М.: Воениздат, 1965. 128 с.: 1 л. портр.
  • Подкова: Кн. стихов. М.: Сов. писатель, 1967. 87 с.
  • Избранная лирика. М: Молодая гвардия, 1967. 32 с.
  • Лебяжий переулок: Стихи. М.: Сов. Россия, 1968. 158 с.
  • Стихотворения. М.: Худ. лит., 1969. 255 с.
  • Невская Дубровка: [Стихи и поэма / Вступ. ст. Д. Хренкова]. Л.: Лениздат, 1970. 123 с.
  • Поздние стихи. М.: Сов. писатель, 1971. 262 с.
  • Стихотворения / [Вступ. ст. Е. Евтушенко]. М.: Худ. лит., 1973. 349 с.
  • Тишайший снегопад: Стихи. М.: Мол. гвардия, 1974. 222 с.
  • Недолгая встреча: Стихи. М.: Правда, 1975. 32 с.
  • Времена: Стихи. М.: Сов. писатель, 1976. 319 с.
  • Под старым небом: Стихи. М.: Сов. писатель, 1976. 110 с.
  • Под старым небом: Стихи. М.: Сов. писатель, 1977. 214 с.
  • Очертанья вещей. М.: Современник, 1977. 158 с.
  • Медальон: Стихи. М.: Воениздат, 1979. 271 с.: 1 л. портр.
  • Избранные произведения: В 2 т. / [Вступ. ст. А. Урбана]. М.: Худ. лит., 1981. 335, 383 с.
  • Проза в стихах: Новая кн. [Худож. Вл. Медведев] — М.: Советский писатель, 1982. — 96 с. — 50 000 экз.
    • Проза в стихах: Новая кн. — М.: Советский писатель, 1989. — 96 с. — ISBN 5-265-01010-6 (Б-ка произведений, удостоенных Гос. премии СССР)
  • Теснина: Из грузинской поэзии; Лирика разных лет. Тбилиси: Мерани, 1984. 511 с.
  • Тысяча мелочей: Лирика. М.: Современник, 1984. 399 с.
  • Закрытый поворот: Стихотворения. М.: Сов. писатель, 1985. 192 с.
  • Бормотуха: Стихи. М.: Правда, 1989. 29, [2] с.
  • Стихотворения / [Вступ. ст. А. Истогиной]. М.: Дет. лит., 1989. 174, [1] с.
  • Избранное / [Вступ. ст. А. Истогиной]. М.: Худ. лит., 1989. 575 с.: 1 л. портр.
  • Бормотуха: Стихи и поэмы. М.: Сов. писатель, 1991. 142, [1] с.
  • Апология цирка: Кн. новых стихов. СПб.: Петрополь, 1997. 104 с.
  • Позёмка: Стихотворения и поэмы. М.: Глагол, 1997.
  • Артиллерия бьёт по своим: Избранные стихотворения последних лет. М.: Зебра Е, 2006. 624 с.
  • Какая музыка была. М.: Эксмо, 2014. 256 с.
  • Стихи грузинских поэтов. / Пер. с грузинского. Тбилиси, 1952
  • Книга друзей. / Пер. с грузинского. Тбилиси, 1956
  • Марцинкявичюс Ю. Кровь и пепел. / Пер с литовского. Вильнюс, 1964
  • Марцинкявичюс Ю. Кровь и пепел. / Пер с литовского. М., 1965
  • Марцинкявичюс Ю. Кровь и пепел. / Пер с литовского. Вильнюс, 1965
  • Марцинкявичюс Ю. Кровь и пепел. / Пер с литовского. М., 1966
  • Марцинкявичюс Ю. Стена. / Пер с литовского. Вильнюс, 1968
  • Марцинкявичюс Ю. Стена. / Пер с литовского. М., 1969
  • Марцинкявичюс Ю. Миндаугас. / Пер с литовского. Вильнюс, 1973
  • Марцинкявичюс Ю. Кровь и пепел. / Пер с литовского. Фрунзе, 1977
  • Карим М. Не бросай огонь, Прометей! / Пер. с башкирского. Уфа, 1979
  • Марцинкявичюс Ю. Кровь и пепел. / Пер с литовского. Вильнюс, 1979
  • Марцинкявичюс Ю. Мажвидас. / Пер с литовского. Вильнюс, 1984
  • Теснина. Из грузинской поэзии./ Пер. с грузинского. Тбилиси, 1984
  • Марцинкявичюс Ю. Кровь и пепел. / Пер с литовского. М., 1987
  • Оразбаев И. Наследник./ Пер. с казахского. Алма-Ата, 1988
  • А. П. Межиров имел репутацию сильного бильярдиста и картёжника[45][46][47][48][49].
  • 25 января 1988 года на Ленинградском шоссе, находясь за рулём, Межиров сбил машиной актёра Ю. С. Гребенщикова[50], после чего скрылся с места происшествия, не оказав пострадавшему первой помощи[51][52]. Данная информация оспаривается дочерью Межирова[53]. Через четыре месяца Юрий Гребенщиков скончался в больнице. Эта трагедия послужила поводом для многочисленных нападок на поэта[54]. По словам дочери поэта, Межиров очень переживал из-за случившегося[55][56].
  • По свидетельствам встречавшихся с поэтом людей, в последние годы жизни в Нью-Йорке страдал потерей памяти[57][58]. Однако, поэтесса Екатерина Горбовская считает это неправдой[59].
  1. ↑ Лев Аннинский «Я лежу в пристрелянном кювете…»: По другим данным, поэт родился в Чернигове и семья поселилась в Замосковоречье, когда он был ребёнком. См. также «Воин. Поэт. Эмигрант» и «90 лет со дня рождения А. П. Межирова» Архивная копия от 5 февраля 2015 на Wayback Machine
  2. ↑ Волшебство мастера (некролог, «Литературная газета») Архивная копия от 8 февраля 2015 на Wayback Machine: Родившийся в Чернигове, он всё детство провёл в Москве.
  3. ↑ Александр Межиров на сайте Союза писателей Москвы: Он родился в Москве в интеллигентной еврейской семье. Далее: Межиров Александр Петрович родился 26 сентября 1923 в Москве в семье юриста.
  4. ↑ Владимир Корнилов «Были мы с войной на ты…»
  5. ↑ Артиллерия бьёт по своим… Архивировано 5 февраля 2015 года.
  6. ↑ An anthology of Jewish-Russian literature: two centuries of dual identity in prose and poetry / edited, selected, and cotranslated, with introductory essays by Maxim D. Shrayer (текст здесь)
  7. ↑ Лев Аннинский «Я лежу в пристрелянном кювете…»: «Мой отец, юрист по профессии, был всесторонне образованным человеком» (из автобиографического очерка для «Библиотеки советской поэзии», 1968).
  8. ↑ Пинхус Израилевич Межиров в эвакуационных списках (1942)
  9. ↑ Лебяжий пер., дом 1: Межиров Пинхус Израилевич
  10. ↑ Отечественные бухгалтеры
  11. ↑ Елизавета Семёновна Межирова в эвакуационных списках (1942)
  12. ↑ Надгробный памятник Межировых (недоступная ссылка)
  13. 1 2 В. Огрызко «Испуг на всю жизнь: Александр Межиров» («Литературная Россия») Архивная копия от 3 марта 2016 на Wayback Machine: Его отец имел две специальности: юриста и врача. Мать преподавала немецкий язык.
  14. ↑ В Россию возвращаются стихи Межирова: По словам Евгения Евтушенко, отец поэта был экономистом.
  15. ↑ Жители Москвы: Квартира № 31 — Межиров Пинхус Изр., Пред-во Черниг. Крайсоюза, 2-99-23.
  16. ↑ Поэт Александр Межиров — участник боёв у Синявинских высот
  17. Сергей Наровчатов. Мы входим в жизнь: книга молодости. — М.: Советский писатель, 1980. — С. 162. — 285 с.
  18. ↑ Зоя Межирова «Веяние идеала»
  19. ↑ А. П. Межиров в Российской еврейской энциклопедии
  20. ↑ Евгений Евтушенко «Мальчик из Лебяжьего переулка»
  21. ↑ Сергей Мнацаканян «Рваное время»
  22. ↑ Испуг на всю жизнь: Александр Межиров
  23. ↑ Александр Петрович Межиров (1923—2009) — русский советский поэт и переводчик. Биография
  24. ↑ Тамара Жирмунская «Гражданская война вплотную подступила…»: Он жил в Портленде.
  25. ↑ Виталий Орлов «Узкая теснина бытия земного»
  26. ↑ Александр Межиров «Стихи и проза из архива»
  27. 1 2 Прах поэта Александра Межирова захоронили на кладбище в Переделкине, РИА-Новости (25 сентября 2009). Дата обращения 26 сентября 2009.
  28. ↑ Михаил Этельзон «От Синявинских болот до Гудзона»
  29. Зоя Межирова. Невозвращенец и не эмигрант // Журнал «Знамя». — М., 2014. — № 7.
  30. ↑ И. Кукулин «Хранитель страха и азарта»
  31. ↑ Юрий Безелянский «Воин. Поэт. Эмигрант»
  32. ↑ Борис Гасс «Люблю товарищей моих»
  33. ↑ М. Этельзон «Шар отпустив земной…»
  34. ↑ Social Security Death Index
  35. ↑ Прах Александра МЕЖИРОВА, перелетев океан, упокоился в Переделкино, в семейной могиле, рядом с матерью его жены Лёли — Февронией Епифановной Ященко
  36. ↑ Невозвращенец и не эмигрант
  37. ↑ Зоя Межирова
  38. ↑ Интервью с Зоей Межировой-Дженкинс (неопр.) (недоступная ссылка). Дата обращения 7 июля 2012. Архивировано 5 сентября 2014 года.
  39. ↑ И. И. Алиханов «Дней минувших анекдоты…»
  40. ↑ Патенты Л. П. Толстоуховой
  41. ↑ От дочери поэта, Зои Межировой: Из Москвы неоднократно приезжала Лидия Петровна — родная сестра Межирова.
  42. ↑ Марк Вейцман «В прошедшем времени: Александр Межиров»: Э. И. Неизвестный — двоюродный брат или, по другим данным, племянник поэта.
  43. ↑ Владимир Слепченко «Портрет Александра Межирова»: […] эти попытки неоднократно делал мой племянник Эрнст Неизвестный и у него ничего не вышло.
  44. ↑ Александр Белоусов «Наша идишская культура не исчезнет» Архивировано 3 февраля 2015 года.: Также упоминается, что дядей поэта (мужем тёти, концертмейстера Зинаиды Семёновны Судаковой) был известный советский скрипач и музыкальный педагог Юлиан Абрамович Судаков (Татьяна Ларцева: «Сокровенные желания исполняются» Архивная копия от 5 февраля 2015 на Wayback Machine).
  45. ↑ Александр Агеев «До и после войны»: А Межиров на этом фоне что? — младший лейтенант после великой войны, а в мирной жизни — биллиардист, картёжник, игрок.
  46. ↑ Интервью в «Литературной Газете» с дочерью поэта Зоей Межировой-Дженкинс: Мало кто знает, что отец его друга-одноклассника начал учить двух, тогда 12-летних, мальчиков игре в карты. С тех пор игра стала страстью, забвением, освобождением. Вначале он много проигрывал, что вызывало немалые трения в семье. Той же страстью был бильярд.
  47. ↑ Андрей Грицман «Одиночество гонит меня»: Линия игрока, линия бильярда в жизни Межирова отнюдь не случайное совпадение с его поэзией, да и игра в карты тоже.
  48. ↑ Илья Кукулин «Хранитель страха и азарта»
  49. ↑ Зоя Межирова «Фарфоровая чашка» Архивная копия от 9 февраля 2015 на Wayback Machine: Ведь так любимый им бильярд, да и игра в карты, которой Межиров профессионально обучался с двенадцатилетнего возраста[…]
  50. vz.ru Артиллерия бьёт по мёртвым
  51. В. Огрызко. Испуг на всю жизнь: Александр Межиров (неопр.) (недоступная ссылка). Литературная Россия (7 декабря 2007). Архивировано 26 июля 2014 года.
  52. ↑ Александр Петрович Межиров. Биография (неопр.). Хронос.
  53. ↑ «И В ЭМИГРАЦИЮ ИГРАЮ. И ДОИГРАЮ ДО КОНЦА.» (неопр.) (недоступная ссылка). Дата обращения 7 июля 2012. Архивировано 28 сентября 2013 года.
  54. ↑ Некролог в «Литературной газете» (неопр.) (недоступная ссылка). Дата обращения 8 февраля 2015. Архивировано 8 февраля 2015 года.
  55. ↑ Александр Межиров: И в эмиграцию играю. И доиграю до конца. (неопр.). Литературная газета (2014). Дата обращения 2 августа 2014.
  56. Михаил Синельников. Ранний звук (неопр.). Литературная газета (25 сентября 2013). Дата обращения 25 сентября 2013.
  57. ↑ Нина Большакова «Русский джентльмен: моя встреча с Александром Межировым»: […] знаменитый русский поэт, очень известный в России, и вот надо же, какое несчастье, память потерял!
  58. ↑ Борис Гасс «Встречи с Александром Межировым»: Александр Межиров, способный часами читать наизусть стихи в кругу друзей, на склоне лет потерял память…
  59. Екатерина Горбовская. Муки мифотворчества // Литературная Россия. — М., 2013. — № 44.
  • Аннинский Л. Неисчерпаемость поэзии // «Москва», 1963, № 12;
  • Вильям-Вильмонт Н. Еще не найденная дорога // «Лит. газета», 1948, 11 февр.;
  • Винокурова И. Со всеми вместе // Новый мир. — 1987. — № 9;
  • Глушкова Т. Мастер // Литературное обозрение. 1976. № 1;
  • Евтушенко Е. О двух поэтич. поколениях // «Лит. газета», 1955, 25 янв.;
  • Казак В. Лексикон русской литературы XX века. — М., 1996;
  • Кожинов В. Лирика военного поколения / Социалистический реализм и художественное развитие человечества. — М., 1966;
  • Кожинов В. Всего опасней — полузнанья // «Моск. комсомолец», 1966, 15 июня;
  • Лавлинский Л. Ритмы жизнеутверждения (Заметки о поэмах «среднего» поколения) // «Знамя», 1966, № 6.
  • Лазарев Л. Продолжатели // «Лит. газета», 1950, 2 сент.;
  • Приходько В. Человек, пришедший с войны // Приходько В. Постижение лирики. — М., 1988;
  • Пьяных М. Поэзия Александра Межирова. — Л.: Советский писатель, 1985. — 208 с.;
  • Пьяных М. // Русские писатели, XX век. — Ч. 2. — М., 1998;
  • Таганов Л. Возраст поэта: Лирика А. Межирова // Таганов Л. На поэтических меридианах. — Ярославль, 1975;
  • Урбан А. Динамика поэтического мира: Александр Межиров // Урбан А. В настоящем времени. — Л., 1984.
  • Урбан Л. Ответственность за слово // «Нева», 1962, № 6;
  • Александр Межиров в «Журнальном зале»
  • Александр Межиров. Стихи
  • Межиров в «Стихии»
  • Александр Межиров. Стихи разных лет
  • Евгений Евтушенко об Александре Межирове. Строфы века. Антология русской поэзии.
  • Андрей Немзер. Умер Александр Межиров
  • Олег Хлебников. Загар вчерашних похорон. «Новая газета», № 106, 25—26 сентября 2009
  • Михаил Синельников. Стих расхожий. «Дружба Народов», № 5, 2011
  • Дмитрий Сухарев. Прощание с Межировым. «Иерусалимский журнал», № 30, 2009
  • Тамара Жирмунская. «Гражданская война вплотную подступила…». Памяти Александра Межирова. «Континент», № 142, 2009
  • Волшебство мастера. Некролог. «Литературная газета», № 22, 27 мая 2009
  • Зоя Межирова. Веяние идеала//Знамя, № 8, 2012
  • Александр Межиров. Стихи и проза из архива. Журнал «Арион», № 1, 2013
  • Владимир Мощенко. Запекшаяся капелька слезы. «Дружба народов», № 9, 2013
  • Сергей Мнацаканян. 100 встреч Литературная газета, № 38(6431), 2013
  • Вечер в Центральном Доме литераторов, посвящённый 90-летию А. П. Межирова
  • На всякий случай Литературная газета, № 3, 2014
  • Одной-единой страсти ради // Московский комсомолец, 8 мая 2014
  • Речь Михаила Синельникова на вечере в ЦДЛ, посвящённом А. П. Межирову // Зинзивер, № 3(59), 2014
  • Ал. Сорокин. Фантазёр, мудрец, игрок. Воспоминания об Александре Межирове // Дружба народов, № 5, 2014
  • Сергей Каратов. Так надо было // Литературная газета, 17 декабря 2014
  • Презентация документального фильма «Поэзия подвига. Александр Межиров» // 6 октября 2016 г.
  • Олег Хлебников. Загар вчерашних похорон // Новая газета, 2009, 28 сентября
  • Зоя Межирова. Только собственный звук // Литературная Россия, 2018, № 32, 7 сентября

ru.wikipedia.org


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.