Стихи маяковского про париж


Париж — Маяковский. Полный текст стихотворения — Париж

(Разговорчики с Эйфелевой башней)Обшаркан мильоном ног.
Исшелестен тыщей шин.
Я борозжу Париж —
до жути одинок,
до жути ни лица,
до жути ни души.
Вокруг меня —
авто фантастят танец,
вокруг меня —
из зверорыбьих морд —
еще с Людовиков
свистит вода, фонтанясь.
Я выхожу
на Place de la Concorde.
Я жду,
пока,
подняв резную главку,
домовьей слежкою ума́яна,
ко мне,
к большевику,
на явку
выходит Эйфелева из тумана.
— Т-ш-ш-ш,
башня,
тише шлепайте! —
увидят! —
луна — гильотинная жуть.
Я вот что скажу
(пришипился в шепоте,
ей
в радиоухо
шепчу,
жужжу):
— Я разагитировал вещи и здания.
Мы —
только согласия вашего ждем.
Башня —
хотите возглавить восстание?
Башня —
мы
вас выбираем вождем!
Не вам —
образцу машинного гения —
здесь
таять от аполлинеровских
вирш.
Для вас
не место — место гниения —
Париж проституток,
поэтов,
бирж.
Метро согласились,
метро со мною —
они
из своих облицованных нутр
публику выплюют —
кровью смоют
со стен
плакаты духов и пудр.
Они убедились —
не ими литься
вагонам богатых.
Они не рабы!
Они убедились —
им
более к лицам
наши афиши,
плакаты борьбы.
Башня —
улиц не бойтесь!
Если
метро не выпустит уличный грунт —
грунт
исполосуют рельсы.
Я подымаю рельсовый бунт.
Боитесь?
Трактиры заступятся стаями?
Боитесь?
На помощь придет Рив-гош.
Не бойтесь!
Я уговорился с мостами.
Вплавь
реку
переплыть
не легко ж!
Мосты,
распалясь от движения злого,
подымутся враз с парижских боков.
Мосты забунтуют.
По первому зову —
прохожих ссыпят на камень быков.
Все вещи вздыбятся.
Вещам невмоготу.
Пройдет
пятнадцать лет
иль двадцать,
обдрябнет сталь,
и сами
вещи
тут
пойдут
Монмартрами
на ночи продаваться.
Идемте, башня!
К нам!
Вы —
там,
у нас,
нужней!
Идемте к нам!
В блестеньи стали,
в дымах —
мы встретим вас.
Мы встретим вас нежней,
чем первые любимые любимых.
Идем в Москву!
У нас
в Москве
простор.
Вы
— каждой! —
будете по улице иметь.
Мы
будем холить вас:
раз сто
за день
до солнц расчистим вашу сталь и медь.
Пусть
город ваш,
Париж франтих и дур,
Париж бульварных ротозеев,
кончается один, в сплошной складбищась Лувр,
в старье лесов Булонских
и музеев.
Вперед!
Шагни четверкой мощных лап,
прибитых чертежами Эйфеля,
чтоб в нашем небе твой израдиило лоб,
чтоб наши звезды пред тобою сдрейфили!
Решайтесь, башня, —
нынче же вставайте все,
разворотив Париж с верхушки и до низу!
Идемте!
К нам!
К нам, в СССР!
Идемте к нам —
я
вам достану визу!

www.culture.ru

Владимир Маяковский «Париж»

Обшаркан мильоном ног.
Исшелестен тыщей шин.
Я борозжу Париж -
до жути одинок,
до жути ни лица,
до жути ни души.
Вокруг меня -
авто фантастят танец,
вокруг меня -
из зверорыбьих морд -
ещё с Людовиков
свистит вода, фонтанясь.
Я выхожу
на Place de la Concorde.
Я жду,
пока,
подняв резную главку,
домовьей слежкою умаяна,
ко мне,
к большевику,
на явку
выходит Эйфелева из тумана.
- Т-ш-ш-ш,
башня,
тише шлёпайте! -
увидят! -
луна - гильотинная жуть.
Я вот что скажу
(пришипился в шёпоте,
ей
в радиоухо
шепчу,
жужжу):
- Я разагитировал вещи и здания.
Мы -
только согласия вашего ждём.
Башня -
хотите возглавить восстание?
Башня -
мы
вас выбираем вождём!
Не вам -
образцу машинного гения -
здесь
таять от аполлинеровских вирш.
Для вас
не место - место гниения -
Париж проституток,
поэтов,
бирж.
Метро согласились,
метро со мною -
они
из своих облицованных нутр
публику выплюют -
кровью смоют
со стен
плакаты духов и пудр.
Они убедились -
не ими литься
вагонам богатых.
Они не рабы!
Они убедились -
им
более к лицам
наши афиши,
плакаты борьбы.
Башня -
улиц не бойтесь!
Если
метро не выпустит уличный грунт -
грунт
исполосуют рельсы.
Я подымаю рельсовый бунт.
Боитесь?
Трактиры заступятся стаями?
Боитесь?
На помощь придёт Рив-гош.
Не бойтесь!
Я уговорился с мостами.
Вплавь
реку
переплыть
не легко ж!
Мосты,
распалясь от движения злого,
подымутся враз с парижских боков.
Мосты забунтуют.
По первому зову -
прохожих ссыпят на камень быков.
Все вещи вздыбятся.
Вещам невмоготу.
Пройдёт
пятнадцать лет
иль двадцать,
обдрябнет сталь,
и сами
вещи
тут
пойдут
Монмартрами на ночи продаваться.
Идёмте, башня!
К нам!
Вы -
там,
у нас,
нужней!
Идёмте к нам!
В блестеньи стали,
в дымах -
мы встретим вас.
Мы встретим вас нежней,
чем первые любимые любимых.
Идём в Москву!
У нас
в Москве
простор.
Вы
- каждой! -
будете по улице иметь.
Мы
будем холить вас:
раз сто
за день
до солнц расчистим вашу сталь и медь.
Пусть
город ваш,
Париж франтих и дур,
Париж бульварных ротозеев,
кончается один, в сплошной складбищась Лувр,
в старье лесов Булонских и музеев.
Вперёд!
Шагни четвёркой мощных лап,
прибитых чертежами Эйфеля,
чтоб в нашем небе твой израдиило лоб,
чтоб наши звёзды пред тобою сдрейфили!
Решайтесь, башня, -
нынче же вставайте все,
разворотив Париж с верхушки и до низу!
Идёмте!
К нам!
К нам, в СССР!
Идёмте к нам -
я
вам достану визу!

www.askbooka.ru

Владимир Маяковский - Париж: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

(Разговорчики с Эйфелевой башней)

Обшаркан мильоном ног.
Исшелестен тыщей шин.
Я борозжу Париж —
до жути одинок,
до жути ни лица,
до жути ни души.
Вокруг меня —
авто фантастят танец,
вокруг меня —
из зверорыбьих морд —
еще с Людовиков
свистит вода, фонтанясь.
Я выхожу
на Place de la Concorde.
Я жду,
пока,
подняв резную главку,
домовьей слежкою ума́яна,
ко мне,
к большевику,
на явку
выходит Эйфелева из тумана.
— Т-ш-ш-ш,
башня,
тише шлепайте! —
увидят! —
луна — гильотинная жуть.
Я вот что скажу
(пришипился в шепоте,
ей
в радиоухо
шепчу,
жужжу):
— Я разагитировал вещи и здания.
Мы —
только согласия вашего ждем.
Башня —
хотите возглавить восстание?
Башня —
мы
вас выбираем вождем!
Не вам —
образцу машинного гения —
здесь
таять от аполлинеровских
вирш.
Для вас
не место — место гниения —
Париж проституток,
поэтов,
бирж.
Метро согласились,
метро со мною —
они
из своих облицованных нутр
публику выплюют —
кровью смоют
со стен
плакаты духов и пудр.
Они убедились —
не ими литься
вагонам богатых.
Они не рабы!
Они убедились —
им
более к лицам
наши афиши,
плакаты борьбы.
Башня —
улиц не бойтесь!
Если
метро не выпустит уличный грунт —
грунт
исполосуют рельсы.
Я подымаю рельсовый бунт.
Боитесь?
Трактиры заступятся стаями?
Боитесь?
На помощь придет Рив-гош.
Не бойтесь!
Я уговорился с мостами.
Вплавь
реку
переплыть
не легко ж!
Мосты,
распалясь от движения злого,
подымутся враз с парижских боков.
Мосты забунтуют.
По первому зову —
прохожих ссыпят на камень быков.
Все вещи вздыбятся.
Вещам невмоготу.
Пройдет
пятнадцать лет
иль двадцать,
обдрябнет сталь,
и сами
вещи
тут
пойдут
Монмартрами
на ночи продаваться.
Идемте, башня!
К нам!
Вы —
там,
у нас,
нужней!
Идемте к нам!
В блестеньи стали,
в дымах —
мы встретим вас.
Мы встретим вас нежней,
чем первые любимые любимых.
Идем в Москву!
У нас
в Москве
простор.
Вы
— каждой! —
будете по улице иметь.
Мы
будем холить вас:
раз сто
за день
до солнц расчистим вашу сталь и медь.
Пусть
город ваш,
Париж франтих и дур,
Париж бульварных ротозеев,
кончается один, в сплошной складбищась Лувр,
в старье лесов Булонских
и музеев.
Вперед!
Шагни четверкой мощных лап,
прибитых чертежами Эйфеля,
чтоб в нашем небе твой израдиило лоб,
чтоб наши звезды пред тобою сдрейфили!
Решайтесь, башня, —
нынче же вставайте все,
разворотив Париж с верхушки и до низу!
Идемте!
К нам!
К нам, в СССР!
Идемте к нам —
я
вам достану визу!

Анализ стихотворения «Париж» Маяковского

Произведение Владимира Владимировича Маяковского с романтическим названием «Париж» революционно по духу и авангардно по форме.

Стихотворение датируется 1923 годом. Создано оно по впечатлениям прошлогодней осенней поездки поэта во Францию. По возвращении он написал цикл очерков и несколько стихотворений на тему европейской действительности, увиденной глазами пролетарского поэта. Жанр – фантазия в духе соцреализма, размер – акцентный стих, помещенный на головокружительную лесенку слов и смыслов, с внезапно то и дело всплывающей неожиданной рифмой. Начинается стихотворение с эффектной аллитерации, похода шипящих на Париж. Лексический повтор становится каркасом перечислительной градации: до жути. «Ни лица, ни души»: сытость и самодовольство написаны на них. Автомобили взметают дорожную грязь и пачкают брюки советского гостя. «Фантастят танец»: в этой метафоре – потрясение человека техническим прогрессом. Обращает на себя внимание глагольный неологизм. «С Людовиков вода»: имеются в виду фигурные водостоки. Наконец, он начинает вести разговорчики (слово с чуть тюремным жаргоном) с Эйфелевой башней. Есть и ее беглый портрет. Разочаровавшись в людях, он предлагает возглавить восстание ей. Вновь змейка шипящих, имитирующих шепот. Герой обращается к башне на «вы». Г. Аполлинер, чьи стихи он считает оскорблением для ее радиоуха, известный стихотворец того времени. Далее он хлестко характеризует сам город: место гниения. Похожими эпитетами он бичевал в свое время Петербург. Оказывается, к бунту уже присоединилось метро. Жеманная реклама с его стен будет смыта кровью скучающей публики. Только так, чтобы не было возврата. «Они не рабы!»: призыв к восстанию машин. Все несогласные, уютно устроившиеся, люди будут ликвидированы слаженными действиями мостов и рельсов. Он прогнозирует, что революция неизбежна – ну, лет пятнадцать-двадцать максимум этот ветшающий колосс еще простоит, но не более. Старую жизнь, культуру – на свалку. «Идем в Москву!» Уяснив, что уговоры к решительным действиям бесполезны, он зовет сталь и медь в СССР. «Я достану визу!»: кричит поэт, пытаясь спасти последнее живое существо в Париже – башню. Лексика просторечная, с прозаизмами. Множество восклицаний, лексических повторов. Еще неологизм: складбищась.

После заграничного путешествия В. Маяковский создает свое видение буржуазного Парижа.

rustih.ru

Маяковский Владимир. Читать стих на Оллам.ру

(Разговорчики с Эйфелевой башней)

Обшаркан мильоном ног.
Исшелестен тыщей шин.
Я борозжу Париж –
до жути одинок,
до жути ни лица,
до жути ни души.
Вокруг меня –
авто фантастят танец,
вокруг меня –
из зверорыбьих морд –
еще с Людовиков
свистит вода, фонтанясь.
Я выхожу
на Place de la Concorde[2].
Я жду,
пока,
подняв резную главку,
домовьей слежкою ума́яна,
ко мне,
к большевику,
на явку
выходит Эйфелева из тумана.
– Т-ш-ш-ш,
башня,
тише шлепайте! –
увидят! –
луна – гильотинная жуть.
Я вот что скажу
(пришипился в шепоте,
ей
в радиоухо
шепчу,
жужжу):
– Я разагитировал вещи и здания.
Мы –
только согласия вашего ждем.
Башня –
хотите возглавить восстание?
Башня –
мы
вас выбираем вождем!
Не вам –
образцу машинного гения –
здесь
таять от аполлинеровских вирш.
Для вас
не место – место гниения –
Париж проституток,
поэтов,
бирж.
Метро согласились,
метро со мною –
они
из своих облицованных нутр
публику выплюют –
кровью смоют
со стен
плакаты духов и пудр.
Они убедились –
не ими литься
вагонам богатых.
Они не рабы!
Они убедились –
им
более к лицам
наши афиши,
плакаты борьбы.
Башня –
улиц не бойтесь!
Если
метро не выпустит уличный грунт –
грунт
исполосуют рельсы.
Я подымаю рельсовый бунт.
Боитесь?
Трактиры заступятся стаями?
Боитесь?
На помощь придет Рив-гош[3].
Не бойтесь!
Я уговорился с мостами.
Вплавь
реку
переплыть
не легко ж!
Мосты,
распалясь от движения злого,
подымутся враз с парижских боков.
Мосты забунтуют.
По первому зову –
прохожих ссыпят на камень быков.
Все вещи вздыбятся.
Вещам невмоготу.
Пройдет
пятнадцать лет
иль двадцать,
обдрябнет сталь,
и сами
вещи
тут
пойдут
Монмартрами на ночи продаваться.
Идемте, башня!
К нам!
Вы –
там,
у нас,
нужней!
Идемте к нам!
В блестеньи стали,
в дымах –
мы встретим вас.
Мы встретим вас нежней,
чем первые любимые любимых.
Идем в Москву!
У нас
в Москве
простор.
Вы
– каждой! –
будете по улице иметь.
Мы
будем холить вас:
раз сто
за день
до солнц расчистим вашу сталь и медь.
Пусть
город ваш,
Париж франтих и дур,
Париж бульварных ротозеев,
кончается один, в сплошной складбищась Лувр,
в старье лесов Булонских и музеев.
Вперед!
Шагни четверкой мощных лап,
прибитых чертежами Эйфеля,
чтоб в нашем небе твой израдиило лоб,
чтоб наши звезды пред тобою сдрейфили!
Решайтесь, башня, –
нынче же вставайте все,
разворотив Париж с верхушки и до низу!
Идемте!
К нам!
К нам, в СССР!
Идемте к нам –
я
вам достану визу!

[1923]

ollam.ru

Владимир Маяковский — Париж » Читать полный текст стихотворения онлайн на СтихиРу.про

(Разговорчики с Эйфелевой башней)

Обшаркан мильоном ног.
Исшелестен тыщей шин.
Я борозжу Париж —
до жути одинок,
до жути ни лица,
до жути ни души.
Вокруг меня —
авто фантастят танец,
вокруг меня —
из зверорыбьих морд —
еще с Людовиков
свистит вода, фонтанясь.
Я выхожу
на Place de la Concorde.
Я жду,
пока,
подняв резную главку,
домовьей слежкою ума́яна,
ко мне,
к большевику,
на явку
выходит Эйфелева из тумана.
— Т-ш-ш-ш,
башня,
тише шлепайте! —
увидят! —
луна — гильотинная жуть.
Я вот что скажу
(пришипился в шепоте,
ей
в радиоухо
шепчу,
жужжу):
— Я разагитировал вещи и здания.
Мы —
только согласия вашего ждем.
Башня —
хотите возглавить восстание?
Башня —
мы
вас выбираем вождем!
Не вам —
образцу машинного гения —
здесь
таять от аполлинеровских
вирш.
Для вас
не место — место гниения —
Париж проституток,
поэтов,
бирж.
Метро согласились,
метро со мною —
они
из своих облицованных нутр
публику выплюют —
кровью смоют
со стен
плакаты духов и пудр.
Они убедились —
не ими литься
вагонам богатых.
Они не рабы!
Они убедились —
им
более к лицам
наши афиши,
плакаты борьбы.
Башня —
улиц не бойтесь!
Если
метро не выпустит уличный грунт —
грунт
исполосуют рельсы.
Я подымаю рельсовый бунт.
Боитесь?
Трактиры заступятся стаями?
Боитесь?
На помощь придет Рив-гош.
Не бойтесь!
Я уговорился с мостами.
Вплавь
реку
переплыть
не легко ж!
Мосты,
распалясь от движения злого,
подымутся враз с парижских боков.
Мосты забунтуют.
По первому зову —
прохожих ссыпят на камень быков.
Все вещи вздыбятся.
Вещам невмоготу.
Пройдет
пятнадцать лет
иль двадцать,
обдрябнет сталь,
и сами
вещи
тут
пойдут
Монмартрами
на ночи продаваться.
Идемте, башня!
К нам!
Вы —
там,
у нас,
нужней!
Идемте к нам!
В блестеньи стали,
в дымах —
мы встретим вас.
Мы встретим вас нежней,
чем первые любимые любимых.
Идем в Москву!
У нас
в Москве
простор.
Вы
— каждой! —
будете по улице иметь.
Мы
будем холить вас:
раз сто
за день
до солнц расчистим вашу сталь и медь.
Пусть
город ваш,
Париж франтих и дур,
Париж бульварных ротозеев,
кончается один, в сплошной складбищась Лувр,
в старье лесов Булонских
и музеев.
Вперед!
Шагни четверкой мощных лап,
прибитых чертежами Эйфеля,
чтоб в нашем небе твой израдиило лоб,
чтоб наши звезды пред тобою сдрейфили!
Решайтесь, башня, —
нынче же вставайте все,
разворотив Париж с верхушки и до низу!
Идемте!
К нам!
К нам, в СССР!
Идемте к нам —
я
вам достану визу!

© Автор: Маяковский Владимир Владимирович

Загрузка... 3

stihiru.pro

Владимир Маяковский - Париж: стихотворение, читать текст

Стихотворения русских поэтов » Стихи Владимира Маяковского » Владимир Маяковский — Париж

 

(Разговорчики с Эйфелевой башней)

Обшаркан мильоном ног.
Исшелестен тыщей шин.
Я борозжу Париж —
до жути одинок,
до жути ни лица,
до жути ни души.
Вокруг меня —
авто фантастят танец,
вокруг меня —
из зверорыбьих морд —
еще с Людовиков
свистит вода, фонтанясь.
Я выхожу
на Place de la Concorde.
Я жду,
пока,
подняв резную главку,
домовьей слежкою ума́яна,
ко мне,
к большевику,
на явку
выходит Эйфелева из тумана.
— Т-ш-ш-ш,
башня,
тише шлепайте! —
увидят! —
луна — гильотинная жуть.
Я вот что скажу
(пришипился в шепоте,
ей
в радиоухо
шепчу,
жужжу):
— Я разагитировал вещи и здания.
Мы —
только согласия вашего ждем.
Башня —
хотите возглавить восстание?
Башня —
мы
вас выбираем вождем!
Не вам —
образцу машинного гения —
здесь
таять от аполлинеровских
вирш.
Для вас
не место — место гниения —
Париж проституток,
поэтов,
бирж.
Метро согласились,
метро со мною —
они
из своих облицованных нутр
публику выплюют —
кровью смоют
со стен
плакаты духов и пудр.
Они убедились —
не ими литься
вагонам богатых.
Они не рабы!
Они убедились —
им
более к лицам
наши афиши,
плакаты борьбы.
Башня —
улиц не бойтесь!
Если
метро не выпустит уличный грунт —
грунт
исполосуют рельсы.
Я подымаю рельсовый бунт.
Боитесь?
Трактиры заступятся стаями?
Боитесь?
На помощь придет Рив-гош.
Не бойтесь!
Я уговорился с мостами.
Вплавь
реку
переплыть
не легко ж!
Мосты,
распалясь от движения злого,
подымутся враз с парижских боков.
Мосты забунтуют.
По первому зову —
прохожих ссыпят на камень быков.
Все вещи вздыбятся.
Вещам невмоготу.
Пройдет
пятнадцать лет
иль двадцать,
обдрябнет сталь,
и сами
вещи
тут
пойдут
Монмартрами
на ночи продаваться.
Идемте, башня!
К нам!
Вы —
там,
у нас,
нужней!
Идемте к нам!
В блестеньи стали,
в дымах —
мы встретим вас.
Мы встретим вас нежней,
чем первые любимые любимых.
Идем в Москву!
У нас
в Москве
простор.
Вы
— каждой! —
будете по улице иметь.
Мы
будем холить вас:
раз сто
за день
до солнц расчистим вашу сталь и медь.
Пусть
город ваш,
Париж франтих и дур,
Париж бульварных ротозеев,
кончается один, в сплошной складбищась Лувр,
в старье лесов Булонских
и музеев.
Вперед!
Шагни четверкой мощных лап,
прибитых чертежами Эйфеля,
чтоб в нашем небе твой израдиило лоб,
чтоб наши звезды пред тобою сдрейфили!
Решайтесь, башня, —
нынче же вставайте все,
разворотив Париж с верхушки и до низу!
Идемте!
К нам!
К нам, в СССР!
Идемте к нам —
я
вам достану визу!

rupoets.ru

«Город (Один Париж...)» - Стихотворение Владимира Маяковского

Один Париж — адвокатов, казарм, другой — без казарм и без Эррио. Не оторвать от второго глаза — от этого города серого. Со стен обещают: «Un verr de Koto donne de l'energie»1 Вином любви каким и кто мою взбудоражит жизнь? Может, критики знают лучше. Может, их и слушать надо. Но кому я, к черту, попутчик! Ни души не шагает рядом. Как раньше, свой раскачивай горб впереди поэтовых арб — неси, один, и радость, и скорь, и прочий людской скарб. Мне скучно здесь одному впереди,— поэту не надо многого,— пусть только время скорей родит такого, как я, быстроногого. Мы рядом пойдем дорожной пыльцой. Одно желанье пучит: мне скучно — желаю видеть в лицо, кому это я попутчик?! «Je suis un chameau»2, в плакате стоят литеры, каждая — фут. Совершенно верно: «Je suis»,— это «я», а «chameau» — это «я верблюд». Лиловая туча, скорей нагнись, меня и Париж полей, чтоб только скорей зацвели огни длиной Елисейских полей. Во все огонь — и небу в темь и в чернь промокшей пыли. В огне жуками всех систем жужжат автомобили. Горит вода, земля горит, горит асфальт до жжения, как будто зубрят фонари таблицу умножения. Площадь красивей и тысяч дам-болонок. Эта площадь оправдала б каждый город. Если б был я Вандомская колонна, я б женился на Place de la ConcordePlace de la Concorde — Площадь Согласия..

Владимир Маяковский. Навек любовью ранен. Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

rupoem.ru

Читать книгу Париж Владимира Владимировича Маяковского : онлайн чтение

Владимир Маяковский
Париж (1924–1925)
Цикл стихотворений
ЕДУ

 
Билет —
         щелк.
               Щека —
                      чмок.
Свисток —
          и рванулись туда мы
куда,
      как сельди,
                  в сети чулок
                         плывут
       кругосветные дамы.
Сегодня приедет —
                  уродом-урод,
а завтра —
           узнать посмейте-ка:
в одно
       разубран
                и город и рот —
помады,
                                  огней косметика.
Веселых
        тянет в эту вот даль.
В Париже грустить?
                   Едва ли!
В Париже
         площадь
                 и та Этуаль,
а звезды —
           так сплошь этуали.
                         Засвистывай,
             трись,
                    врезайся и режь
сквозь Льежи
             и об Брюссели.
Но нож
       и Париж,
                и Брюссель,
                            и Льеж —
тому,
                                кто, как я, обрусели.
Сейчас бы
          в сани
                 с ногами —
в снегу,
         как в газетном листе б…
Свисти,
        заноси снегами
меня,
      прихерсонская степь…
                         Вечер,
       поле,
             огоньки,
дальняя дорога, —
сердце рвется от тоски,
а в груди —
            тревога.
Эх, раз,
         еще раз,
стих – в пляс.
                         Эх, раз,
         еще раз,
рифм хряск.
Эх, раз,
         еще раз,
еще много, много раз…
Люди
     разных стран и рас,
копая порядков грядки,
увидев,
                                  как я
              себя протряс,
скажут:
        в лихорадке.
 

1925

ГОРОД

 
Один Париж —
             адвокатов,
                        казарм,
другой —
         без казарм и без Эррио.
Не оторвать
            от второго
                       глаза —
от этого города серого.
                         Со стен обещают:
                 «Un verre de Koto
donne de l’energie»[1].
Вином любви
            каким
                  и кто
мою взбудоражит жизнь?
Может,
       критики
               знают лучше.
                         Может,
       их
          и слушать надо.
Но кому я, к черту, попутчик!
Ни души
        не шагает
                  рядом.
Как раньше,
            свой
                 раскачивай горб
                         впереди
        поэтовых арб —
неси,
      один,
            и радость,
                       и скорбь,
и прочий
         людской скарб.
Мне скучно
           здесь
                                           одному
                        впереди, —
поэту
      не надо многого, —
пусть
      только
             время
                   скорей родит
такого, как я,
               быстроногого.
                         Мы рядом
         пойдем
                дорожной пыльцой.
Одно
     желанье
             пучит:
мне скучно —
             желаю
                   видеть в лицо,
кому это
                                   я
           попутчик?!
«Je suis un chameau»[2],
                      в плакате стоят
литеры,
        каждая – фут.
Совершенно верно:
                  «je suis», —
                                это
                                     «я»,
                         a «chameau» —
               это
                   «я верблюд».
Лиловая туча,
              скорей нагнись,
меня
     и Париж полей,
чтоб только
            скорей
                   зацвели огни
                         длиной
       Елисейских полей.
Во всё огонь —
               и небу в темь
и в чернь промокшей пыли.
В огне
       жуками
              всех систем
жужжат
       автомобили.
                         Горит вода,
            земля горит,
горит
      асфальт
              до жжения,
как будто
          зубрят
                 фонари
таблицу умножения.
Площадь
                                 красивей
                 и тысяч
                         дам-болонок.
Эта площадь
            оправдала б
                        каждый город.
Если б был я
             Вандомская колонна,
я б женился
            на Place de la Concorde[3].
 

1925

ВЕРЛЕН И СЕЗАН

 
Я стукаюсь
           о стол,
                   о шкафа острия —
четыре метра ежедневно мерь.
Мне тесно здесь
                в отеле Istria[4] —
на коротышке
             rue Campagne-Premiere[5].
Мне жмет.
                                    Парижская жизнь не про нас —
в бульвары
           тоску рассыпай.
Направо от нас —
                 Boulevard Montparnasse[6],
налево —
         Boulevard Raspail[7].
Хожу и хожу,
             не щадя каблука, —
хожу
                               и ночь и день я, —
хожу трафаретным поэтом, пока
в глазах
         не встанут виденья.
Туман – парикмахер,
                    он делает гениев —
загримировал
             одного
                    бородой —
Добрый вечер, m-r Тургенев.
                         Добрый вечер, m-me Виардо.
Пошел:
       «За что боролись?
                         А Рудин?..
А вы,
      именье
             возьми подпальни»…
Мне
    их разговор эмигрантский
                             нуден,
                         и юркаю
        в кафе от скульни.
Да.
    Это он,
            вот эта сова —
не тронул
          великого
                   тлен.
Приподнял шляпу:
                 «Comment ca va,
                         cher camarade Verlaine?»[8]
Откуда вас знаю?
                 Вас знают все.
И вот
      довелось состукаться.
Лет сорок
          вы тянете
                    свой абсент
из тысячи репродукций,
Я раньше
                                   вас
             почти не читал,
а нынче —
          вышло из моды, —
и рад бы прочесть —
                    не поймешь ни черта:
по-русски дрянь, —
                   переводы.
Не злитесь, —
              со мной,
                                                 должно быть, и вы
знакомы
        лишь понаслышке.
Поговорим
          о пустяках путевых,
о нашинском ремеслишке.
Теперь
       плохие стихи —
                      труха.
Хороший —
                                    себе дороже.
С хорошим
          и я б
                свои потроха
сложил
       под забором
                   тоже.
Бумаги
       гладь
             облевывая
                         пером,
       концом губы —
поэт,
      как блядь рублевая,
живет
      с словцом любым.
Я жизнь
        отдать
               за сегодня
                          рад.
                        Какая это громада!
Вы чуете
         слово —
                 пролетариат? —
ему
    грандиозное надо.
Из кожи
        надо
             вылазить тут,
а нас —
                                 к журнальчикам
                       премией.
Когда ж поймут,
                что поэзия —
                              труд,
что место нужно
                и время ей.
«Лицом к деревне» —
                    заданье дано, —
за гусли,
                                   поэты-други!
Поймите ж —
            лицо у меня
                        одно —
оно лицо,
          а не флюгер.
А тут и ГУС
            отверзает уста:
вопрос не решен.
                 «Который?
                        Поэт?
      Так ведь это ж —
                       просто кустарь,
простой кустарь,
                 без мотоРа».
Перо
     такому
            в язык вонзи,
прибей
       к векам кунсткамер.
                        Ты врешь.
          Еще
              не найден бензин,
что движет
           сердец кусками.
Идею
     нельзя
            замешать на воде.
В воде
       отсыреет идейка.
                        Поэт
     никогда
             и не жил без идей.
Что я —
        попугай?
                 индейка?
К рабочему
           надо
                идти серьезней —
недооценили их мы.
                        Поэты,
       покайтесь,
                  пока не поздно,
во всех
        отглагольных рифмах.
У нас
      поэт
           событья берет —
опишет
       вчерашний гул,
                        а надо
       рваться
               в завтра,
                         вперед,
чтоб брюки
           трещали
                   в шагу.
В садах коммуны
                вспомнят о барде —
какие
                               птицы
            зальются им?
Что
    будет
          с веток
                  товарищ Вардин
рассвистывать
              свои резолюции?!
За глотку возьмем.
                   «Теперь поори,
                        несбитая быта морда!»
И вижу,
        зависть
                зажглась и горит
в глазах
         моего натюрморта.
И каплет
         с Верлена
                   в стакан слеза.
Он весь —
                                   как зуб на сверле.
Тут
    к нам
          подходит
                   Поль Сезан:
«Я
   так
       напишу вас, Верлен».
Он пишет.
          Смотрю,
                                           как краска свежа.
Monsieur,
          простите вы меня,
у нас
      старикам,
                как под хвост вожжа,
бывало
       от вашего имени.
Бывало —
         сезон,
                                         наш бог – Ван-Гог,
другой сезон —
                Сезан.
Теперь
       ушли от искусства
                         вбок —
не краску любят,
                 а сан.
Птенцы —
         у них
                                         молоко на губах, —
а с детства
            к смирению падки.
Большущее имя взяли
                     АХРР,
а чешут
        ответственным
                      пятки.
Небось
       не напишут
                                           мой портрет, —
не трут
        понапрасну
                    кисти.
Ведь то же
           лицо как будто, —
                             ан, нет,
рисуют
       кто поцекистей.
Сезан
                               остановился на линии,
и весь
       размерсился – тронутый.
Париж,
       фиолетовый,
                   Париж в анилине,
вставал
        за окном «Ротонды».
 

1925

NOTRE-DAME

 
Другие здания
              лежат,
                     как грязная кора,
в воспоминании
               о Notre-Dame’e[9].
Прошедшего
           возвышенный корабль,
о время зацепившийся
                     и севший на мель.
                         Раскрыли дверь —
                 тоски тяжелей;
желе
     из железа —
                 нелепее.
Прошли
       сквозь монаший
                      служилый елей
в соборное великолепие.
Читал
                                письмена,
                украшавшие храм,
про боговы блага
                 на небе.
Спускался в партер,
                    подымался к хорам,
смотрел удобства
                 и мебель.
Я вышел —
          со мной
                                            переводчица-дура,
щебечет
        бантиком-ротиком:
«Ну, как вам
             нравится архитектура?
Какая небесная готика!»
Я взвесил все
              и обдумал, —
                           ну вот:
он лучше Блаженного Васьки.
                         Конечно,
         под клуб не пойдет —
                              темноват, —
об этом не думали
                  классики.
Не стиль…
            Я в этих делах не мастак.
Не дался
         старью на съедение.
Но то хорошо,
                                        что уже места
готовы тебе
            для сидения.
Его
    ни к чему
              перестраивать заново —
приладим
         с грехом пополам,
а в наших —
            ни стульев нет,
                          ни органов.
Копнёшь —
          одни купола.
И лучше б оркестр,
                   да игра дорога —
сначала
        не будет финансов, —
а то ли дело,
              когда орган —
играй
                                хоть пять сеансов.
Ясно —
       репертуар иной —
фокстроты,
           а не сопенье.
Нельзя же
          французскому Госкино
духовные песнопения.
А для рекламы —
                не храм,
                                                   а краса —
старайся
         во все тяжкие.
Электрорекламе —
                 лучший фасад:
меж башен
          пустить перетяжки,
да буквами разными:
                    «Signe de Zoro»[10],
чтоб буквы бежали,
                                             как мышь.
Такая реклама
              так заорет,
что видно
          во весь Boulmiche[11].
А если
       и лампочки
                  вставить в глаза
химерам
        в углах собора,
                        Тогда —
        никто не уйдет назад:
подряд —
         битковые сборы!
Да, надо
         быть
              бережливым тут,
ядром
      чего
           не попортив.
                        В особенности,
               если пойдут
громить
        префектуру
                   напротив.
 

1925

ВЕРСАЛЬ

 
По этой
        дороге,
                спеша во дворец,
бесчисленные Людовики
трясли
       в шелках
                золоченых каретц
телес
      десятипудовики.
                         И ляжек
        своих
              отмахав шатуны,
по ней,
        марсельезой пропет,
плюя на корону,
                теряя штаны,
бежал
      из Парижа
                Капет.
                         Теперь
       по ней
              веселый Париж
гоняет
       авто рассияв, —
кокотки,
         рантье, подсчитавший барыш,
американцы
           и я.
Версаль.
                                   Возглас первый:
«Хорошо жили стервы!»
Дворцы
       на тыщи спален и зал —
и в каждой
           и стол
                  и кровать.
Таких
      вторых
             и построить нельзя —
                         хоть целую жизнь
                 воровать!
А за дворцом,
              и сюды,
                     и туды,
чтоб жизнь им
              была
                   свежа,
пруды,
       фонтаны,
                                          и снова пруды
с фонтаном
           из медных жаб.
Вокруг,
        в поощренье
                    жантильных манер,
дорожки
        полны статуями —
везде Аполлоны,
                а этих
                                                 Венер
безруких, —
            так целые уймы.
А дальше —
           жилья
                 для их Помпадурш —
Большой Трианон
                и Маленький.
Вот тут
        Помпадуршу
                                             водили под душ,
вот тут
        помпадуршины спаленки.
Смотрю на жизнь —
                  ах, как не нова!
Красивость —
             аж дух выматывает!
Как будто
          влип
               в акварель Бенуа,
                         к каким-то
           стишкам Ахматовой.
Я все осмотрел,
                поощупал вещи.
Из всей
        красотищи этой
мне
    больше всего
                 понравилась трещина
на столике
                                     Антуанетты.
В него
       штыка революции
                       клин
вогнали,
         пляша под распевку,
когда
      санкюлоты
                поволокли
на эшафот
                                   королевку.
Смотрю,
        а все же —
                   завидные видики!
Сады завидные —
                в розах!
Скорей бы
          культуру
                   такой же выделки,
но в новый,
                                     машинный розмах!
В музеи
        вот эти
                лачуги б вымести!
Сюда бы —
          стальной
                   и стекольный
рабочий дворец
               миллионной вместимости, —
такой,
                                чтоб и глазу больно.
Всем,
      еще имеющим
                  купоны
                         и монеты,
всем царям —
             еще имеющимся —
                             в назидание:
с гильотины неба,
                  головой Антуанетты,
                        солнце
       покатилось
                  умирать на зданиях.
Расплылась
           и лип
                 и каштанов толпа,
слегка
        листочки ворся.
Прозрачный
           вечерний
                                             небесный колпак
закрыл
       музейный Версаль.
 

1925

ЖОРЕС

 
Ноябрь,
        а народ
                зажат до жары.
Стою
     и смотрю долго:
на шинах машинных
                  мимо —
                         шары
катаются
                                   в треуголках.
Войной обагренные
                  руки
                       умыв,
и красные
          шансы
                взвесив,
коммерцию
          новую
                вбили в умы —
                         хотят
      спекульнуть на Жоресе.
Покажут рабочим —
                  смотрите,
                            и он
с великими нашими
                  тоже.
Жорес
      настоящий француз.
                         Пантеон
                         не станет же
             он
                тревожить.
Готовы
       потоки
              слезливых фраз.
Эскорт,
        колесницы —
                    эффект!
Ни с места!
                                      Скажите,
                     кем из вас
в окне
       пристрелен
                  Жорес?
Теперь
       пришли
              панихидами выть.
Зорче,
       рабочий класс!
                         Товарищ Жорес,
               не дай убить
себя
     во второй раз.
Не даст.
         Подняв
                знамен мачтовый лес,
спаяв
      людей
            в один
                                              плывущий флот,
громовый и живой,
                  по-прежнему
                             Жорес
проходит в Пантеон
                   по улице Суфло.
Он в этих криках,
                  несущихся вверх,
в знаменах,
            в шагах,
                                               в горбах
«Vivent les Soviets!..
                        A bas la guerre!..
Capitalisme a bas!..»[12]
И вот —
        взбегает огонь
                       и горит,
и песня
        краснеет у рта.
И кажется —
                                      снова
                  в дыму
                         пушкари
идут
     к парижским фортам.
Спиною
       к витринам отжали —
                           и вот
из книжек
          выжались
                                             тени.
И снова
        71-й год
встает
       у страниц в шелестении.
Гора
     на груди
              могла б подняться.
Там
    гневный окрик орет:
                        «Кто смел сказать,
                   что мы
                          в семнадцатом
предали
        французский народ?
Неправда,
          мы с вами,
                     французские блузники.
Забудьте
         этот
                                       поклеп дрянной.
На всех баррикадах
                   мы ваши союзники,
рабочий Крезо,
               и рабочий Рено».
 

1925

ПРОЩАНИЕ
(КАФЕ)

 
Обыкновенно
            мы говорим:
все дороги
           приводят в Рим.
Не так
       у монпарнасца.
Готов поклясться.
И Рем
      и Ромул,
               и Ремул и Ром
в «Ротонду» придут
                   или в «Дом»[13],
В кафе
       идут
            по сотням дорог,
плывут
       по бульварной реке.
Вплываю и я:
             «Garcon,
                                                un grog
americain!»[14]
Сначала
        слова
              и губы
                     и скулы
кафейный гомон сливал.
Но вот
       пошли
             вылупляться из гула
                         и лепятся
          фразой
                 слова.
«Тут
     проходил
              Маяковский давеча,
хромой —
         не видали рази?» —
«А с кем он шел?» —
                    «С Николай Николаичем», —
                         «С каким?» —
             «Да с великим князем!»
«С великим князем?
                   Будет врать!
Он кругл
         и лыс,
                как ладонь.
Чекист он,
           послан сюда
                       взорвать…» —
                         «Кого?» —
          «Буа-дю-Булонь[15].
Езжай, мол, Мишка…»
                      Другой поправил:
«Вы врете,
           противно слушать!
Совсем и не Мишка он,
                      а Павел.
Бывало, сядем —
               Павлуша! —
                         a тут же
         его, супруга,
                       княжна,
брюнетка,
          лет под тридцать…» —
«Чья?
      Маяковского?
                   Он не женат». —
«Женат —
         и на императрице». —
                         «На ком?
         Ее же расстреляли…» —
                                  «И он
поверил…
           Сделайте милость!
Ее ж Маяковский спас
                     за трильон!
Она же ж
         омолодилась!»
Благоразумный голос:
                                               «Да нет,
вы врете —
           Маяковский – поэт». —
«Ну да, —
          вмешалось двое саврасов, —
в конце
        семнадцатого года
в Москве
         чекой конфискован Некрасов
и весь
                                 Маяковскому отдан.
Вы думаете —
             сам он?
                     Сбондил до иот —
весь стих,
           с запятыми,
                       скраден.
Достанет Некрасова
                   и продает —
червонцев по десять
                                             на день».
Где вы,
        свахи?
               Подымись, Агафья!
Предлагается
             жених невиданный.
Видано ль,
           чтоб человек
                        с такою биографией
был бы холост
                                       и старел невыданный?!
Париж,
       тебе ль,
                столице столетий,
к лицу
       эмигрантская нудь?
Смахни
       за ушми
               эмигрантские сплетни.
Провинция! —
                                      не продохнуть. —
Я вышел
        в раздумье —
                     черт его знает!
Отплюнулся —
              тьфу, напасть!
Дыра
     в ушах
            не у всех сквозная —
другому
                                 может запасть!
Слушайте, читатели,
                    когда прочтете,
что с Черчиллем
                Маяковский
                           дружбу вертит
или
    что женился я
                  на кулиджевской тете,
то, покорнейше прошу, —
                                                 не верьте.
1925
[13] Кафе на Монпарнасе.
[14] Официант,
                  грог
                      по-американски! (франц.)
 

iknigi.net

Владимир Маяковский - Прочти и катай в Париж и в Китай: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

1

Собирайтесь, ребятишки,
наберите в руки книжки.
Вас
по разным странам света
покатает песня эта.
Начинается земля,
как известно, от Кремля.
За морем,
за сушею —
коммунистов слушают.
Те, кто работают,
слушают с охотою.
А буржуям этот голос
подымает дыбом волос.

2

От Кремля, в котором были,
мы летим в автомобиле
прямо на аэродром.
Здесь стоит
и треск и гром.
По поляне люди ходят,
самолету винт заводят.

3

Подходи,
не робей,
расправляй галстучки
и лети, как воробей,
даже
как ласточка!
Туча нам помеха ли?
Взяли и объехали!
Помни, кто глазеть полез, —
рот зажмите крепко,
чтоб не плюнуть с поднебес
дяденьке на кепку.

4

Опускаемся в Париже,
осмотреть Париж поближе.
Пошли сюда,
пошли туда —
везде одни французы.
Часть населения худа,
а часть другая —
с пузом.
Куда б в Париже ни пошел,
картину видишь ту же:
живет богатый хорошо,
а бедный —
много хуже.
Среди Парижа — башня
высокая страшно.

5

Везет нас поезд
целый день,
то лес,
то город мимо.
и
мимо ихних деревень
летим
с хвостом из дыма.

6

Качает пароход вода.
Лебедка тянет лапу —
подняла лапой чемодан,
а мы идем по трапу.
Пароход полный,
а кругом волны,
высоки и с_о_лоны.
Волны злятся —
горы вод
смыть грозятся пароход.
Ветер,
бурей не маши нам:
быстро движет нас машина;
под кормой крутя винтом,
погоняет этот дом.
Доехали до берега —
тут и Америка.

7

Издали —
как будто горки,
ближе — будто горы тыщей, —
вот какие
в Нью-Йорке
стоэтажные домища,
Все дни народ снует вокруг
с поспешностью блошиного,
не тратит
зря —
ни ног, ни рук,
а всё
творит машиною.
Как санки
по снегу
без пыли
скользят горой покатою,
так здесь
скользят автомобили,
и в них
сидят богатые.
Опять седобородый дым.
(Не бреет поезд бороду!)
Летим к волне другой воды,
летим к другому городу.
Хорош, да не близко
город Сан-Франциско.

8

Отсюда
вновь
за океан
плывут такие, как и я.
Среди океана
стоят острова,
здесь люди другие,
и лес, и трава.
Проехали,
и вот
она —
японская страна.

9

Легко представить можете
жителя Японии:
если мы — как лошади,
то они —
как пони.
Деревья здесь невелики.
Строенья
роста маленького.
Весной,
куда глаза ни кинь —
сады
в деревьях карликовых.
На острове
гора гулк_а_,
дымит,
гудит гора-вулкан.
И вдруг
проснется поутру
и хлынет
лавой на дом.
Но люди
не бросают труд.
Нельзя.
Работать надо.

10

Отсюда за морем —
Китай.
Садись
и за море катай.
От солнца Китай
пожелтел и высох.
Родина чая.
Родина риса.
Неплохо:
блюдо рисовой каши
и чай —
из разрисованных чашек.
Но рис
и чай
не всегда у китайца, —
английский купец на китайца
кидается:
«Отдавайте нам еду,
а не то —
войной иду!
На людях
мы
кататься привыкши.
Китайцев таких
называем «рикши».
В рабочих привыкли всаживать
пули.
Рабочих таких
называем «к_у_ли».

11

Мальчик китайский
русскому рад.
Встречает нас,
как брата брат.
Мы не грабители —
мы их не обидели.
За это
на нас
богатей английский
сжимает кулак,
завидевши близко.
Едем схорониться
к советской границе.
Через Сибирь вас
провозит экспресс.
Лес да горы,
горы и лес.
И вот
через 15 дней
опять Москва —
гуляйте в ней.

12

Разевают дети рот.
— Мы же
ехали вперед,
а приехали туда же.
Это странно,
страшно даже.
Маяковский,
ждем ответа.
Почему случилось это? —
А я ему:
— Потому,
что земля кругла,
нет на ней угла —
вроде мячика
в руке у мальчика.

rustih.ru

Маяковский в Париже. Портрет словами.

Он прибыл в Париж, но на вокзале его никто не встретил.

Не владевшему французским языком поэту пришлось самому добираться до маленькой гостиницы "Истрия" на Монпарнасе, где жила Эльза Триоле.

Сам Маяковский так описывал комнату в гостинице в стихотворении "Верлен и Сезанн":

"Я стукаюсь о стол, о шкафа острия - четыре метра ежедневно мерь. Мне тесно здесь в отеле Istria - на коротышке Rue Campagne-Premiere".

О французской литературе он ничего не мог сказать, поскольку не знал языка:

"Я преклоняюсь перед великой французской литературой, я восхищаюсь ею, и я молчу".

В Париже он, по собственному выражению, изъяснялся "на триоле" (бывший муж Эльзы Брик - Андрей Петрович Триоле). Его безумно раздражало незнание языка. Поэтический гений, фейерверк острот, каламбуров и блистательных рифм, за границей он был обречен на молчание!

На площади Concorde (Согласия) Маяковский остановил такси и сказал:

" Я влюблен в эту площадь и хотел бы на ней жениться. Пока хоть постоим и полюбуемся".

Мы знаем разговорчики поэта с эйфелевой башней, написаны в результате поездки Маяковского в Париж осенью 1922

...

Я выхожу на Place de la Concorde.

Я жду, пока, подняв резную главку,
домовьей слежкою ума́яна, ко мне, к большевику,
на явку выходит Эйфелева из тумана.
— Т-ш-ш-ш, башня, тише шлепайте! — увидят! — луна — гильотинная жуть.
Я вот что скажу (пришипился в шепоте, ей в радиоухо шепчу, жужжу):
— Я разагитировал вещи и здания.
Мы — только согласия вашего ждем.
Башня — хотите возглавить восстание?
Башня — мы вас выбираем вождем!
.....

Париж подарил поэту надежду на взаимную любовь …

В октябре 1928 года Татьяна Яковлева сопровождала поэта в качестве переводчицы.

Татьяна Яковлева...любовь Маяковского, жена графа... жена основателя Conde Nast...прекрасная шляпница...манекенщица. За ней ухаживали Александр Вертинский и Сергей Прокофьев. А Владимир Маяковский мечтал видеть своей женой…

От этой мгновенно вспыхнувшей и не состоявшейся любви ему осталась тайная печаль, а нам - волшебное стихотворение "Письмо Татьяне Яковлевой" со словами:

"Ты одна мне ростом вровень,
стань же рядом с бровью брови,
дай про этот важный вечер
рассказать по-человечьи.
...
Ты не думай, щурясь просто
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда, иди на перекресток
моих больших и неуклюжих рук.
Не хочешь? Оставайся и зимуй,
и это оскорбление на общий счет нанижем.
Я все равно тебя когда-нибудь возьму -
одну или вдвоем с Парижем.

Я Маяковского понимаю, любят не за что-то, любят вопреки.

Свой гонорар за парижские выступления Маяковский положит в банк на счет парижской цветочной фирмы с единственным условием, чтобы раз в неделю Татьяне Яковлевой приносили букет самых красивых цветов.

Из стихотворения «Прощанье» Владимира Владимировича Маяковского

"Подступай к глазам, разлуки жижа,

Сердце мне сентиментальностью расквась!

Я хотел бы жить и умереть в Париже,

Если б не было такой земли — Москва".

www.livemaster.ru

Владимир Маяковский - Прощанье: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

В авто,
Последний франк разменяв.
— В котором часу на Марсель?—
Париж
Бежит,
Провожая меня,
Во всей
Невозможной красе.
Подступай
К глазам,
Разлуки жижа,
Сердце
Мне
Сантиментальностью расквась!
Я хотел бы
Жить
И умереть в Париже,
Если 6 не было
Такой земли —
Москва.

Анализ стихотворения «Прощанье» Маяковского

Владимир Владимирович Маяковский был одним из немногих поэтов, которому можно было делать выезды за пределы СССР. Советские чиновники ни на йоту не сомневались в преданности «железного поэта» к своей Родине, поэтому пропуском за границу послужили его стихи, пьесы и поэмы с патриотическим посылом. Первое путешествие за рубеж состоялось в 1924 году во Францию. Эта романтическая страна настолько сильно впечатлила поэта, что он посвятил её столице целый цикл произведений под названием «Разговорчики с Эйфелевой башней»

В Париже поэт побывал со своей вечной музой Лилей Брик. В этом городе произошло их примирение, ведь Брик до этого увлеклась другим мужчиной, что сильно влияло на моральное состояние Маяковского, ибо он не мог понять, как близкий человек может так жестоко предать и изменить. Со временем он всё же смог отпустить обиду, а Париж лишь укрепил его уверенность в том, что он до сих пор счастлив вместе с этой женщиной.

Стихотворение «Прощание» Владимир Маяковский написал в 1925 году, а его центральным образом безусловно стал Париж. Поэт восхищался этим великолепным городом, воспевал его красоту. Каждая строчка была пропитана ноткой сентиментальности, каждое слово отображало нежелание уезжать оттуда. Поэт пишет, что за окнами авто город «бежит, провожая меня, во всей невозможной красе». Есть чувство горечи из-за расставания с полюбившимся городом, которое заставило подступить к глазам «разлуки жижу». Основная тема стихотворения заключается непосредственно в самом названии. В Париже Маяковский был безгранично счастлив, он укрепил свои чувства, и вновь поверил в любовь, поэтому прощание со столицей Франции даётся ему настолько мучительно.

Следующая тема, которая поднимается в «Прощании» — это патриотизм. Автор всем сердцем любил свою страну и верил, что её ждёт светлое будущее. Поэт был предан отчизне и никогда бы не отказался от неё, ведь он яро пропагандировал самоотречение во имя социализма и призывал народ объединяться ради целей. Он мог не ладить с государственными служащими, провоцировать всех стихотворением «Вам!», но он готов был костьми лечь, чтобы защитить свою Родину, которую любил с тем же фанатическим направлением, как и Лилю.

«Прощание» заканчивается строчкой: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли — Москва». Да, он хотел бы до конца жизни жить в Париже, наслаждаться хрустящей выпечкой, пить изысканные вина, но есть родная земля, которая влечёт, и на которой он был похоронен через 5 лет.

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.