Стихи льюиса кэрролла


Льюис Кэрролл - Ранние стихи читать онлайн

Льюис Кэрролл

РАННИЕ СТИХИ

Она следит из-за плеча,
    Не разрешая спать,
Когда от боли я кричал,
    Велела не рыдать.

Смеясь, я зубы обнажил,
    Сказала: «Глуп твой смех».
Хотел попробовать я джин,
    Рекла: «Пить залпом грех».

Отведать захотел рагу,
    В ответ: «Не смей вкушать»;
Я в бой собрался на бегу,
    Она: «Не воевать!»

«Так что ж мне делать? — я вскричал,
    Жизнь стала мне несносна!»
А фея молвит невзначай:
    «Не задавать вопросов!»

Мораль: Тебе нельзя!

(1845)

Пунктуальность

Нам сладко медлить день за днем;
    Беспечные созданья,
От суеты мы устаем,
    Все сделав с опозданьем.

Пусть каждый час обрящет свой
    И смысл, и назначенье.
Пусть реже нежит нас покой,
    Как дар в честь дня рожденья.

Когда приходит должный час,
    И ты будь там, где должно.
И пусть никто не видит нас
    Обрюзгшим и ничтожным.

Положим, в полчаса — обед,
    Будь точным — вот задание,
И в четверть будь уже одет
    И вниз спустись заранее.

Пусть время гонится за мной,
    Его ж мне не догнать!
Дверь открывая, слышу бой
    Часов, вот благодать!

Мораль: Лови момент, спеша и мчась,
    Ведь он не зря порхал.
Сорви цветок в заветный час,
    Пока он не завял.

I Сей фермер жил в местечке Ридл,
Наделал из лица повидл
    И дырок, взявши гроздь,
    Проткнувши нос насквозь,
Сказав: «Ах, надо ж, вышел идол!»

II Портной был эксцентричен, стар,
Сшил из бумаги пеньюар
    Едва ли больше ногтя,
    Носил его на локте:
Сказав: «Ведь мир — всего лишь пар!»

III Жил юноша в селе Опорт
Не вырос — ниже стал с тех пор,
    Как, возложив — вот факт! —
    На темя саркофаг,
Носил строительный раствор!

Его сестра — Люси О'Финнер —
Худела, и небеспричинно:
    Спала, но не под крышей,
    Как только дождь заслышит;
И выбросив обед в корзину.

«Сестра! Сестра! Пора бай-бай!
Скорей ложись и засыпай!
Ведь я же старший брат. Ступай!»

«Под нос получишь ты портянку!
Нет-нет! Подцепишь ты ветрянку!» —
Сестрица молвит в перебранке.

«Ах! Не буди во мне зверька!
Чтоб мне не жарить шашлыка,
Поймав тебя, как мотылька!»

Сестра разгневанно глядит,
А взгляд ликующе сердит:
«Ну-ну, попробуй! Подойди!»

А братик быстрый, как пострел,
На кухню к повару влетел
И сковородку дать велел.

«Дать сковородку? Не могу!
Зачем ты просишь на бегу!»
«Хочу ирландского рагу!

Сестру изжарю до среды!»
«Тогда, чтоб не было беды,
Не дам тебе сковороды!»

Мораль: Никогда не делай рагу из сестрицы.

Куплю ружье, а может, пушку,
Чтоб солнце взять скорей на мушку.
Когда ядро достигнет цели,
След будет виден две недели!

А если пуля выйдет косо
И улетит куда-то в космос,
В звезду попасть ей нелегко,
Ведь звезды слишком далеко!

Правила и нормы

В своем стремленье
Жить без крушений
Путь сопряженья
Покоя с бденьем
Ищи в продленье
Отдохновенья;
В соединенье
Его с решеньем
Жить в обсужденье
Рас положенья;
В приспособленье
Своих воззрений
С потоком мнений
Друзей; в смиренье
Жить средь лишений,
Но в наслажденье,
В живом общенье
Или в глубоком размышленье, —
Вот направленье
В мир без крушений.

Учи грамматику
И будь внимательным,
Пиши прилежно,
Поешь — пой нежно,
Будь полон планов,
Вставай же рано,
Пройдя шесть миль,
Стань резв, как жиль,
Будь веселей,
Приняв друзей.
Пей чай — не виски;
Не ешь ириски.
Будь хлеб твой — с маслом
А слово — ясным.

Коль ты не мот,
Забудь про мед.
Закрой дверь тише.
(Не хлопай! Слышишь?)
Пей лишь крем-соду.
Не суйся в воду,
Не зная броду.
Не чавкай сроду.
Нагар свечной
Сними — не стой.
Старушек не толкай,
Но почитай.
Не ешь теляток
Чуть из-под маток.
Мори иуду,
Но веруй в чудо.
Чужой кусок
Не съешь, дружок.
Ни пирога
Не дай врагам.

Мораль: Веди себя пристойно!

Я шел зловещею тропой
    Томимый смутным страхом,
Стал воздух от теней густой,
    Чернее тьмы и праха.

Чудовища в потемках рыщут,
    Зеленые зловеще,
Как будто ищут себе в пищу
    Созданья человечьи.

Не мог сказать, не мог взлететь,
    Я падал словно в пропасть.
И хищно стал в лицо глядеть
    Мне монстр, нещадно злобясь.

Когда, удерживая стон,
    Мой дух во тьме томился.
Мне голос был: «Вставайте, Джон!
    Вам ужас лишь приснился!»

(1850)

Ложные понятия

А мысль моя такого сорта:
Подумал — поделиться должен,
Но я молчу в круговороте
Идей. И ты будь осторожен!
Учить ученого — лишь портить!
Запомни это, если можно.

Хочу понять, приняв решенье,
Но кто подобное поймет:
Чем руководствуется гений
Войны, стремясь попрать народ,
Ученого, что уравненья
Решая, нищенски живет.

Все понял я, не став счастливей:
Не просветят власть наши мысли,
Как солнце не разгонит ливень,
Забравшись в голубые выси
Горячим летом. Терпеливо
Тружусь светло и бескорыстно,
Невежество — предатель лживый,
А мудрость сводит брови кисло.

Такой денек выдался


libking.ru

Читать онлайн электронную книгу Ранние стихи - Льюис Кэрролл. РАННИЕ СТИХИ бесплатно и без регистрации!

Меланхоличные куплеты будут быстренько вам спеты,

Они ж, очки подозревают, чувства сильно задевают,

Ну а последний стон мисс Арабеллы Джонс

Растопит сердце у камней в любой мороз.

Сухопар был Симон Смит, она же сохнет и глядит,

Он звал ее всегда мисс Джонс — не преступив черты,

Чтоб звать по имени — тем более на ты.

Сказала: «Симон дорогой», — он притворился, что глухой.

Затем пришла к сестре: «Сюзана! Как держится он?! —

                                                        Крайне странно!»

Сестра в ответ: «Ура! Ура! Так, значит, он влюблен.

Советую — скажи: любим, — пусть правду знает он!

Так напиши ему скорей, коль просит он об этом,

Что нравится нам хладный нрав, особенно же летом.

Скажи: у полицейской будки вам нужно повстречаться —

Примерно в девять, чтоб бежать и тайно повенчаться

С верной Арабеллой».

Вот написала — подписала — запечатала — послала — надела

                                               самый праздничный наряд:

Браслеты — броши — серьги — ожерелья и часы — пенсне

                                             и кольца, в коих бриллиант.

Мужчина от природы слаб и думает по простоте: все дело

                                                                   в красоте.

Она все ходит мимо торговца у ворот и ждет — прибудет Симон,

                                                         но Симон не идет.

Мерзла, кашляла в саду пустом, но, усадив на стул ее,

Кожевник дал пальто — и завернул ее.

От холода она изнемогла,

Но все же позвала, шепча: «Приди скорей, мой Симон, хоть

                                                               долго я ждала.

Хоть час уж минул, любимый Симон, придешь — я знаю, друг,

Но нет и речи, что время встречи ты перепутал вдруг.

Мой Симон! Мой Симон! О, прелестный сэр! О, прелестный сэр!

Милый Симон Смит, нежный Симон Смит!

Смотри идут: церковные часы, там — городские, и станционные

               часы, и все часы людские и все они двенадцать бьют!

Ты опоздал непоправимо, а я ждала, любимый Симон.

Хоть жизнь устроена хитро, тебя дождусь я просто: пройдешь ты

                                   рано утром, придешь ты рано утром.

А мы по морю — и кеб ускорим — и будем вскоре мы в

                                                             Гретна-Грин [19]Гретна-Грин — шотландская деревня, где тайно венчались пары. — Прим. пер. .

Когда же я и Симон Смит — о, что за грубое имя! Вульгарное имя!

Не буду счастлива, пока не сменит имя, когда он женится на мне,

               то он полюбит так меня, что он послушает, наверно!

И будет зваться Клэром —»

Мечталось в новолунье, сев на валун, ей:

Ждала — придет, ждала — найдет; она же станет неповторимой,

        если вместо Симон… а за спиной был странный господин,

Но вежливый: «Что ж, доброй ночи, мэм!

Я удивлен, что вы одна — не удивляйтесь, я один!

        Вы беззащитны — вам воров бояться надо.

Посмотрим! Одолжите мне — ведь злато, как из клада —

Колец излишки, все барахлишко. Зачем кричать так часто?

Давно покинул полицейский свой участок.

На кухне…» «О, вор вероломный и отъявленный злодей! —

Ее крик стал сердитей и смелей. —

Когда впервые Смиту руку отдала, я никогда бы не догадалась:

                                                он насолит столь изрядно.

Полиция ведь рядом? Симон, Симон! Как мог уязвить свою

                                                                    любовь?»

Сидят-галдят, галдят среди кухарок стражи, так сказать,

                                                    гражданского порядка.

Сыщик слышал — вопль и слезы прыщут:

«Отчего же полисмена никогда, никогда не сыщут?»

librebook.me

Читать книгу Охота на Снарка и другие стихи Льюиса Кэрролла : онлайн чтение

Из ранних стихов

Моя фея


Среди других волшебных фей
Одну я знаю фею;
Она мне говорит: – Не смей! —
И я уже не смею.

Захочется ли мне вздремнуть,
– Не спи! – она внушает.
Вина ли вздумаю глотнуть,
– Не пей! – предупреждает.

Порою станет мне смешно,
Она грозит: – Не смейся!
На Кэти загляжусь в окно,
Бормочет: – Не надейся!

– Так что же делать? – я вскричал,
От возмущенья розов.
Но тот же голос отвечал:
– Не задавай вопросов!

Мораль: Нельзя, и точка!

Загадочный гость


Помнится, я отдыхал за чтеньем какой-то брошюры,
Как вдруг: тук-тук-тук! – тихий звук, как ветерка дуновенье,
Раздался за дверью. Я крикнул сердито и громко: «Эй, кто там,
Хватит за дверью переминаться – входите!»
Робко вошел он, держа в руках цилиндр и перчатки,
И чрезвычайно учтиво, почтительно мне поклонился.
«Кто вы?» – вскричал я, озлясь. А он любезнейшим тоном,
Руку к сердцу прижав и кланяясь низко, ответил:
«Ваш препокорный слуга, господин Прикурамшувель”,
В бешенстве я колокольчик схватил и затряс им: «Эй, Энди,
Джордж, Томми, Дик! – завопил я. – Выставьте тотчас за двери
Этого господина!» Мой гость на меня без упрека, но с грустью
Тихо взглянул, смиренно попятился к двери,
Низко опять поклонился – и так, держа руку у сердца,
Со всевозможной учтивостью кротко навек удалился.

Мелодии

1

Один рядовой втихомолку
Втыкал себе в ухо иголку.
Но потом это дело
Ему надоело,
И бедняга ушел в самоволку.
2

Смастерил безобидный чудак
Из газетной бумаги колпак.
Но колпак зашатался,
И бедняк разрыдался:
«Видно, время пошло враскосяк!»

Из сб. «Фантасмагория»

Морские жалобы


Немало в мире гадких есть вещей —
Налоги, пауки, долги и хвори…
Но всех вещей несносней и глупей
Та, что зовется – Море.

Что значит море? Вот простой ответ:
Ведро воды разлейте в коридоре,
Теперь представьте – луже краю нет.
Вот что такое Море.

Ударьте палкой пса, чтоб он завыл;
Теперь представьте, что в едином хоре
Сто тысяч псов завыло что есть сил, —
Вот что такое Море.

Предстало мне виденье: длинный ряд
Мамаш и нянь, влекущих за собою
Лопатками вооруженных чад, —
Вот зрелище морское!

Кто деточкам лопатки изобрел?
Кто настрогал их столько, нам на горе?
Какой-нибудь заботливый осел —
Осел, влюбленный в Море.

Оно, конечно, тянет и манит —
Туда, где чайки реют на просторе…
Но если в лодке вас, пардон, тошнит,
На что вам это Море?

Ответьте мне: вы любите ли блох?
Не знаете? Тогда поймете вскоре,
Когда поселитесь – тяжелый вздох! —
В гостинице у Моря.

Охота вам скользить на валунах,
Глотать, барахтаясь, хинин в растворе
И вечно сырость ощущать в ногах? —
Рекомендую Море.

Вам нравится чай с солью и песком
И рыбный привкус даже в помидоре?
Вот вам совет – езжайте прямиком
Туда, где ждет вас Море;

Чтоб, вдалеке от мирных рощ и рек
Стоять и думать со слезой во взоре,
Зачем тебе, безумный человек,
Сия морока – Море?

Лук, седло и удила

Рыцарская баллада


Слуга, подай сюда мой лук,
Неси его скорей!
Конечно лук, а не урюк —
Зеленый лук-порей.
Да нашинкуй его, мой друг,
И маслицем полей!

Слуга, подай сюда седло —
Я гневом разогрет!
Не говори, что не дошло,
Ждать больше мочи нет.
Седло барашка, я сказал,
Подай мне на обед!

Слуга, подай мне удила —
Мне некогда шутить!
Пора! – была иль не была…
Что, что? Не может быть!
Как «нет удил»? Ну и дела…
А чем же мне удить?

Гайавата-фотограф


Гайавата изловчился,
Снял с плеча волшебный ящик
Из дощечек дикой сливы —
Гладких, струганых дощечек,
Полированных искусно;
Разложил, раскрыл, раздвинул
Петли и соединенья,
И составилась фигура
Из квадратов и трапеций,
Как чертеж для теоремы
Из учебника Эвклида.
Этот ящик непонятный
Водрузил он на треногу,
И семья, благоговейно
Жаждавшая фотографий,
На мгновение застыла
Перед мудрым Гайаватой.
Первым делом Гайавата
Брал стеклянную пластинку
И, коллодием покрывши,
Погружал ее в лоханку
С серебром азотнокислым
На одну иль две минуты.
Во-вторых, для проявленья
Фотографий растворял он
Пирогал, смешав искусно
С уксусною кислотою
И известной долей спирта.
В третьих, брал для закрепленья
Он раствор гипосульфита
(Эти дикие названья
Нелегко в строку ложатся,
Но легли, в конечном счете).
Вся семья поочередно
Пред фотографом садилась,
Каждый предлагал подсказки,
Превосходные идеи
И бесценные советы.

Первым сел отец семейства,
Предложил он сделать фоном
Бархатную драпировку,
Чтоб с классической колонны
Складками на стол стекала, —
Сам бы он сидел на стуле
И сжимал одной рукою
Некий свиток или карту,
А другую бы небрежно
На манер Наполеона
Заложил за край жилета,
Глядя вдаль упорным взором —
Как поэт, проснувшись в полдень,
В грезах смутных и виденьях
Ждущий завтрака в постели,
Или над волнами утка,
Гибнущая в урагане.
Замысел был грандиозен,
Но увы, он шевельнулся:
Нос, как видно, зачесался —
Мудрый план пошел насмарку.
Следующей смело вышла
Мать почтенная семейства,
Разодетая так дивно,
Что не описать словами,
В алый шелк, атлас и жемчуг —
В точности императрица.
Грациозно села боком
И осклабилась жеманно,
Сжав в руке букетик белый —
Пышный, как кочан капустный.
И пока ее снимали,
Дама рта не закрывала:
«Точно ли сижу я в профиль?
Не поднять ли бутоньерку?
Входит ли она в картину?
Может быть, мне повернуться?»
Непрерывно, как мартышка,
Лопотала – и, конечно,
Фотография пропала.

Следующим сел сниматься
Сын их, кембриджский студентус,
Предложил он, чтоб в портрете
Было больше плавных линий,
Направляющих все взоры
К средоточию картины —
К золотой булавке, – эту
Мысль у Раскина нашел он
(Автора «Камней Венецьи»,
«Трех столпов архитектуры»,
«Современных живописцев»
И других великих книжиц),
Но, быть может, не вполне он
Понял критика идею —
В общем, так или иначе,
Все окончилось прискорбно:
Фотография не вышла.
Старшей дочери желанье
Было очень, очень скромным:
Ей отобразить хотелось
Образ «красоты в страданье»:
Для того она старалась
Левый глаз сильней прищурить,
Правый закатить повыше —
И придать губам и носу
Жертвенное выраженье.

Гайавата поначалу
Хладнокровно не заметил
Устремлений юной девы,
Но к мольбам ее повторным
Снизошел он, усмехнувшись,
Закусив губу, промолвил:
«Все равно!» – и не ошибся,
Ибо снимок был испорчен.
Так же или в том же роде
Повезло и младшим дочкам:
Снимки их равно не вышли,
Хоть причины различались:
Толстенькая, Гринни-хаха,
Пред открытым объективом
Тихо, немо хохотала,
Просто корчилось от смеха;
Тоненькая, Динни-вава,
Беспричинно и беззвучно
Сотрясалось от рыданий, —
Снимки их не получились.

Наконец, пред аппаратом
Появился младший отрок;
Мальчик прозывался Джоном,
Но его шальные сестры
«Маминым сынком» дразнили,
Обзывали «мелкотою»;
Был он так всклокочен дико,
Лопоух, вертляв, нескладен,
Непоседлив и испачкан,
Что в сравнении с ужасной
Фотографией мальчишки
Остальные снимки были
В чем-то даже и удачны.
Наконец, мой Гайавата
Все семейство сгрудил в кучу
(Молвить «в группу» было б мало),
И последний общий снимок
Удался каким-то чудом —
Получились все похожи.
Но, едва узрели фото,
Принялись они браниться,
И браниться, и ругаться:
Дескать, хуже и гнуснее
Фотографий не бывало,
Что за лица – глупы, чванны,
Злы, жеманны и надуты!
Право, тот, кто нас не знает,
Нас чудовищами счел бы!
(С чем бы спорил Гайавата,
Но, наверное, не с этим.)
Голоса звенели разом,
Громко, вразнобой, сердито —
Словно вой собак бродячих —
Или плач котов драчливых.
Тут терпенье Гайаваты,
Долгое его терпенье
Неожиданно иссякло,
И герой пустился в бегство.
Я хотел бы вам поведать,
Что ушел он тихо, чинно,
В поэтическом раздумье,
Как художник светотени.
Но признаюсь откровенно:
Отбыл он в ужасной спешке,
Бормоча: «Будь я койотом,
Если тут на миг останусь!»
Быстро он упаковался,
Быстро погрузил носильщик
Груз дорожный на тележку,
Быстро приобрел билет он,
Моментально сел на поезд —
Так отчалил Гайавата.

Из повести «Сильвия и Бруно»

Песня безумного садовника


Он думал – перед ним Жираф,
Играющий в лото;
Протер глаза, а перед ним —
На Вешалке Пальто.
«Нигде на свете, – он вздохнул, —
Не ждет меня никто!»

Он думал – на сковороде
Готовая Треска;
Протер глаза, а перед ним —
Еловая Доска.
«Тоска, – шепнул он, зарыдав, —
Куда ни глянь, тоска!»

Он думал, что на потолке
Сидит Большой Паук;
Протер глаза, а перед ним —
Разгадка Всех Наук;
«Учение, – подумал он, —
Не стоит этих мук!»

Он думал, что над ним кружит
Могучий Альбатрос;
Протер глаза, а это был
Финансовый Вопрос.
«Поклюй горошку, – он сказал, —
Мне жаль тебя до слез!»


Он думал, что его ждала
Карета у Дверей;
Протер глаза, а перед ним —
Шесть Карт без козырей.
«Как странно, – удивился он, —
Что я не царь зверей!»

Он думал – на него идет
Свирепый Носорог;
Протер глаза, а перед ним —
С Микстурой Пузырек.
«Куда вкусней, – подумал он, —
Был бабушкин пирог!»

Он думал – прыгает Студент
В автобус на ходу;
Протер глаза, а это был
Хохлатый Какаду.
«Поосторожней! – крикнул он, —
Не попади в беду!»

Он думал – перед ним Осел
Играет на трубе;
Протер глаза, а перед ним —
Афиша на Столбе.
«Пора домой, – подумал он, —
Погодка так себе!»

Он думал – перед ним Венок
Величья и побед;
Протер глаза, а это был
Без ножки Табурет.
«Все кончено! – воскликнул он. —
Надежды больше нет!»

Три барсука


Сидели на горе три барсука
И грезили, витая в облаках,
Внимая гулу бурь издалека
И в ближней роще – щебетанью птах.
Они могли бы так сидеть века
В мечтах, в мечтах, в мечтах.

Гуляли три Селедки под горой
(Уж так оно нечаянно сошлось)
И, заняты то песней, то игрой,
На Барсуков поглядывали вкось:
Авось, они заметят – под горой…
Авось, авось, авось!

Селедка-мать рыдала на заре
На камне, слезы горькие лия;
Барсук-отец стонал в своей норе
И повторял: – Вернитесь, сыновья!
Вам пирога с черникою отре —
– жу я, -жу я, -жу я!

И тетушке Селедке говорил:
– Теперь нам с вами тосковать все дни,
Век доживая из последних сил
Без деток, без семьи и без родни;
Остались мы – так, видно, Рок судил! —
Одни, одни, одни!


А дочери Селедкины втроем
Плясали на лужайке краковяк
И распевали песенки о том,
Что жизнь – такой пленительный пустяк:
– Давай, подруженька, еще споем —
Пустяк, пустяк, пустяк!

Был хор Селедок так громкоголос,
Что Барсуков отвлек от их мечты.
– А знает ли их Мать – вот в чем вопрос! —
Где бродят дочери до темноты?
Давно пора им накрутить всерьез
Хвосты, хвосты, хвосты.

А были эти трое Барсуков
Неопытны, наивны, не хитры,
Они не ели жирных Судаков,
Не пробовали никогда икры;
Они не знали даже, вкус каков —
Селедочной икры!

Но вера их добро была крепка,
И на ветвях затихло пенье птах,
Когда к волнам сошли три Барсука,
Неся беглянок бережно в зубах,
Туда, где Мать Селедка их ждала
В слезах, в слезах, в слезах!

Монолог Шалтая-Болтая


Я написал посланье львам:
«О львы! повелеваю вам…»

Но дерзко отвечали львы:
«А вот и нет! А сами Вы…»

Я снова им послал приказ,
Я пригрозил им: «Вот я вас!»

Я честно их предупредил:
«Я вас могу, как крокодил…»

Но львы не вняли мне опять:
Они легли спокойно спать!

Я в раж вошел! Я вышел из…
Я карандаш от злости сгрыз!

Я чайник полный вскипятил,
Я штопор со стола схватил:

«Ну, я вас разбужу теперь!» —
И бросился с размаху в дверь…

Но кто-то дверь заколдовал.
Я тряс ее, лягал, толкал,

Я тер ее разрыв-травой,
Царапал, бился головой,

Я дергал ключ, крутил замок…
Я рвался к львам – но я не мог…

Три эссе о Льюисе Кэрролле

Что такое Снарк и с чем его едят

Все знают, как создавалась книга о Стране Чудес. Но о поэме «Охота на Снарка» знают уже куда меньше, а ведь ее судьба довольна необычна. Есть много книг («Гулливер», «Робинзон Крузо» и так далее), которые писались для взрослых, а потом стали любимым детским чтением. Тут же получилось почти наоборот.

Кэрролл свою поэму сочинил для маленькой девочки, – но не для Алисы Лиддел, а другой – Гертруды Чатауэй, с которой он познакомился на каникулах. Вообще Кэрролл дружил и переписывался со многими девочками. И, между прочим, правильно делал, потому что разговаривать с ними куда интересней, чем с профессорами. Итак, написал-то он поэму для детей, да взрослые оттягали ее себе: дескать, глубина в ней необыкновенная, не дай бог ребеночек наступит и провалится. Якобы только мудрецы и поседелые философы способны понять, где там собака зарыта. И пошли толковать так и сяк, в чем смысл «Охоты на Снарка».

Главное ведь что? Искали, стремились, великие силы на это положили… Доходили, правда, до них слухи, люди-то добрые предупреждали, что Снарк может и Буджумом оказаться, да все как-то надеялись, что обойдется, что не может того быть. Тем более, когда такой предводитель с колокольчиком!

Не обошлось. Ситуация обыкновенная, очень понятная. Тут можно представить себе и предприятие обанкротившееся, и девушку, разочаровавшуюся в своем «принце», и… Стоит ли продолжать? Все, что начинается за здравие, а кончается за упокой, уложится в эту схему. В 40-х годах появилась теория, что Снарк – это атомная энергия (и вообще научный прогресс), а Буджум – ужасная атомная бомба (и вообще все, чем мы за прогресс расплачиваемся). Можно думать, что Снарк – это некая социальная утопия, а Буджум – чудовище тоталитаризма, в объятья которого попадают те, что к ней (к утопии) стремятся. Вариантов много.

А может быть, дело как раз в том, что перед нами творение математика, то есть математическая модель человеческой жизни и поведения, допускающая множество разнообразных подстановок. Недаром один оксфордский студент утверждал, что в его жизни не было ни единого случая, чтобы ему не вспомнилась строка или строфа из «Снарка», идеально подходящая именно к этой конкретной ситуации.

Страшно и подступиться к такой вещи переводчику. Вот ведь вам задача – блоху подковать! Как ни исхитряйся, как ни тюкай молоточком, хотя и дотюкаешься до конца и вроде бы сладишь дело, – не пляшет аглицкая блошка, не пляшет заморская нимфозория!

А нужно ли вообще браться за такую задачу – вот вопрос. Ведь и сам Снарк – зверюга абсурдная, а тут его еще надо переснарковать, да перепереснарковать, да перевыснарковать. Суета в квадрате получается и дурная бесконечность.

Но в конце концов сомнения были отброшены и к делу приступлено. Принцип перевода выбран компромиссный. Снарк остался Снарком и Буджум Буджумом ввиду их широкой международной известности, но других персонажей пришлось малость перекрестить.

Предводитель Bellman получил имя Балабона (за свой председательский колокольчик и речистость), другие члены его команды выровнялись под букву “б”: так у Кэрролла, и сохранить это было непросто.

Мясник (Butcher), весьма брутальный тип, благополучно превратился в брутального же Браконьера. Оценщик описанного имущества (Broker) – в Барахольщика. Гостиничный мальчишка на побегушках (Boots), не играющий никакой роли в сюжете, – в Билетера (а почему бы нет?). Адвокат (Barrister) претерпел самую интересную метаморфозу – он сделался отставной козы Барабанщиком и при этом Бывшим судьей. Значит, так ему на роду написано. Ничего, пусть поддержит ударную группу (колокольчик и барабан) этого обобщенного человеческого оркестра, где каждый трубит, как в трубу, в свою букву «Б» – быть, быть, быть!

На этой опти-мистической (то есть отчасти и мистической) ноте, пожалуй, мы закончим и плавно выпятимся за кулису.

Льюис Кэрролл как проявитель и закрепитель

Искусство пародии основывается на даре, а лучше сказать, на инстинкте имитации, которым наделены все люди. Аристотель считал, что любое искусство есть подражание природе. Если так, то передразнивание искусства (так сказать, подражание подражанию) – это и есть пародия.

Пародировать можно все, но некоторые вещи особенно щекочут перо пародиста-пересмешника. В поэзии это – те формы, которые кажутся легко воспроизводимыми. Например, белый пятистопный ямб, которым так красноречиво говорят и король Лир, и Васисуалий Лоханкин: «Волчица ты, тебя я презираю…»

Но и белый хорей тоже оказался очень соблазнительным. Едва Генри Лонгфелло написал свою «Песнь о Гайавате», пародии посыпались как горох. «Да таким размером можно писать часами и километрами без остановки!» – такова была реакция многих, в том числе Льюиса Кэрролла; впрочем, в 1857 году, когда он опубликовал своего «Гайавату-фотографа» в журнале «Поезд», никакого Кэрролла еще не было в природе, а был в Окфорде только молодой преподаватель математики Чарльз Доджсон.

Стоит отметить, что для русского уха размер «Гайаваты» – двойной раздражитель. За его «индейским» звучанием:


Если спросите, откуда
Эти сказки и легенды
С их лесным благоуханьем,
Влажной свежестью долины,
Голубым дымком вигвамов, —

чудится напев испанских баллад (романсеро), которые именно так, белым четырехстопным хореем, было принято переводить в XIX веке:


Девять лет Дон Педро Гомец
По прозванию Лев Кастильи,
Осаждает замок Памбу,
Молоком одним питаясь…

Кэрролл достиг комического эффекта, сочетав мудрого индейца Гайавату с последним достижением белых людей – фотографией. Между прочим, лишь год назад, 18 марта 1856 года, он купил себе в Лондоне камеру, линзы, штатив и прочее, что к тому полагалось, и фотография стала его сильнейшим увлечением на четверть века.

Это искусство только что делало свои первые шаги – неуклюже, на трех деревянных ногах, то и дело застывая на месте и спотыкаясь о бесконечные ванночки, лохани, бутыли, химические весы и другие бесчисленные приспособления. Для того, чтобы сделать фотографию, нужно было усадить модель, уговорить ее сохранять полную неподвижность в течение неопределенного времени, ястребом метнуться в темную комнату, которая должна быть под рукой (годилась и походная фотографическая палатка), достать заранее отполированную стеклянную пластину, ровно облить ее коллоидным быстросохнущим раствором, а затем раствором бромистого серебра, поместить полупросохшую пластину в деревянную кассету, помчаться к фотокамере, вставить кассету на место, нырнуть под черную занавеску, вынуть заслонку из кассеты, открыть объектив, сосчитать до сорока или пятидесяти (к примеру), закрыть объектив, вынуть кассету, метнуться снова в темную комнату, вынуть экспонированную пластину, поместить ее в ванночку с проявителем, дождаться изображения, промыть водой, поместить на определенное время в ванночку с закрепителем, вынуть, дать обсохнуть, а потом еще покрыть специальным защитным составом. И не дай вам боже по пути задеть пластинку рукавом или дать сесть на нее нескольким пылинкам – все пойдет насмарку. Так получался негатив; чтобы получить позитив, требовалось еще немало дополнительных усилий.

У себя в Крайст-Чёрч, с разрешения университетского начальства, Кэрролл оборудовал стеклянную комнату для съемок прямо на крыше колледжа; но чтобы фотографировать своих родственников, друзей и знакомых в других местах, ему приходилось отправляться в экспедиции, аккуратно уложив весь свой непростой багаж и пользуясь, кроме поезда, обязательной конной силой для доставки его на место съемки.

Но ничто не могло остановить энтузиаста, среди достижений которого были снимки знаменитостей того времени – таких, как поэты Альфред Теннисон и Данте Габриель Россетти, удивительные автопортреты и потрясающие фотографии детей. Если бы Кэрролл не написал ни одной книги, его имя все равно стояло бы на почетном месте среди лучших мастеров английской фотографии XIX века.

Но, конечно, самыми драгоценными жемчужинами его искусства остаются для нас фотографии Алисы Лидделл, ставшей героиней его бессмертных сказок.

Фотографии Кэрролла ныне украшают многочисленные книги; они – достояние наше и истории; оборотная же сторона, изнанка этих триумфов запечатлена в «Гайавате-фотографе» – стихотворении оттого и смешном, что правдивом. Не помню, кто сказал: по-настоящему смешно только то, что правдиво.

Булочник и так далее,

или как я переснарковал Снарка

Первым английским стихотворением, на котором я попробовал свои юные зубки переводчика – много-много лет назад, – было «Twinkle, twinkle little star, How I wonder what you are…» из школьного учебника для пятого класса. То самое пресловутое «твинкл-твинкл», которое Кэрролл переиначил в своей «Алисе»: «Twinkle, twinkle, little bat! How I wonder what you’re at!» – «Мерцай, мерцай, летучий мышонок! Хотел бы я знать, что ты задумал».

Впрочем, имени Кэрролла мы тогда и не слыхивали. Об Алисе и Стране чудес я узнал только лет через двадцать, когда появился перевод Н.Я. Демуровой. По ее же антологии «Мир вверх тормашками», изданной у нас на английском языке, я познакомился со многими иными перлами британского юмора. Время от времени перечитывал ее и что-то для себя «выковыривал», – как в детском стишке:


Джеки-дружок
Взял пирожок,
Сунул в него свой пальчик,
Изюминку съел
И громко пропел:
«Какой я хороший мальчик!»

Сначала я выковырял лимерики; было у меня одно такое запойное лето, когда я за пару недель сочинил несколько десятков лимериков. Были там и довольно точные переводы из Эдварда Лира, но со склонением на русский лад. Например, известный лимерик «There was an Old Man on the rocks…» перевелся у меня так:


Жил на свете разумный супруг,
Запиравший супругу в сундук.
На ее возражения
Мягко, без раздражения
Говорил он: «Пожалте в сундук».

Другие лимерики возникали сами, когда я стал перебирать имена городов с корыстной целью их зарифмовать. Например:


Жил общественный деятель в Триполи,
У которого волосы выпали.
Он велел аккуратно
Все их вставить обратно,
Озадачив общественность Триполи.

Сейчас лимерики сочиняют у нас даже малые дети, а тогда, в начале 1970-х, я был, представьте себе, первопроходцем и практически «первопечатником» (несколько лимериков удалось опубликовать в альманахе «Поэзия»). Игра в лимерики ужасно заразная – как семечки щелкать. Но вскоре некоторое однообразие этого занятия приелось. «Стоп! – сказал я себе. – Хорошенького понемножку». И закрыл тему. Рецидивы, правда, потом случались, но не опасные…

В той же книге «Мир вверх тормашками» я нашел еще кое-то для себя интересное, и еще… и через какое-то время остановился в задумчивости перед «Охотой на Снарка». В общем, попался на крючок, как и многие другие читатели, особенно с математическим креном. Мне показалось, что эта вещь – самая моя. Тем более, что когда-то я серьезно занимался теоретической физикой, а в ней математики не меньше, чем физики. И Льюис Кэрролл тоже был математиком. Кроме того, мне была близка его страсть ко всяким изобретениям – в детстве прочел всего Жюля Верна. В общем, я почувствовал в нем родственную душу.

Но как все-таки жаль, что наше знакомство произошло так поздно! В пятидесятые годы, когда я рос, никаких таких деликатесов просто не существовало: ни Винни Пуха, ни Карлсона, ни всего остального, что есть у нынешних ребят. Сказки Кэрролла я прочел, наверное, где-то ближе к тридцати годам. Потом не раз возвращался к нему – но все как-то отрывками и зигзагами… Детские книги надо читать в детстве, а взрослый торопится, спешит и через многое «перескакивает», – точь-в-точь, как Булочник в «Снарке»:


«Сорок лет уже прыгаю, боже ты мой!» —
Всхлипнул Булочник, вынув платок.

В детстве память – как губка; пусть даже особенной глубины детское понимание не достигает, это ничего, новые измерения потом добавятся, а покамест в голову прочно укладывается и фабула, и последовательность эпизодов, и кто что сказал… Но в детстве мне «Алисы» не досталось. И я смотрю на нее уже другими глазами. Как тот миллионер из бедняцкой семьи, у которого в детстве совсем не было игрушек и он завидовал детям, у которых они были; а потом он вырос, разбогател и заказал в магазине игрушек целую машину всякой всячины. Сидит в огромной комнате, окруженный всеми этими ребячьими сокровищами, и тихо грустит…

Но это все присказка. А рассказ мой будет про то, как я переводил «Охоту на Снарка». С чего всё началось? Шел семьдесят шестой или семьдесят седьмой год. Я жил тогда в Орехово-Борисово, и моим соседом был замечательный поэт и журналист, работавший в «Московском Комсомольце», Александр Аронов. Его не печатали, хотя в московских литературных кругах он был хорошо известен – и талантлив, между прочим, никак не меньше, чем иные гремевшие в то время поэты. Мы жили в соседних домах и виделись почти каждый день. И вот однажды, из-за какой-то лености или склонности к компанейству, я обратился к нему с предложением перевести «Охоту на Снарка» вместе. Дескать, давай попробуем, вещь знаменитая! Он ответил: «Давай. В чем там дело?». Я ему объяснил и поставил первую задачу… А надо сказать, что английского языка Саша не знал – ну, ни вот столько. Зато он был умница и, между прочим, тоже математик по образованию. У него даже стихотворение есть про влюбленного математика. Не юмористическое – вроде того, что «люблю тебя, как катет гипотенузу», а просто хорошее. Начинается так:


Безобидный идиот
Колет числа на простые.
Ночь пройдет, звезда простынет,
Все наличное пройдет…

Это о разложении чисел на простые множители, если кто не догадался.

В общем, мы с Ароновым сели, и я поставил ему первую задачу: назвать по-русски главного персонажа, Белмана. Но обязательно на букву «б». Он сказал: «В чем проблема?» Не сходя с места, протянул руку, достал словарь Ожегова и стал читать вслух все слова подряд на букву «Б», поглядывая на меня. Так в кино у человека, который не может говорить, стараются узнать, кто преступник, перебирая буквы… И я слушал, как такой пострадавший свидетель на больничной койке, ожидающий нужной буквы, чтобы хлопнуть ресницами. Наконец, Саша дошел до слова: «Балабон». Тут я хлопнул ресницами и воскликнул: «Вот оно! То, что нам подходит. Пусть он будет Балабоном». Тут есть и звук колокольчика: дон-дин-дон! – и весь образ этого красноречивого предводителя.

Пару вечеров мы с Ароновым провели за придумыванием и обкаткой начальных строф, но, увы, Саше это довольно скоро надоело, так что доканчивал я главу в одиночку. Потом пошел дальше, перевел вторую главу… И сделал паузу. Знаете, не был уверен, что все идет должным образом. Задумался, как быть дальше, а главное, стал дожидаться нового прилива веселой энергии. Так получилось, что пауза составила около четырех лет.

Наконец, в какой-то момент я почувствовал, что пора; сел и доперевел. Нужно было найти издательство. Это сделал Миша Петрунин, сын моего старого друга, энтузиаст и книжник. Сперва у него ничего не получалось, варианты срывались… и вдруг он мне говорит, что вот есть такое рижское издательство «Рукитис». Большие любители Снарка. Они и выпустили книгу. В выходных данных стоял тираж 400 тысяч экземпляров; первый завод был 100 тысяч. Не думаю, чтобы он потом допечатывался. Тем более время было такое – 1991 год; все мелькало, как в калейдоскопе, предприятия возникали и лопались каждый день. Но и сто тысяч экземпляров, полностью распроданных, – огромный тираж!

Тут надо сказать о художнике. Это был Леонид Тишков, муж писательницы Марины Москвиной; мы дружили семьями. Правда, на тот момент я знал лишь одну книжную работу Лени: изящный томик Козьмы Пруткова в издательстве «Книга». В сущности, Козьма Прутков – это и есть русский нонсенс. Алексей Константинович Толстой, я считаю, обладал комическим гением не меньшим, чем его английские современники; и кое в чем они двигались параллельно. Не верите? Возьмите, например, «Церемониал погребения тела в Бозе усопшего поручика…»:


Идет майорская Василиса,
Несет тарелку, полную риса.

Идет, повеся голову, Корш,
Рыдает и фыркает, как Морж.

Идет мокрая от слез курица,
Не то смеется, не то хмурится.

И так далее. Это главный прием лимериков Эдварда Лира: действия персонажей определяются рифмой: «Жил один старичок из Гонконга, // Танцевавший под музыку гонга», и так далее. Значит, вполне естественно, что у меня возникла мысль обратился к иллюстратору Козьмы Пруткова. Результат, правда, оказался неожиданным. Он нарисовал этакого авангардистского Снарка, пропустив его через свое тогдашнее увлечение «даблоидами» – ногообразными человекоподобными. Осовременил, одним словом.

Эффект был противоречивый. Одних он восхитил, других шокировал. К числу последних можно отнести и Иосифа Бродского, которому я подарил книгу во время нашей встречи в 1992 году. Вслух он ничего, так сказать, не выразил, но брови поднял выразительно. Отношение Бродского к авангардному искусству известно, оно выражено в его двустишии:


I went to a museum,
saw art ad nauseam.

Андрей Олеар энергично перевел эту эпиграмму, так что не решусь тут цитировать ее по-русски, – разве что внизу страницы мелким шрифтом[1]. Хотя нужно признать, что в своем роде рисунки Леонида Тишкова замечательны! И очень хороша точная и лаконичная работа дизайнера Сергея Стулова, который из этих рисунков сотворил макет книги. Что делает художник в своих иллюстрациях? Он снимает с персонажей их викторианскую одежду, – тем самым лишая их привязки к определенному месту и времени. Он как бы разъясняет читателю: действие в поэме происходит везде и всегда…

В тот самый момент, когда я заканчивал «Охоту на Снарка», в журнале «Иностранная литература» появился отрывок из перевода Владимира Орла. Там «Снарк» был намного сильнее русифицирован. Это проявилось уже в именах персонажей, склоненных на российский лад, и в самом названии вещи: «Охота на Ворчуна». Это меня, как ни странно, утешило: разница в подходах уменьшала степень конкуренции между двумя переводами. Они скорее дополняли друг друга.

Как известно, есть два метода перевода: «доместикация» и «форинизация». Безусловно, мне хотелось воспроизвести викторианский колорит, английский стиль и юмор оригинала. Но в том-то и дело, что никакая английскость не зазвучит у нас хорошо без русской подмоги. Это доказывает опыт Маршака, Чуковского и всех поэтов, которые переводили поэзию нонсенса. Поэтому идея с самого начала была такая: держаться за оригинал, нарочно ничего не русифицировать; но если в рамках буквальности не получается достаточно остро, то прибегать к русскому ресурсу – и «усмешнять». Только очень осторожно – взвесив все «за» и «против».

Самое важное для меня было сохранить силу оригинала. Его афористическую и, я бы сказал, «щекотательную» силу. Задача обоюдоострая. Нужна свободная игра – но не уводящая от стиля Кэрролла. Нужно сохранить все ключевые, цитатные формулы – но так, чтобы они звучали естественно.

Вообще, вся суть перевода – в балансировке. Шаг вправо, шаг влево. Оборваться можно в любой момент. Правильно сформулировал Аркадий Гаврилов, переводчик Эмили Дикинсон, в своих посмертно опубликованных заметках: «Хороший перевод – всегда компромисс. Бескомпромиссные переводы – всегда плохие переводы».

В оригинале у Кэрролла каждая строфа просто отлетает от зубов, она закончена, как афоризм, отточена, как бритва! Конечно, по-русски так получилось отнюдь не всегда. Но когда получалось, это вознаграждало все тыканья и мыканья переводчика. Скажем, зачин третьей песни:


И катали его, щекотали его,
Растирали виски винегретом,
Тормошили, будили, в себя приводили
Повидлом и добрым советом.

Или вот это:


Ты с умом и со свечкой к нему подступай,
С упованьем и с крепкой дубиной,
Понижением акций ему угрожай
И пленяй процветанья картиной,

Впрочем, удачами могут похвалиться и другие переводчики «Снарка». Много лет назад, когда я только приступал, я думал, что один перевожу эту вещь, но оказалось, что это не совсем так. Сначала пришлось смириться, что есть два перевода поэмы: мой и В. Орла. Постепенно я привык к тому, что переводов на самом деле больше, что все новые и новые энтузиасты в разных концах России и за ее пределами обращаются к этой задаче. (Самый веселый из тех, что я читал, самый раскованный – перевод Сергея Шоргина.) Вообще, пора уже, кажется, писать поэму «Битва Снарков».

iknigi.net

Читать книгу Охота на Снарка и другие стихи Льюиса Кэрролла : онлайн чтение

Льюис Кэрролл

Охота на Снарка и другие стихи

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Предисловие

Льюис Кэрролл писал всю жизнь. В детстве, когда его звали еще Чарльзом Доджсоном, он как старший в большой семье привык развлекать своих сестер и братишек играми, которые сам придумывал, смешными рисунками и стишками. В молодые годы он сочинял, по большей части, легкие и пародийные стихи в духе знаменитого журнала «Панч». Лучшие из этих стихов Кэрролл собрал в сборнике «Фантасмагория и другие стихотворения» (1869), впоследствии переизданном в расширенном виде под эксцентрическим названием «Складно? И ладно» (Rhyme? And Reason?).

Когда в 1865 году вышла «Алиса в Стране чудес», а позже продолжение «Алиса в Зазеркалье», определился главный метод Кэрролла в поэзии – нонсенс и передразнивание – и его главная целевая аудитория – дети.

Для детского чтения он предназначал и свой третий шедевр – поэму «Охоту на Снарка». И действительно, некоторые дети (которые постарше) ее читают и любят, но все-таки это вещь уже не совсем детская; это просто классика литературы абсурда.

Нужно сказать еще о книге Кэрролла «Сильвия и Бруно» – романе в стиле «фэнтези», как сказали бы сейчас. На эту вещь он возлагал большие надежды, которые, к сожалению, не вполне оправдались. Критики склонны считать эту книгу неудачей Кэрролла. Скажем так: относительной неудачей. Но некоторые вставные стихи из «Сильвии и Бруно» пополнили золотой фонд английской поэзии нонсенса: в первую очередь, это относится к «Песне Безумного садовника».

Наш сборник три эссе – о поэме «Охота на Снарка», отдельно – об истории этого перевода, и еще один короткий текст о Кэрролле-фотографе.

Охота на Снарка

Агония в восьми воплях

Вопль первый

Высадка на берег


«Вот где водится Снарк! – возгласил Балабон, —
Его логово тут, среди гор!»
И матросов на берег высаживал он
За ушкó, а кого – за вихор.

«Вот где водится Снарк! Не боясь, повторю:
Пусть вам духу придаст эта весть!
Вот где водится Снарк! В третий раз говорю.
То, что трижды сказал, то и есть».

Был отряд на подбор! Первым шел Билетер,
Вслед за ним – с полотенцами Банщик,
Барахольщик с багром, чтоб следить за добром,
И Козы Отставной Барабанщик.

Биллиардный Маэстро – отменный игрок —
Мог любого обчистить до нитки;
Но Банкир всю наличность убрал под замок,
Чтобы как-то уменьшить убытки.

Был меж ними Бобер, на уловки хитер,
По канве вышивал он прекрасно
И, по слухам, не раз их от гибели спас,
Но вот как – совершенно неясно.

Был там некто, забывший на суше свой зонт,
Сухари и отборный изюм,
Плащ, который был загодя отдан в ремонт,
И практически новый костюм.

Тридцать восемь тюков он на пристань привез,
И на каждом – свой номер и вес;
Но потом как-то выпустил этот вопрос
И уплыл в путешествие без.

Можно было б смириться с потерей плаща,
Уповая на семь сюртуков
И три пары штиблет; но, пропажу ища,
Он забыл даже, кто он таков.

Его звали: «Эй-там» или «Как-тебя-бишь»;
Отзываться он сразу привык
И на «Вот-тебе-на», и на «Вот-тебе-шиш»,
И на всякий внушительный крик.

Ну а тем, кто любил выражаться точней,
Он под кличкой иной был знаком,
В кругу самом близком он звался «огрызком»,
В широких кругах – «дохляком».

«И умом не Сократ, и лицом не Парис, —
Отзывался о нем Балабон. —
Но зато не боится он Снарков и крыс,
Крепок волей и духом силен!»

Он с гиенами шутки себе позволял,
Взглядом пробуя их укорить,
И однажды под лапу с медведем гулял,
Чтобы как-то его подбодрить.

Он как Булочник, в сущности, взят был на борт,
Но позднее признаньем потряс,
Что умеет он печь только Базельский торт,
Но запаса к нему не запас.

Их последний матрос, хоть и выглядел пнем,
Это был интересный пенек:
Он свихнулся на Снарке, и только на нем,
Чем вниманье к себе и привлек.

Это был Браконьер, но особых манер:
Убивать он умел лишь бобров,
Что и всплыло поздней, через несколько дней,
Вдалеке от родных берегов.

И вскричал Балабон, поражен, раздражен:
«Но Бобер здесь один, а не пять!
И притом это мой, совершенно ручной,
Мне б его не хотелось терять».

И, услышав известье, смутился Бобер,
Как-то съежился сразу и скис,
И обеими лапками слезы утер,
И сказал: «Неприятный сюрприз!»

Кто-то выдвинул робко отчаянный план:
Рассадить их по двум кораблям.
Но решительно не пожелал капитан
Экипаж свой делить пополам.

«И одним кораблем управлять нелегко,
Целый день в колокольчик звеня,
А с двумя (он сказал) не уплыть далеко,
Нет уж, братцы, увольте меня!»

Билетер предложил, чтобы панцирь грудной
Раздобыл непременно Бобер
И немедленно застраховался в одной
Из надежных банкирских контор.

А Банкир, положение дел оценя,
Предложил то, что именно надо:
Договор страхованья квартир от огня
И на случай ущерба от града.

И с того злополучного часа Бобер,
Если он с Браконьером встречался,
Беспричинно грустнел, отворачивал взор
И, как девушка, скромно держался.

Вопль второй

Речь капитана


Балабона судьба им послала сама:
По осанке, по грации – лев!
Вы бы в нем заподозрили бездну ума,
В первый раз на него поглядев.

Он с собою взял в плаванье Карту Морей,
На которой земли – ни следа;
И команда, с восторгом склонившись над ней,
Дружным хором воскликнула: «Да!»

Для чего, в самом деле, полюса, параллели,
Зоны, тропики и зодиаки?
И команда в ответ: «В жизни этого нет,
Это – чисто условные знаки.

На обыденных картах – слова, острова,
Все сплелось, перепуталось – жуть!
А на нашей, как в море, одна синева,
Вот так карта – приятно взглянуть!»

Да, приятно… Но вскоре после выхода в море
Стало ясно, что их капитан
Из моряцких наук знал единственный трюк —
Балабонить на весь океан.

И когда иногда, вдохновеньем бурля,
Он кричал: «Заворачивай носом!
Носом влево, а корпусом – право руля!» —
Что прикажете делать матросам?

Доводилось им плыть и кормою вперед,
Что, по мненью бывалых людей,
Характерно в условиях жарких широт
Для снаркирующих кораблей.

И притом Балабон (говорим не в упрек)
Полагал, и уверен был даже,
Что раз надо, к примеру, ему на восток,
То и ветру, конечно, туда же.

Наконец с корабля закричали: «Земля!» —
И открылся им брег неизвестный.
Но взглянув на пейзаж, приуныл экипаж:
Всюду скалы, провалы и бездны.

И заметя брожженье умов, Балабон
Произнес утешительным тоном
Каламбурчик, хранимый до черных времен:
Экипаж отвечал только стоном.

Он им рому налил своей щедрой рукой,
Рассадил, и призвал их к вниманью,
И торжественно (дергая левой щекой)
Обратился с докладом к собранью:

«Цель близка, о сограждане! Очень близка!»
(Все поежились, как от морозу.
Впрочем, он заслужил два-три жидких хлопка,
Разливая повторную дозу.)

«Много месяцев плыли мы, много недель,
Нам бывало и мокро, и жарко,
Но нигде не видали – ни разу досель! —
Ни малейшего проблеска Снарка.

Плыли много недель, много дней и ночей,
Нам встречались и рифы, и мели;
Но желанного Снарка, отрады очей,
Созерцать не пришлось нам доселе.

Так внемлите, друзья! Вам поведаю я
Пять бесспорных и точных примет,
По которым поймете – если только найдете, —
Кто попался вам: Снарк или нет.

Разберем по порядку. На вкус он не сладкий,
Жестковат, но приятно хрустит,
Словно новый сюртук, если в талии туг, —
И слегка привиденьем разит.

Он встает очень поздно. Так поздно встает
(Важно помнить об этой примете),
Что свой утренний чай на закате он пьет,
А обедает он на рассвете.

В-третьих, с юмором плохо. Ну, как вам сказать?
Если шутку он где-то услышит,
Как жучок, цепенеет, боится понять
И четыре минуты не дышит.

Он, в-четвертых, любитель купальных кабин
И с собою их возит повсюду,
Видя в них украшение гор и долин.
(Я бы мог возразить, но не буду.)

В-пятых, гордость! А далее сделаем так:
Разобьем их на несколько кучек
И рассмотрим отдельно – Лохматых Кусак
И отдельно – Усатых Колючек.

Снарки, в общем, безвредны. Но есть среди них…
(Тут оратор немного смутился)
Есть и БУДЖУМЫ…» Булочник тихо поник
И без чувств на траву повалился.

Вопль третий

Рассказ булочника


И катали его, щекотали его,
Растирали виски винегретом,
Тормошили, будили, в себя приводили
Повидлом и добрым советом.

И когда он очнулся и смог говорить,
Захотел он поведать рассказ.
И вскричал Балабон: «Попрошу не вопить!»
И звонком возбужденно затряс.

Воцарилася тишь. Доносилося лишь,
Как у берега волны бурлили,
Когда тот, кого звали «Эй, как тебя бишь»,
Речь повел в ископаемом стиле.

«Я, – он начал, – из бедной, но честной семьи…»
Перебил Предводитель: «Короче!
Перепрыгнем семью, дорогие мои! —
Этак мы не закончим до ночи».

«Сорок лет уже прыгаю, Боже ты мой! —
Всхлипнул Булочник, вынув платок. —
Буду краток: я помню тот день роковой,
День отплытья – о, как он далек!

Добрый дядюшка мой (по нему я крещен)
На прощание мне говорил…»
«Перепрыгнули дядю!» – взревел Балабон
И сердито в звонок зазвонил.

«Он учил меня так, – не смутился Дохляк, —
Если Снарк – просто Снарк, без подвоха,
Его можно тушить, и в бульон покрошить,
И подать с овощами неплохо.

Ты с умом и со свечкой к нему подступай,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций ему угрожай
И пленяй процветанья картиной…»

«Замечательный метод! – прервал Балабон. —
Я слыхал о нем, честное слово.
Подступать с упованием, я убежден, —
Это первый закон Снарколова!»

«… Но, дружок, берегись, если вдруг набредешь
Вместо Снарка на Буджума. Ибо
Ты без слуху и духу тогда пропадешь,
Не успев даже крикнуть «спасибо».

Вот что, вот что меня постоянно гнетет,
Как припомню – потеет загривок,
И всего меня этак знобит и трясет,
Будто масло сбивают из сливок.

Вот что, вот что страшит…» – «Ну, заладил опять!» —
Перебил предводитель в досаде.
Но уперся Дохляк: «Нет, позвольте сказать:
Вот что, вот что я слышал от дяди.

И в навязчивом сне Снарк является мне
Сумасшедшими, злыми ночами,
И его я крошу, и за горло душу,
И к столу подаю с овощами.

Но я знаю, что если я вдруг набреду
Вместо Снарка на Буджума – худо!
Я без слуху и духу тогда пропаду
И в природе встречаться не буду».

Вопль четвертый

Начало охоты


Балабон покачал головой: «Вот беда!
Что ж вы раньше сказать не сумели?
Подложить нам такую свинью – и когда! —
В двух шагах от намеченной цели.

Все мы будем, конечно, горевать безутешно,
Если что-нибудь с вами случится;
Но зачем же вначале вы об этом молчали,
Когда был еще шанс воротиться?

А теперь – подложить нам такую свинью! —
Снова вынужден вам повторить я».
И со вздохом Дохляк отвечал ему так:
«Я вам все рассказал в день отплытья.

Обвиняйте в убийстве меня, в колдовстве,
В слабоумии, если хотите;
Но в увертках сомнительных и в плутовстве
Я никак не повинен, простите.

Я вам все по-турецки тогда объяснил,
Повторил на фарси, на латыни;
Но сказать по-английски, как видно, забыл —
Это мучит меня и поныне».

«Очень, очень прискорбно, – пропел Балабон. —
Хоть отчасти и мы виноваты.
Но теперь, когда этот вопрос разъяснен,
Продолжать бесполезно дебаты.

Разберемся потом, дело нынче не в том,
Нынче наша забота простая:
Надо Снарка ловить, надо Снарка добыть —
Вот обязанность наша святая.

Его надо с умом и со свечкой искать,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций ему угрожать
И пленять процветанья картиной!

Снарк – серьезная птица! Поверьте, друзья,
Предстоит нам совсем не потеха;
Мы должны все, что можно, и все, что нельзя,
Совершить – но добиться успеха.

Так смелей же вперед, ибо Англия ждет!
Мы положим врага на лопатки!
Кто чем может себя оснащай! Настает
Час последней, решительной схватки!»

Тут Банкир свои слитки разменял на кредитки
И в гроссбух углубился угрюмо,
Пока Булочник, баки разъерошив для драки,
Выколачивал пыль из костюма.

Билетер с Барахольщиком взяли брусок
И лопату точили совместно,
Лишь Бобер продолжал вышивать свой цветок,
Что не очень-то было уместно, —

Хоть ему Барабанщик (и Бывший Судья)
Объяснил на примерах из жизни,
Как легко к вышиванию шьется статья
Об измене гербу и отчизне.

Бедный шляпный Болванщик, утратив покой,
Мял беретку с помпончиком белым,
А Бильярдный Маэстро дрожащей рукой
Кончик носа намазывал мелом.

Браконьер нацепил кружевное жабо
И скулил, перепуган до смерти;
Он признался, что очень боится «бо-бо»
И волнуется, как на концерте.

Он просил: «Не забудьте представить меня,
Если Снарка мы встретим в походе».
Балабон, неизменную важность храня,
Отозвался: «Смотря по погоде».

Видя, как Браконьер себя чинно ведет,
И Бобер, осмелев, разыгрался;
Даже Булочник, этот растяпа, и тот
Бесшабашно присвистнуть пытался.

«Ничего! – предводитель сказал. – Не робей!
Мы покуда еще накануне
Главных дел. Вот как встретится нам ХВОРОБЕЙ,
Вот тогда пораспустите нюни!»

Вопль пятый

Урок бобра


И со свечкой искали они, и с умом,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций грозили притом
И пленяли улыбкой невинной.

И решил Браконьер в одиночку рискнуть,
И, влекомый высокою целью,
Он бесстрашно свернул на нехоженый путь
И пошел по глухому ущелью.

Но рискнуть в одиночку решил и Бобер,
Повинуясь наитью момента —
И при этом как будто не видя в упор
В двух шагах своего конкурента.

Каждый думал, казалось, про будущий бой,
Жаждал подвига, словно награды! —
И не выдал ни словом ни тот, ни другой
На лице проступившей досады.

Но все уже тропа становилась, и мрак
Постепенно окутал округу,
Так что сами они не заметили, как
Их притерло вплотную друг к другу.

Вдруг пронзительный крик, непонятен и дик,
Над горой прокатился уныло;
И Бобер обомлел, побелев, точно мел,
И в кишках Браконьера заныло.

Ему вспомнилась милого детства пора,
Невозвратные светлые дали —
Так похож был тот крик на скрипенье пера,
Выводящего двойку в журнале.

«Это крик Хворобья! – громко выдохнул он
И на сторону сплюнул от сглазу. —
Как сказал бы теперь старина Балабон,
Говорю вам по первому разу.

Это клич Хворобья! Продолжайте считать,
Только в точности, а не примерно.
Это – песнь Хворобья! – повторяю опять.
Если трижды сказал, значит, верно».

Всполошенный Бобер скрупулезно считал,
Всей душой погрузившись в работу,
Но когда этот крик в третий раз прозвучал,
Передрейфил и сбился со счету.

Все смешалось в лохматой его голове,
Ум за разум зашел от натуги.
«Сколько было вначале – одна или две?
Я не помню», – шептал он в испуге.

«Этот палец загнем, а другой отогнем…
Что-то плохо сгибается палец;
Вижу, выхода нет – не сойдется ответ», —
И заплакал несчастный страдалец.

«Это – легкий пример, – заявил Браконьер. —
Принесите перо и чернила;
Я решу вам шутя этот жалкий пример,
Лишь бы только бумаги хватило».

Тут Бобер притащил две бутылки чернил,
Кипу лучшей бумаги в портфеле…
Обитатели гор выползали из нор
И на них с любопытством смотрели.

Между тем Браконьер, прикипая к перу,
Все строчил без оглядки и лени,
В популярном ключе объясняя Бобру
Ход научных своих вычислений.

«За основу берем цифру, равную трем
(С трех удобней всего начинать),
Приплюсуем сперва восемьсот сорок два
И умножим на семьдесят пять.

Разделив результат на шестьсот пятьдесят
(Ничего в этом трудного нет),
Вычтем сто без пяти и получим почти
Безошибочно точный ответ.

Суть же метода, мной примененного тут,
Объяснить я подробней готов,
Если есть у вас пара свободных минут
И хотя бы крупица мозгов.

Впрочем, вникнуть, как я, в тайники бытия,
Очевидно, способны не многие;
И поэтому вам я сейчас преподам
Популярный урок зоологии».

И он с пафосом стал излагать матерьял
(При всеобщем тоскливом внимании) —
Забывая, что вдруг брать людей на испуг
Неприлично в приличной компании.

«Хворобей – провозвестник великих идей,
Устремленный в грядущее смело;
Он душою свиреп, а одеждой нелеп,
Ибо мода за ним не поспела.

Презирает он взятки, обожает загадки,
Хворобейчиков держит он в клетке
И в делах милосердия проявляет усердие,
Но не жертвует сам ни монетки.

Он на вкус превосходней кальмаров с вином,
Трюфелей и гусиной печенки;
Его лучше в горшочке хранить костяном
Или в крепком дубовом бочонке.

Вскипятите его, остудите во льду
И немножко припудрите мелом,
Но одно безусловно имейте в виду:
Не нарушить симметрию в целом!»

Браконьер мог бы так продолжать до утра,
Но – увы! – было с временем туго;
И он тихо заплакал, взглянув на Бобра,
Как на самого близкого друга.

И Бобер ему взглядом признался в ответ,
Что он понял душою за миг
Столько, сколько бы он и за тысячу лет
Не усвоил из тысячи книг.

Они вместе в обнимку вернулись назад,
И воскликнул Банкир в умилении:
«Вот воистину лучшая нам из наград
За убытки, труды и терпение!»

Так сдружились они, Браконьер и Бобер —
Свет не видел примера такого, —
Что никто и нигде никогда с этих пор
Одного не встречал без другого.

Ну а если и ссорились все же друзья
(Впрочем, крайне беззубо и вяло),
Только вспомнить им стоило песнь Хворобья
И размолвки их как не бывало!

Вопль шестой

Сон барабанщика


И со свечкой искали они, и с умом,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций грозили притом
И пленяли улыбкой невинной.

И тогда Барабанщик (и Бывший Судья)
Вздумал сном освежить свои силы,
И возник перед ним из глубин забытья
Давний образ, душе его милый.

Ему снился таинственный сумрачный Суд
И внушительный Снарк в парике
И с моноклем в глазу, защищавший козу,
Осквернившую воду в реке.

Первым вышел Свидетель, и он подтвердил,
Что артерия осквернена.
И по просьбе Судьи зачитали статьи,
По которым вменялась вина.

Снарк (защитник) в конце выступления взмок,
Говорил он четыре часа;
Но никто из собравшихся так и не смог
Догадаться, при чем тут коза.

Впрочем, мненья присяжных сложились давно,
Всяк отстаивал собственный взгляд,
И решительно было ему все равно,
Что коллеги его говорят.

– Что за галиматья! – возмутился Судья.
Снарк прервал его: – Суть не в названьях,
Тут важнее, друзья, сто восьмая статья
Уложения о наказаньях.

Обвиненье в измене легко доказать,
Подстрекательство к бунту – труднее,
Но уж в злостном банкротстве козу обвинять,
Извините, совсем ахинея.

Я согласен, что за оскверненье реки
Кто-то должен быть призван к ответу,
Но ведь надо учесть то, что алиби есть,
А улик убедительных нету.

Господа! – тут он взглядом присяжных обвел. —
Честь моей подзащитной всецело
В вашей власти. Прошу обобщить протокол
И на этом суммировать дело.

Но Судья никогда не суммировал дел —
Снарк был должен прийти на подмогу;
Он так ловко суммировать дело сумел,
Что и сам ужаснулся итогу.

Нужно было вердикт огласить, но опять
Оказалось Жюри в затрудненье:
Слово было такое, что трудно понять,
Где поставить на нем ударенье.

Снарк был вынужден взять на себя этот труд,
Но когда произнес он: ВИНОВЕН! —
Стон пронесся по залу, и многие тут
Повалились бесчувственней бревен.

Приговор зачитал тоже Снарк – у Судьи
Не хватило для этого духу.
Зал почти не дышал, не скрипели скамьи,
Слышно было летящую муху.

Приговор был: «Пожизненный каторжный срок,
По отбытьи же оного – штраф».
– Гип-ура! – раза три прокричало Жюри,
И Судья отозвался: Пиф-паф!

Но тюремщик, роняя слезу на паркет,
Поуменьшил восторженность их,
Сообщив, что козы уже несколько лет,
К сожалению, нету в живых.

Оскорбленный Судья, посмотрев на часы,
Заседанье поспешно закрыл.
Только Снарк, верный долгу защиты козы,
Бушевал, и звенел, и грозил.

Все сильней, все неистовей делался звон —
Барабанщик очнулся в тоске:
Над его головой бушевал Балабон
Со звонком капитанским в руке.

Вопль седьмой

Судьба банкира


И со свечкой искали они, и с умом,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций грозили притом
И пленяли улыбкой невинной.

И Банкир вдруг почуял отваги прилив
И вперед устремился ретиво;
Но – увы! – обо всем, кроме Снарка, забыв,
Оторвался он от коллектива.

И внезапно ужасный пред ним Кровопир
Появился, исчадие бездны,
Он причмокнул губами, и пискнул Банкир,
Увидав, что бежать бесполезно.

– Предлагаю вам выкуп – семь фунтов и пять,
Чек выписываю моментально! —
Но в ответ Кровопир лишь причмокнул опять
И притом облизнулся нахально.

Ах, от этой напасти, от оскаленной пасти
Как укрыться, скажите на милость?
Он подпрыгнул, свалился, заметался, забился,
И сознанье его помутилось.

Был на жуткую гибель Банкир обречен,
Но как раз подоспела подмога.
– Я вас предупреждал! – заявил Балабон,
Прозвенев колокольчиком строго.

Но Банкир слышал звон и не ведал, где он,
Весь в лице изменился, бедняга,
Так силен был испуг, что парадный сюртук
У него побелел как бумага.

И запомнили все странный блеск его глаз
И как часто он дергался, будто
Что-то важное с помощью диких гримас
Объяснить порывался кому-то.

Он смотрел сам не свой, он мотал головой,
Улыбаясь наивней ребенка,
И руками вертел, и тихонько свистел,
И прищелкивал пальцами звонко.

– Ах, оставьте его! – предводитель сказал.
Надо помнить про цель основную.
Уж закат запылал над вершинами скал:
Время Снарком заняться вплотную!

Вопль восьмой

Исчезновение


И со свечкой искали они, и с умом,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций грозили притом
И пленяли улыбкой невинной.

Из ущелий уже поползла темнота,
Надо было спешить следотопам,
И Бобер, опираясь на кончик хвоста,
Поскакал кенгуриным галопом.

– Тише! Кто-то кричит! – закричал Балабон.
Кто-то машет нам шляпой своей.
Это – Как Его Бишь, я клянусь, это он,
Он до Снарка добрался, ей-ей!

И они увидали: вдали, над горой,
Он стоял средь клубящейся мглы,
Беззаветный Дохляк – Неизвестный Герой
На уступе отвесной скалы.

Он стоял, горд и прям, словно Гиппопотам,
Неподвижный на фоне небес,
И внезапно (никто не поверил глазам)
Прыгнул в пропасть, мелькнул и исчез.

«Это Снарк!» – долетел к ним ликующий клик,
Смелый зов, искушавший судьбу,
Крик удачи и хохот… и вдруг, через миг,
Ужасающий вопль: «Это – Бууу!..»

И – молчанье! Иным показалось еще,
Будто отзвук, похожий на «джум»,
Прошуршал и затих. Но, по мненью других,
Это ветра послышался шум.

Они долго искали вблизи и вдали,
Проверяли все спуски и списки,
Но от храброго Булочника не нашли
Ни следа, ни платка, ни записки.

Недопев до конца лебединый финал,
Недовыпекши миру подарка,
Он без слуху и духу внезапно пропал —
Видно, Буджум ошибистей Снарка!

iknigi.net

Стихотворения Льюиса Кэрролла — «Мой личный эльф» (My Fairy) | КУР.С.ИВ.ом

На главную страницу «Стихотворений из рукописных журналов Кэрролла»

 

ОРИГИНАЛ на английском (1869):

My Fairy

I have a fairy by my side
Which says I must not sleep,
When once in pain I loudly cried
It said «You must not weep»

If, full of mirth, I smile and grin,
It says «You must not laugh»
When once I wished to drink some gin
It said «You must not quaff».

When once a meal I wished to taste
It said «You must not bite»
When to the wars I went in haste
It said «You must not fight».

«What may I do?» at length I cried,
Tired of the painful task.
The fairy quietly replied,
And said «You must not ask».

Moral: «You mustn’t»

 

____________________________________________________

Перевод Андрея Москотельникова:

Какой-то эльф за мной следит,
Зануда из зануд.
«Не спи! — всё время мне твердит. —
Дела, приятель, ждут».

Когда случайно запою,
«Нельзя, — он скажет, — петь!»
Себе я джину не налью:
Услышу — «Пить не сметь!»

Я грушу взял себе одну,
Сказал он: «Не кусаться!»
Хотел сбежать я на войну,
А он: «Изволь не драться!»

«Так что же можно?» — я вскричал
От гнева и досады.
А он спокойно отвечал:
«И приставать не надо!»

Мораль: «Ничего нельзя!» [1].

Примечание переводчика:

[1] Согласно английским представлениям, традиционным для детской, добрые феи и эльфы — это нечто вроде наставников, которые заботятся о том, чтобы ребёнок усваивал хорошие манеры, учился и вообще рос пай-мальчиком (или девочкой). Обращение Кэрролла к подобным представлениям читатель встретит также в главах «Сильвия-фея» и «Месть Бруно» позднего романа «Сильвия и Бруно». Но ещё до этого, в поэме «Три голоса» (1856) укоризненный голос сказочного существа окажется трансформированным в три мрачных речевых потока, исходящих от суровой женщины необозначенного возраста.

 

 

____________________________________________________

Перевод Ирины Явчуновской-Рапопорт:

Моя Фея

Есть у меня знакомая Фея.
Она гворит: – Ты не должен спать.
Когда я от боли корчусь, бледнея,
Она гворит: – Ты не должен стонать.

Когда я смеялся и всех смешил.
Сказала она: – Ты не должен шутить.
Налил себе джина полный кувшин,
Сказала она: – Ты не должен пить.

Когда захотел пирогов наесться.
Сказала она: – Тебе вредно тесто.
Пошел на войну врагов побеждать.
Сказала она: – Ты не должен стрелять.

Совсем обессилев, я тихо спросил:
– А что тогда можно? Скажи мне. О, боже!
И фея ответила, ручки скрестив:
– Вопросов ты мне задавать не должен.

Мораль: не должен!

 

____________________________________________________

Перевод Бориса Далматова (2014):
http://www.stihi.ru/avtor/niksomov

Эльф

Был у меня знакомый эльф,
Он не давал мне спать.
Когда от боли я кричал,
Он запрещал кричать.

Моих он шуток не терпел:
К чему людей смешить.
Я как-то выпить захотел.
Он запретил мне пить.

Нельзя гулять, когда темно,
Послушным надо быть,
Не стоит кушать перед сном
И грубо говорить.

Не разрешал мне ничего —
Он так мешал мне жить.
Но наставления его
Я не могу забыть.

____________________________________________________

Переводы Работника Неба (2010):
http://www.stihi.ru/avtor/skuggabaldur

Со мною фея. Всё она
Дремать мне не велит.
Лишь улыбнусь – «Не зубоскаль!» –
Мне фея говорит.

Однажды я от боли взвыл,
А фея: «Слез не лей!»
Я джин едва лишь пригубил,
А фея: «Спирт не пей!»

Еду попробовать решил,
А фея: «Не кусай!»
Из дома в битву поспешил,
А фея: «Не стреляй!»

«А можно – что?» – в конце концов
Устав, воскликнул я.
У феи был ответ готов:
«Не спрашивай. Нельзя».

Мораль: Нельзя.

____________________________________________________

Переводы Валентина Савина:
http://www.stihi.ru/avtor/valentinsavin

Примечание переводчика:

Нижеследующее стихотворение Льюис Кэрролл написал, когда ему было 13 лет. Он и его братья и сёстры были послушниками в церкви, где их воспитывали в духе беспрекословного подчинения и постоянно твердили: это нельзя, то не трогай, не смей, молчи и т.д. Льюиса всё это раздражало. Он отличался отменным юмором и не очень-то считался с установленными порядками. Выражал своё недовольство в стихотворной форме. Чем не раз смешил своих домашних. Частенько ему за это попадало.
В своём стихотворении он отошёл от общепринятого понятия (добрых, злых) ангелов и демонов, и вместо них возникло мифическое существо – фея. С ней вроде бы проще и не так грешно.
Представляю два варианта перевода. Основной, который я считаю адекватным (он у меня вверху) и второй (как вариант), переделанный под вкусы моих критиков с другого сайта. Им не понравился ритм и рифмы. В оригинале рифмы мужские, а у меня альтернанс. Они нашли у меня временное несоответствие, засилье глагольных рифм. Попеняли что в переводе мало «изюминки» и т.д., и.т.п. Я им очень признателен за науку. Только вот гложет червь сомнения, стоит ли ради красивости отходить от оригинального текста.

 

1 вариант:

Моя фея

Витает фея надо мной
И говорит: «Не спи»!
Стонал от боли я зубной,
Она мне: «Потерпи»!

Когда смеюсь я без причины,
То слышу: «Прекрати»!
Однажды вздумал выпить джина:
«Язык не проглоти»!

Хотел воды испить от жажды,
А мне: «Не захлебнись»!
Когда я в драку встрял однажды,
Она мне: «Не дерись»!

«А что мне можно»? – крикнул я,
Отчаявшись вконец.
Спокойно фея мне моя:
«Изволь молчать, глупец»!

Мораль: «молчи»!

2 вариант:

Витает фея надо мной
И говорит: «Вставай»!
Кричу от боли я зубной,
Она в ответ: «Не лай»!

А засмеюсь я без причин,
Она: «Заткнись сей миг»!
Как только наливаю джин:
«Не проглоти язык»!

Я торопливо ем бекон,
А мне: «Не подавись»!
Бегу я от неё как слон,
Она: «Остановись»!

«А что же делать, волен я»?
В ответ я закричал.
Спокойно фея мне моя:
«Не смей дерзить, нахал»!

Мораль: «Молчи»!

 

____________________________________________________

Перевод Натали Ахундовой (2008):

Капризная же Фея у меня!
Когда мне спать отчаянно хотелось,
Её суровый тон меня донял:
«Ты спать не должен! Поскорей за дело!».

Когда от боли в голос зарыдал,
(Всего разок такое и случилось!)
Мне Фея вновь устроила скандал:
«Кончай реветь!», — и страшно разозлилась.

Когда же я от счастья расцветал,
Мне снова сцену закатила Фея!
«Не смей смеяться!». Как же я устал.
Она меня нисколько не жалеет!

Однажды джина выпить я хотел,
Но Фея вновь в мои вмешалась планы.
«Ты пить не должен! Ты мне надоел!
Ты, милый мой, упрямее барана!»

К еде с обидой потянулся я,
А Фея снова упрекнула горько:
«Остановись, обжора! Вот свинья!
Ты есть не должен за обедом столько!».

Я воевать решил, но вот беда,
Она и тут меня остановила!
«Нет, ты не должен ехать никуда».
Всю жизнь мою мне Фея отравила.

Устав от бесконечности проблем
Душа моя о помощи взмолилась!
А Фея вновь: «Ну, что за беспредел?
НЕ ДОЛЖЕН клянчить ты у Неба милость!».

И тут уж я не выдержал, зверея:
«Я НИЧЕГО тебе НЕ ДОЛЖЕН, Фея!».

____________________________________________________

 

***

На главную страницу «Стихотворений из рукописных журналов Кэрролла»

Автор и координатор проекта «ЗАЗЕРКАЛЬЕ им. Л. Кэрролла» —
Сергей Курий

www.kursivom.ru

Поэзия.ру - Юрий Лифшиц - Л. Кэрролл. Стихи из обеих «Алис»

«Алиса в Стране чудес»

 

Вступление

 

По речке в полдень золотой

Плывем мы вчетвером.

Но трудно маленьким гребцам

Орудовать веслом.

И мы, наверное, домой

Нескоро попадем.

 

О злое Трио! В час такой

Владычествует сон,

И даже летний ветерок

В дремоту погружен.

И мне придумывать сейчас

Вам сказку не резон.

 

Но Primа просит: «Расскажи

Нам сказку посмешней!».

«Но, чур, побольше чепухи!» —

Sеcundа вторит ей.

А Тertia уже кричит:

«Рассказывай скорей!».

 

Но успокоились они

И, заворожены,

Вошли за девочкой моей

В ее чудные сны,

Почти поверив в чудеса

Неведомой страны.

 

Но на исходе дня иссяк

Фантазии ручей.

«Я после доскажу конец

Истории моей».

«Но «после» началось уже!» —

Раздался крик детей.

 

И снова мы в Стране Чудес,

И вновь чудесный сад...

Но вот окончен мой рассказ,

И мы плывем назад.

Мы и смеемся и грустим,

Любуясь на закат.

 

Алиса, веру в чудеса

И детские мечты

Храни, и пусть живут они,

Младенчески чисты, —

Храни, как пилигрим хранит

Земли чужой цветы.

 

 

 

Глава II. Слезносоленое озеро

 

Робин-Бобин Крокодил

Для начала выпил Нил,

Выпил Темзу, выпил По,

Выпил речку Лимпопо,

Весь Индийский океан

Плюс еще один стакан.

А потом и говорит:

«У меня живот болит!».

 

 

 

Глава III. Круготня и хвостория

 

Кот и Пес как-то раз

помирились на час,

чтоб спастись сообща

от мышиной возни.

И когда Кот и Пес

обсудили вопрос,

то подпольную Мышь

осудили они.

Мышка в крик: «Что творят!

Пусть придет адвокат!

Правосудье вершить

можно только при нем!».

«Адвокат? Пусть придет!

Но сперва, — молвил Кот, —

в исполнение мы

приговор приведем!».

 

 

 

Глава V. Советы Насекомого

 

Король, его величество,

Сказал ее величеству:

«Прошу прощенья, душечка,

Но я заметил сам,

Что вы, забыв о возрасте,

О чести и приличии,

На голове до завтрака

Стоите по утрам».

 

На это государыня

Ответила с улыбкою:

«Сто раз прошу прощения.

Вы правы, видит Бог.

Но чем же виновата я?

Ведь это вы поставили

Свою державу бедную

Всю на голову с ног».

 

Тогда, вздохнув невесело,

Король промолвил: «Глупости!».

И, будто между прочим,

Заметил невпопад:

«Хотя вы дама зрелая,

Однако в воскресение

Сальто-мортале сделали

Пятнадцать раз подряд!».

 

Но, на его величество

Взглянув, ее величество

С подчеркнутой учтивостью

Сказала королю:

«Ну, что же здесь такого?

Ведь я не ем мучного,

А сливочного масла я

И вовсе не терплю!».

 

Король промолвил: «Боже мой!».

Король сказал: «О Господи!

На аппетит не жалуюсь,

Однако это вы,

Вы — далеко не юная —

Позавчера за ужином

От гуся не оставили

Ни лап, ни головы!».

 

И королю ответила

Его супруга вежливо:

«Пожалуйста, припомните:

Не проходило дня,

Чтоб мы не пререкалися,

Не спорили, не ссорились.

Вот так окрепли челюсти

И зубы у меня!».

 

Тогда его величество

Король сказал с обидою:

«Могу на отсечение

Дать голову свою,

Что без труда особого

И, даже не поморщившись,

Вы на носу удержите

Гремучую змею!».

 

На что ее величество

Вскричала: «Ваши выходки

Терпеть я не намерена,

Тиран и сумасброд!

И если вы немедленно

Прощенья не попросите,

То завтра, нет, сегодня же

Подам я на развод!».

 

 

 

Глава VI. Заперченный поросенок

 

Без мыла, без губки намыливать шею

Сынку своему я отлично умею

За то, что назло мне весь день напролет

Чихает и как заведенный орет!

 

П р и п е в:

У-а! У-а! У-а! У-а!

 

Без палки, без плетки сегодня по шее

Сынка своего я, конечно, огрею

За то, что не рад он и горло дерет,

Когда ему матушка перец дает!

 

П р и п е в:

 

 

 

Глава VII. Чай по-дурацки

 

Ты ныряй, сова ночная!

«Где ты?» — я к тебе взываю.

Ты ныряешь под водой,

Как башмак в траве лесной!

 

 

 

Глава X. Менуэт с миногами

 

Промолвила Килька: «Мой друг Камбала,

Меня догоняет Минога.

Пока все на свете ты не проспала,

Скорей собирайся в дорогу.

Стремятся на бал и Медуза и Сом.

Ты хочешь, ты можешь покинуть свой дом,

Ты хочешь, ты можешь забыть про дела,

Ты хочешь на бал, Камбала?

 

Представь, до чего хорошо на балу

С Кальмаром пройтись в менуэте!».

Но ей Камбала говорит: «Камбалу

Забавы не трогают эти.

В такую-то даль да на старости лет!

Не хочет, не может плясать менуэт,

Не хочет, не может забыть про дела,

Не хочет на бал Камбала!».

 

И Килька ответила так Камбале:

«О чем ты, я, право, не знаю?

Чем дальше от Дувра, тем ближе Кале.

За мной, Камбала дорогая!

С тобою нас встречи прекрасные ждут.

Ужель ты не можешь оставить уют,

Не хочешь, не можешь забыть про дела,

Не хочешь на бал, Камбала?!».

 

 

 

* * *

 

Плачут раки в кастрюле: «Вы нас так обманули!

Мы краснеем: стыдно за вас!».

Лишь один из них, с носа взяв по шиллингу, с носом

Всех оставил, скрылся из глаз.

 

Если время прилива, над Акулой глумливо

Он смеется на берегу.

А когда с приливною приплывает волною

Та Акула, Рак — ни гу-гу.

 

Пролетели недели. Я слонялся без цели

И случайно увидеть смог,

Как склонились Опоссум и Сова над подносом.

На подносе лежал пирог.

 

Видел я, как с подноса взял кусок свой Опоссум,

Бормоча о чем-то под нос.

Так что если б Сова и осталась жива —

Ей достался бы лишь... поднос.

 

 

 

Старинный гимн школярыб

 

Черепахус Супикус!

Сытнус аппетитнус.

Черепахус Супикус!

Сытнус аппетитнус.

Тот невеждус или глупус,

Кто не любит этот супус!

Черепа-а-хус Су-у-пус!

Черепа-а-хус Су-у-пус!

 

Черепахус Супикус!

Бесподобнус блюдус!

Черепахус Супикус!

Бесподобнус блюдус!

Вместо рыбус, вместо мясус

Ешьте Супус Черепахус!

Черепа-а-хус Су-у-пус!

Черепа-а-хус Су-у-пус!

 

 

 

Глава XI. Кто выкрал торт?

 

Дама придворная масти Червей

Торт испекла для колоды для всей.

Но торт у гостей и у Дамы Червей

Выкрал Валет ее же мастей.

 

 

 

Глава XII. Алиса в роли свидетеля

 

Однажды мне она и он

О нем сказали так:

Он, дескать, молод и силен,

Но плавать не мастак.

 

Твердил он часто, что они

Все знают, всех умней

И чтоб я — Боже сохрани! —

Не доверялся ей.

 

И он достался нам одним

И больше никому.

Но снова он вернулся к ним,

Неясно почему.

 

А если б мы на этот раз

Устроили бы то,

Он с головой бы выдал нас,

Не объяснив за что.

 

Но с ней мне очень повезло:

Она скромна была

И хоть порой творила зло,

Но вовсе не со зла.

 

Ни он ей, ни она ему

Не скажут ничего

И не откроют никому

Секрета своего.

 

 

 

«Алиса в Зазеркалье»

 

Вступление

 

Дитя, глядевшее светло,

Мечтавшее о чуде,

Хотя немало лет прошло

И вместе мы не будем,

Но ты вошла и в этот раз

В подаренный тебе рассказ.

 

Тебя здесь нет, не слышу я

Серебряного смеха.

В расцвете молодость твоя,

И я в ней лишь помеха.

Но если ты в досужий час

Прочтешь мой сказочный рассказ...

 

Он летом начался, когда

В лучах горели краски.

Сливались солнце и вода

С теченьем первой сказки.

Годам безжалостным назло

Я помню летнее тепло.

 

Наступит час когда-нибудь,

Вечерний, предзакатный,

И девочке моей уснуть

Прикажет голос внятный.

Но мы не дети, чтоб рыдать,

Когда пора нам лечь в кровать.

 

Снаружи вьюга и мороз

И ветер воет яро.

А здесь — блаженство детских грез,

Камин пылает жаром.

Твои младенческие сны

Фантазией окружены.

 

Хоть призрак старости моей

Скользит в рассказе этом,

И нет «счастливых летних дней»,

Пропавших вместе с летом,

Но не проник зловещий глаз

В мой новый сказочный рассказ.

 

 

 

Глава I. Зазеркальный дом

 

Спордодраки

 

Супело. Швобра и сверблюд

Дубрагами нешлись.

Мяхрюкал кнурлик у заблуд,

Мырчала злая крысь.

 

«Сынок, тигpозен Споpдодpак!

Звеpепостью своей,

Как эхимеpный Буpдосмак,

Теpзанит он людей».

 

Он взял рапику. Вышел в путь,

Клиножны на ремне.

Под Баобуком отдохнуть

Прилег он в глушине.

 

Как вдруг из-под лесных коряг

Взвывается урод,

Огнеопастный Спордодрак,

Диковищный дракот!

 

Но он врага умерил прыть

Железвием клинка,

И звепрю голову срубить

Не дрогнула рука.

 

«Вот бегемонстру и конец!

Смелыш мой, ты герой!» —

Кричмя кричал его отец,

От счастья чуть живой.

 

Супело. Швобра и сверблюд

Дубрагами нешлись.

Мяхрюкал кнурлик у заблуд,

Мырчала злая крысь.

 

 

 

Глава IV. Трам-там-там и Трам-пам-пам

 

У Тpам-там-тама Тpам-пам-пам

Разбил тpещотку пополам.

Решили драться на дуэли

И даже вытащить успели

Они из ножен эспадроны.

Но тут закаркали вороны,

Полнеба заслонив собой.

И вдруг не стало Тpам-там-тама

И Тpам-пам-пама. Скажем прямо:

Они бежали, бросив бой.

 

 

 

Плотник и Морж

 

Светило светом изошло

В тот раз, как никогда.

Сияла от его лучей

Студеная вода.

И это было тем чудней,

Что ночь была тогда.

 

Зато луна была мрачна

И думала она:

«За что дневным светилом я

От дел отстранена?

Зачем же затмевать меня,

Раз я сиять должна?»

 

И тучи по небу не шли,

Пропавшие вчера.

Не видно было даже птиц,

Умчавшихся с утра.

Зато был сух сухой песок,

Вода — мокpым-мокpа.

 

Лишь Плотник под руку с Моржом

Слонялся по песку.

Но изобилие песка

Вогнало их в тоску.

«Метлою бы, — промолвил Морж, —

Пройтись по бережку!»

 

«В полгода, — Плотник подхватил, —

Я думаю, что тут

Двенадцать дворников легко

Порядок наведут».

«Едва ли! — разрыдался Морж. —

Ведь это адский труд!»

 

«Ах, Устрицы, — взмолился он. —

Оставьте водоем.

Приятный вечер, тихий пляж,

Но грустно нам вдвоем.

Пойдемте с нами; четверых

Мы под руки возьмем».

 

Но пожилая Устрица

Молчала под водой,

Лукаво щурилась она,

Качая головой:

Мол, не заставите меня

Покинуть край родной.

 

Но Устриц молодых влекут

Забавы с юных лет.

Вот в платьицах и башмачках

Они выходят в свет.

Выходят, несмотря на то,

Что ног у Устриц нет.

 

Четверка первая ушла,

Вторая — вслед за ней,

За нею — третья, а потом...

Дружней, дружней, дружней.

Выныривают из воды —

И на берег скорей.

 

За Плотником и за Моржом

Толпа с полмили шла,

Пока Моржа не привлекла

Прибрежная скала.

Там стали Устрицы рядком,

Стирая пот с чела.

 

«Пора бы, — начал Морж, — избрать

Одну из тем, друзья:

Сургуч, капуста, короли;

Иль расскажу вам я,

Зачем вскипает океан,

Крылата ли свинья».

 

«Постойте! — Устрицы кричат. —

Устали мы в пути.

Мы толстоваты, дайте нам

Хоть дух перевести!».

«Ну ладно, — Плотник проворчал, —

Начнем часов с шести».

 

Морж возразил: «Нарезан хлеб,

Есть перец, уксус есть.

Готовы Устрицы начать

Сейчас же, а не в шесть.

И чтобы им не надоесть,

Пора за ужин сесть».

 

«На ужин, — Устрицы кричат, —

Мы, значит, вам нужны!

Не ждали низости такой

Мы с вашей стороны!»

Воскликнул Морж: «Какая ночь!

Вы не восхищены?

 

Так мило с вашей стороны,

Что навестили нас...» —

«Дай хлеба, — Плотник попросил, —

И продолжай рассказ.

Ты что, оглох? Подай мне хлеб!

Прошу в который раз!» —

 

«Сыграли злую шутку мы.

Меня томит печаль! —

Заплакал Морж. — Заставить их

Брести в такую даль!».

А Плотник горько прошептал:

«Не взяли масла. Жаль!».

 

Морж причитал: «Мне жалко вас,

Вы мне всего милей!».

Но даже плача выбирал

Он тех, что пожирней,

Платком пытаясь осушить

Горючих слез ручей.

 

«Отлично! — Плотник возгласил. —

Хватило на двоих.

Гостей бы надо проводить».

Но Устриц молодых

Не дозвались, поскольку их

Уж не было в живых.

 

 

 

Глава VI. Хрупи-Скорлупи

 

Хpупи-Скоpлупи

Сидел на заборе,

Хpупи-Скоpлупи

Обрушился вскоре.

Мчится отряд

Королевских солдат

И королевские

Конники мчат,

Целая армия

Бравых вояк

Хpупи-Скоpлупи

Не склеит никак.

 

 

 

Стихи, прочитанные Хрупи-Скорлупи Алисе

 

Зимой, когда идет снежок,

Спою тебе я свой стишок.

 

Весной, когда поля в цвету,

Его тебе я вновь прочту.

 

А летом, глядя на цветы,

Мой стих поймешь, надеюсь, ты.

 

А осень ранняя придет,

Его запишешь ты в блокнот.

 

Я рыбам написал в письме,

Что, мол, себе я на уме.

 

И потрясенные мальки

Позаточили плавники

 

И написали мне в ответ:

«О да, милорд, но не секрет...»

 

Я вновь беру перо, тетрадь,

Пишу: «Вам лучше помолчать!»

 

А рыбы отвечают так:

«Милорд, какой же вы чудак!»

 

Я написал им раз, другой...

Они смеялись надо мной.

 

Тогда я взял большой котел

И на берег реки пошел.

 

Буквально из последних сил

В котел воды я нацедил.

 

Тут Некто начал мне пенять:

«Малькам давно пора в кровать...»

 

А я сказал ему: «Ступай

И спать им нынче не давай.

 

Им спать сегодня ни к чему!» —

Я в ухо проорал ему.

 

Но Некто гордо произнес:

«Зачем вопить? Вот в чем вопрос!».

 

(Тот Некто очень гордым был.)

Чтоб рыб он не предупредил,

 

Я мигом бросился на дно,

Но было там темным-темно.

 

Когда ж нашел я рыбий дом,

Он оказался под замком.

 

Ломился в двери я, в окно,

Бил, колотил, стучался, но...

 

 

 

Глава VII. Лев и Единорог

 

Вступил с Единорогом Лев из-за короны в бой.

Избил Единорога Лев под городской стеной.

С изюмом кекс им дали, хлеб, пшеничный и ржаной,

И, накормив, прогнали прочь под барабанный бой.

 

 

 

Глава VIII. «Это я сам придумал!»

 

— Заглавие песни я назвал так: «ПОИСКИ ЧЕШУИ ОСЕТРИНОЙ», — сказал Рыцарь

— То есть таково заглавие песни? — спросила Алиса.

— Нет, вы не поняли! — недовольно произнес Рыцарь. — Это я так назвал заглавие песни. Само же заглавие вот какое: «ПРАВЕДНЫЙ СТАРЕЦ».

— По-вашему, я должна была спросить: «Таково название песни?» — поправилась Алиса.

— Ни в коем случае! Название у нее совсем другое. Песня называется «КАК СТАТЬ АББАТОМ». Но так она только называется.

— Что же это за песня, в конце концов? — Алиса была совершенно сбита с толку.

— Сейчас скажу, — хладнокровно ответил Рыцарь. — «СТАРИК, ЧТО СИДЕЛ НА ЗАБОРЕ».

 

Послушайте повесть минувших времен

О праведном старце по имени Джон,

Который сидел день и ночь на заборе,

Не зная несчастья, не ведая горя.

 

Спросил я его: «Как здоровье, старик?

Зачем здесь сидишь? Отвечай напрямик!».

Хотя в голове моей было туманно,

Запомнил навек я слова старикана.

 

«Сверчков и букашек ловлю я во ржи,

Сушу их, мелю, выпекаю коржи.

Стряпню покупают мою капитаны,

А я между тем набиваю карманы».

 

Пока говорил он, я думал о том,

Как волосы позолотить серебром

И как прикрутить к голове опахало

Чтобы охлаждало и жить не мешало.

 

Затем старичку дал я по лбу щелчка

И вновь о здоровье спросил старичка.

Он кротко сказал: «Для начала в стаканы

Воды нацедил я и залил вулканы.

 

Потом понаделал из лавы котлет

И продал котлеты за пару монет!».

Пока отвечал он, я думал устало,

Что ем я крахмал непростительно мало,

 

Что если бы я перешел на крахмал,

То я бы здоровым немедленно стал.

Затем за грудки взял я старого Джона.

(Лицо его стало при этом зеленым)

 

«Здоров ли ты, старый?» — встряхнул я его.

Но мне не ответил старик ничего.

А только сказал: «Спозаранку равниной

Иду я искать чешуи осетриной.

 

А за полночь, чтоб не увидел никто,

Я шью из нее на продажу пальто.

И ни серебра мне за это, ни злата.

Монета-дpугая — обычная плата.

 

А если б нашел я с вареньем батон,

Продал бы его и купил фаэтон».

Тут мне старичок подмигнул плутовато.

«Не зря я учился всю жизнь на аббата.

 

Как стану аббатом, — старик продолжал, —

То я в вашу честь опрокину бокал».

Пока он болтал, я подумал, что пемзой

Мосты я сумел бы почистить над Темзой.

 

И тут старика я в объятиях сжал —

Ведь он в мою честь опрокинет бокал! —

И часто потом, как ни трудно мне было, —

Когда я по грудь окунался в чернила,

 

Когда я снимал шерстяные носки,

Спросонок надетые на башмаки,

Когда я носил под глазами мешки,

Когда я играл сам с собою в снежки,

Когда отбивался от чьей-то руки, —

И в радости мне вспоминался и в горе

Старик с волосами белее муки,

С глазами, горевшими, как угольки,

С печальным лицом, как у рыбы трески,

Который читал озорные стишки

И одновременно жевал пирожки,

Который порою вставал на носки,

Порой чуть с ума не сходил от тоски,

Порою мычал, словно был у реки,

Старик, что сидел день и ночь на заборе.

 

 

 

Глава IX. Королева Алиса

 

Около Алисы засыпают леди.

Ждут их, этих леди, нынче на обеде.

Несмотря на титул, обе Королевы

Устают ужасно — так же, как и все вы.

И пускай Алиса накануне бала

Сон хранит их, если Королевой стала.

 

 

 

* * *

 

Говорит Алиса нам: «Слушай, Зазеркальный мир!

Вот и в золотом венце голова моя.

Зазеркальные друзья, приглашают вас на пир

Королевы: Белая, Черная и я!»

 

А у нас тут есть, что есть; а у нас тут есть, что пить!

Будем есть и будем пить, будем куролесить!

Кошку в кашку положить, мышку в миску уронить,

В честь Алисы тост поднять тридцать раз по десять!

 

Вновь Алиса говорит: «Слушай, Зазеркальный мир!

Посмотрите на меня, счастья не тая.

Честь мы оказали вам, пригласили вас на пир

Королевы: Белая, Черная и я!»

 

А у нас тут есть, чем есть; а у нас тут есть, чем пить!

Опрокидывай бокал и давай чудесить!

Мыло в морсе растворить, молоко с микстурой взбить,

В честь Алисы тост поднять триста раз по десять!

 

 

 

* * *

 

«Рыбку бы изловить».

— Пустяки, и младенец ее изловил бы.

«То есть лучше купить».

— Пустяки, он ее за полпенни купил бы.

 

«Что ж, варить начинай».

— Пустяки... то есть это, простите, причуда.

«Так на блюде подай!».

— Пустяки... то есть рыбка приклеена к блюду!

 

«Где же блюдо твое?»

— Я на стол уже подал и блюдо... и рыбку.

«Так достань мне ее!»

— Не могу!!! Ну, а вы совершили ошибку:

 

Надо было решить,

Что вам следует делать за чем по порядку:

То ли рыбку вкусить,

То ль сперва раскусить эту чудо-загадку?

 

 

 

Заключение

 

(A) Ах, все снится вечер тот!

(L) Лето, лодочка плывет

(I) И пылает небосвод.

 

(C) Сочинять мне не с руки

(E) Ералаш и пустяки

(P) Под журчание реки.

 

(L) Лето кончилось давно,

(E) Еле помнится оно.

(A) А зима глядит в окно.

 

(S) Заново приснилось мне

(A) (Ах, Алиса): мы в челне...

(N) Наяву или во сне?..

 

(C) Снова сказка... смех детей...

(E) Есть ведь (и немало) в ней

(L) Легких шуток и затей.

 

(I) И опять погружены

(D) Дети в грезы той страны,

(D) Дети снова видят сны...

 

(E) Если так, то в легкий сон

(L) Лучший мир наш погружен...

(L) Лишь бы не кончался он!..

poezia.ru

Lewis Carroll "Jabberwocky" - TS Journal

Верлиока

Cтихотворение из книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье»

Было супно. Кругтелся, винтясь по земле,
Склипких козей царапистый рой.
Тихо мисиков стайка грустела во мгле.
Зеленавки хрющали порой.

— «Милый сын, Верлиоки беги, как огня,
Бойся хватких когтей и зубов!
Бойся птицы Юб-Юб и послушай меня:
Hеукротно свиреп Драколов».

Вынул меч он бурлатный тогда из ножен,
Hо дождаться врага все не мог:
И в глубейшую думу свою погружен,
Под ветвями Тум-Тума прилег.

И пока предавался он думам своим,
Верлиока вдруг из лесу — шасть!
Из смотрил его — жар, из дышил его — дым,
И пыхтя, раздыряется пасть.

Раз и два! Раз и два!.. Окровилась трава…
Он пронзил Верлиоку мечом.
Тот лежит неживой… А с его головой
Скоропясь, полетел он скачем.

— «Сын, ты зло погубил, Верлиоку убил!
Обмними меня — подвиг свершен.
Мой Блестянчик, хвала!.. Урла-лап! Кур-ла-ла!..»
Зауракал на радости он…

Было супно. Кругтелся, винтясь по земле,
Склипких козей царапистый рой.
Тихо мисиков стайка грустела во мгле.
Зеленавки хрющали порой.

Льюис Кэрролл
Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник (1924)

Бармаглот

Cтихотворение из книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье»

Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.

О бойся Бармаглота, сын!
Он так свирлеп и дик,
А в глуще рымит исполин —
Злопастный Брандашмыг.

Hо взял он меч, и взял он щит,
Высоких полон дум.
В глущобу путь его лежит
Под дерево Тумтум.

Он стал под дерево и ждет,
И вдруг граахнул гром —
Летит ужасный Бармаглот
И пылкает огнем!

Раз-два, раз-два! Горит трава,
Взы-взы — стрижает меч,
Ува! Ува! И голова
Барабардает с плеч.

О светозарный мальчик мой!
Ты победил в бою!
О храброславленный герой,
Хвалу тебе пою!

Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.

Льюис Кэрролл
Перевод Д. Г. Орловской (1967)

www.tania-soleil.com

Перевод стихотворения Льюиса Кэрролла

Меня просили — я выложила. Из-за того, что я крайне скептически отношусь к себе, как к переводчику, то и не буду выносить всё это в произведения под гордую кнопку «переводы». Но стихотворение в оригинале зачётное  Надеюсь, я смогла хоть чуть-чуть передать всю ту игру слов, что заключил в нём мистер Кэрролл?

 

Предупреждение: перевод корявый, мало выдержан по нормам стихосложения, но поверьте — даже так сделать было сложно. Ибо игра слов. Да и вообще, если не хотите умереть от разрыва сердца (ну, если оно у вас слабенькое) — то я вас предупредила!!!

 

Brother And Sister (Lewis Carroll)

 

«Sister, sister, go to bed!

Go and rest your weary head.»

Thus the prudent brother said.

«Do you want a battered hide,

Or scratches to your face applied?»

Thus his sister calm replied.

«Sister, do not raise my wrath.

I'd make you into mutton broth

As easily as kill a moth»

The sister raised her beaming eye

And looked on him indignantly

And sternly answered,   «Only try!»

Off to the cook he quickly ran.

«Dear Cook, please lend a frying-pan

To me as quickly as you can.»

«And wherefore should I lend it you?»

«The reason, Cook, is plain to view.

I wish to make an Irish stew.»

«What meat is in that stew to go?»

«My sister'll be the contents!»

«Oh»

«You'll lend the pan to me, Cook?»

«No!»

Moral: Never stew your sister.

 

Брат и Сестра. (Я :-D)

 

«Сестрица, в постель возвращайся бегом!

Иди, успокой свою голову сном», –

Её укорял братец здраво.

 

«Ты хочешь, чтоб я вновь была в неглиже,

Иль мало царапин тебе на лице? » –

Сестрица ему отвечала.

 

«Сестра, не буди во мне зверя, молю,

А то станешь чудным бараньим рагу!

Как муху тебя я прихлопнуть могу»

 

От наглости брата – глаза по луне.

Сестрица его изрекла в руготне

Без шуток: «Не смей прикасаться ко мне!»

 

Он пулей рванулся на кухню сию:

«Кухарка, займи сковородку свою!

Займи поскорее, я очень прошу»

 

«Зачем тебе вдруг сковородка нужна?»

«Причина, Кухарка, проста и ясна –

Рагу по-ирландски томить буду я!»

 

«Какое же мясо возьмёшь для него?»

«Сестра моя станет основой всего»

«Ох, жуть!»

«Так займёшь?»

«Да нет же! Окстись!»

 

Мораль: Не томите любимых сестриц.

writercenter.ru

А.Н. Редкозубова. «Проблема передачи квазитекста в стихотворениях Льюиса Кэрролла с английского языка на русский» (на материале «Алисы в стране чудес»)

Главная / Публикации / А.Н. Редкозубова. «Проблема передачи квазитекста в стихотворениях Льюиса Кэрролла с английского языка на русский» (на материале «Алисы в стране чудес»)

Перевод «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла ставит перед переводчиком непростую задачу. Сложность представляет сам текст сказки, насыщенный нонсенсом, аллюзиями, ссылками на реалии, с детства знакомым англоязычному читателю, но трудным для понимания читателям переводного текста. Н.М. Демурова отмечает, что нонсенс, будучи естественной формой образного мышления, присущей англичанам, не имеет аналогов в культуре других стран [15, 354]. Представители иной, отличной от английской, культурной традиции, сталкиваются с трудностями не только литературного, но и во многом психологического характера. Образы, восходящие к глубинам фольклорного творчества, воспринимаются англичанами в произведениях нонсенса как часть национального самосознания, в то время как читатели на других языках не владеют подобными ориентирами и вынуждены воспринимать нонсенс как явление, чуждое их сознанию и потому непонятное. Цель переводчика при передаче нонсенса — найти такие соответствия в переводящем языке, чтобы воссоздать задуманный автором комический эффект. При этом переводчики зачастую прибегают к замене авторского образного ряда либо сохраняют образную систему исходного текста с потерями, поскольку не находят сходных реалий в своём родном языке. Так, знаменитый своей улыбкой «Чеширский Кот» Льюиса Кэрролла, обязанный прозвищем Чеширу, где его изображения появлялись на вывесках таверн и где головки сыра традиционно имели форму кошачьей головы, становится у Владимира Набокова «Масляничным Котиком». Этот образ более близок русскоязычному читателю, поскольку отсылает его к знакомой с детства поговорке «не все коту масленица». Переводчик осознанно идёт на утрату близости к оригиналу в расчёте на передачу комического эффекта средствами родного языка и на воссоздание «внутренней наполненности», «осмысленности» образа. Михаил Блехман идёт ещё дальше, предлагая вариант «Кот без Сапог». Комический эффект строится за счёт разложения известного прозвища — Кот в Сапогах — на составные части и последующей частичной замены.

Особая задача — это перевод стихов в сказке Л. Кэрролла. Стихотворения неоднородны как по жанру, стилю, так и по использованным приёмам, создающим иронический подтекст. Исследователи считают, что в обеих «Алисах» («Алисе в Стране чудес» и «Алисе в Зазеркалье») автор прибегает к таким разным жанрам, как лирическое посвящение, пародия, старинная песенка, нонсенс, стихотворение-загадка и акростих. Несомненно, что различные специфические задачи, выполняемые этими стихотворными произведениями в тексте сказки, требуют и различного подхода при передаче их на другой язык. Говоря о переводах «Алисы в Стране чудес», Уоррен Уивер в своей книге отмечает, что в этом произведении Л. Кэрролла большинство стихотворений является пародиями [20, 80]. Он насчитывает девять пародий в сравнительно небольшом по объёму тексте (по: [15, 353]).

Перевод пародий также не облегчает задачу переводчика, поскольку всякая пародия берёт за основу текст, хорошо знакомый читателям оригинала, при этом данный текст может быть совершенно неизвестен носителям другого языка. Так, Л. Кэрролл опирается на тексты стихотворений таких известных современных ему поэтов, как Саути и Джейн Тэйлор. По словам кэрролловедов, многие из этих стихов сохранились лишь в переложении Льюиса Кэрролла, без «Алисы в стране чудес» они были бы утрачены. У Уивер рассматривает три способа передачи пародий на другой язык [20, 80]. В первом случае он рекомендует выбрать стихотворение того же типа, которое хорошо известно на языке перевода, а затем написать пародию на это неанглийское стихотворение, при этом подражая стилю английского автора. Вторым способом, менее удачным, он считает перевод пародий, более или менее механический, с английского языка. При этом он отмечает, что к такому способу, вероятнее всего, прибегнет переводчик, «не подозревающий, что данное стихотворение пародирует известный оригинал, переводчик, который думает, что это всего лишь смешной и немного нелепый стишок, который следует передать буквально, слово за словом» [15, 354]. Третий способ можно считать ещё менее удовлетворительным, хотя и он имеет право на существование. Основная суть его в том, что переводчик признаётся в своей неспособности перевести стихотворение с английского языка. «Это стихотворение нонсенс. Я не могу перевести нонсенс на свой язык, но я могу написать другое стихотворение-нонсенс на своем языке и вставить его в текст вместо оригинала», — говорит он (по: [16, 173]).

Сложность передачи нонсенса на другие языки обусловлена не только и не столько отсутствием аналогичного направления литературного творчества на иных языках. Как мы упоминали ранее [17, 174], переводы «Алисы в Стране Чудес» появляются и по сей день, и нонсенс, хотя и остается по происхождению английским, прижился и в европейской литературе. Особую трудность для перевода представляет квазитекст — текст с нарушенными связями: грамматическими, лексическими, логическими и пр. При передаче квазитекста переводчику необходимо учитывать несколько важных факторов. Во-первых, часто квазитекст представляет собой искажение текста осмысленного, с чёткой логической, грамматической и лексической структурой. Задача переводчика в таком случае — показать читателю и исходный текст, и те изменения, которым он подвергся. Во-вторых, квазитекст может существовать как бы сам по себе, при этом не представляется возможным чётко определить его источник. В подобных случаях переводчику предоставляется некая свобода выбора. В его власти как предложить свой вариант, фонетически, лексически и грамматически соответствующий категориям его родного языка, так и попытаться перевести с минимальными потерями оригинал, при этом рискуя представить неорганичный для родного языка читателя текст. Так, поэты Владимир Орел (его переложение стихов из «Алисы» относятся к 1988 г.) и Т.Л. Щепкина-Куперник (стихи в переводе Татьяны Львовны были опубликованы в 1924 г.) следуют первому принципу при переводе «Бармаглота» («Jabberwocky») на русский язык [5]. При рассмотрении следующих строф мы видим, что авторы переводов сохраняют связь с русским текстом, что делает текст довольно понятным:

1) Свой чудо-юдоострый меч
Он взял и двинулся вперед,
Но — полон дум — он под Зум-Зум
Раскидистый идет

      (В. Орел) [5].

2) Милый сын, Верлиоки беги, как огня,
Бойся хватких когтей и зубов!
Бойся птицы Юб-Юб и послушай меня:
Неукротно свиреп Драколов

      (Т.Л. Щепкина-Куперник) [5].

У Д.Г. Орловской мы видим такие строки [5]:

Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.

Интересны интерпретации данного отрывка, предложенные читателями, незнакомыми с оригиналом текста. Проведённый опрос среди детей 6—9 лет предлагает такие варианты [18, 38]:

— «Радовалось. Яркие лучи пробежали по росе. И горели капельки, как огоньки в траве»;

— «Нравилось. Воздушные облака плыли по небу. И шумели листья, как птицы в небе»;

— «Смеркалось. Большие камни остывали на морском берегу. И шумели волны, как шёпот в ночи»;

— «Смеркалось. Маленькие ежи кувыркались в траве. И летали птички, как акробатики в небе»;

— «Казалось. Веселые глаза смеялись на лице. И скрипели зубы, как мыши в норе»;

— «Всё просыпалось. Белые гуси переговаривались в камышах. И прыгали лягушата, как гимнасты в цирке»;

— «Мне представлялось, что весёлые мишки-гамми гуляли в кустах. И летали бабочки, как самолётики в небе» [2].

Принимая во внимание вариативность предложенных объяснений, можно сделать вывод, что текст перевода не совсем понятен читателю, именно «неясностью», некоторой «размытостью» и обусловлено такое обилие интерпретаций, причём не прослеживается общая для всех них тема.

Следующим фактором, объясняющим сложность передачи квазитекста в стихотворениях-пародиях Льюиса Кэрролла, мы считаем сам факт «пародийности». Следует отметить, что лишь в течение нескольких десятков лет после публикации «Алисы в Стране Чудес» в кэрролловедении было принято причислять стихотворения в «Алисе» к пародиям. Однако существуют и альтернативные точки зрения. Биверли Л. Кларк считает, что термин «пародия» имеет более узкое определение, чем это принято среди исследователей творчества Л. Кэрролла [3]. Б.Л. Кларк полагает, что собственно пародией можно назвать такое сатирическое произведение, которое намеренно высмеивает оригинал. Л. Кэрролл же искажал форму оригинала, вкладывая в него абсурдный смысл. Собственно пародийным исследовательница полагает только стишок из второй главы «Алисы в Стране Чудес» «Как дорожит своим хвостом малютка крокодил» («How doth the little crocodile»), поскольку в нём высмеивается одна из песен Исаака Уоттса, которая призывает детей трудиться.

По мнению Б.Л. Кларк, пародии в двух «Алисах» составляют целый ряд. С одной стороны, это истинные пародии, такие, как «Малютка крокодил», с другой стороны — переложения оригинала, «отражения, являющиеся вовсе не пародиями, а лишь парафразами оригиналов», а также далёкие от оригинала «отголоски», которые сложно соотнести с якобы оригиналом [3]. Ещё при жизни Л. Кэрролла балладу «Морж и Плотник» («The Walrus and the Carpenter») соотносили со стихотворением Томаса Гуда «Сон Юджина Арама». Сам же писатель говорил, что он не имел в виду никакого конкретного стихотворения, сочиняя балладу о морже, плотнике и о съеденных ими устрицах. «Размер его вполне ординарен, — говорил Кэрролл, — и я не думаю, что «Юджин Арам» подходит сюда больше, чем многие другие стихотворения, которые я читал и которые написаны тем же размером» [3].

Таким образом, пародийность накладывает дополнительные ограничения на авторов пересказов «Алисы», поскольку перед переводчиком встаёт выбор — перевести пародию Кэрролла со ссылкой на источник пародии либо предложить свою пародию, взяв за основу широко известный читателю стих.

Рассмотрим, как разные переводчики решают вопрос о передаче квазитекста в стихотворениях Кэрролла.

Обратимся к одному из признанных шедевров поэтического нонсенса — «Папа Вильям», — представляющему собой пародию на нравоучительное стихотворение Роберта Саути «Радости Старика и как он их приобрёл». Текст стихотворения представляет собой квазитекст, мы относим его к квазитексту логического типа, поскольку налицо нарушение логических связей. Однако мы также отмечаем и нарушение стилистических связей: персонаж стихотворения уважительно обращается к папе Вильяму («Father William»: «батюшка Вильям», «отец Вильям»), вопросы же его звучат если и не оскорбительно, то во всяком случае не достаточно уважительно. «You finished the goose, with the bones and the beak»: «Между тем двух гусей за обедом один ты от клюва до лап уничтожил» (в переводе Н.М. Демуровой) [16, 75]. Итак, мы имеем дело с квазитекстом смешанного — логического и лексического — типов.

В переложении Н.М. Демуровой это стихотворение даётся в переводе С. Маршака. Переводчица, рассказывая историю создания перевода, отмечает её необычность. До того, как Нина Михайловна взялась за перевод «Алисы», «Папа Вильям» уже был известен читателям благодаря С. Маршаку. Чтобы показать иронический подтекст стихотворения, Д.Г. Орловская написала перевод «исходных» стихов Саути, автора «папы Вильяма». Нина Михайловна Демурова отмечает: «Парадоксальный случай, вполне в духе кэрролловских нонсенсов... Приобретя «оригинал», «Папа Вильям» Маршака глубже обозначил светотени, стал рельефнее и смешнее. А главное, в нём зазвучал иронический, пародийный смех, столь важный для его правильного восприятия» [15, 353]. Таким образом, в «Алисе» в переложении Н.М. Демуровой мы видим почти дословный перевод кэрролловской пародии. У Владимира Набокова мы находим иной вариант: «Прочитай-ка «Скажи-ка, дядя, ведь не даром», — приказала Гусеница». В. Набоков за основу берёт всем известный отрывок из «Бородино» М.Ю. Лермонтова [9, 9]. Важно, что переводчик не уходит полностью от оригинала. Центральная линия остаётся та же — мальчик спрашивает у старика о странном для его возраста поведении. Сходный перевод мы находим и у А. Кононенко в переводе 1998—2000 гг. [6]. Источником пародии становится то же «Бородино», основная тема также сохраняется. А. Кононенко удаётся передать квазитекст и логического, и стилистического типа:

И молвил он, сверкнув очами:
«Сынок, пусть будет это между нами...»

      [6];

Дядя, тебе только жвачку жевать,
Но как ты смог гуся умять?
Вот в чем вопрос!

      [6].

Мы видим, что в стихотворении соседствует как лексика разговорная — «тебе только жевать», «жвачку», «умять», — так и возвышенная, поэтическая: «молвил», «очи».

У Михаила Блехмана пародия строится на стихотворении «Что такое хорошо и что такое плохо» В. Маяковского. Интересно, что ирония здесь достигается иными средствами, нежели в вышеупомянутых переводах. Так, переводчик не следует теме, заданной Л. Кэрроллом. Нет здесь и стилистического несоответствия между предметом обсуждения и использованной лексикой. М. Блехман использует квазитекст логического типа, меняя полюсами положительные и отрицательные поступки:

Если маме нагрубил,
Бабушке и деду,
Мне такой мальчишка мил,
Дам ему конфету!

      [12, 41].

В свете вышесказанного мы можем отметить, что при переводе квазитекста в поэтических формах переводчики стараются максимально близко передать авторский замысел. Некоторые прибегают к переводу собственно пародии (как это делает переводчица Н.М. Демурова), другие стараются воссоздать пародию на родном языке, однако мы неизменно находим квазитекст того же либо иного типа в пересказе.

Литература

1. Англо-русский словарь / под ред. В.Д. Аракина. М.: Русский язык, 1980. 808 с.

2. Арсеньевский форум ArsCity. Мумсики в мове [Электронный ресурс]. URL: http://forum.arscity.ru/lofiversion/index.php/t3567.html (дата обращения: 28.05.2011).

3. Галинская И.Л. Льюис Кэрролл и загадки его текстов [Электронный ресурс]. URL: http://ilgalinsk.narod.ru/carroll/c_chaptl.htm (дата обращения: 26.05. 2011).

4. Кэрролл Л. Алиса в Зазеркалье / Перевод В.А. Азова. Стихи в переводе Т.Л. Щепкиной-Куперник. Л., 1970. 313 с.

5. Кэрролл Льюис. Алиса в Стране Чудес. Кто такой Бармаглот? [Электронный ресурс]. URL: http://jabberwocky.ru/kto-takoi-barmaglot.html (дата обращения: 14.10.2010).

6. Кэрролл Льюис. Алиса в Стране Чудес / Перевод Андрея Кононенко [Электронный ресурс]. URL: http://lib.ru/CARROLL/alisa_kononenko.txt (дата обращения: 22.11.2010).

7. Кэрролл Льюис. Приключения Алисы в Стране Чудес / Перевод Юрия Нестеренко [Электронный ресурс]. URL: http://lib.ru/CARROLL/alisa_yun.txt (дата обращения: 22.11.2010).

8. Кэрролл Льюис. Приключения Алисы в Стране Чудес / Перевод Николая Старилова [Электронный ресурс]. Режим доступа. URL: http://lib.ru/CARROLL/alisa_star.txt (дата обращения: 22.11.2010).

9. Лермонтов М.Ю. Полное собрание стихотворений в 2 томах. Л.: Советский писатель. Ленинградское отделение, 1989. Т. 2. Стихотворения и поэмы. 1837—1841. С. 9—13.

10. Набоков В.В. Аня в Стране Чудес. М.: Советский композитор, 1991. 80 с.

11. Новый Большой англо-русский словарь: в 3-х т. / под ред. Ю.Д. Апресяна. М.: Русский язык, 1993.2496 с.

12. Приключения Алисы в Стране Чудес, или Странствие в Странную Страну / Пересказ М.С. Блехмана. Харьков: Монреаль, 2005. 88 с.

13. Приключения Алисы в Стране Чудес / Перевод Б. Заходера. Горький: Волго-Вятское кн. изд-во, 1991. 176 с.

14. Приключения Алисы в стране чудес / Перевод и предисловие В.Э. Орла; Иллюстрации Г.В. Калиновского. М: Детская литература, 1988. 144 с.

15. Приключения Алисы в стране чудес. Сквозь зеркало, и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье / Н.М. Демурова. М.: Наука, Главная редакция физико-математической литературы, 1991. 353—354 с.

16. Приключения Алисы в стране чудес. Сквозь зеркало, и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье / Перевод и послесловие Н.М. Демуровой. София: Издательство литературы на иностранных языках, 1967. 226 с.

17. Редкозубова А.Н. Проблема перевода квазитекста с английского языка на русский (на материале «Алисы в Стране чудес» Л. Кэрролла) // Вестник МГОУ, серия «Лингвистика». 2011. № 2. С. 170—176.

18. Сапогова Е.Е. Вниз по кроличьей норе: метафора и нонсенс в детском воображении // Вопросы психологии, 1996. № 2. С. 36—44.

19. Carroll Lewis. Alice in Wonderland and Through the Looking-Glass. Kent: Wordsworth Classic, 1993. 264 p.

20. Weaver W. Alice in many tongues. The translations of Alice in Wonderland. Madison: University of Wisconsin Press, 1964. 159 p.

www.lewis-carroll.ru

Читать книгу Приключения Алисы в Стране Чудес Льюиса Кэрролла : онлайн чтение

Глава 11
Кто украл крендели?

Червонные Король и Королева сидели на троне, а вокруг толпились остальные карты и множество всяких птиц и зверюшек. Перед троном стоял между двумя солдатами Валет в цепях. Возле Короля вертелся Белый Кролик – в одной руке он держал трубу, а в другой – длинный пергаментный свиток. Посередине стоял стол, а на столе – большое блюдо с кренделями. Вид у них был такой аппетитный, что у Алисы прямо слюнки потекли.


– Скорее бы кончили судить, – подумала она, – и подали угощение.

Особых надежд на это, однако, не было, и она начала смотреть по сторонам, чтобы как-то скоротать время.

Раньше Алиса никогда не бывала в суде, хотя и читала о нем в книжках. Ей было очень приятно, что почти все здесь ей знакомо.

– Вон судья, – сказала она про себя. – Раз в парике, значит, судья.

Судьей, кстати, был сам Король, а так как корону ему пришлось надеть на парик (посмотри на фронтиспис, если хочешь узнать, как он это сделал), он чувствовал себя не слишком уверенно. К тому же это было не очень красиво.

– Это места для присяжных, – подумала Алиса. – А эти двенадцать существ (ей пришлось употребить это слово, потому что там были и зверюшки, и птицы), видно, и есть присяжные.

Последнее слово она повторила про себя раза два или три – она очень гордилась тем, что знает такое трудное слово; немного найдется девочек ее возраста, думала Алиса (и в этом она была права), понимающих, что оно значит. Впрочем, назвать их «присяжными заседателями» также было бы верно.

Присяжные меж тем что-то быстро строчили на грифельных досках.

– Что это они пишут? – шепотом спросила Алиса у Грифона. – Ведь суд еще не начался…

– Они записывают свои имена, – прошептал Грифон в ответ. – Боятся, как бы их не забыть до конца суда.

– Вот глупые! – громко произнесла Алиса негодующим тоном, но в ту же минуту Белый Кролик закричал:

– Не шуметь в зале суда!

А Король надел очки и с тревогой посмотрел в зал: видно, хотел узнать, кто шумит. Алиса замолчала.

Со своего места она видела – так ясно, как будто стояла у них за плечами, – что присяжные тут же стали писать: «Вот глупые!» Она даже заметила, что кто-то из них не знал, как пишется «глупые», и вынужден был справиться у соседа.

– Воображаю, что они там понапишут до конца суда! – подумала Алиса.

У одного из присяжных грифель все время скрипел. Этого, конечно, Алиса не могла вынести: она подошла и стала у него за спиной; улучив удобный момент, она ловко выхватила грифель. Все это она проделала так быстро, что бедный присяжный (это был крошка Билль) не понял, что произошло; поискав грифель, он решил писать пальцем. Толку от этого было мало, так как палец не оставлял никакого следа на грифельной доске.

– Глашатай, читай обвинение! – сказал Король.

Белый Кролик трижды протрубил в трубу, развернул пергаментный свиток и прочитал:

 
Дама Червей напекла кренделей
В летний погожий денек.
Валет Червей был всех умней
И семь кренделей уволок30
  Кэрролл не приводит второй строфы этой хорошо известной народной песенки.
Король Червей, пожелав кренделей,Валета бил и трепал.Валет Червей отдал семь кренделей,И с тех пор он больше не крал.

[Закрыть]

.
 

– Обдумайте свое решение! – сказал Король присяжным.

– Нет, нет, – торопливо прервал его Кролик. – Еще рано. Надо, чтобы все было по правилам.

– Вызвать первого свидетеля, – приказал Король.

Белый Кролик трижды протрубил в трубу и закричал:

– Первый свидетель!

Первым свидетелем оказался Болванщик. Он подошел к трону, держа в одной руке чашку с чаем, а в другой бутерброд.

– Прошу прощения, Ваше Величество, – начал он, – что я сюда явился с чашкой. Но я как раз чай пил, когда за мной пришли. Не успел кончить…

– Мог бы и успеть, – сказал Король. – Ты когда начал?

Болванщик взглянул на Мартовского Зайца, который шел за ним следом рука об руку с Соней.

– Четырнадцатого марта, кажется, – проговорил он.

– Пятнадцатого, – сказал Мартовский Заяц.


– Шестнадцатого, – пробормотала Соня.

– Запишите, – велел Король присяжным, и они быстро записали все три даты на грифельных досках, а потом сложили их и перевели в шиллинги и пенсы.

– Сними свою шляпу, – сказал Король Болванщику.

– Она не моя, – ответил Болванщик.

– Украдена! – закричал Король с торжеством и повернулся к присяжным, которые тут же взялись за грифели.

– Я их держу для продажи, – объяснил Болванщик. – У меня своих нет, ведь я Шляпных Дел Мастер.

Тут Королева надела очки и в упор посмотрела на Болванщика – тот побледнел и переступил с ноги на ногу.

– Давай показания, – сказал Король, – и не нервничай, а не то я велю тебя казнить на месте.


Это не очень-то подбодрило Болванщика: он затоптался на месте, испуганно поглядывая на Королеву, и в смятении откусил вместо бутерброда кусок чашки.

В этот миг Алиса почувствовала себя как-то странно. Она никак не могла понять, что с ней происходит, но наконец ее осенило: она опять росла! Сначала она хотела встать и уйти из зала суда, но, поразмыслив, решила остаться и сидеть до тех пор, пока для нее хватит места.

– А ты могла бы не так напирать? – спросила сидевшая рядом с ней Соня. – Я едва дышу.

– Ничего не могу поделать, – виновато сказала Алиса. – Я расту.

– Не имеешь права здесь расти, – заметила Соня.

– Ерунда, – отвечала, осмелев, Алиса. – Вы же прекрасно знаете, что сами растете.

– Да, но я расту с приличной скоростью, – возразила Соня, – не то что некоторые… Это же просто смешно, так расти!

Она надулась, встала и перешла на другую сторону зала.

А Королева меж тем все смотрела в упор на Болванщика, и не успела Соня усесться, как Королева нахмурилась и приказала:

– Подать сюда список тех, кто пел на последнем концерте!31
  «Подать сюда список тех, кто пел на последнем концерте!» Имеется в виду эпизод из главы VII, где Болванщик рассказывает о том, как пел, чтобы как-то убить Время.

[Закрыть]

Тут бедный Болванщик так задрожал, что с обеих ног у него слетели башмаки.

– Давай свои показания, – повторил Король гневно, – а не то я велю тебя казнить. Мне все равно, нервничаешь ты или нет!

– Я человек маленький, – произнес Болванщик дрожащим голосом, – и не успел я напиться чаю. прошла всего неделя, как я начал. хлеба с маслом у меня уже почти не осталось. а я все думал про филина над нами, который, как поднос над небесами.

– Про что? – спросил Король.

– Поднос. над небесами.

– Ну конечно, – сказал Король строго, – под нос – это одно, а над небесами – совсем другое! Ты что, меня за дурака принимаешь? Продолжай!

– Я человек маленький, – продолжал Болванщик, – а только после этого у меня все перед глазами замигало. только вдруг Мартовский Заяц и говорит.

– Ничего я не говорил, – торопливо прервал его Мартовский Заяц.

– Нет, говорил, – возразил Болванщик.

– И не думал, – сказал Мартовский Заяц. – Я все отрицаю!

– Он все отрицает, – сказал Король. – Не вносите в протокол!

– Ну тогда, значит, Соня сказала, – продолжал Болванщик, с тревогой взглянув на Соню. Но Соня ничего не отрицала – она крепко спала.

– Тогда я отрезал себе еще хлеба, – продолжал Болванщик, – и намазал его маслом…

– Но что же сказала Соня? – спросил кто-то из присяжных.

– Не помню, – сказал Болванщик.

– Постарайся вспомнить, – заметил Король, – а не то я велю тебя казнить.

Несчастный Болванщик выронил из рук чашку и бутерброд и опустился на одно колено.

– Я человек маленький, – повторил он. – И я все думал о филине.

– Сам ты филин, – сказал Король.

Тут одна из морских свинок громко зааплодировала и была подавлена. (Так как это слово нелегкое, я объясню тебе, что оно значит. Служители взяли большой мешок, сунули туда свинку вниз головой, завязали мешок и сели на него.)

«Я очень рада, что увидела, как это делается, – подумала Алиса. – А то я так часто читала в газетах: «Попытки к сопротивлению были подавлены…» Теперь-то я знаю, что это такое!»

– Ну, хватит, – сказал Король Болванщику. – Закругляйся!

– А я и так весь круглый, – радостно возразил Болванщик. – Шляпы у меня круглые, болванки тоже.

– Круглый ты болван, вот ты кто! – сказал Король.

Тут другая свинка зааплодировала и была подавлена.

– Ну вот, со свинками покончено, – подумала Алиса. – Теперь дело пойдет веселее.

– Ты свободен, – сказал Король Болванщику.

И Болванщик выбежал из зала суда, даже не позаботившись надеть башмаки.

– И отрубите ему там на улице голову, – прибавила Королева, повернувшись к одному из служителей.

Но Болванщик был уже далеко.

– Вызвать свидетельницу, – приказал Король.

Свидетельницей оказалась кухарка. В руках она держала перечницу. Она еще не вошла в зал суда, а те, кто сидел возле двери, все как один вдруг чихнули. Алиса сразу догадалась, кто сейчас войдет.

– Давай сюда свои показания, – сказал Король.

– И не подумаю, – отвечала кухарка.

Король озадаченно посмотрел на Белого Кролика.

– Придется Вашему Величеству подвергнуть ее перекрестному допросу, – прошептал Кролик.

– Что ж, перекрестному, так перекрестному, – вздохнул Король, скрестил на груди руки и, грозно нахмурив брови, так скосил глаза, что Алиса испугалась. Наконец, Король глухо спросил:

– Крендели из чего делают?

– Из перца в основном, – отвечала кухарка.

– Из киселя, – проговорил у нее за спиной сонный голос.

– Хватайте эту Соню! – завопила Королева. – Рубите ей голову! Гоните ее в шею! Подавите ее! Ущипните ее! Отрежьте ей усы!

Все кинулись ловить Соню. Поднялся переполох, а когда наконец все снова уселись на свои места, кухарка исчезла.

– Вот и хорошо, – сказал Король с облегчением. – Вызвать следующую свидетельницу!

И, повернувшись к Королеве, он вполголоса произнес:

– Теперь, душечка, ты сама подвергай ее перекрестному допросу. А то у меня голова разболелась.

Белый Кролик зашуршал списком.

– Интересно, кого они сейчас вызовут, – подумала Алиса. – Пока что улик у них нет никаких…

Представьте себе ее удивление, когда Белый Кролик пронзительно закричал своим тоненьким голоском:

– Алиса!

Глава 12
Алиса дает показания

– Здесь! – крикнула Алиса, забыв в своем волнении, как она выросла за последние несколько минут, и так быстро вскочила со своего места, что задела краем юбки скамью, на которой сидели присяжные, – скамья опрокинулась и все присяжные посыпались вниз, на головы сидящей публики. Там они и лежали, напоминая Алисе рыбок, так же беспомощно лежавших на полу с неделю назад, когда она случайно опрокинула аквариум.

– Простите, пожалуйста! – огорченно вскричала Алиса и принялась торопливо подбирать присяжных; случай с аквариумом не шел у нее из ума, и ей почему-то казалось, что, если не подобрать присяжных как можно скорее и не посадить их обратно на скамью, они непременно погибнут.

– Суд продолжит работу только после того, как все присяжные вернутся на места, – сказал Король строго.

– Я повторяю: все! Все до единого! – произнес он с расстановкой, не сводя глаз с Алисы.

Алиса взглянула на присяжных и обнаружила, что второпях она посадила Ящерку Билля на скамью вверх ногами; бедняга грустно махал хвостом, но перевернуться никак не мог. Она быстро взяла его и посадила, как полагается.

Про себя же она подумала:

– Конечно, это совсем неважно. Что вверх головой, что вниз, пользы от него на суде никакой.


Как только присяжные немного пришли в себя и получили обратно потерянные при падении грифели и доски, они принялись усердно писать историю этого происшествия. Один только Билль сидел неподвижно, широко открыв рот и уставившись в небо: видно, никак не мог опомниться.

– Что ты знаешь об этом деле? – спросил Король.

– Ничего, – ответила Алиса.

– Совсем ничего? – настойчиво допытывался Король.

– Совсем ничего, – повторила Алиса.

– Это очень важно, – произнес Король, поворачиваясь к присяжным. Они кинулись писать, но тут вмешался Белый Кролик.

– Ваше Величество хочет, конечно, сказать: неважно, – произнес он почтительно. Однако при этом он хмурился и подавал Королю знаки.

– Ну да, – поспешно сказал Король. – Я именно это и хотел сказать. Неважно! Конечно, неважно!

И забормотал вполголоса, словно примериваясь, что лучше звучит:

– Важно – неважно… неважно – важно…

Некоторые присяжные записали: «Важно!», а другие – «Неважно!». Алиса стояла так близко, что ей все было отлично видно.

– Это не имеет никакого значения, – подумала она.

В эту минуту Король, который что-то быстро писал у себя в записной книжке, крикнул:

– Тихо!


Посмотрел в книжку и прочитал:

– «Правило 42. Всем, в ком больше мили росту, следует немедленно покинуть зал».

И все уставились на Алису.

– Во мне нет мили, – сказала Алиса.

– Нет, есть, – возразил Король.

– В тебе мили две, не меньше, – прибавила Королева.

– Никуда я не уйду, – сказала Алиса. – И вообще, это не настоящее правило. Вы его только что выдумали.

– Это самое старое правило в книжке! – возразил Король.

– Почему же оно тогда 42-е? – спросила Алиса. – Оно должно быть первым!

Король побледнел и торопливо закрыл книжку.

– Обдумайте свое решение, – сказал он присяжным тихим, дрожащим голосом.

Белый Кролик поспешно вскочил со своего места.

– С позволения Вашего Величества, – сказал он, – тут есть еще улики. Только что был найден один документ.

– А что в нем? – спросила Королева.

– Я его еще не читал, – ответил Белый Кролик, – но, по-моему, это письмо от обвиняемого… кому-то…

– Конечно, кому-то, – сказал Король. – Вряд ли он писал письмо никому. Такое обычно не делается.

– Кому оно адресовано? – спросил кто-то из присяжных.

– Никому, – ответил Белый Кролик. – Во всяком случае, на обороте ничего не написано.

С этими словами он развернул письмо и прибавил:

– Это даже и не письмо, а стихи.

– Почерк обвиняемого? – спросил другой присяжный.

– Нет, – отвечал Белый Кролик. – И это всего подозрительней.

(Присяжные растерялись.)

– Значит, подделал почерк, – заметил Король.

(Присяжные просветлели.)

– С позволения Вашего Величества, – сказал Валет, – я этого письма не писал, и они этого не докажут. Там нет подписи.

– Тем хуже, – сказал Король. – Значит, ты что-то дурное задумал, а не то подписался бы, как все честные люди.

Все зааплодировали: впервые за весь день Король сказал что-то действительно умное.

– Вина доказана, – произнесла Королева. – Рубите ему…

– Ничего подобного! – возразила Алиса. – Вы даже не знаете, о чем стихи.

– Читай их! – сказал Король Кролику.

Кролик надел очки.

– С чего начинать, Ваше Величество? – спросил он.

– Начни с начала, – важно ответил Король, – и продолжай, пока не дойдешь до конца. Как дойдешь – кончай!

Воцарилось мертвое молчание.

Вот что прочитал Белый Кролик.

 
Я знаю, с ней ты говорил
И с ним, конечно, тоже.
Она сказала: «Очень мил,
Но плавать он не может».
 
 
Там побывали та и тот
(Что знают все на свете),
Но, если б делу дали ход.
Вы были бы в ответе.
 
 
Я дал им три, они нам – пять,
Вы шесть им посулили.
Но все вернулись к вам опять,
Хотя моими были.
 
 
Ты с нею не был вовлечен
В такое злое дело,
Хотя сказал однажды он,
Что все им надоело.
 
 
Она, конечно, горяча
Не спорь со мной напрасно.
Да, видишь ли, рубить сплеча
Не так уж безопасно.
 
 
Но он не должен знать о том
(Не выболтай случайно).
Все остальные ни при чем,
И это наша тайна.
 

– Это очень важная улика, – проговорил Король, потирая руки. – Все, что мы сегодня слышали, по сравнению с ней бледнеет. А теперь пусть присяжные обдумают свое…

Но Алиса не дала ему кончить.

– Если кто-нибудь из них сумеет объяснить мне эти стихи, – сказала Алиса, – я дам ему шесть пенсов. (За последние несколько минут она еще выросла, и теперь ей никто уже не был страшен.) – Я уверена, что в них нет никакого смысла!

Присяжные записали: «Она уверена, что в них нет никакого смысла», – но никто из них не сделал попытки объяснить стихи.

– Если в них нет никакого смысла, – сказал Король, – тем лучше. Можно не пытаться их объяснить. Впрочем.

Тут он положил стихи себе на колени, взглянул на них одним глазом и произнес:

– Впрочем, кое-что я, кажется, объяснить могу, «…но плавать он не может…»

И, повернувшись к Валету, Король спросил:

– Ты ведь не можешь плавать?

Валет грустно покачал головой.

– Куда мне! – сказал он.

(Это было верно – ведь он был бумажный.)

– Так, – сказал Король и снова склонился над стихами. – «…Знают все на свете» – это он, конечно, о присяжных. «Я дал им три, они нам -пять…» Так вот что он сделал с кренделями!

– Но там сказано, что «все вернулись к вам опять», – заметила Алиса.

– Конечно, вернулись, – закричал Король, с торжеством указывая на блюдо с кренделями, стоящее на столе. – Это очевидно. «Она, конечно, горяча…» – пробормотал он и взглянул на Королеву. – Ты разве горяча, душечка?

– Ну что ты, я необычайно сдержанна, – ответила Королева и швырнула чернильницу в Крошку Билля. (Бедняга было бросил писать по доске пальцем, обнаружив, что не оставляет на доске никакого следа, однако теперь поспешил начать писать снова, обмакнув палец в чернила, стекавшие у него с лица.)

– «Рубить сплеча…» – прочитал Король и снова взглянул на Королеву. – Разве ты когда-нибудь рубишь сплеча, душечка?

– Никогда, – сказала Королева.

И, отвернувшись, закричала, указывая пальцем на бедного Билля:

– Рубите ему голову! Голову с плеч!

– А-а, понимаю, – произнес Король. – Ты у нас рубишь с плеч, а не сплеча!

И он с улыбкой огляделся. Все молчали.

– Это каламбур! – закричал сердито Король.

И все засмеялись.

– Пусть присяжные решают, виновен он или нет, – произнес Король в двадцатый раз за этот день.

– Нет! – сказала Королева. – Пусть выносят приговор! А виновен он или нет – потом разберемся!

– Чепуха! – сказала громко Алиса. – Как только такое в голову может прийти!

– Молчать! – крикнула Королева, багровея.

– И не подумаю, – отвечала Алиса.

– Рубите ей голову! – крикнула Королева во весь голос.

Никто не двинулся с места.

– Кому вы страшны? – сказала Алиса. (Она уже выросла до своего обычного роста.) – Вы ведь всего-навсего колода карт!

Тут все карты поднялись в воздух и полетели Алисе в лицо.

Она вскрикнула – полуиспуганно, полугневно, – принялась от них отбиваться… и обнаружила, что лежит на берегу, головой у сестры на коленях, а та тихо смахивает у нее с лица сухие листья, упавшие с дерева.


– Алиса, милая, проснись! – сказала сестра. – Как ты долго спала!

– Какой мне странный сон приснился! – сказала Алиса и рассказала сестре все, что запомнила о своих удивительных приключениях, про которые ты только что читал.

А когда она кончила, сестра поцеловала ее и сказала:

– Правда, сон был очень странный! А теперь беги домой, не то опоздаешь к чаю.

Алиса вскочила на ноги и побежала. А пока бежала, все время думала, что за чудесный сон ей приснился.

А сестра ее осталась сидеть на берегу. Подпершись рукой, смотрела она на заходящее солнце и думала о маленькой Алисе и ее чудесных Приключениях, пока не погрузилась в полудрему. И вот что ей привиделось.

Сначала она увидела Алису – снова маленькие руки обвились вокруг ее колен, снова на нее снизу вверх смотрели большие блестящие глаза. Она слышала ее голос и видела, как Алиса встряхивает головой, чтобы откинуть со лба волосы, которые вечно лезут ей в глаза. Она прислушалась: все вокруг ожило, и странные существа, которые снились Алисе, казалось, окружили ее.

Длинная трава у ее ног зашуршала – это пробежал мимо Белый Кролик; в пруду неподалеку с плеском проплыла испуганная Мышь; послышался звон посуды – это Мартовский Заяц поил своих друзей бесконечным чаем; Королева пронзительно кричала: «Рубите ему голову!» Снова на коленях у Герцогини расчихался младенец, а вокруг так и свистели тарелки и блюдца; снова в воздухе послышался крик Грифона, скрип грифеля по доске, визг подавленной свинки и далекое рыданье несчастного Квази.

Так она и сидела, закрыв глаза, воображая, что и она попала в Страну чудес, хотя знала, что стоит ей открыть их, как все вокруг снова станет привычным и обыденным; это только ветер зашуршит травой, погонит по пруду рябь и зашатает камыши; звон посуды превратится в треньканье колокольчика на шее у овцы, пронзительный голос Королевы – в окрик пастуха, плач младенца и крик Грифона – в шум скотного двора, а стенанья Черепахи Квази (она это знала) сольются с отдаленным мычанием коров.

И, наконец, она представила себе, как ее маленькая сестра вырастет и, сохранив в свои зрелые годы простое и любящее детское сердце, станет собирать вокруг себя других детей, и как их глаза заблестят от дивных сказок. Быть может, она поведает им и о Стране чудес и, разделив с ними их нехитрые горести и нехитрые радости, вспомнит свое детство и счастливые летние дни.


Вместо послесловия
Текст

Впервые на русском языке книга увидела свет в 1879 году под названием «Соня в царстве дива», причем автор был не указан. В 1909 году произведение выходит в переводе П. С. Соловьевой, а в 1923-м публикуется версия перевода В. В. Набокова.

И вот в 1966 году за перевод «Алисы» взялась известный литературовед Н. М. Демурова. В основу работы над ним было положено последнее при жизни автора издание сказки. Именно этот перевод считается в литературном мире наиболее соответствующим оригиналу и лучше других передает изюминку каламбуров Кэрролла и тонкий английский юмор.

В нем прекрасно сочетаются точность и изысканность аналогий и четкость деталей, и он наиболее востребован ценителями печатного слова.

Стихи

Проза «Алисы в Стране чудес» неразрывно связана со стихами. В этой книге представлены стихотворения, переведенные такими корифеями, как С. Я. Маршак («Папа Вильям» и «Морская кадриль»), Д. Г. Орловская («Июльский полдень золотой», «Цап-царап сказал мышке» и «Лупите своего сынка»), О. А. Седакова («Как дорожит своим хвостом», «Еда вечерняя», «Ты мигаешь, филин мой» и «Дама Червей»). И это не может не придать книге определенный флер элегантности и изысканности.

Иллюстрации

Первым иллюстратором «Алисы в Стране чудес» был сам Кэрролл. Так, «Приключения Алисы под землей» он украсил 38 собственноручно изготовленными рисунками!

Но все-таки Кэрролл владел кистью не профессионально, и по этой причине для первой публикации своего произведения стал сотрудничать с Джоном Тенниелом. Писатель и художник образовали настоящий творческий тандем: они обсуждали каждый рисунок! В итоге Тенниел создал 42 черно-белые иллюстрации, причем на каждом рисунке он проставлял свои инициалы – J. T. Иллюстрации Тенниела читатель сможет увидеть в разделе «Примечания» и понять, какими Кэрролл представлял себе своих героев.

В 1907 году свои версии описываемых в книге событий представили 12 художников. Наиболее замечательными являются иллюстрации Артура Рэкхема. Несколько позже «Алису» иллюстрировали Сальвадор Дали, Туве Янссон, Грег Хильдебрандт, Г. Калиновский, В. Чижиков, М. Митурич-Хлебников, О. Липченко и другие.

Книга, которую вы держите в руках, оформлена великолепными рисунками молодого талантливого мастера Евгении Чистотиной, публикуемыми впервые. Страна чудес, увиденная этой художницей и отображенная на бумаге, с первой страницы поражает трогательностью, нежностью и легкой лирической грустью. Рисунки можно рассматривать бесконечно, и это прекрасно, ведь, как говорила Алиса, «что толку в книжке, если в ней нет ни картинок, ни разговоров?».

Книга

«Приключения Алисы в Стране чудес» очень популярны как среди детей, так и среди взрослых и по праву считаются одним из лучших образцов литературы в жанре абсурда. В сказке использовано множество языковых, математических, философских шуток, а также других оригинальных приемов, ведь не зря Кэрролла в свое время назвали «самым великим сказочником среди математиков и самым великим математиком среди сказочников».

iknigi.net

Список книг и других произведений Льюис Кэрролл Сортировка по году написания

Чарльз Лютвидж (Латуидж) Доджсон [Charles Lutwidge Dodgson], замечательный английский детский писатель, отменный математик, логик, блестящий фотограф и неистощимый выдумщик. Родился 27 января 1832 в Дейрсбери близ Уоррингтона, графство Чешир, в семье священника. В роду Доджсонов мужчины были, как правило, либо армейскими офицерами, либо священнослужителями (один из его прадедов, Чарльз, дослужился до епископа, дед, опять-таки Чарльз, был армейским капитаном, а его старший сын, и тоже Чарльз, был отцом писателя). Чарльз Лютвидж был третьим ребенком и старшим сыном в семье среди четверых мальчиков и семи девочек.
Образованием юного Доджсона до двенадцати лет занимался отец, блестящий математик, которому прочили замечательную академическую карьеру, но он предпочел стать сельским пастором. Сохранились составленные вместе с отцом «списки для чтения» Чарльза, поведавшие нам о солидном интеллекте мальчика. После переезда семьи в 1843 в деревню Крофт-на-Тисе, на севере графства Йоркшир, мальчика определили в грамматическую школу Ричмонда. С детских лет он развлекал семью магическими фокусами, кукольными представлениями и стихами, написанными им для самодельных домашних газет («Полезная и назидательная поэзия», 1845). Полтора года спустя Чарльз поступил в Регби-Скул (Rugby School), где он проучился четыре года (с 1846 по 1850 годы), проявив выдающиеся способности к математике и богословию.
В мае 1850 Чарльз Доджсон был зачислен в Крайст-Чёрч-колледж (Christ Church College) Оксфордского университета и в январе следующего года переехал в Оксфорд. Однако в Оксфорде, всего лишь по истечении двух дней, он получает неблагоприятное известие из дома – умирает его мать от воспаления мозга (возможно, менингита или удара).
Учился Чарльз хорошо. Победив в конкурсе на стипендию Боултера в 1851 и удостоившись отличия первого класса по математике и второго по классическим языкам и античным литературам в 1852, юноша был допущен к научной работе, а также получил право читал лекции в христианской церкви, коим пользовался впоследствии 26 лет. В 1854 году он окончил со степенью бакалавра Оксфорд, где впоследствии, после получения магистерской степени (1857) он работал, занимал в том числе должность профессора математики (1855-1881).
Доктор Доджсон жил в небольшом доме с башенками и был одной из достопримечательностей Оксфорда. Внешность и манера речи его были примечательны: легкая асимметрия лица, неважный слух (он был глух на одно ухо), сильное заикание. Лекции Чарльз читал отрывистым, ровным, безжизненным тоном. Знакомств избегал, часами бродил по окрестностям. У него было несколько любимых занятий, которым он посвящал все свободное время. Доджсон очень много работал — поднимался на рассвете и садился за письменный стол. Чтобы не прерывать работы, он почти ничего не ел днем. Стакан хереса, несколько печений — и снова за письменный стол.
Льюис Кэрролл Ещё в молодом возрасте, Доджсон много рисовал, пробовал своё перо в поэзии, писал рассказы, отсылая свои труды в различные журналы. Между 1854 и 1856 гг. его работы, в основном юмористического и сатирического плана, появились в национальных изданиях (“Comic Times”, “The Train”, “Whitby Gazette” и “Oxford Critic”). В 1856 году в «Поезде» появилась небольшая романтичная поэма «Одиночество» под псевдонимом «Льюис Кэрролл».
Свой псевдоним он изобрел следующим образом: «перевел» на латынь имя Чарльз Лютвидж (получилось Каролус Людовикус), а затем вернул латинскому варианту «истинно английский» вид. Все свои литературные («несерьезные») опыты Кэрролл подписывал именно псевдонимом, настоящее же имя ставил только в заглавиях математических работ («Конспекты по плоской алгебраической геометрии», 1860, «Сведения из теории детерминантов», 1866). Среди ряда математических работ Доджсона выделяют труд «Евклид и его современные соперники» (последнее авторское издание — 1879).
В 1861 году Кэрролл принял духовный сан и стал диаконом англиканской церкви; это событие, равно как и устав оксфордского колледжа Крайст-Черч, согласно которому профессора не имели права жениться, заставили Кэрролла отказаться от имевшихся у него смутных матримониальных планов. В Оксфорде он познакомился с Генри Лидделлом, деканом колледжа Крайст-Черч, и со временем стал другом семейства Лидделлов. Проще всего ему было находить общий язык с дочерьми декана — Алисой, Лориной и Эдит; вообще с детьми Кэрролл сходился куда быстрее и легче, нежели со взрослыми, — так было и с детьми Джорджа Макдональда, и с отпрысками Альфреда Теннисона.
Молодой Чарльз Доджсон был приблизительно шести футов высотой, строен и красив, со вьющимися каштановыми волосами и синими глазами, но есть мнение, что по причине заикания ему тяжело было общаться со взрослыми, зато с детьми он раскрепощался, становился свободен и быстр в речи.
Именно знакомство и дружба с сестрами Лидделл и привели к появлению на свет сказочной повести «Алиса в Стране Чудес» (1865), мгновенно сделавшей Кэрролла знаменитым. Первое издание «Алисы» проиллюстрировал художник Джон Тенниэл, чьи иллюстрации сегодня считаются классическими.
Льюис Кэрролл Невероятный коммерческий успех первой книги «Алисы» изменил жизнь Доджсона, поскольку Льюис Кэрролл стал достаточно известным во всем мире, его почтовый ящик был наводнен письмами почитателей, он начал зарабатывать весьма существенные денежные суммы. Однако Доджсон так и не отказался от скромного быта и церковных постов.
В 1867 Чарльз в первый и последний раз покидает Англию и совершает весьма необычное по тем временам путешествие в Россию. Посещает по дороге Кале, Брюссель, Потсдам, Данциг, Кенигсберг, проводит в России месяц, возвращается в Англию через Вильно, Варшаву, Эмс, Париж. В России Доджсон посещает в Санкт-Петербург и его окрестности, Москву, Сергиев Посад, ярмарку в Нижнем Новгороде.
За первой сказочной повестью последовала вторая книга — «Алиса в Зазеркалье» (1871), на мрачноватом содержании которой отразилась смерть отца Кэрролла (1868) и последовавшая за ней многолетняя депрессия.
Чем же примечательны приключения Алисы в Стране Чудес и в Зазеркалье, ставшие самыми известными детскими книгами? С одной стороны, это увлекательное повествование для детей с описаниями путешествий в фантастические миры с причудливыми героями, навсегда ставшими кумирами детворы — кто же не знает Мартовского Зайца или Красную Королеву, Черепаху Квази или Чеширского Кота, Шалтая-Болтая? Сочетание воображения и абсурда делает авторский стиль неподражаемым, гениальное воображение и игра слов автора приносит нам находки, в которых обыгрывались расхожие поговорки и присловья, сюрреалистические ситуации ломают привычные стереотипы. Вместе с тем, известные физики и математики (М.Гарднер в том числе) с удивлением обнаружили в детских книгах массу научных парадоксов, и нередко эпизоды приключений Алисы рассматривались в научных статьях.
Пять лет спустя вышла в свет «Охота на Снарка» (1876), фантастическая поэма с описанием приключений причудливой команды по-разному неадекватных существ и одного бобра, она явилась последней широко известной работой Кэрролла. Интересно, что живописец Данте Габриэль Россетти был убежден, что поэма написана о нем.
Интересы Кэрролла многогранны. Конец 70-х и 1880-е годы характерны тем, что Кэрролл издает сборники загадок и игр («Дублеты», 1879; «Логическая игра», 1886; «Математические курьезы», 1888-1893), пишет стихи (сборник «Стихи? Смысл?», 1883). Кэрролл вошел в историю литературы как сочинитель «бессмыслиц», в том числе стишков для детей, в которых было «запечено» их имя, акростихов.
Кроме математики и литературы, Кэрролл много времени уделял фотографии. Хотя он был фотографом-любителем, ряд его снимков вошел, если можно так выразиться, в анналы мировой фотохроники: это фотографии Альфреда Теннисона, Данте Габриэля Россетти, актрисы Эллен Терри и многих других. Особенно Кэрроллу удавались снимки детей. Однако в начале 80-ч годов он забросил занятия фотографией, объявив, что это увлечение ему «надоело». Кэрролл считается одним из самых известных фотографов второй половины XIX века.
Кэрролл продолжает писать — 12 декабря 1889 года выходит в свет первая часть романа «Сильви и Бруно», а в конце 1893 года и вторая, но литературные критики отнеслись к произведению с прохладцей.
Скончался Льюис Кэрролл в Гилдфорде, графство Сарри, 14 января 1898, в доме своих семи сестер, от вспыхнувшей после гриппа пневмонии. Ему было неполных шестьдесят шесть лет. В январе 1898 года большую часть рукописного наследия Кэрролла сожгли его братья — Уилфред и Скеффингтон, не знавшие, что им делать с кипами бумаг, которые оставил после себя их «ученый братец» в комнатах при Крайст-Чёрч-колледже. В том костре исчезли не только рукописи, но и часть негативов, рисунков, манускриптов, страницы многотомного дневника, мешки писем, написанных странному доктору Доджсону друзьями, знакомыми, обычными людьми, детьми. Дошла очередь и до библиотеки из трех тысяч книг (в буквальном смысле слова фантастической литературы) — книги были проданы на аукционе и разошлись по частным библиотекам, но каталог той библиотеки сохранился.
Книга «Алиса в Стране Чудес» Кэрролла вошла в список двенадцати «самых английских» предметов и явлений, составленный министерством культуры, спорта и СМИ Великобритании. По этому культовому произведению снимают фильмы и мультфильмы, проводят игры, музыкальные инсценировки. Книга переведена на десятки языков (более 130) и оказала большое влияние на многих авторов.

librebook.me


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.