Стихи лорка о любви


Федерико Гарсиа Лорка. СТИХИ О ЛЮБВИ.

***

О, шепоток любви глухой и темной

О, шепоток любви глухой и темной!
Безрунный плач овечий, соль на раны,
река без моря, башня без охраны,
гонимый голос, вьюгой заметенный!

О, контур ночи четкий и бездонный,
тоска, вершиной вросшая в туманы,
затихший мир, заглохший мак дурманный,
забредший в сердце сирый пес бездомный!

Уйди с дороги, стужи голос жгучий,
не заводи на пустошь вековую,
где в мертвый прах бесплодно плачут тучи!

Не кутай спетом голову живую,
сними мой траур, сжалься и не мучай!
Я только жизнь: люблю — и существую!

***

Все выплакать с единственной мольбою

Все выплакать с единственной мольбою —
люби меня и, слез не отирая,
оплачь во тьме, заполненной до края
ножами, соловьями и тобою.

И пусть на сад мой, отданный разбою,
не глянет ни одна душа чужая.
Мне только бы дождаться урожая,
взращенного терпением и болью.

Любовь моя, люби! — да не развяжешь
вовек ты жгучий узел этой жажды
под ветхим солнцем в небе опустелом!

А все, в чем ты любви моей откажешь,
присвоит смерть, которая однажды
сочтется с содрогающимся телом.

***

Потупив взор, но воспаряя мыслью

Потупив взор, но воспаряя мыслью,
я брел и брел…
И по тропе времен
металась жизнь моя, желавшая желаний.
Пылила серая дорога, но однажды
увидел я цветущий луг
и розу,
наполненную жизнью, и мерцанием,
и болью.

Ты, розовая женщина, — как роза:
ведь и ее девичье тело обвенчали
с твоим тончайшим запахом разлуки,
с тоской неизречимой по печали.

***

Гирлянду роз! Быстрей! Я умираю…

Гирлянду роз! Быстрей! Я умираю.
Сплетай и пой! Сплетай и плачь над нею!
Январь мой ночь от ночи холоднее,
и нет потемкам ни конца ни краю.

Где звездами цветет земля сырая
между твоей любовью и моею,
там первоцветы плачутся кипрею
и круглый год горят, не отгорая.

Топчи мой луг, плыви моей излукой
и свежей рапы впитывай цветенье.
В медовых бедрах кровь мою баюкай.

Но торопись! В неистовом сплетенье
да изойдем надеждою и мукой!
И времени достанутся лишь тени.

***

Ты знать не можешь, как тебя люблю я

Ты знать не можешь, как тебя люблю я, —
ты спишь во мне, спокойно и устало.
Среди змеиных отзвуков металла
тебя я прячу, плача и целуя.

Тела и звезды грудь мою живую
томили предрешенностью финала,
и злоба твои крылья запятнала,
оставив грязь, как метку ножевую.

А по садам орда людей и ругней,
суля разлуку, скачет к изголовью,
зеленогривы огненные кони.

Не просыпайся, жизнь моя, и слушай,
какие скрипки плещут моей кровью!
Далек рассвет и нет конца погоне!

***

Любовь до боли

Любовь до боли, смерть моя живая,
жду весточки — и дни подобны годам.
Забыв себя, стою под небосводом,
забыть тебя пугаясь и желая.

Ветра и камни вечны. Мостовая
бесчувственна к восходам и заходам:
И не пьянит луна морозным медом
глубин души, где темень гробовая.

Но за тебя шел бой когтей и лилий,
звериных смут и неги голубиной,
я выстрадал тебя, и вскрыты жилы.

Так хоть бы письма бред мой утолили,
или верни меня в мои глубины
к потемкам, беспросветным до могилы!

***

Турийский голубь

Турийский голубь с нежными зрачками
к тебе летит посланицем белоперым,
как дым костра, сгорая на котором
я заклинаю медленное пламя.

Пуховый снег над жаркими крылами,
вскипая, словно пена по озерам,
жемчужно стынет инистым узором
в саду, где наши губы отпылали.

Погладь рукою перышко любое —
и снежная мелодия крылато
весь мир запорошит перед тобою.

Так сердце от заката до заката
боится, окольцовано любовью,
не вымолить тебя, моя утрата.

***

Мне страшно не вернуться к чудоцветам

Мне страшно не вернуться к чудоцветам,
твоим глазам живого изваянья.
Мне страшно вспоминать перед рассветом,
как на щеке цвело твое дыханье.

Мне горько, что безлиственным скелетом,
засохший ствол, истлею в ожиданье,
неутоленным и неотогретым
похоронив червивое страданье.

И если ты мой клад, заклятый роком,
мой тяжкий крест, которого не сдвину,
и если я лишь пес, бегущий рядом, —

не отбирай добытого по крохам
и дай мне замести твою стремнину
своим самозабвенным листопадом.

***

Мы вплыли в ночь

Мы вплыли в ночь — и снова ни уступки,
ответный смех отчаянье встречало.
Твое презренье было величаво,
моя обида — немощней голубки.

Мы выплыли, вдвоем в одной скорлупке.
Прощался с далью плач твой у причала,
И боль моя тебя не облегчала,
комочек сердца, жалостный и хрупкий.

Рассвет соединил нас, и с разгону
нас обдало студеной кровью талой,
разлитой по ночному небосклону.

И солнце ослепительное встало,
и снова жизнь коралловую крону
над мертвым моим сердцем распластала.

***

Я прянул к телефону

Я прянул к телефону, словно к манне
небесной среди мертвенного зноя.
Пески дышали южною весною,
цвел папоротник в северном тумане.

Откуда-то из темной глухомани
запела даль рассветною сосною,
и как венок надежды надо мною
плыл голос твой, вибрируя в мембране.

Далекий голос, нежный и неверный,
затерянный, затихший дрожью в теле.
Такой далекий, словно из-за гроба.

Затерянный, как раненая серна.
Затихший, как рыдание в метели.
И каждой жилке внятный до озноба!

***

В том городе, что вытесали воды

В том городе, что вытесали воды
у хвойных гор, тебе не до разлуки?
Повсюду сны, ступени, акведуки
и траур стен в ожогах непогоды?

Все не смывает лунные разводы
хрустальный щебет х_у_карской излуки?
И лишь терновник ловит твои руки,
ревниво пряча свергнутые своды?

Не вспоминалась тень моя дорогам
в затихший мир, который, как изгоя,
томит змею, крадущуюся логом?

И не расцвел ли в воздухе нагорья
тебе из сердца посланный залогом
бессмертник моей радости и горя?

***

Вся мощь огня, бесчувственного к стонам

Вся мощь огня, бесчувственного к стонам,
весь белый свет, одетый серой тенью,
тоска по небу, миру и мгновенью
и новый вал ударом многотонным.

Кровавый плач срывающимся тоном,
рука на струнах белого каленья
и одержимость, но без ослепленья,
и сердце в дар — на гнезда скорпионам.

Таков венец любви в жилище смуты,
где снишься наяву бессонной ранью
и сочтены последние минуты,

и несмотря на все мои старанья
ты вновь меня ведешь в поля цикуты
крутой дорогой горького познанья.

antrio.ru

лучшие стихотворения на русском на сайте StihiOnline.ru

Окутана дымкой тревожных желаний,
идешь, омываясь вечерней прохладой.
Как вянущий нард эти сумерки плоти,
увенчанной таинством женского взгляда.

Несешь на губах чистоты неиспитой
печаль; в золотой дионисовой чаше
бесплодного лона несешь паучка,
который заткал твой огонь неугасший
в цветущие ткани; ничей еще рот
на них раскаленные розы не выжег.

Несешь осторожно в точеных ладонях
моточек несбывшихся снов и в притихших
глазах горький голод по детскому зову.
И там, во владеньях мечты запредельной,
виденья уюта и скрип колыбели,
вплетенный в напев голубой колыбельной.

Лишь тронь твое тело любовь, как Церера,
ты в мир снизошла б со снопами пшеницы;
из этой груди, как у девы Марии,
могли бы два млечных истока пробиться.

Нетронутый лотос, ничьи поцелуи
во мгле этих пламенных бедер не канут,
и темные волосы перебирать,
как струны, ничьи уже пальцы не станут.

О таинство женственности, словно поле,
ты ветер поишь ароматом нектара,
Венера, покрытая шалью манильской,
вкусившая терпкость вина и гитары.

О смуглый мой лебедь, в чьем озере дремлют
кувшинки саэт, и закаты, и звезды,
и рыжая пена гвоздик под крылами
поит ароматом осенние гнезда.

Никто не вдохнет в тебя жизнь, андалузка,
тебя от креста не захочет избавить.
Твои поцелуи — в ночи безрассветной
среди виноградников спящая заводь.

Но тени растут у тебя под глазами,
и в смоли волос пробивается пепел,
и грудь расплывается, благоухая,
и никнет спины твоей великолепье.

Горишь ты бесплодным огнем материнства,
скорбящая дева, печали пучина,
высокие звезды ночные, как гвозди,
все вогнаны в сердце твое до единой.

Ты — плоть Андалузии, зеркало края,
где женщины страстные муки проносят,
легко веерами играя.
И прячут под пестрой расцветкой нарядов,
под сжатой у самого горла мантильей
следы полосующих взглядов.

Проходишь туманами Осени, дева,
как Клара, Инее или нежная Бланка;
тебе же, увитой лозой виноградной,
под звуки тимпана плясать бы вакханкой.

Глаза твои, словно угрюмая повесть
о прожитой жизни, нескладной и блеклой.
Одна среди бедной своей обстановки
глядишь на прохожих сквозь мутные стекла.
Ты слышишь, как дождь ударяет о плиты
убогонькой улочки провинциальной,
как колокол где-то звонит одиноко,
далекий-далекий, печальный-печальный.

Напрасно ты слушаешь плачущий ветер —
никто не встревожит твой слух серенадой.
В глазах, еще полных привычного зова,
все больше унынья, все больше надсада;
но девичье сердце в груди изнуренной
все вспыхнуть способно с единого взгляда.

В могилу сойдет твое тело,
и ветер умчит твое имя.
Заря из земли этой темной
взойдет над костями твоими.
Взойдут из грудей твоих белых две розы,
из глаз — две гвоздики, рассвета багряней,
а скорбь твоя в небе звездой возгорится,
сияньем сестер затмевая и раня.

stihionline.ru

Федерико Гарсиа Лорка стихи о любви |

***

О, шепоток любви глухой и темной

О, шепоток любви глухой и темной!
Безрунный плач овечий, соль на раны,
река без моря, башня без охраны,
гонимый голос, вьюгой заметенный!

О, контур ночи четкий и бездонный,
тоска, вершиной вросшая в туманы,
затихший мир, заглохший мак дурманный,
забредший в сердце сирый пес бездомный!

Уйди с дороги, стужи голос жгучий,
не заводи на пустошь вековую,
где в мертвый прах бесплодно плачут тучи!

Не кутай спетом голову живую,
сними мой траур, сжалься и не мучай!
Я только жизнь: люблю — и существую!

***

Все выплакать с единственной мольбою

Все выплакать с единственной мольбою —
люби меня и, слез не отирая,
оплачь во тьме, заполненной до края
ножами, соловьями и тобою.

И пусть на сад мой, отданный разбою,
не глянет ни одна душа чужая.
Мне только бы дождаться урожая,
взращенного терпением и болью.

Любовь моя, люби! — да не развяжешь
вовек ты жгучий узел этой жажды
под ветхим солнцем в небе опустелом!

А все, в чем ты любви моей откажешь,
присвоит смерть, которая однажды
сочтется с содрогающимся телом.

***

Потупив взор, но воспаряя мыслью

Потупив взор, но воспаряя мыслью,
я брел и брел…
И по тропе времен
металась жизнь моя, желавшая желаний.
Пылила серая дорога, но однажды
увидел я цветущий луг
и розу,
наполненную жизнью, и мерцанием,
и болью.

Ты, розовая женщина, — как роза:
ведь и ее девичье тело обвенчали
с твоим тончайшим запахом разлуки,
с тоской неизречимой по печали.

***

Гирлянду роз! Быстрей! Я умираю…

Гирлянду роз! Быстрей! Я умираю.
Сплетай и пой! Сплетай и плачь над нею!
Январь мой ночь от ночи холоднее,
и нет потемкам ни конца ни краю.

Где звездами цветет земля сырая
между твоей любовью и моею,
там первоцветы плачутся кипрею
и круглый год горят, не отгорая.

Топчи мой луг, плыви моей излукой
и свежей рапы впитывай цветенье.
В медовых бедрах кровь мою баюкай.

Но торопись! В неистовом сплетенье
да изойдем надеждою и мукой!
И времени достанутся лишь тени.

***

Ты знать не можешь, как тебя люблю я

Ты знать не можешь, как тебя люблю я, —
ты спишь во мне, спокойно и устало.
Среди змеиных отзвуков металла
тебя я прячу, плача и целуя.

Тела и звезды грудь мою живую
томили предрешенностью финала,
и злоба твои крылья запятнала,
оставив грязь, как метку ножевую.

А по садам орда людей и ругней,
суля разлуку, скачет к изголовью,
зеленогривы огненные кони.

Не просыпайся, жизнь моя, и слушай,
какие скрипки плещут моей кровью!
Далек рассвет и нет конца погоне!

***

Любовь до боли

Любовь до боли, смерть моя живая,
жду весточки — и дни подобны годам.
Забыв себя, стою под небосводом,
забыть тебя пугаясь и желая.

Ветра и камни вечны. Мостовая
бесчувственна к восходам и заходам:
И не пьянит луна морозным медом
глубин души, где темень гробовая.

Но за тебя шел бой когтей и лилий,
звериных смут и неги голубиной,
я выстрадал тебя, и вскрыты жилы.

Так хоть бы письма бред мой утолили,
или верни меня в мои глубины
к потемкам, беспросветным до могилы!

***

Турийский голубь

Турийский голубь с нежными зрачками
к тебе летит посланицем белоперым,
как дым костра, сгорая на котором
я заклинаю медленное пламя.

Пуховый снег над жаркими крылами,
вскипая, словно пена по озерам,
жемчужно стынет инистым узором
в саду, где наши губы отпылали.

Погладь рукою перышко любое —
и снежная мелодия крылато
весь мир запорошит перед тобою.

Так сердце от заката до заката
боится, окольцовано любовью,
не вымолить тебя, моя утрата.

***

Мне страшно не вернуться к чудоцветам

Мне страшно не вернуться к чудоцветам,
твоим глазам живого изваянья.
Мне страшно вспоминать перед рассветом,
как на щеке цвело твое дыханье.

Мне горько, что безлиственным скелетом,
засохший ствол, истлею в ожиданье,
неутоленным и неотогретым
похоронив червивое страданье.

И если ты мой клад, заклятый роком,
мой тяжкий крест, которого не сдвину,
и если я лишь пес, бегущий рядом, —

не отбирай добытого по крохам
и дай мне замести твою стремнину
своим самозабвенным листопадом.

***

Мы вплыли в ночь

Мы вплыли в ночь — и снова ни уступки,
ответный смех отчаянье встречало.
Твое презренье было величаво,
моя обида — немощней голубки.

Мы выплыли, вдвоем в одной скорлупке.
Прощался с далью плач твой у причала,
И боль моя тебя не облегчала,
комочек сердца, жалостный и хрупкий.

Рассвет соединил нас, и с разгону
нас обдало студеной кровью талой,
разлитой по ночному небосклону.

И солнце ослепительное встало,
и снова жизнь коралловую крону
над мертвым моим сердцем распластала.

***

Я прянул к телефону

Я прянул к телефону, словно к манне
небесной среди мертвенного зноя.
Пески дышали южною весною,
цвел папоротник в северном тумане.

Откуда-то из темной глухомани
запела даль рассветною сосною,
и как венок надежды надо мною
плыл голос твой, вибрируя в мембране.

Далекий голос, нежный и неверный,
затерянный, затихший дрожью в теле.
Такой далекий, словно из-за гроба.

Затерянный, как раненая серна.
Затихший, как рыдание в метели.
И каждой жилке внятный до озноба!

***

В том городе, что вытесали воды

В том городе, что вытесали воды
у хвойных гор, тебе не до разлуки?
Повсюду сны, ступени, акведуки
и траур стен в ожогах непогоды?

Все не смывает лунные разводы
хрустальный щебет х_у_карской излуки?
И лишь терновник ловит твои руки,
ревниво пряча свергнутые своды?

Не вспоминалась тень моя дорогам
в затихший мир, который, как изгоя,
томит змею, крадущуюся логом?

И не расцвел ли в воздухе нагорья
тебе из сердца посланный залогом
бессмертник моей радости и горя?

***

Вся мощь огня, бесчувственного к стонам

Вся мощь огня, бесчувственного к стонам,
весь белый свет, одетый серой тенью,
тоска по небу, миру и мгновенью
и новый вал ударом многотонным.

Кровавый плач срывающимся тоном,
рука на струнах белого каленья
и одержимость, но без ослепленья,
и сердце в дар — на гнезда скорпионам.

Таков венец любви в жилище смуты,
где снишься наяву бессонной ранью
и сочтены последние минуты,

и несмотря на все мои старанья
ты вновь меня ведешь в поля цикуты
крутой дорогой горького познанья.

antrio.ru

Федерико Гарсиа Лорка | Стихи разных лет

Библиотека | Поэзия

Федерико Гарсиа Лорка

Гарсиа Лорка, Федерико (Garcia Lorka, Federico) (1898–1936) – испанский поэт и драматург.

Родился 5 июня 1898 в селении Фуэнте-Вакерос близ Гранады в семье андалузского землевладельца. С детства увлекался живописью, занимался музыкой. В подростковом возрасте начал писать стихи и декламировал их в местных кафе.

Изучал право в Гранадском университете. В 1918 опубликовал книгу прозы, написанную по впечатлениям от поездки в Кастилию. В 1919 перевелся в Мадридский университет на отделение литературы. Организовывал театральные представления, выступал с публичным чтением своих стихов. В это время его имя ассоциировалось с группой «Поколение 27», к которой относились также Сальвадор Дали, Луис Бунюэль, поэт Рафаэль Альберти.

В 1921 вышла первая Книга стихов (Libro de poemas), в которой чувствуется влияние Дарио и Хименеса, при этом поэзию Лорки отличает близость к народной культуре и особая музыкальность стиха. Второй поэтический сборник Песни (Canciones, 1927) передает драматическое видение жизни, присущее андалузским народным песням. В это время увлекался древним традиционным андалузским «глубоким пением» (cante jondo), участвовал в организации фестивалей. Занимался живописью – в 1927 в Барселоне состоялась его выставка.

С 1929 возглавлял студенческую театральную труппу Балаган (La Barraca). Ее участники старались возродить интерес к классической национальной драматургии – разъезжали по селам с постановками испанской классики – Лопе де Веги, Кальдерона, Сервантеса. Первый театральный успех Лорки был связан с постановкой пьесы Мариана Пинеда (Mariana Pineda, 1929) с декорациями Сальвадора Дали – исторической поэмы в стихах о гибели замученной за участие в тайной деятельности против тирана Фердинанда VII жительницы Гранады.

Наибольшую известность Лорке-поэту в Испании и за ее пределами принесли поэтические сборники Цыганские баллады (Romancero gitano, 1928) и Поэма о канте хондо (El Poema del cante jondo, 1931), после которых за ним утвердилась слава «цыганского поэта». В них наиболее полно проявились характерные черты дарования Лорки – он воспринимает жизнь фатально, как роковое предначертание, лиризм исполнен огромного эмоционального накала.

В 1929 ездил в Нью-Йорк изучать английский в Колумбийском университете. Познакомился с местными любительскими и профессиональными театральными коллективами. Здесь был написан поэтический сборник Поэт в Нью-Йорке (Poeta en Nueva York), опубликованный после смерти автора, в 1940.

По возвращении в Испанию в 1931 организовал собственную театральную компанию. Пробовал себя в драматургии – писал популярные фарсы – Волшебная башмачница (La Zapatera prodigiosa, 1930) и Любовь дона Перлимплина (Amor de Don Perlimplin con Belisa en su jardin, 1933). В 1933 совершил поездку в Буэнос-Айрес, где руководил постановкой своих пьес.

В марте 1933 в Мадриде состоялась премьера трагедии Кровавая свадьба (Bodas de sangre, 1933). Она имела огромный успех и с тех пор не сходит с подмостков испанских театров. Сюжет был взят из газетной заметки о невесте, сбежавшей в свадебную ночь с возлюбленным. Пьеса стала первой частью задуманной трилогии, посвященной «испанской вселенной», в основу каждой из частей которой была положена трагедия женщины, ставшей причиной кровавой распри.

В трагедии Иерма (Yerma, 1934), второй части испанской трилогии, речь идет о жаждущей материнства женщине, муж которой неспособен сделать ее матерью. Не желая осуществить свое желание с другим человеком или, нарушив традиции, покинуть супруга, она решается на убийство мужа. Несмотря на сильное трагическое звучание, Иерма не пользовалась таким успехом, как Кровавая свадьба, – консервативные критики обвинили драматурга в покушении на традиционные испанские ценности.

Неоконченная трагедия Дом Бернарды Альбы (La Casa de Bernarda Alba, 1935) считается третьей частью испанской трилогии. В ее основе – история пяти дочерей деспотичной матери, требующей неукоснительного выполнения строгих моральных предписаний. Но дочери хотят любить и пытаются найти свои способы покинуть материнский дом. Младшая, узнав, что ее возлюбленный стал жертвой ее безжалостной матери, кончает жизнь самоубийством. Роль Бернарды была специально написана для великой трагической актрисы Маргариты Ксиргу. И хотя при жизни Лорки пьеса не была поставлена, она считается его высшим достижением в драматургии.

Сам он больше ценил свои драматургические сюрреалистические эксперименты, разрушавшие нормы театрального реализма, – Когда пройдет пять лет и Аудитория.

Последнее поэтическое произведение относится к 1935 – Плач по Игнасио Cанчесу Мехиасу (Llanto por Ignacio Sanchez Mehias) было написано в память его погибшего друга – знаменитого тореадора.

Летом 1936 перед запланированной поездкой в Мексику поехал на родину. В Испании начиналась гражданская война, и на четвертый день его пребывания в Гранаде вспыхнул военный мятеж на юге Испании. Городской гарнизон присоединился к мятежникам, новые хозяева города стали проводить массовые аресты и расстрелы «левых» и сторонников республиканцев. Лорка не принадлежал ни к какой политической партии, хотя и считался левым. 19 августа 1936 по приказу франкистского центра в Севилье вместе со школьным учителем и двумя матадорами он был расстрелян в овраге Виснар в предгорьях Сьерра-Невады.

За два месяца до смерти закончил первую часть Дома Бернарды Альбы и считал, что только приступает к своим основным произведениям. При франкистах произведения Лорки были объявлены вне закона и сожжены в Гранаде.

В основе многогранного творчества Лорки – архаические пласты народного сознания. В его поэзии звучат мотивы, близкие по настроению канте хондо, – передается атмосфера ночи, небытия, сумерек. Лорка писал: «Цыганская сигирийя начинается жутким криком, который делит мир на два идеальных полушария, это крик ушедших поколений, острая тоска по исчезнувшим эпохам, страстное воспоминание о любви под другой луной и другим ветром…». Лорка – один из самых любимых поэтов Испании, драматург, известный во всем мире, в том числе и в России.

Сочинения: Гарсиа Лорка Ф. Избр. произведения: В 2-х тт. М., 1986; Избранное в 2-х томах. Пер. с исп. М., Худож. лит, 1986; Гарсиа-Лорка Ф. Избранное. М., Детская литература, 1983; Письма Лорки. Пер. писем, предисл. и коммент. Малиновской Н. – В мире кн. М., 1987, № 2.

Ирина Ермакова

Стихи разных лет

Это пролог. Перевод О. Савича

Песня любви. Перевод Я. Серпина

"Я чувствую..." Перевод С. Гончаренко

"Потупив взор, но воспаряя мыслью..." Перевод С. Гончаренко

Сад смуглянок (Фрагменты). Перевод Г. Шмакова

Сюита воды. Перевод А. Яни

Сюита зеркал. Перевод Г. Шмакова

Безнадежная песня. Перевод А. Гелескула

Извечный угол. Перевод Г. Шмакова

Тополь и башня. Перевод Г. Шмакова

Песня. Перевод А. Гелескула

Сирена и карабинер (Отрывки). Перевод С. Гончаренко

Эстамп неба. Перевод О. Савича

Три рассказа про ветер. Перевод С. Гончаренко

Школа. Перевод О. Савича

Одиночество. Перевод М. Кудинова

На смерть Хосе де Сириа-и-Эскаланте. Перевод М. Кудинова

Сонет ("На стылых мхах, мерцающих уныло..."). Перевод Я. Серпина

Сонет ("Я боюсь потерять это светлое чудо..."). Перевод М. Кудинова

Поэт просит свою любовь, чтобы она ему написала. Перевод О. Савича

Песня о маленькой смерти. Перевод Я. Серпина

Ночная песня андалузских моряков. Перевод О. Савича

Омега (Стихи для мертвых). Перевод Я. Серпина

Колыбельная (Мерседес, мертвой). Перевод Ю. Петрова

Песня. Перевод О. Савича

Черные луны. Перевод А. Гелескула

Тихие воды. Перевод А. Гелескула

Прощанье. Перевод А. Гелескула

ЭТО - ПРОЛОГ

В этой книге всю душу

я хотел бы оставить.

Эта книга со мною

на пейзажи смотрела

и святые часы прожила.

Как больно за книги!

Нам дают они в руки

и розы, и звезды,

и медленно сами уходят.

Как томительно видеть

те страданья и муки,

которыми сердце

свой алтарь украшает!

Видеть призраки жизней,

что проходят - и тают,

обнаженное сердце

на бескрылом Пегасе;

видеть жизнь, видеть смерть,

видеть синтез вселенной:

встречаясь в пространстве,

сливаются вместе они.

Стихотворная книга -

это мертвая осень;

стихи - это черные листья

на белой земле,

а читающий голос -

дуновение ветра:

он стихи погружает

в грудь людей, как в пространство.

Поэт - это дерево

с плодами печали:

оно плачет над тем, что любит,

а листья увяли.

Поэт - это медиум

природы и жизни, -

их величие он раскрывает

при помощи слов.

Поэт понимает

все, что непонятно,

и ненависть противоречий

называет он дружбой.

Он знает: все тропы

равно невозможны,

и поэтому ночью по ним

он спокойно идет.

По книгам стихов,

среди роз кровавых,

печально проходят

извечные караваны;

они родили поэта,

и он вечерами плачет,

окруженный созданьями

собственных вымыслов.

Поэзия - горечь,

мед небесный, - он брызжет

из невидимых ульев,

где трудятся души.

Она - невозможность,

что внезапно возможна.

Это арфа, но струны -

пламена и сердца.

Она - жизнь, по которой

мы проходим с тоскою,

надеясь, что кормчий

без руля проведет наш корабль.

Стихотворные книги -

это звезды, что в строгой

тишине проплывают

по стране пустоты

и пишут на небе

серебром свои строки.

О глубокое горе -

и навек, без исхода!

О страдальческий голос

поющих поэтов!

Я хотел бы оставить

в этой книге всю душу...

ПЕСНЯ ЛЮБВИ

Песня любая -

заводь

любви.

Звезда голубая -

заводь

времен,

завязь

эпох.

А заводь

крика -

чуть слышный вздох.

* * *

Я чувствую,

как в жилах

у меня,

расплавив сердце раскаленной страстью,

струится ток багряного огня.

Так погаси же,

женщина, пожар.

Ведь если в нем все выгорит дотла,

одна зола взойдет на пепелище,

одна зола...

* * *

Потупив взор, но воспаряя мыслью,

я брел и брел...

И по тропе времен

металась жизнь моя, желавшая желаний.

Пылила серая дорога, но однажды

увидел я цветущий луг

и розу,

наполненную жизнью, и мерцанием,

и болью.

Ты, розовая женщина, - как роза:

ведь и ее девичье тело обвенчали

с твоим тончайшим запахом разлуки,

с тоской неизречимой по печали.

САД СМУГЛЯНО

(Фрагменты)

ПОРТИК

В серебряные барабаны

бьют

струи фонтана.

Ткут полотна ветра

листья и лозы,

подкрашивают ароматом

дикие розы.

И с ними в ладу

паук

обращает луну

в звезду.

ВСТРЕЧА

Мария - Утоли мои печали,

тебя мне видеть довелось

в лимонной роще, где пели струи

источника слез.

Ты лучшая из роз!

Мария - Утоли мои печали,

тебя мне видеть довелось.

Твои глаза хрусталей светлее,

туманы кос.

Ты лучшая из роз!

Мария - Утоли мои печали,

тебя мне видеть довелось.

Где та перчатка лунного цвета

и первых рос?

Ты - лучшая из роз!

ЛИМОННАЯ РОЩА

Лимонная роща.

Зов

моих младенческих снов.

Лимонная роша.

В гнездах

янтарных грудей

твой воздух.

Лимонная роща.

В чаще

ты бризы морские нянчишь.

Лимонная роща.

Сад апельсиновый.

Без чувств,

недугом сломленный

и обескровленный.

Лимонная роща.

Не ты ли

видала, как взмахом руки

любовь мою подрубили.

Лимонная роща.

Любовь моя детская, сердца тоска

без роз и без посошка.

Лимонная роща.

СЮИТА ВОДЫ

СТРАНА

В черной, черной воде

деревья погребены,

маргаритки

и маки.

По дороге, выжженной солнцем,

идут три вола.

А по воздуху летит соловей -

сердце дерева.

ДРОЖЬ

Я сохранил бы в памяти,

как сувенир серебряный,

частицу глыбы росной.

Среди равнин безлесных

прозрачный пруд светлеется,

родник потухший.

АКАЦИЯ

Кто срубил длинный стебель

луны?

(Нам оставил корни подводные.)

Как легко могли бы мы срезать

белоснежные венчики

акации вечной!

КРИВАЯ

Снова с букетом ириса

я тебя оставляю, прощаясь.

Любовь моей ночи!

И вдовушкой звездного света

тебя нахожу, встречая...

Властитель сумрачных

бабочек!

Я иду по своей дороге.

Через тысячу лет

меня ты увидишь.

Любовь моей ночи!

По тропинке лазурной,

властитель сумрачных

звезд,

я своей дорогой последую.

Пока не вместится в сердце мое

вселенная.

УЛЕЙ

Мы жили в сотах

стеклянных

улья, воздушного улья!

Целовались мы

сквозь стекло.

Замечательная тюрьма,

ворота которой -

луна!

СЕВЕР

Холодные звезды

висят над дорогами.

Проходят люди и звери

по дымным лесистым тропам.

И тихо вздыхают хижины,

когда заря занимается.

Раздается хряск

топора.

Горы, леса, хутора

сотрясаются, как цистерны.

Под уларами

топора!

ЮГ

Юг,

мираж,

отражение.

Можно сказать

что угодно:

апельсин или звезда,

русло реки или небо.

О, стрела,

стрела!

Юг -

это стрела золотая,

блуждающая над ветром.

ВОСТОК

Гамма благоуханий,

ниспадающая

на юг

(ансамблем полутонов).

ЗАПАД

Гамма лунных сияний,

возрастающая

на север

(двенадиатииветная).

СЮИТА ЗЕРКАЛ

СИМВОЛ

У Христа

по зеркалу.

в каждой руке.

Дрожит его лик

и множится.

А черные взгляды

сердцем его

полнятся.

Верую!

ОГРОМНОЕ ЗЕРКАЛО

Мы живем

под зеркалом огромным.

Человек - живая лазурь!

Осанна!

БЛИК

Донья Луна.

(Может, ртуть пролилась?)

Навряд ли.

Что за мальчик засветил

ее фонарик?

Мелькнет мотылек,

и все погрузится во мрак.

Молчите... тишина!

Ведь этот светляк -

луна.

ЛУЧИ

Все вокруг - раскрытый веер.

Брат, открой свои объятья.

Бог - лишь точка впереди.

ОТЗВУК

Птица поет

от одиночества.

Воздух множится.

Мы слышим не ушами,

а зеркалами.

ЗЕМЛЯ

Все мы ходим

по зеркалу

незрячему,

по стеклу

прозрачному.

Если б ирисы росли

лепестками вниз,

если б розаны цвели

лепестками вниз,

если б корни видели

звезды и высь,

а умерший спал

с открытыми глазами,

'все мы явили бы - лебедями.

ФАНТАЗИЯ

За гладью зеркальной -

погасшие звезды

и девочка-радуга,

спящая крепко.

За гладью зеркальной -

покой бесконечный,

гнездовье затиший

бескрылых и вечных.

Зеркальная гладь -

это мумия водная,

ты в полночь закроешься

ракушкой света.

Зеркальная гладь -

первородные росы,

упавшая в вечер

раскрытая книга и эхо, ставшее

плотью.

СИНТОИЗМ

Золотые колокольчики.

Пагода - дракон.

Дзинь, дзинь, дзинь

над рисовым простором.

Родник изначальный,

источник правды.

А где-то вдали -

розовые цапли

и вулкан увядший.

ГЛАЗА

В них столько тропинок,

распахнутых настежь.

Там - два перекрестка

тенистых и влажных.

Смерть - частая гостья

с полей этих тайных.

(Срезает садовницей

слезные маки.)

В зрачках горизонтов

вовек не отыщешь.

В глазах мы блуждаем,

как в девственной сельве.

И в замок "Войдешь,

а назад не воротишься"

проходим по

радужной оболочке.

О, мальчик безлюбый,

да спасет тебя бог

от зарослей красных плюща.

Елена, ты галстуки вышиваешь,

но бойся захожего странника.

НАЧАЛО

Адам и Ева.

Стараньями змия

разбилось зеркало

на сотню осколков.

А камнем

яблоко было.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ СПЯЩЕМУ ЗЕРКАЛУ

Баю-бай,

не бойся

взглядов беспокойных.

Баюшки-баю.

Сон не потревожат

бабочка ночная,

слово, или фраза,

или луч-пролаза

из замочной шелки.

Баюшки-баю.

Ты похоже,

зеркало,

на мое сердечко.

Сад мой, где любовь

Ждет со мною встречи.

Спи себе спокойно,

пробудись же, если

на губах моих умрет

поцелуй последний.

ВОЗДУХ

Бременеющий радугами

воздух

разбивает над листьями

зеркала в звезды.

СМЯТЕНИЕ

Неужели сердце мое -

это сердце твое?

Кто же мысли мои отражает?

Кто мне эту страсть

беспочвенную

внушает?

Почему мой наряд

меняет цвета?

Все - скрещение дорог на свете.

Отчего же ты видишь на небе

столько звезд?

Брат, это ты

или я?

И чьи это руки

так охладели?

Я вижу себя в огнях зарницы,

и людской муравейник

в сердце моем копошится.

ПОКОЙ

Филин

устал размышлять,

очки протирает

со вздохом,

светляк

катится кубарем под гору,

падучие звезды

мерцают.

А филин, хохлясь, крыльями бьет

и о чем-то мечтает.

БЕЗНАДЕЖНАЯ ПЕСНЯ

Сливаются реки,

свиваются травы.

А я

развеян ветрами.

Войдет благовещенье

в дом к обрученным,

и девушки встанут утрами

и вышьют сердца свои

шелком зеленым.

А я

развеян ветрами.

ИЗВЕЧНЫЙ УГОЛ

Земля и небо,

извечный угол

(а биссектрисой

пусть ветер будет).

Дорога и небо,

гигантский угол

(а биссектрисой

желанье будет).

ТОПОЛЬ И БАШНЯ

Тень живого великолепья

и тень столетий.

Тень певуче-зеленая

и тень, с землей обрученная.

Камень и ветер смотрят врагами,

тень и камень.

ПЕСНЯ

Пора проститься с сердцем однозвучным,

с напевом безупречнее алмаза -

без вас, боровших северные ветры,

один останусь сиро и безгласо.

Полярной обезглавленной звездою.

Обломком затонувшего компаса.

СИРЕНА И КАРАБИНЕР

(Отрывки)

Впечатанная в сумрак трехгранная олива,

и треугольный профиль взметнувшая волна...

И розовое небо на западе залива

напряжено, как будто купальщика спина.

Дельфин проделал "мостик", резвясь в воде вечерней,

и крылья расправляют, как птицы, корабли.

Далекий холм сочится бальзамом и свеченьем,

а лунный шар неслышно отчалил от земли.

У пристани матросы запели на закате...

Шумит бамбук в их песнях, в припевах стынет снег,

и светятся походы по ненадежной карте

в глазах, глядящих хмуро из-под опухших век.

Вот взвился голос горна, впиваясь звуком нервным,

как в яблочную мякоть, в пунцовый небосвод...

Тревожный голос меди, сигнал карабинерам

на бой с пиратским флагом и со стихией вол.

Ночь кобылицей черной ворвется в тишь залива,

толкнув в латинский парус нерасторопный челн, -

и море, что вздыхало, как грация, стыдливо,

внезапно страсть познает в гортанных стонах волн.

О тающие в танце средь луга голубого,

примите дар мой, музы, и услужите мне:

пусть девять ваших песен в единственное слово

сольются голосами в небесной вышине!

ЭСТАМП НЕБА

Звезды

ни с кем не помолвлены.

Ни с кем!

А такие красивые!

Они ждут поклонника,

чтоб он их отвез

в их Венецию, идеально счастливую.

Они каждую ночь подходят

к решеткам оконным -

тысяча этажей на небе! -

и подают сигналы влюбленным

в морях темноты,

где сами тонут.

Но, девушки, подождите,

чтоб я умер, и утром, рано,

вас похищу одну за другою

на кобылице тумана.

ТРИ РАССКАЗА ПРО ВЕТЕР

I

Был красным ветер вдалеке,

зарей зажженный.

Потом струился по реке -

зеленый.

Потом он был и синь и желт.

А после -

тугою радугой взошел

над полем.

II

Запружен ветер, как ручей.

Объяты дрожью

и водоросли тополей,

и сердце - тоже.

Неслышно солнце

за зенит

склонилось в небе...

Пять пополудни.

Ветер спит.

И птицы немы.

III

Как локон,

вьется бриз,

как плющ,

как стружка -

завитками.

Проклевывается,

как ключ

в лесу под камнем.

Бальзамом белым напоит

ущелье он до края

и будет биться

о гранит,

изнемогая.

ШКОЛА

Учитель

Кто замуж выходит

за ветер?

Ребенок

Госпожа всех желаний

на свете.

Учитель

Что дарит ей к свадьбе

ветер?

Ребенок

Из золота вихри

и карты всех стран на свете.

Учитель

А что она ему дарит?

Ребенок

Она в сердце впускает ветер.

Учитель

Скажи ее имя.

Ребенок

Ее имя держат в секрете.

(За окном школы - звездный полог.)

ОДИНОЧЕСТВО

В ПАМЯТЬ ЛУИСА ДЕ ЛЕОН

Красота недоступная!

Ищет ли мир это белое,

вечное и завершенное небытие?

Хорхе Гильен

Погруженное в мысли свои неизменно,

одиночество реет над камнем смертью, заботой,

где, свободный и пленный,

застыл в белизне полета

раненный холодом свет, напевающий что-то.

Не имеющее архитектуры

одиночество в стиле молчанья!

Поднимаясь над рощею хмурой,

ты стираешь незримые грани,

и они никогда твою темную плоть не поранят.

В твоей глубине позабыты

крови моей лихорадочный трепет,

мой пояс, узором расшитый,

и разбитые цепи,

и чахлая роза, которую смяли песчаные степи.

Цветок моего пораженья!

Над глухими огнями и бледной тоскою,

когда затухает движенье

и узел разрублен незримой рукою,

от тебя растекаются тонкие волны покоя.

В песне протяжной

лебедь свою белизну воспевает;

голос прохладный и влажный

льется из горла его и взлетает

над тростником, что к воде свои стебли склоняет.

Украшает розою белой

берег реки божество молодое,

роща запела,

звучанье природы удвоив

и музыку листьев сливая с журчащей водою,

Бессмертники хором

у неба бессмертия просят

и своим беспокойным узором

ранят взоры колосьев

и на карту печали свои очертанья наносят.

Арфа, ее золотые рыданья

охвачены страстью одною -

отыскать в глубине мирозданья

(о звуки, рожденные хрупкой весною!),

отыскать, одиночество, царство твое ледяное.

Но по-прежнему недостижимо

ты для раненых звуков с их кровью зеленой,

и нет высоты обозримой,

и нет глубины покоренной,

откуда к тебе доносились бы наши рыданья и стоны.

НА СМЕРТЬ ХОСЕ ДЕ СИРИА-И-ЭСКАЛАНТЕ

Кто скажет теперь, что жил ты на свете?

Врывается боль в полумрак озаренный.

Два голоса слышу - часы и ветер.

Заря без тебя разукрасит газоны.

Бред пепельно-серых цветов на рассвете

твой череп наполнит таинственным звоном.

О, светлая боль и незримые сети!

Небытие и луны корона!

Корона луны! И своей рукою

я брошу цветок твой в весенние воды,

и вдаль унесется он вместе с рекою.

Тебя поглотили холодные своды;

и память о мире с его суетою

сотрут, о мой друг, бесконечные годы.

СОНЕТ

На стылых мхах, мерцающих уныло,

мой профиль не изменит очертаний;

в нем, зеркале безгрешном, пульс чеканный

недремлющее слово преломило.

И если струны струй и плющ бескрылый -

лишь бренной плоти символ первозданный,

мой профиль станет на гряде песчаной

причудливым безмолвьем крокодила.

И пусть язык агоний голубиных

познает вкус не пламени, а дрока,

растущего в урочищах пустынных, -

как символ силы, сломленной до срока,

останусь я в измятых георгинах

и в стеблях трав, растоптанных жестоко.

СОНЕТ

Я боюсь потерять это светлое чудо,

что в глазах твоих влажных застыло в молчанье,

я боюсь этой ночи, в которой не буду

прикасаться лицом к твоей розе дыханья.

Я боюсь, что ветвей моих мертвая груда

устилать этот берег таинственный станет;

я носить не хочу за собою повсюду

те плоды, где укроются черви страданья.

Если клад мой заветный взяла ты с собою,

если ты моя боль, что пощады не просит,

если даже совсем ничего я не стою, -

пусть последний мой колос утрата не скосит

и пусть будет поток твой усыпан листвою,

что роняет моя уходящая осень.

ПОЭТ ПРОСИТ СВОЮ ЛЮБОВЬ, ЧТОБЫ ОНА ЕМУ НАПИСАЛА

Любовь глубинная, как смерть, как весны,

напрасно жду я писем и решений;

цветок увял, и больше нет сомнений:

жить, потеряв себя в тебе, несносно.

Бессмертен воздух. Камень жесткий, косный

не знает и не избегает тени.

Не нужен сердцу для его борений

мед ледяной, - луна им поит сосны.

Я выстрадал тебя. Вскрывая вены

в бою голубки с тигром, змей с цветами,

я кровью обдавал твой стан мгновенно.

Наполни же мой дикий бред словами

иль дай мне жить в ночи самозабвенной,

в ночи души с неведомыми снами.

ПЕСНЯ О МАЛЕНЬКОЙ СМЕРТИ

Мшистых лун неживая равнина

и ушедшей под землю крови.

Равнина крови старинной.

Свет вчерашний и свет грядущий.

Тонких трав неживое небо.

Свет и мрак, над песком встающий.

В лунном мареве смерть я встретил.

Неживая земная равнина.

Очертанья маленькой смерти.

На высокой кровле собака.

И рукою левою косо

пересек я сухих цветов

прерывистые утесы.

Над собором из пепла - ветер.

Свет и мрак, над песком встающий.

Очертанья маленькой смерти.

Смерть и я - на виду у смерти.

Человек одинокий, и рядом

очертанья маленькой смерти.

И луны неживая равнина.

И колеблется снег и стонет

за дверьми, в тишине пустынной.

Человек - и что же? Все это:

человек одинокий, и рядом

смерть. Равнина. Дыханье света.

НОЧНАЯ ПЕСНЯ АНДАЛУЗСКИХ МОРЯКОВ

От Кадиса до Гибралтара

дорога бежала.

Там все мои вздохи море

в пути считало.

Ах, девушка, мало ли

кораблей в гавани Малаги!

От Кадиса и до Севильи

сады лимонные встали.

Деревья все мои вздохи

в пути считали.

Ах, девушка, мало ли

кораблей в гавани Малаги!

От Севильи и до Кармоны

ножа не достанешь.

Серп месяца режет воздух,

и воздух уносит рану.

Ах, парень, волна

моего уносит коня!

Я шел мимо мертвых градирен,

и ты, любовь, позабылась.

Кто хочет сердце найти,

пусть спросит, как это случилось.

Ах, парень, волна

моего уносит коня!

Кадис, сюда не ходи,

здесь море тебя догонит.

Севилья, встань во весь рост,

иначе в реке утонешь.

Ах, девушка!

Ах, парень!

Дорога бежала.

Кораблей в гавани мало ли!

А на площади холодно стало!

ОМЕГА

(Стихи для мертвых)

Травы.

Я отсеку себе правую руку.

Терпенье.

Травы.

У меня две перчатки: из шелка и ртути.

Терпенье.

Травы!

Не плачь. И молчи.

Пусть никто нас не слышит.

Терпенье.

Травы!

Едва распахнулись двери -

упали статуи наземь.

Тра-а-а-вы!!

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

(Мерседес, мертвой)

Ты не дышишь, уснувши.

Из дубовых досок твоя лодка на суше.

Спи, принцесса страны нездешней.

Твое тело белеет в ночи кромешной.

Твое тело, как земля, ледяное.

Спи. Проходит рассвет стороною.

Ты уплываешь, уснувши.

Из тумана и сна твоя лодка на суше.

ПЕСНЯ

- Если ты услышишь: плачет

горький олеандр сквозь тишину,

что ты сделаешь, любовь моя?

- Вздохну.

- Если ты увидишь, что тебя

свет зовет с собою, уходя,

что ты сделаешь, любовь моя?

- Море вспомню я.

- Если под оливами в саду

я скажу тебе: "Люблю тебя", -

что ты сделаешь, любовь моя?

- Заколю себя.

ЧЕРНЫЕ ЛУНЫ

Над берегом черные луны,

и море в агатовом свете.

Вдогонку мне плачут

мои нерожденные дети.

Отеи, не бросай нас, останься!

У младшего сложены руки...

Зрачки мои льются.

Поют петухи по округе.

А море вдали каменеет

под маской волнистого смеха.

Отец, не бросай нас!..

И розой

рассыпалось эхо.

ТИХИЕ ВОДЫ

Глаза мои к низовью

плывут рекою...

С печалью и любовью

плывут рекою...

(Отсчитывает сердце

часы покоя.)

Плывут сухие травы

дорогой к устью...

Светла и величава

дорога к устью...

(Не время ли в дорогу,

спросило сердце с грустью.)

ПРОЩАНЬЕ

Прощаюсь

у края дороги.

Угадывая родное,

спешил я на плач далекий -

а плакали надо мною.

Прощаюсь

у края дороги.

Иною, нездешней дорогой

уйду с перепутья

будить невеселую память

о черной минуте.

Не стану я влажною дрожью

звезды на восходе.

Вернулся я в белую рощу

беззвучных мелодий.



www.rgo-sib.ru

Сонеты тёмной любви (Лорка) — Wikilivres.ru


Перевод Анатолия Гелескула:

1. О ШЕПОТОК ЛЮБВИ ГЛУХОЙ И ТЁМНОЙ...

О, шепоток любви глухой и тёмной!
Безрунный плач овечий, соль на раны,
река без моря, башня без охраны,
гонимый голос, вьюгой заметённый!

О, контур ночи чёткий и бездонный,
тоска, вершиной вросшая в туманы,
затихший мир, заглохший мак дурманный,
забредший в сердце сирый пёс бездомный!

Уйди с дороги, стужи голос жгучий,
не заводи на пустошь вековую,
где в мёртвый прах бесплодно плачут тучи!

Не кутай пеплом голову живую,
сними мой траур, сжалься и не мучай!
Я только жизнь: люблю — и существую!

2. ПОЭТ ГОВОРИТ ПРАВДУ

Всё выплакать с единственной мольбою --
люби меня и, слёз не отирая,
оплачь во тьме, заполненной до края
ножами, соловьями и тобою.

И пусть на сад мой, отданный разбою,
не глянет ни одна душа чужая.
Мне только бы дождаться урожая,
взращённого терпением и болью.

Любовь моя, люби! — да не развяжешь
вовек ты жгучий узел этой жажды
под ветхим солнцем в небе опустелом!

А всё, в чём ты любви моей откажешь,
присвоит смерть, которая однажды
сочтётся с содрогающимся телом.

3. ПОЭТ РАССПРАШИВАЕТ СВОЮ ЛЮБОВЬ
О ЗАЧАРОВАННОМ ГОРОДЕ

В том городе, что вытесали воды
у хвойных гор, тебе не до разлуки?
Повсюду сны, ступени, акведуки
и траур стен в ожогах непогоды?

Всё не смывает лунные разводы
хрустальный щебет ху́карской излуки?
И лишь терновник ловит твои руки,
ревниво пряча свергнутые своды?

Не вспоминалась тень моя дорогам
в затихший мир, который, как изгоя,
томит змею, крадущуюся логом?

И не расцвёл ли в воздухе нагорья
тебе из сердца посланный залогом
бессмертник моей радости и горя?

4. СОНЕТ О ПИСЬМЕ[2]

Любовь до боли, смерть моя живая,
жду весточки — и дни подобны годам.
Забыв себя, стою под небосводом,
забыть тебя пугаясь и желая.

Ветра и камни вечны. Мостовая
бесчувственна к восходам и заходам.
И не пьянит луна морозным мёдом
глубин души, где темень гробовая.

Но за тебя шёл бой когтей и лилий,
звериных смут и неги голубиной,
я выстрадал тебя, и вскрыты жилы.

Так хоть бы письма бред мой утолили,
или верни меня в мои глубины
к потёмкам, беспросветным до могилы!

5. ГОНГОРИАНСКИЙ СОНЕТ,
В КОТОРОМ ПОЭТ ШЛЁТ СВОЕЙ ЛЮБВИ ГОЛУБЯ

Турийский голубь с нежными зрачками
к тебе летит посланцем белопёрым,
как дым костра, сгорая на котором
я заклинаю медленное пламя.

Пуховый снег над жаркими крылами,
вскипая, словно пена по озёрам,
жемчужно стынет инистым узором
в саду, где наши губы отпылали.

Погладь рукою пёрышко любое —
и снежная мелодия крылато
весь мир запорошит перед тобою.

Так сердце от заката до заката
боится, окольцовано любовью,
не вымолить тебя, моя утрата.

6. ПОЭТ ГОВОРИТ СО СВОЕЙ ЛЮБОВЬЮ

Я прянул к телефону, словно к манне
небесной среди мертвенного зноя.
Пески дышали южною весною,
цвёл папоротник в северном тумане.

Откуда-то из тёмной глухомани
запела даль рассветною сосною,
и как венок надежды надо мною
плыл голос твой, вибрируя в мембране.

Далёкий голос, нежный и неверный,
затерянный, затихший дрожью в теле.
Такой далёкий, словно из-за гроба.

Затерянный, как раненая серна.
Затихший, как рыдание в метели.
И каждой жилке внятный до озноба!

7. СОНЕТ О РОЗОВОЙ ГИРЛЯНДЕ

Гирлянду роз! Быстрей! Я умираю.
Сплетай и пой! Сплетай и плачь над нею!
Январь мой ночь от ночи холоднее,
и нет потёмкам ни конца ни краю.

Где звёздами цветёт земля сырая
между твоей любовью и моею,
там первоцветы плачутся кипрею
и круглый год горят, не отгорая.

Топчи мой луг, плыви моей излукой
и свежей раны впитывай цветенье.
В медовых бёдрах кровь мою баюкай.

Но торопись! В неистовом сплетенье
да изойдём надеждою и мукой!
И времени достанутся лишь тени.

8. БЕССОННАЯ НОЧЬ

Мы вплыли в ночь — и снова ни уступки,
ответный смех отчаянье встречало.
Твоё презренье было величаво,
моя обида — немощней голубки.

Мы выплыли, вдвоём в одной скорлупке.
Прощался с далью плач твой у причала.
И боль моя тебя не облегчала,
комочек сердца, жалостный и хрупкий.

Рассвет соединил нас, и с разгону
нас обдало студёной кровью талой,
разлитой по ночному небосклону.

И солнце ослепительное встало,
и снова жизнь коралловую крону
над мёртвым моим сердцем распластала.

9. ТЕРНИСТАЯ ЛЮБОВЬ

Вся мощь огня, бесчувственного к стонам,
весь белый свет, одетый серой тенью,
тоска по небу, миру и мгновенью
и новый вал ударом многотонным.

Кровавый плач срывающимся тоном,
рука на струнах белого каленья
и одержимость, но без ослепленья,
и сердце в дар — на гнёзда скорпионам.

Таков венец любви в жилище смуты,
где снишься наяву бессонной ранью
и сочтены последние минуты,

и несмотря на все мои старанья
ты вновь меня ведёшь в поля цикуты
крутой дорогой горького познанья.

10. О НЕЖНОЙ ГОРЕЧИ[3]

Мне страшно не вернуться к чудоцветам,
твоим глазам живого изваянья.
Мне страшно вспоминать перед рассветом,
как на щеке цвело твоё дыханье.

Мне горько, что безлиственным скелетом,
засохший ствол, истлею в ожиданье,
неутолённым и неотогретым
похоронив червивое страданье.

И если ты мой клад, заклятый роком,
мой тяжкий крест, которого не сдвину,
и если я лишь пёс, бегущий рядом,—

не отбирай добытого по крохам
и дай мне замести твою стремнину
своим самозабвенным листопадом.

11. ЛЮБОВЬ УСНУЛА НА ГРУДИ ПОЭТА

Ты знать не можешь, как тебя люблю я, —
ты спишь во мне, спокойно и устало.
Среди змеиных отзвуков металла
тебя я прячу, плача и целуя.

Тела и звёзды грудь мою живую
томили предрешённостью финала,
и злоба твои крылья запятнала,
оставив грязь, как метку ножевую.

А по садам орда людей и ружей,
суля разлуку, скачет к изголовью,
зеленогривы огненные кони.

Не просыпайся, жизнь моя, и слушай,
какие скрипки плещут моей кровью!
Далёк рассвет и нет конца погоне!

wikilivres.ru

Все стихи


Memento

Когда умру, схороните меня с гитарой в речном песке. Когда умру... В апельсиновой роще старой, в любом цветке. Когда умру, буду флюгером я на крыше, на ветру. Тише... когда умру! Перевод И.Тыняновой

Федерико Гарсиа Лорка. Избранная лирика. Пер. с исп. Сер.: Избранная зарубежная лирика. Москва: Молодая гвардия, 1975.


* * *

Август. Персики и цукаты и в медовой росе покос. Входит солнце в янтарь заката, словно косточка в абрикос. И смеется тайком початок смехом желтым, как летний зной. Снова август. И детям сладок смуглый хлеб со спелой луной. Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Баллада морской воды

Море смеется у края лагуны. Пенные зубы, лазурные губы... - Девушка с бронзовой грудью, что ты глядишь с тоскою? - Торгую водой, сеньор мой, водой морскою. - Юноша с темной кровью, что в ней шумит не смолкая? - Это вода, сеньор мой, вода морская. - Мать, отчего твои слезы льются соленой рекою? - Плачу водой, сеньор мой, водой морскою. - Сердце, скажи мне, сердце,- откуда горечь такая? - Слишком горька, сеньор мой, вода морская... А море смеется у края лагуны. Пенные зубы, лазурные губы. Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Вариация (Лунная заводь реки...)

Лунная заводь реки под крутизною размытой. Сонный затон тишины под отголоском-ракитой. И водоем твоих губ, под поцелуями скрытый. Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Весы

День пролетает мимо. Ночь непоколебима. День умирает рано. Ночь — за его крылами. День посреди бурана. Ночь перед зеркалами. Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Гитара

Начинается Плач гитары. Разбивается Чаша утра. Начинается Плач гитары. О, не жди от нее Молчанья, Не проси у нее Молчанья! Неустанно Гитара плачет, Как вода по каналам - плачет, Как ветра над снегами - плачет, Не моли ее О молчанье! Так плачет закат о рассвете, Так плачет стрела без цели, Так песок раскаленный плачет О прохладной красе камелий, Так прощается с жизнью птица Под угрозой змеиного жала. О гитара, Бедная жертва Пяти проворных кинжалов! (Перевод М.Цветаевой)

Федерико Гарсиа Лорка. Избранная лирика. Пер. с исп. Сер.: Избранная зарубежная лирика. Москва: Молодая гвардия, 1975.


Заводи

Мирты. (Глухой водоем.) Вяз. (Отраженье в реке. Ива. (Глубокий затон.) Сердце. (Роса на зрачке.) Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Квартал Кордовы

Ночь как вода в запруде. За четырьмя стенами от звезд схоронились люди. У девушки мертвой, девушки в белом платье, алая роза зарылась в темные пряди. Плачут за окнами три соловьиных пары. И вторит мужскому вздоху открытая грудь гитары. Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Малагенья

Смерть вошла и ушла из таверны. Черные кони и темные души в ущельях гитары бродят. Запахли солью и женской кровью соцветия зыби нервной. А смерть все выходит и входит, выходит и входит... А смерть все уходит - и все не уйдет из таверны. Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Маленький венский вальс

Десять девушек едут Веной. Плачет смерть на груди гуляки. Есть там лес голубиных чучел и заря в антикварном мраке. Есть там залы, где сотни окон и за ними деревьев купы... О, возьми этот вальс, этот вальс, закусивший губы. Этот вальс, этот вальс, полный смерти, мольбы и вина, где шелками играет волна. Я люблю, я люблю, я люблю, я люблю тебя там, на луне, и с увядшею книгой в окне, и в укромном гнезде маргаритки, и в том танце, что снится улитке... Так порадуй теплом этот вальс с перебитым крылом. Есть три зеркала в венском зале, где губам твоим вторят дали. Смерть играет на клавесине, и танцующих красят синим, и на слезы наводит глянец... А над городом - тени пьяниц... О, возьми этот вальс, на руках умирающий танец. Я люблю, я люблю, мое чудо, Я люблю тебя вечно и всюду, и на крыше, где детство мне снится, и когда ты поднимешь ресницы, а за ними, в серебряной стуже, - старой Венгрии звезды пастушьи, и ягнята, и лилии льда... О возьми этот вальс, этот вальс "Я люблю навсегда". Я с тобой танцевать буду в Вене в карнавальном наряде реки, в домино из воды и тени. Как темны мои тростники!.. А потом прощальной данью я оставлю эхо дыханья в фотографиях и флюгерах, поцелуи сложу перед дверью - и волнам твоей поступи вверю ленты вальса, скрипку и прах. Перевод А.Гелескула

Федерико Гарсиа Лорка. Избранная лирика. Пер. с исп. Сер.: Избранная зарубежная лирика. Москва: Молодая гвардия, 1975.


Неверная жена

...И в полночь на край долины увел я жену чужую, а думал - она невинна. То было ночью Сант-Яго - и, словно сговору рады, в округе огни погасли и замерцали цикады. Я сонных грудей коснулся, последний проулок минув, и жарко они раскрылись кистями ночных жасминов. А юбки, шурша крахмалом, в ушах у меня дрожали, как шелковая завеса, раскромсанная ножами. Врастая в безлунный сумрак, ворчали деревья глухо, и дальним собачьим лаем за нами гналась округа. За голубой ежевикой у тростникового плеса я в белый песок впечатал ее смоляные косы. Я сдернул шелковый галстук. Она наряд разбросала. Я снял ремень с кобурою, она - четыре корсажа. Ее жасминная кожа светилась жемчугом теплым, нежнее лунного света, когда скользит он по стеклам. А бедра ее метались, как пойманные форели, то лунным холодом стыли, то белым огнем горели. И лучшей в мире дорогой до первой утренней птицы меня этой ночью мчала атласная кобылица... Тому, кто слывет мужчиной, нескромничать не пристало. И я повторять не стану слова, что она шептала. В песчинках и поцелуях она ушла на рассвете. Кинжалы трефовых лилий вдогонку рубили ветер. Я вел себя так, как должно,- цыган до смертного часа. Я дал ей ларец на память и больше не стал встречаться, запомнив обман той ночи в туманах речной долины,- она ведь была замужней, а мне клялась, что невинна. Перевод А.Гелескула

Федерико Гарсиа Лорка. Избранная лирика. Пер. с исп. Сер.: Избранная зарубежная лирика. Москва: Молодая гвардия, 1975.


Ноктюрны из окна

I Лунная вершина, ветер по долинам. (К ней тянусь я взглядом медленным и длинным.) Лунная дорожка, ветер над луною. (Мимолетный взгляд мой уронил на дно я.) Голоса двух женщин. И воздушной бездной от луны озерной я иду к небесной. II В окно постучала полночь, и стук ее был беззвучен. На смуглой руке блестели браслеты речных излучин. Рекою душа играла под синей ночною кровлей. А время на циферблатах уже истекало кровью. III Открою ли окна, вгляжусь в очертанья — и лезвие бриза скользнет по гортани. С его гильотины покатятся разом слепые надежды обрубком безглазым. И миг остановится, горький, как цедра, над креповой кистью расцветшего ветра. IV Возле пруда, где вишня к самой воде клонится, мертвая прикорнула девушка-водяница. Бьется над нею рыбка, манит ее на плесы. «Девочка»,— плачет ветер, но безответны слезы. Косы струятся в ряске, в шорохах приглушенных. Серый сосок от ветра вздрогнул, как лягушонок. Молим, мадонна моря,— воле вручи всевышней мертвую водяницу на берегу под вишней. В путь я кладу ей тыквы, пару пустых долбленок, чтоб на волнах качалась — ай, на волнах соленых! Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Палимпсесты

I Город Сомкнулся лес столетний над городком, но сам тот лес столетний растет на дне морском. Посвистывают стрелы и там и тут. И в зарослях кораллов охотники бредут. Над новыми домами гул сосен вековой с небесной синевою, стеклянной и кривой. II Коридор Поутру из коридора выходили два сеньора. (Небо молодое. Светло-золотое.) ...Два сеньора ходят мимо. Были оба пилигримы. (Небо как горнило. Синие чернила.) ...Ходят, ходят — и ни слова. Были оба птицеловы. (Небо стало старым. Сделалось янтарным.) ...Два сеньора ходят мерно. Были оба... Все померкло. III Первая страница Светись, вода! Синее, синь! Как ярок апельсин! Синее, синь! Вода, светись! Как много в небе птиц! Свет. Синева. Как зелена трава! Небо. Вода. Как еще рожь молода! Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Пейзаж

Сбился с дороги вечер и запахнулся в ветер. В окнах остатки света ловят ребячьи лица — смотрят, как желтая ветка сделалась сонной птицей. А день уже лег и стихнул, и что-то ему не спится. Вишневый румянец вспыхнул на черепице. Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Песня всадника

Под луною черной запевают шпоры на дороге горной... (Вороной храпящий, где сойдет твой всадник, непробудно спящий?) ...Словно плач заводят. Молодой разбойник уронил поводья. (Вороной мой ладный, о, как горько пахнет лепесток булатный!) Под луною черной заплывает кровью профиль гор точеный. (Вороной храпящий, где сойдет твой всадник, непробудно спящий?) На тропе отвесной ночь вонзила звезды в черный круп небесный. (Вороной мой ладный, о, как горько пахнет лепесток булатный!) Под луною черной смертный крик протяжный, рог костра крученый... (Вороной храпящий, где сойдет твой всадник, непробудно спящий?) Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Пещера

Протяжны рыдания в гулкой пещере. (Свинцовое тонет в багряном.) Цыган вспоминает дороги кочевий. (Зубцы крепостей за туманом.) А звуки и веки - что вскрытые вены. (Черное тонет в багряном.) И в золоте слез расплываются стены. (И золото тонет в багряном.) Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Последняя песня

Ночь на пороге. Над наковальнями мрака гулкое лунное пламя. Ночь на пороге. Сумрачный вяз обернулся песней с немыми словами. Ночь на пороге. Если тропинкою песни ты проберешься к поляне... Ночь на пороге. ...ночью меня ты оплачешь под четырьмя тополями. Под тополями, подруга. Под тополями. Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Поступь сигирийи

Бьется о смуглые плечи бабочек черная стая. Белые змеи тумана след заметают. И небо земное над млечной землею. Идет она пленницей ритма, который настичь невозможно, с тоскою в серебряном сердце, с кинжалом в серебряных ножнах. Куда ты несешь, сигирийя, агонию певчего тела? Какой ты луне завещала печаль олеандров и мела? И небо земное над млечной землею.

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Пустыня

Прорытые временем Лабиринты Исчезли. Пустыня Осталась. Немолчное сердце - Источник желаний - Иссякло. Пустыня Осталась. Закатное марево И поцелуи Пропали. Пустыня Осталась. Умолкло, заглохло, Остыло, иссякло, Исчезло. Пустыня Осталась. Перевод М.Цветаевой

Федерико Гарсиа Лорка. Избранная лирика. Пер. с исп. Сер.: Избранная зарубежная лирика. Москва: Молодая гвардия, 1975.


Схематический ноктюрн

Мята, змея, полуночь. Запах, шуршанье, тени. Ветер, земля, сиротство. (Лунные три ступени.) Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Танец

Танцует в Севилье Кармен у стен, голубых от мела, и жарки зрачки у Кармен, а волосы снежно-белы. Невесты, закройте ставни! Змея в волосах желтеет, и словно из дали дальней, танцуя, встает былое и бредит любовью давней. Невесты, закройте ставни! Пустынны дворы Севильи, и в их глубине вечерней сердцам андалузским снятся следы позабытых терний. Невесты, закройте ставни! Перевод Гелескула

Испанская Поэзия. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, Феникс, 1997.


Тишина

Слушай, сын, тишину - эту мертвую зыбь тишины, где идут отголоски ко дну. Тишину, где немеют сердца, где не смеют поднять лица. Перевод А.Гелескула

Федерико Гарсиа Лорка. Избранная лирика. Пер. с исп. Сер.: Избранная зарубежная лирика. Москва: Молодая гвардия, 1975.


rupoem.ru

Скелеты в шкафу. Рассказ четвертый. Потемки моей души (Федерико Гарсиа Лорка)

Из письма Гарсиа Лорки другу: «Впервые в жизни пишу любовную лирику. Новые горизонты открылись мне, и что-то во мне переменилось. Сам себя не узнаю». Последней книгой Лорки стала книга сонетов, которая долго считалась утраченной. «Её составят 100 сонетов», — говорил поэт в интервью. До нас дошли лишь 11, да и те уцелели чудом. Эти газеллы и касыды  пронизаны несвойственной прежде поэту тоской, почти отчаяньем. Об этом говорят даже сами названия: «Об отчаявшейся любви», «О скрытой любви», «О пугающей близости».

Только не слепи ты чистой наготою,
как игла агавы в лозах над водою.
Дай тоской забыться на планете дальней,
но не помнить кожи холодок миндальный.

Такие стихи — редки для Лорки. Поэзии его вообще чужд исповедальный тон. Его лирическое «я» — это безымянное и всеобщее «я» народной песни. У этого удивительного лирика почти не было стихов о любви. Признания были передоверены десяткам лирических и драматических героев. Сам же поэт, подобно режиссёру, не появлялся на сцене. Это было сознательное, ещё в молодости принятое решение. В одном из ранних писем Лорка жалуется: «Я страдаю, когда вижу в стихе своё отражение. Кажусь себе огромным сизым комаром над омутом чувства». И только в «Сонетах тёмной любви» он сказал больше, чем хотел.

И пусть на сад мой, отданный разбою,
не глянет ни одна душа чужая.
Мне только бы дождаться урожая,
взращённого терпением и болью.

Любовь моя, люби! — да не развяжешь
вовек ты жгучий узел этой жажды
под ветхим солнцем в небе опустелом!

А всё, в чём ты любви моей откажешь,
присвоит смерть, которая однажды
сочтётся с содрогающимся телом.

(перевод А.Гелескула)

Многие запомнили Лорку весёлым, жизнерадостным, беззаботным, «солнечным юношей».

 

Но не радость озаряла глубины его души. У него было страстное сердце, он умел любить и много страдал, о чём не знал никто. Осенью 1928 года поэт потерпел крушение в любви, след которой сохранился в его письме другу: «Недавно вся моя воля понадобилась мне, чтобы справиться с мукой, сильнее которой я не испытывал. Ты и не представляешь, что это — ночь за ночью глядеть с балкона на Гранаду и знать, что она пуста для тебя, и что ни в чём не будет утешения.

 

Я просто измочален, до того истерзало меня чувство, с которым я должен справиться«.

 

О, шепоток любви глухой и темной!
Безрунный плач овечий, соль на раны,
река без моря, башня без охраны,
гонимый голос, вьюгой заметенный!

О, контур ночи четкий и бездонный,
тоска, вершиной вросшая в туманы,
затихший мир, заглохший мак дурманный,
забредший в сердце сирый пес бездомный!

Уйди с дороги, стужи голос жгучий,
не заводи на пустошь вековую,
где в мертвый прах бесплодно плачут тучи!

Не кутай пеплом голову живую,
сними мой траур, сжалься и не мучай!
Я только жизнь: люблю — и существую!

Об интимной жизни Лорки мемуаристы либо хранят молчание, либо ограничиваются туманными намёками. Не будем и мы расшифровывать эти намёки. Доверимся самому поэту, в чьём творчестве на всём его протяжении присутствует тема беззаконной, запретной любви, которая вступает в конфликт с общепринятой моралью. Насколько личной и выстраданной была эта тема для Лорки, можно судить по тому, как пронзительно и неотступно звучит она во многих его произведениях. Например, в «Оде Уолту Уитмену«:

Уолт Уитмен

И всегда о тебе вспоминал я, Уолт Уитмен,
о седых мотыльках бороды,
о твоей аполлоновой стати,
о плечах в линялом вельвете
и о голосе — смерче пепла;
как туман, красивый старик,
здесь ты плакал подстреленной птицей.
Враг сатиров, тирсов и лавров,
пел ты тело в рабочей рубахе.
Я всегда вспоминал о тебе,
мужественный красавец,
в дебрях угля, реклам и рельсов
ты хотел быть рекой и уснуть, как река,
горе друга укрыв на груди.
И не мог я забыть тебя, старый Адам,
как утёс, одинокий Уитмен,
потому что везде, где могли, содомиты, —
в окнах, в барах, по сточным канавам,
млея в лапах шофёров,
в карусели абсентовых стоек —
тыкали пальцем в тебя, Уолт Уитмен.
«Он тоже! Он тоже!» — эти сороки,
белые с севера, чёрные с юга,
на весь мир о тебе кричали.

 

По-змеиному жаля целомудренный снег бороды,
по-кошачьи визжала эта мразь, это мясо для плётки,
для хозяйских забав и подмёток.
«Он тоже!» — кричали и тыкали
в берега твоего забытья.
А ты мечтал о друге,
пропахшем мазутом и солнцем,
тем же солнцем, что пело мальчишкам
под городскими мостами.

У. Уитмен. Гипс. 1947.

 

В «Оде Уитмену» Лорка настаивает на своём праве и праве таких, как он, на любовь, пусть непохожую на нашу, но для него любая любовь священна. Он ненавидит врагов любви, какой бы она ни была, и бросает вызов ханжам и фарисеям всех мастей, времён и народов.

Старый Уитмен, не брошу я камня
ни в подростка, который пишет
имя девочки на подушке,
ни в того юнца, что украдкой
примеряет платье невесты,
ни в того, кто чёрствую старость
запивает продажной любовью,
ни в тайного мужелюба,
закусившего молча губы.
Я кляну, городские сороки,
вас, откормленных властью гарпий,
птиц болотных! Врагов бессонных
любви, приносящей свет!

И у нас тоже не поднимется рука бросить камень в поэта. Кто мы такие, чтобы его судить? «Безгрешный, как птица или конь», — так написал о нём один гватемальский поэт.

 

Такого Лорку мы ещё не знали. Но пришла пора,наконец, узнать его таким, каким он был, а не тот конфетный дистиллированный образ, придуманный биографами, который все эти годы был с нами. В пьесе «Публика» Лорка, по его словам, намеревался вывести на сцену «скрытую драму каждого, сидящего в зале». А скрытые драмы обычно мучительно остры и менее всего благопристойны. Была и у Лорки своя, мучительно острая драма. Скрывая её, поэт вместе с тем стремился её поведать — не прямо, а иносказательно, и в уже названных произведениях, и в тех, что успел лишь задумать: в трагедии «Разрушение Содома«, в пьесе «У крови нет голоса«, которая, как он обещал, «повергнет в ужас ханжей». Наконец, в «Сонетах тёмной любви«, где он говорит об истерзавшем его чувстве просто и страшно:

 

Любовь до боли, смерть моя живая,
жду весточки — и дни подобны годам.
Забыв себя, стою под небосводом,
забыть тебя пугаясь и желая.

Ветра и камни вечны. Мостовая
бесчувственна к восходам и заходам.
И не пьянит луна морозным мёдом
глубин души, где темень гробовая.

Но за тебя шёл бой когтей и лилий,
звериных смут и неги голубиной,
я выстрадал тебя, и вскрыты жилы.

Так хоть бы письма бред мой утолили,
или верни меня в мои глубины
к потёмкам, беспросветным до могилы!

Когда один из друзей прочитал рукопись «Сонетов», он, не сдержавшись, воскликнул: «Господи, какая душа! Как же ты любил, сколько же ты страдал, Федерико!»  Лорка улыбнулся в ответ: «При чём здесь я?» — и в этой улыбке была благодарность, признательность за понимание, но был и запрет, мягкий и бесповоротный. Так же мягко и с юмором — чтобы не обидеть высокомерием — он уходил от ответа, когда журналистское любопытство переходило границы.  При всей искренности Лорка был очень скрытен, и редко о ком мы знаем так мало, как о нём. Он привычно берёг от чужого взгляда своё сокровенное.
Из письма Лорки: «Я берегу и оберегаю свою личную жизнь, потому что боюсь дурацкой славы. Едва прославишься, и ты обречён — те, чужие, раскроят тебе грудь лучами своих карманных фонарей«.

Потёмки моей души
отступают перед зарёю азбук,
перед туманом книг
и сказанных слов.
Потёмки моей души!

Рис. «Моряк». «Только тайной мы живы, только тайной…»

 

Под одним из  рисунков была надпись: «Только тайной мы живы, только тайной...» Но, к счастью, над художником такой стихийной силы не властны и собственные обеты, и, вопреки своему правилу, Лорка пишет книгу любовной лирики, где в чеканной форме с потрясающей неукрощённой мощью выражает себя трагически безнадёжная страсть.

 

Пуховый снег над жаркими крылами,
вскипая, словно пена, по озёрам,
жемчужно стынет инистым узором
в саду, где наши губы отпылали.

Погладь рукою пёрышко любое —
и снежная мелодия крылато
весь мир запорошит перед тобою.

Так сердце от заката до заката
боится, окольцовано любовью.
Не вымолить тебя, моя утрата.

Я рискну назвать имя адресата «сонетов тёмной любви». Тем более, что до меня это сделал ирландский писатель и учёный Ян Гибсон в своей нашумевшей книге «Пара века«, получившей премию опубликовавшего её издательства «Пласа и Ханес», где ирландский испанист обращается к теме непростых взаимоотношений Лорки с его давним другом Сальвадором Дали с модных сейчас фрейдистских позиций.

 

Автор описал, какими страданиями обернулась для поэта его запретная страсть — в Испании того времени однополая любовь считалась грехом не менее тяжким, чем коммунистические взгляды.

«Они познакомились в 1923 году в Студенческой резиденции в Мадриде. А после того, как поэт побывал у Дали в гостях в Кадакесе в 1925-м, он покидает Каталонию, глубоко влюблённый в художника.

 

Но Дали не желает прислушаться к своим подавленным гомосексуальным наклонностям, а потому любовь между ними так и не состоялась. Если бы она состоялась, она, безусловно, обогатила бы жизнь и творчество обоих, заслужила бы, чтобы про неё была написана монография«.

Ф. Гарсиа Лорка и Сальвадор Дали.
Порт-Льигате. 1927

И ещё: «Когда Дали понял, что Лорка влюбился в него, между ними началось отчуждение. Я познакомился с ним в его последние годы, и он сказал мне, что Лорка был его лучшим другом«.

Из «Сонетов тёмной любви«:

Мы вплыли в ночь — и снова ни уступки,
ответный смех отчаянье встречало.
Твоё презренье было величаво,
моя обида — немощней голубки.

Мы выплыли, вдвоём в одной скорлупке.
Прощался с далью плач твой у причала.
И боль моя тебя не облегчала,
комочек сердца, жалостный и хрупкий.

 

Из письма Лорки — Сальвадору Дали: «Всё вспоминаю тебя. Даже, кажется, слишком. Такое впечатление, что в руке у меня — золотой, круглая, тёплая монета. А разменять его не могу. И не хочу, сынок. Как вспомню, какая ты страхолюдина, так ещё сильнее люблю«. («Сынок» — это форма фамильярного обращения, как у нас — «старик». — Н.К.)

В 1929 году Дали вместе с Луисом Бунюэлем снимет фильм «Андалузский пёс«, в герое которого, наделённого весьма непривлекательными чертами, узнавался Лорка. Гибсон утверждал, что Луис Бунюэль был против зарождавшегося чувства между двумя великими творцами.

Лорка и Луис Бонюэль

Был момент, когда кинематографист сделал всё, чтобы разрушить возникшую между Лоркой и С. Дали дружбу. Именно поэтому он и создал свой фильм «Андалузский пёс», который являлся направленной против Лорки сатирой, ставший не только кинематографическим манифестом сюрреализма, но и эпилогом старой дружбы Лорки и Дали.
«Андалузский пёс» — не совсем точный перевод, который сделан был у нас, когда в России шёл этот фильм. Правильнее — «андалузский щенок». «Андалузскими щенками» в студенческой Резиденции иронично-презрительно называли южан. Прозвище означало: слюнтяй, маменькин сынок, недотёпа, растяпа.

кадр из фильма «Андалузский пёс». Лорка и С. Дали

Через год после смерти поэта, когда огромным его портретом республиканская Испания украсит свой павильон на Всемирной выставке, его бывший друг Сальвадор Дали предложит выставить в том павильоне свои картины с одним условием: пусть снимут портрет Федерико, занимавший, по мнению Дали, слишком много места.

Но перед смертью он, говорили, в бреду повторял имя Лорки…

 

Ты знать не можешь, как тебя люблю я, —
ты спишь во мне, спокойно и устало.
Среди змеиных отзвуков металла
тебя я прячу, плача и целуя.

Тела и звёзды грудь мою живую
томили предрешённосью финала,
и злоба твои крылья запятнала,
оставив грязь, как метку ножевую.

 

Тёмная любовь

Я прянул к телефону, словно к манне
небесной среди мертвенного зноя.
Пески дышали южною весною,
цвел папоротник в северном тумане.

Откуда-то из темной глухомани
запела даль рассветною сосною,
и как венок надежды надо мною
плыл голос твой, вибрируя в мембране.

Далекий голос, нежный и неверный,
затерянный, затихший дрожью в теле.
Такой далекий, словно из-за гроба.
Затерянный, как раненая серна.
Затихший, как рыдание в метели.
И каждой жилке внятный до озноба!

( «Сонеты темной любви»)

Недавно стал известен адресат этого стихотворения Лорки. Увы, это не женщина, как все думали долгое время. И даже не Сальвадор Дали. Цитирую сенсационную заметку от 20 мая 2012 года:

«Тайным любовником поэта Федерико Гарсиа Лорки в последние годы его жизни был испанский журналист и критик Хуан Рамирес де Лукас, пишет El Pais. Роман под названием «Темная любовь» (Los amores oscuros), посвященный их отношениям, будет опубликован в Испании 22 мая.
Тот факт, что у Гарсиа Лорки был любовник, которому он посвящал свои последние стихотворения, был известен, однако его имя назвали только сейчас. В книге, которую написал Мануэль Франсиско Рейна, рассказывается история отношений поэта с этим юношей, которому в момент их знакомства было 17-18 лет. По мнению Рейны, именно Рамиресу де Лукасу поэт посвятил сборник «Сонеты темной любви».
Много лет книга сонетов оставалась неопубликованной. Лишь в мае 1984 года мадридская газета «ABC» с разрешения членов семьи Гарсиа Лорки опубликовала факсимильное воспроизведение авторской рукописи одиннадцати сонетов из этой книги.
Ян Гибсон признавался, что долгое время безуспешно пытался взять интервью у Хуана Рамиреса де Лукаса, чтобы узнать о последних месяцах жизни Гарсиа Лорки. Но тот хранил молчание. Как хранил в тайне от всех письма поэта, в которых тот признавался ему в любви, а также дневники, фотографии и веточку флердоранжа, вложенную в одно из писем.

Рамирес де Лукас

Он молчал более 70 лет, и лишь незадолго до смерти, в 2010 году, передал эти документы своей сестре, разрешив предать их гласности. Та, в свою очередь, ознакомила с архивом брата Мануэля Франсиско Рейну, благодаря чему и появился роман «Темная любовь». Первыми его читателями станут испаноязычные жители Земли, но, судя по волне международного интереса, новая трактовка образа «красного поэта» увидит свет на многих языках. Здесь же впервые будет опубликовано стихотворение, где Гарсиа Лорка признается в своем безнадежном влечении к «белокурому молодому человеку из Альбасете».

Мне страшно не вернуться к чудоцветам,
твоим глазам живого изваянья.
Мне страшно вспоминать перед рассветом,
как на щеке цвело твое дыханье.

Мне горько, что безлиственным скелетом,
засохший ствол, истлею в ожиданье,
неутоленным и неотогретым,
похоронив червивое страданье.

И если ты мой клад, заклятый роком,
мой тяжкий крест, которого не сдвину,
и если я лишь пёс, бегущий рядом, —
не отбирай добытого по крохам
и дай мне замести твою стремнину
своим самозабвенным листопадом.

 

za-za.net

7 известных стихотворений Федерико Гарсиа Лорка

О Лорке обычно говорят не так много: родился 5 июня 1898 года в городке Фуэнте-Вакерос в Андалузии, в 11 лет с семьей переехал в Гранаду, природу этих мест воспевал в своих стихах, в школе учился неважно, был впечатлительным мечтательным мальчиком, вырос, много путешествовал, увлекся поэзией, вошел в круг художников-авангардистов, писал пронзительные стихи и прозу, рисовал, музицировал. Придерживался левых взглядов, за что и был расстрелян фашистами Франко в начале Гражданской войны в Испании. Даже грустно, что такую большую и глубокую жизнь можно свести к такому небольшому и беглому абзацу. Еще более грустно, что такой большой и красивый талант можно погубить всего одним быстрым нажатием курка...

Не все знают, что Лорка родился в очень хорошо обеспеченной семье помещика, выращивающего сахарный тростник, жил в комфортабельной вилле, окруженной живописной природой, а его мать была талантливой пианисткой. В юности Лорку литература влекла куда меньше, чем музыка и театр. Он вообще мог бы стать пианистом, поскольку именно обучение этому мастерству поглощало большинство его времени и сил.

Он вдохновлялся Дебюсси, Шопеном, Бетховеном. Чуть позже его главной Музой стал испанский фольклор. В литературном творчестве этот источник вдохновения так же сохранится. Писать Лорка начал только лишь после трагического события, сильно повлиявшего на него – смерти его учителя по фортепиано. Тогда юноша написал небольшие эссе – «Ноктюрн», «Баллада», «Соната» - и положил их на музыку. Уже тогда он стал собирать вокруг себя артистический свет Гранады – это были встречи в кафе, чтения, беседы. Путешествие по северу Испании, предпринятое вместе с профессором университета, где он учился, вылилось в сборник стихов «Впечатления и пейзажи» и принесли талантливому 20-летнему юноше первую известность. По настоянию верившего в талант Лорки профессора Фернандо де лос Риоса, родители отправляют сына в прогрессивный Мадридский «Оксфорд» - университет Residencia de estudiantes - изучать литературу, право и философию.

Федерико Гарсиа быстро стал центральной фигурой в художественной среде Мадрида 20-х годов, куда он приехал на учебу в 1919 году. В университете он сразу же подружился с лучшими из лучших - Сальвадором Дали, Луисом Бунюэлем, Мануэлем де Фалья и многим другими творческими молодыми людьми, которые затем станут известными в стране. Знакомство с Грегорио Мартинесом Сьеррой, директором театра «Эслава», привело Лорку в театр: восхищенный талантом юноши, Сьерра предложил Лорке написать его первую пьесу - «Колдовство бабочки».

Насмешки со стороны публики по поводу необычного сюжета – любви бабочки и таракана – определили отношение Лорки к театральной общественности. Разочарованный поверхностным восприятием с ее стороны, он акцентирует внимание на поэзии.

Лорку привлекали темы Родины, природы, любви, смерти. В немного сюрреалистичной, чарующей манере воспевал он окружающую действительность и область грез. Все это нашло отражение в сборниках «Книга стихов», «Стихи о канте хондо», «Первые песни», «Песни».

Самый известный сборник стихов «Цыганское романсеро» 1928 года был полон цыганской мифологии в ее сплаве с тогдашним временем. Невероятно мелодичные, звучные стихи, стилизованные под баллады и поэмы средневековых времен, все еще бывшие в ходу в сельской местности Андалузии, стали основой для многочисленных романсов. До конца жизни Лорка возвращался к теме «глубинной, хрупкой, дрожащей Андалузии», скрытой от первого взгляда на нее.

Однако успех имел и негативную сторону: Лорка сильно страдал от навешенного на него ярлыка «цыганского поэта», чувствуя умаление своего потенциала, сужение таланта в этом небольшом определении. Депрессию усугубили отдаление его тогдашнего лучшего друга Сальвадора Дали, в которого, как известно, Лорка, так поэтично воспевавший женскую красоту, был сильно влюблен, огромные страдания из-за гомосексуальности, вынужденной быть хранимой в тайне, а затем и вовсе разрыв с друзьями-сюрреалистами. В то же время, в 1929 году, Дали и Бунюэль начинали сотрудничать над фильмом «Андалузский пес», в чем Лорка увидел насмешку над ним, а потом у Дали начался роман с будущей женой и музой Галой. Семья, обеспокоенная тяжелым душевным состоянием Лорки, настояла, чтобы тот отправился пожить год-другой в США. Уехав в Нью-Йорк, Гарсиа Лорка поступил в Колумбийский университет, изучал английский, потом перебрался в Вермонт, потом в Гавану, на Кубу. В книге стихов «Поэт в Нью-Йорке» 1931 года отразились впечатления поэта от года, проведенного в Штатах, песни о духе странствий, смешанные со щемящей тоской по Родине. Он резко отошел от преследовавшей его славы «фольклориста», исследуя темы отчуждения и изоляции в современном материалистичном обществе. Эти же темы поднимал он и позднее, утверждая, «великое искусство зависит от яркого осознания смерти, связи с почвой страны и признания ограниченности разума».

Последним собранием стихотворений поэта стали «Сонеты о тёмной любви», написанные в 1936 году, незадолго до расстрела, вдохновленные классическими любовными сонетами 16-го века.

Писал Лорка и прозу, но слава драматурга была более поздней и не такой яркой. Первая после неудачного дебюта молодости пьеса была написана только в 1927 году - «Мариана Пинеда» - и именно ее Лорка называл своей первой. Поставленная с участием Сальвадора Дали, она снискала большого успеха в ходе премьеры в Барселоне. В США в 1931 году вышли две пьесы «Публика» и «Когда пройдет пять лет», но самые известные, в том числе и для российского читателя, появились по возвращении в Испанию в том же году, во время работы Лорки директором в передвижном студенческом театре La Barraca («Балаган»), несущим театральное искусство в бедные испанские кварталы. Это «Кровавая свадьба», «Йерма» и «Дом Бернарды Альбы», полные презрения к нормам традиционного буржуазного общества.

Но визитной карточкой Лорки, несомненно, является его поэзия. Яркие, глубокие, полные внутренней теплой жизни стихи оставляли горячий след в сердцах его соотечественников. Такой же след оставляют они и сегодня.

У нас талантливого поэта переводили не менее талантливые личности – М.Цветаева, Н. Асеев, В. Парнах, А. Гелескул, Юнна Мориц, Н. Трауберг, Н. Малиновская, Б. Дубин, Н. Ванханен, К. М. Гусев и другие.

Стоить отметить, что все свои работы Лорка сопровождал собственными графическими рисунками, выставка которых проходила в Москве в Институте Сервантеса в 2003 году.

Вспоминая Федерико Гарсиа Лорку, «Вечерняя Москва» выбрала 7 его известных стихотворений:

1. БАЛЛАДА МОРСКОЙ ВОДЫ ("Книга стихов", 1921)

Море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы...

- Девушка с бронзовой грудью,
что ты глядишь с тоскою?

- Торгую водой, сеньор мой,
водой морскою.

- Юноша с темной кровью,
что в ней шумит не смолкая?

- Это вода, сеньор мой,
вода морская.

- Мать, отчего твои слезы
льются соленой рекою?

- Плачу водой, сеньор мой,
водой морскою.

- Сердце, скажи мне, сердце, -
откуда горечь такая?

- Слишком горька, сеньор мой,
вода морская...

А море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы.

(Перевод А. Гелескула)

2. ГИТАРА ("Стихи о канте хондо", 1921)

Начинается
Плач гитары.
Разбивается
Чаша утра.
Начинается
Плач гитары.
О, не жди от нее
Молчанья,
Не проси у нее
Молчанья!
Неустанно
Гитара плачет,
Как вода по каналам - плачет,
Как ветра над снегами - плачет,
Не моли ее
О молчанье!
Так плачет закат о рассвете,
Так плачет стрела без цели,
Так песок раскаленный плачет
О прохладной красе камелий,
Так прощается с жизнью птица
Под угрозой змеиного жала.
О гитара,
Бедная жертва
Пяти проворных кинжалов!

(Перевод М.Цветаевой)

3. MEMENTO ("Стихи о канте хондо", 1921)

Когда умру,
схороните меня с гитарой
в речном песке.

Когда умру...
В апельсиновой роще старой,
в любом цветке.

Когда умру,
буду флюгером я на крыше,
на ветру.

Тише...
когда умру!

(Перевод И.Тыняновой)

4. ПРЕЛЮДИЯ ("Песни", 1921-1924)

И тополя уходят,
но след их озерный светел.

И тополя уходят,
но нам оставляют ветер.

И ветер умолкнет ночью,
обряженный черным крепом.

Но ветер оставит эхо,
плывущее вниз по рекам.

А мир светляков нахлынет -
и прошлое в нем потонет.

И крохотное сердечко
раскроется на ладони.

(Перевод А.Гелескула)

5. НЕМОЙ МАЛЬЧИК ("Песни", 1921-1924)

Мальчик искал свой голос,
спрятанный принцем-кузнечиком.
Мальчик искал свой голос
в росных цветочных венчиках.

- Сделал бы я из голоса
колечко необычайное,
мог бы я в это колечко
спрятать свое молчание.

Мальчик искал свой голос
в росных цветочных венчиках,
а голос звенел вдалеке,
одевшись зеленым кузнечиком.

(Перевод М. Самаева)

6. ПРОЩАНИЕ ("Песни", 1921-1924)

Если умру я -
не закрывайте балкона.

Дети едят апельсины.
(Я это вижу с балкона.)

Жницы сжинают пшеницу.
(Я это слышу с балкона.)

Если умру я -
не закрывайте балкона.

(Перевод А.Гелескула)

7. МАЛЕНЬКИЙ ВЕНСКИЙ ВАЛЬС ("Поэт в Нью-Йорке", 1929-1930)

Десять девушек едут Веной.
Плачет смерть на груди гуляки.
Есть там лес голубиных чучел
и заря в антикварном мраке.
Есть там залы, где сотни окон
и за ними деревьев купы...
О, возьми этот вальс,
этот вальс, закусивший губы.

Этот вальс, этот вальс,
полный смерти, мольбы и вина,
где шелками играет волна.

Я люблю, я люблю, я люблю,
я люблю тебя там, на луне,
и с увядшею книгой в окне,
и в укромном гнезде маргаритки,
и в том танце, что снится улитке...
Так порадуй теплом
этот вальс с перебитым крылом.

Есть три зеркала в венском зале,
где губам твоим вторят дали.
Смерть играет на клавесине,
и танцующих красят синим,
и на слезы наводит глянец...

А над городом - тени пьяниц...
О, возьми этот вальс,
на руках умирающий танец.

Я люблю, я люблю, мое чудо,
Я люблю тебя вечно и всюду,
и на крыше, где детство мне снится,
и когда ты поднимешь ресницы,
а за ними, в серебряной стуже, -
старой Венгрии звезды пастушьи,
и ягнята, и лилии льда...
О возьми этот вальс,
этот вальс "Я люблю навсегда".

Я с тобой танцевать буду в Вене
в карнавальном наряде реки,
в домино из воды и тени.
Как темны мои тростники!..
А потом прощальной данью
я оставлю эхо дыханья
в фотографиях и флюгерах,
поцелуи сложу перед дверью -
и волнам твоей поступи вверю
ленты вальса, скрипку и прах.

(Перевод А.Гелескула)

Многие говорят о том, что в своих стихах Лорка предсказывал свою насильственную гибель и захоронение в неизвестном месте. Он действительно много писал о своей смерти. Также предчувствовал он и перемены, связанные с Гражданской войной. Так и произошло: дружественный республиканскому режиму, Лорка оказался объектом преследования в ходе развязавшейся в 1936 году Гражданской войны. Несмотря на огромную опасность, связанную с концентрацией франкистов на юге, поэт очень стремился попасть на малую родину, в Гранаду, увидеть апельсиновые деревья, пройти по берегу реки…Этот шаг стал роковым. 18 августа 1936 г. Лорку арестовали и на следующий же день расстреляли в горах как республиканца, а книги его запретили вплоть до смерти генерала Франко.

vm.ru

Все стихи Федерико Гарсиа Лорки

Неверная жена

 

...И в полночь на край долины

увел я жену чужую,

а думал – она невинна.

 

То было ночью Сант–Яго –

и, словно сговору рады,

в округе огни погасли

и замерцали цикады.

Я сонных грудей коснулся,

последний проулок минув,

и жарко они раскрылись

кистями ночных жасминов.

А юбки, шурша крахмалом,

в ушах у меня дрожали,

как шелковая завеса,

раскромсанная ножами.

Врастая в безлунный сумрак,

ворчали деревья глухо,

и дальним собачьим лаем

за нами гналась округа.

 

За голубой ежевикой

у тростникового плеса

я в белый песок впечатал

ее смоляные косы.

Я сдернул шелковый галстук.

Она наряд разбросала.

Я снял ремень с кобурою,

она – четыре корсажа.

Ее жасминная кожа

светилась жемчугом теплым,

нежнее лунного света,

когда скользит он по стеклам.

А бедра ее метались,

как пойманные форели,

то лунным холодом стыли,

то белым огнем горели.

И лучшей в мире дорогой

до первой утренней птицы

меня этой ночью мчала

атласная кобылица...

 

Тому, кто слывет мужчиной,

нескромничать не пристало.

И я повторять не стану

слова, что она шептала.

В песчинках и поцелуях

она ушла на рассвете.

Кинжалы трефовых лилий

вдогонку рубили ветер.

Я вел себя так, как должно, –

цыган до смертного часа.

Я дал ей ларец на память

и больше не стал встречаться,

запомнив обман той ночи

в туманах речной долины, –

она ведь была замужней,

а мне клялась, что невинна.

 

Перевод А.Гелескула

45ll.net

СТИХИ ФЕДЕРИКО ГАРСИА ЛОРКИ

АВГУСТ
(пер. А. Гелескула)

Август.
Персик зарей подсвечен,
и сквозят леденцы стрекоз.
Входит солнце в янтарный вечер,
словно косточка в абрикос.

И смеется, налит, початок
смехом желтым, как летний зной.
Снова август.
И детям сладок
смуглый хлеб со спелой луной.

АМПАРО
(пер. В. Столбова)

Ампаро!
В белом платье сидишь ты одна
у решетки окна

(между жасмином и туберозой
рук твоих белизна).

Ты слушаешь дивное пенье
фонтанов у старой беседки
и ломкие, желтые трели
кенара в клетке.

Вечерами ты видишь - в саду
дрожат кипарисы и птицы.
Пока у тебя из-под рук
вышивка тихо струится.

Ампаро!
В белом платье сидишь ты одна
у решетки окна.
О, как трудно сказать:
я люблю тебя,
Ампаро.

БАЛЛАДА МОРСКОЙ ВОДЫ
(пер. А. Гелескула)

Море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы...

- Девушка с бронзовой грудью,
что ты глядишь с тоскою?

- Торгую водой, сеньор мой,
водой морскою.

- Юноша с темной кровью,
что в ней шумит не смолкая?

- Это вода, сеньор мой,
вода морская.

- Мать, отчего твои слезы
льются соленой рекою?

- Плачу водой, сеньор мой,
водой морскою.

- Сердце, скажи мне, сердце, -
откуда горечь такая?

- Слишком горька, сеньор мой,
вода морская...

А море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы.

ГИТАРА
(пер. М.Цветаевой)

Начинается
Плач гитары.
Разбивается
Чаша утра.
Начинается
Плач гитары.
О, не жди от нее
Молчанья,
Не проси у нее
Молчанья!
Неустанно
Гитара плачет,
Как вода по каналам - плачет,
Как ветра над снегами - плачет,
Не моли ее
О молчанье!
Так плачет закат о рассвете,
Так плачет стрела без цели,
Так песок раскаленный плачет
О прохладной красе камелий,
Так прощается с жизнью птица
Под угрозой змеиного жала.
О гитара,
Бедная жертва
Пяти проворных кинжалов!

БЕЗНАДЕЖНАЯ ПЕСНЯ
(пер. А. Гелескула)

Сливаются реки,
свиваются травы.

А я
развеян ветрами.

Войдет благовещенье
в дом к обрученным,
и девушки встанут утрами
и вышьют сердца свои
шелком зеленым.

А я
развеян ветрами.

ВСТРЕЧА
(пер. Г. Шмакова)

Мария - Утоли мои печали,
тебя мне видеть довелось
в лимонной роще, где пели струи
источника слез.
Ты лучшая из роз!

Мария - Утоли мои печали,
тебя мне видеть довелось.
Твои глаза хрусталей светлее,
туманы кос.
Ты лучшая из роз!

Мария - Утоли мои печали,
тебя мне видеть довелось.
Где та перчатка лунного цвета
и первых рос?
Ты - лучшая из роз!

ГОРОД
(пер. А. Гелескула)

Извечный гул сосновый
стоит над городком,
но сами эти сосны
давно на дне морском.
Свистят в округе стрелы,
и войско при щитах,
но битва заблудилась
а коралловых кустах.
И только отголоски
лесные сберегло
морского небосвода
волнистое стекло.

ДЕРЕВО ПЕСЕН
(пер. А. Гелескула)

Все дрожит еще голос,
одинокая ветка,
от минувшего горя
и вчерашнего ветра.

Ночью девушка в поле
тосковала и пела -
и ловила ту ветку,
но поймать не успела.

Ах, луна на ущербе!
А поймать не успела.
Сотни серых соцветий
оплели ее тело.

И сама она стала,
как певучая ветка,
дрожью давнего горя
и вчерашнего ветра.

КИТАЙСКАЯ ПЕСНЯ В ЕВРОПЕ
(пер. Ю. Мориц)

Девушка с веера,
с веером смуглым,
идет над рекою
мостиком круглым.

Мужчины во фраках
смотрят, как мил
под девушкой мостик,
лишенный перил.

Девушка с веера,
с веером смуглым,
ищет мужчину,
чтоб стал ей супругом.

Мужчины женаты
на светловолосых,
на светлоголосых
из белой расы.

Поют для Европы
кузнечики вечером.

(Идет по зеленому
девушка с веером.)

Кузнечики вечером
баюкают клевер.

(Мужчины во фраках
уходят на север.)

ЛОЛА
(пер. М. Самаева)

Лола стирает пеленки,
волосы подколов.
Взгляд ее зелен-зелен,
голос ее - лилов.

Ах, под оливой
была я счастливой!

Рыжее солнце в канаве
плещется около ног,
а на оливе воробушек
пробует свой голосок.

Ах, под оливой
была я счастливой!

Когда же у Лолы мыла
измылится весь кусок,
ее навестят торерильо.

МОЛОДАЯ ЛУНА
(пер. М. Самаева)

Луна плывет по реке.
В безветрии звезды теплятся.
Срезая речную рябь,
она на волне колеблется.
А молодая ветвь
ее приняла за зеркальце.

НЕВЕРНАЯ ЖЕНА
(пер. А. Гелескула)

И в полночь на край долины
увел я жену чужую,
а думал - она невинна...

То было ночью Сант-Яго,
и, словно сговору рады,
в округе огни погасли
и замерцали цикады.
Я сонных грудей коснулся,
последний проулок минув,
и жарко они раскрылись
кистями ночных жасминов.
А юбки, шурша крахмалом,
в ушах у меня дрожали,
как шелковые завесы,
раскромсанные ножами.
Врастая в безлунный сумрак,
ворчали деревья глухо,
и дальним собачьим лаем
за нами гналась округа...

За голубой ежевикой
у тростникового плеса
я в белый песок впечатал
ее смоляные косы.
Я сдернул шелковый галстук.
Она наряд разбросала.
Я снял ремень с кобурою,
она - четыре корсажа.
Ее жасминная кожа
светилась жемчугом теплым,
нежнее лунного света,
когда скользит он по стеклам.
А бедра ее метались,
как пойманные форели,
то лунным холодом стыли,
то белым огнем горели.
И лучшей в мире дорогой
до первой утренней птицы
меня этой ночью мчала
атласная кобылица...

Тому, кто слывет мужчиной,
нескромничать не пристало,
и я повторять не стану
слова, что она шептала.
В песчинках и поцелуях
она ушла на рассвете.
Кинжалы трефовых лилий
вдогонку рубили ветер.

Я вел себя так, как должно,
цыган до смертного часа.
Я дал ей ларец на память
и больше не стал встречаться,
запомнив обман той ночи
у края речной долины,-
она ведь была замужней,
а мне клялась, что невинна.

ПЕСНЯ
(пер. О. Савича)

- Если ты услышишь: плачет
горький олеандр сквозь тишину,
что ты сделаешь, любовь моя?
- Вздохну.

- Если ты увидишь, что тебя
свет зовет с собою, уходя,
что ты сделаешь, любовь моя?
- Море вспомню я.

- Если под оливами в саду
я скажу тебе: "Люблю тебя", -
что ты сделаешь, любовь моя?
-Заколю себя.

ПЛЕННИЦА
(пер. М. Самаева)

По робким
веткам
девушка жизнь
шла незаметно.
По робким
веткам .
В зеркальце жизни
лучился приветно
день - и не день,
а лик ее светлый.
По робким веткам .
И заплутала,
и шла среди темени,
росами плача,
пленница времени.
По робким
веткам .

ПРЕЛЮДИЯ
(пер. А. Гелескула)

И тополя уходят -
но след их озерный светел.

И тополя уходят -
но нам оставляют ветер.

И ветер умолкнет ночью,
обряженный черным крепом.

Но ветер оставит эхо,
плывущее вниз по рекам.

А мир светляков нахлынет -
и прошлое в нем потонет.

И крохотное сердечко
раскроется на ладони.

ПРОЩАНИЕ
(пер. А. Гелескула)

Прощаюсь
у края дороги.

Угадывая родное,
спешил я на плач далекий -
а плакали надо мною.

Прощаюсь
у края дороги.

Иною, нездешней дорогой
уйду с перепутья
будить невеселую память
о черной минуте.
Не стану я влажною дрожью
звезды на восходе.

Вернулся я в белую рощу
беззвучных мелодий.

РОМАНС О ЛУНЕ, ЛУНЕ
(пер. А. Гелескула)

Луна в жасминовой шали
явилась в кузню к цыганам.
И смотрит, смотрит ребенок,
и смутен взгляд мальчугана.
Луна закинула руки
и дразнит ветер полночный
своей оловянной грудью,
бесстыдной и непорочной.
- Луна, луна моя, скройся!
Если вернутся цыгане,
возьмут они твое сердце
и серебра начеканят.
- Не бойся, мальчик, не бойся,
взгляни, хорош ли мой танец!
Когда вернутся цыгане,
ты будешь спать и не встанешь.
- Луна, луна моя, скройся!
Мне конь почудился дальний.
- Не трогай, мальчик, не трогай
моей прохлады крахмальной!

Летит по дороге всадник
и бьет в барабан округи.
На ледяной наковальне
сложены детские руки.

Прикрыв горделиво веки,
покачиваясь в тумане,
из-за олив выходят
бронза и сон - цыгане.

Где-то сова зарыдала -
Так безутешно и тонко!
За ручку в темное небо
луна уводит ребенка.

Вскрикнули в кузне цыгане,
эхо проплакало в чащах...
А ветры пели и пели
за упокой уходящих.

СЕРЕНАДА
(пер. Ю. Мориц)

При луне у речной долины
полночь влагу в себя вбирает,
и на лунной груди Лолиты
от любви цветы умирают.

От любви цветы умирают.
Ночь нагая поет в долине
на мостах, летящих над мартом.
Осыпает себя Лолита
и волнами, и нежным нардом.

От любви цветы умирают.

Эта ночь серебра и аниса
сверкает на крышах голых.
Серебро зеркал и водопадов,
анис твоих бедер белых.

От любви цветы умирают.

СОНЕТ
(пер. М. Кудинова)

Я боюсь потерять это светлое чудо,
что в глазах твоих влажных застыло в молчанье,
я боюсь этой ночи, в которой не буду
прикасаться лицом к твоей розе дыханья.

Я боюсь, что ветвей моих мертвая груда
устилать этот берег таинственный станет;
я носить не хочу за собою повсюду
те плоды, где укроются черви страданья.

Если клад мой заветный взяла ты с собою,
если ты моя боль, что пощады не просит,
если даже совсем ничего я не стою, -

пусть последний мой колос утрата не скосит
и пусть будет поток твой усыпан листвою,
что роняет моя уходящая осень.

СТОИТ ЯЩЕРОК И ПЛАЧЕТ...
(пер. М. Самаева)

Стоит ящерок и плачет. И плачет его подруга.
Оба в передничках белых, скорбно глядят друг на друга.
Они кольцо потеряли, что их связало навечно.
Ах ты, колечко из меди! Ах, медное ты колечко!

Птицами небо узорит свой шар, огромный и ясный.
На Солнце, начальнике толстом, сияет жилет атласный.

Как они стареньки оба, ящерок и его подруга!
Как они плачут-горюют, глядючи друг на друга.

ТАНЕЦ (В НОЧИ САДА, ВЫБЕЛЕННОЙ МЕЛОМ)
(пер. А. Гелескула)

В ночи сада,
выбеленной мелом,
пляшут шесть цыганок
в белом.

В ночи сада...
Розаны и маки
в их венках из крашеной
бумаги.

В ночи сада...
Словно пламя свечек,
сумрак обжигают
зубы-жемчуг.

В ночи сада,
из одной другая,
тени всходят, неба
достигая.

ТАНЕЦ
(пер. А. Гелескула)

Танцует в Севилье Кармен
у стен, голубых от мела,
и жарки зрачки у Кармен,
а волосы снежно-белы.

Невесты,
закройте ставни!

Змея в волосах желтеет,
и словно из дали дальней,
танцуя, встает былое
и бредит любовью давней.

Невесты,
закройте ставни!

Пустынны дворы Севильи,
и в их глубине вечерней
сердцам андалузским снятся
следы позабытых терний.

Невесты,
закройте ставни!

ТИХИЕ ВОДЫ
(пер. А. Гелескула)

Глаза мои к низовью
плывут рекою...
С печалью и любовью
плывут рекою...
(Отсчитывает сердце
часы покоя.)

Плывут сухие травы
дорогой к устью...
Светла и величава
дорога к устью...
(Не время ли в дорогу,
спросило сердце с грустью.)

ТРИ РАССКАЗА ПРО ВЕТЕР
(пер. С. Гончаренко)

I

Был красным ветер вдалеке,
зарей зажженный.
Потом струился по реке -
зеленый.
Потом он был и синь и желт.
А после -
тугою радугой взошел
над полем.

II

Запружен ветер, как ручей.
Объяты дрожью
и водоросли тополей,
и сердце - тоже.
Неслышно солнце
за зенит
склонилось в небе...
Пять пополудни.
Ветер спит.
И птицы немы.

III

Как локон,
вьется бриз,
как плющ,
как стружка -
завитками.
Проклевывается,
как ключ
в лесу под камнем.
Бальзамом белым напоит
ущелье он до края
и будет биться
о гранит,
изнемогая.

ЦИФЕРБЛАТ
(пер. Н.Ванханен)

Молча стою, окружен
белым свеченьем времен.
Диск циферблата - мертвый затон
белой немой тишины.
Вижу - движенья полны,
цифры и звезды по кругу
мчатся навстречу друг другу.

ЧЕРНЫЕ ЛУНЫ
(пер. А. Гелескула)

Над берегом черные луны,
и море в агатовом свете.
Вдогонку мне плачут
мои нерожденные дети.
Отец, не бросай нас, останься!
У младшего сложены руки...
Зрачки мои льются.
Поют петухи по округе.
А море вдали каменеет
под маской волнистого смеха.
Отец, не бросай нас!..
И розой
рассыпалось эхо.

ЭТО ПРАВДА
(пер. В. Столбова)

Трудно, ах, как это трудно -
любить тебя и не плакать!

Мне боль причиняет воздух,
сердце
и даже шляпа.

Кому бы продать на базаре
ленточку, и гребешок,
и белую нить печали,
чтобы соткать платок?

Трудно, ах, как это трудно -
любить тебя и не плакать!

Я ЧУВСТВУЮ, КАК В ЖИЛАХ У МЕНЯ…
(пер. С. Гончаренко)

Я чувствую, как в жилах у меня,
Расплавив сердце раскалённой страстью,
Струится ток багряного огня.
Так погаси же, женщина, пожар.
Ведь если в нём всё выгорит дотла,
Одна зола взойдёт на пепелище.
Одна зола...

ЕСЛИ Б МОГ ПО ЛУНЕ ГАДАТЬ Я...
(пер. Я. Серпина)

Я твое повторяю имя
по ночам во тьме молчаливой,
когда собираются звезды
к лунному водопою
и смутные листья дремлют,
свесившись над тропою.
И кажусь я себе в эту пору
пустотою из звуков и боли,
обезумевшими часами,
что о прошлом поют поневоле.

Я твое повторяю имя
этой ночью во тьме молчаливой,
и звучит оно так отдаленно,
как еще никогда не звучало.
Это имя дальше, чем звезды,
и печальней, чем дождь усталый.

Полюблю ли тебя я снова,
как любить я умел когда-то?
Разве сердце мое виновато?
И какою любовь моя станет,
когда белый туман растает?
Будет тихой и светлой?
Не знаю.
Если б мог по луне гадать я,
как ромашку, ее обрывая!

А ПОТОМ...
(пер. М.Цветаевой)

Прорытые временем
лабиринты -
исчезли.

Пустыня -
осталась.

Немолчное сердце -
источник желаний -
Иссякло.

Пустыня -
осталась.

Закатное марево
И поцелуи -
пропали.

Пустыня -
осталась.

Умолкло, заглохло,
остыло, иссякло,
Исчезло.

Пустыня -
осталась.

ЕСТЬ ДУШИ, ГДЕ СКРЫТЫ…
(пер. М.Кудинова)

Есть души, где скрыты
увядшие зори,
и синие звёзды,
и времени листья;
есть души, где прячутся
древние тени,
гул прошлых страданий
и сновидений.

Есть души другие:
в них призраки страсти
живут. И червивы
плоды. И в ненастье
там слышится эхо
сожжённого крика,
который пролился,
как тёмные струи,
не помня о стонах
и поцелуях.

Души моей зрелость
давно уже знает,
что смутная тайна
мой дух разрушает.
И юности камни,
изъедены снами,
на дно размышления
падают сами.
«Далёк ты от бога», —
твердит каждый камень.

matyuhin2.narod.ru

Федерико Гарсиа Лорка «Сомнамбулический романс»

Любовь моя, цвет зелёный.
Зелёного ветра всплески.
Далёкий парусник в море,
далёкий конь в перелеске.
Ночами, по грудь в тумане,
она у перил сидела —
серебряный иней взгляда
и зелень волос и тела.
Любовь моя, цвет зелёный.
Лишь месяц цыганский выйдет,
весь мир с неё глаз не сводит —
и только она не видит.

Любовь моя, цвет зелёный.
Смолистая тень густеет.
Серебряный иней звёздный
дорогу рассвету стелет.
Смоковница чистит ветер
наждачной своей листвою.
Гора одичалой кошкой
встаёт, ощетиня хвою.
Но кто придёт? И откуда?
Навеки всё опустело —
и снится горькое море
её зелёному телу.

— Земляк, я отдать согласен
коня за её изголовье,
за зеркало нож с насечкой
и сбрую за эту кровлю.
Земляк, я из дальней Кабры
иду, истекая кровью.
— Будь воля на то моя,
была бы и речь недолгой.
Да я-то уже не я,
и дом мой уже не дом мой.
— Земляк, подостойней встретить
хотел бы я час мой смертный —
на простынях голландских
и на кровати медной.
Не видишь ты эту рану
от горла и до ключицы?
— Всё кровью пропахло, парень,
и кровью твоей сочится,
а грудь твоя в тёмных розах
и смертной полна истомой.
Но я-то уже не я,
и дом мой уже не дом мой.
— Так дай хотя бы подняться
к высоким этим перилам!
О дайте, дайте подняться
к зелёным этим перилам,
к перилам лунного света
над гулом моря унылым!

И поднялись они оба
к этим перилам зелёным.
И след остался кровавый.
И был от слёз он солёным.
Фонарики тусклой жестью
блестели в рассветной рани.
И сотней стеклянных бубнов
был утренний сон изранен.

Любовь моя, цвет зелёный.
Зелёного ветра всплески.
И вот уже два цыгана
стоят у перил железных.
Полынью, мятой и желчью
дохнуло с дальнего кряжа.
— Где же, земляк, она, — где же
горькая девушка наша?
Столько ночей дожидалась!
Столько ночей серебрило
тёмные косы, и тело,
и ледяные перила!

С зелёного дна бассейна,
качаясь, она глядела —
серебряный иней взгляда
и зелень волос и тела.
Баюкала зыбь цыганку,
и льдинка луны блестела.
И ночь была задушевной,
как тихий двор голубиный,
когда патруль полупьяный
вбежал, сорвав карабины...
Любовь моя, цвет зелёный.
Зелёного ветра всплески.
Далёкий парусник в море,
далёкий конь в перелеске.

www.askbooka.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.