Стихи кот басе новые


Кот Басе. Любимые стихи ( 12 ): neznakomka_18 — LiveJournal

Что есть истина?..

А вопрос-то измельчал – до масштаба мест, по которым овцы все-таки разбрелись…
Вопрошай себя, доколе не надоест. Вот и солнце босиком перешло залив.
Ты забудешь о мигрени, спускаясь в сад, будет пахнуть розовым маслом, горячим днем.
Я привык тебе на сером песке писать. Ты привык стирать написанное огнем.
Ни к чему тебя тревожить по пустякам, у завесы в храме только не стой в грозу…
Прокуратор, слишком много в твоих руках. Умывай их – вон, и воду уже несут.
Посидим в твоей претории, помолчим. Нам нескоро, верно, встретится суждено.
Там в Москве один поэт по ночам кричит, ты зайди по лунной тропке к нему в окно…
Вот и все, а больше не о чем попросить. Этот город ненавидим, а значит – свят.
Посмотри, какая туча над ним висит, не к добру пришла – старейшины говорят.
Что ты ищешь беспокойно в своих веках? Или путь тебе нерадостен и далек?..
Отдохни, мой друг, не спрашивая, пока твою трусость переписывают в порок.
Ты не бойся за меня, я не помню зла, зная то, что предначертано впереди…

Не тебе меня спасать от креста, Пилат.

Не тебе меня, наверное, и судить.

***

Я умею смотреть на тебя бесконечно -
Как на древнюю медь и бегущую воду.
Я вдыхаю твой запах, когда больше нечем
Дышать. И уже ненавижу свободу.

Я могу каменеть, останавливать вечность,
Приникая губами к ознобу мурашек.
Я могу обгонять своё время по встречной,
Чтоб увидеть тебя хоть минутою раньше.

Я не помню других. Я уже не играю
В эти полутона отражённого света.
Я почти научился любить, не сгорая,
Но ещё не умею любить безответно.

Я смотрю на тебя, я цепляюсь по-птичьи
За последнее солнце, согретое взглядом.
Я могу описать твою жизнь постранично -
С того места, где мы появляемся рядом.

Я не знаю ответов - ни старых, ни новых.
Я храню твоё имя в названиях песен.
Я кружу в исступленьи гудков телефонных -
По бульварам Тверской,
По булыжникам Пресни...

Я умею смотреть на тебя бесконечно -
Как на древнюю медь и бегущую воду.
Я вдыхаю твой запах, когда больше нечем
Дышать. И уже ненавижу свободу.

Александр Щербина

Я почти научился любить, не сгорая,
Но еще не умею любить безответно.

Александр Щербина

Время пишет сценарий, стирая повторы, я иду по кольцу гравировкой событий, продолжая любить вопреки приговорам, когда кто-то подпишет приказ «не любите», я иду в темноте, я держу, задыхаясь, каждый нежный изгиб, каждый маленький хрящик … Я могу тебе выложить Вечность стихами, чтоб хотя бы минуту побыть в настоящем.
В моих снах, как в архивах, пылится на полках фотохроника всех невозможных итогов, ты не знаешь, как это мучительно долго, ты не видишь, как это отчаянно много – собирать по крупицам, намекам и встречам – словно рваное облако штопает ветер… Я могу рисовать тебя так бесконечно – до мельчайших деталей на темном портрете, я молчу, когда ты исчезаешь бесследно, забирая надежду и ключик от рая…

Я почти научилась любить безответно.
Но еще не умею любить, не сгорая.

***

Он остался ночью в пустой квартире – умирать бессмысленно, понемногу, он был предан больше, чем бренным телом, он был предан всем, для чего дышалось, в лунном свете плавилась и блестела рукоять отравленного кинжала. Он не верил в Бога, не верил в черта, он хотел, не мучаясь, просто сдохнуть, но рентгеном заживо перечеркнут, перестал делить «хорошо» и «плохо». И весной – после трех беспощадных химий, воскресая чьим-то порывом воли, он вернулся к жизни – худой, как схимник, обескровлен – только не обездолен.

Он отстроил мир – по следам, крупицам, по кирпичику – точно, до сотой дюйма, он сумел от смерти освободиться – и остаться светлым, простым и юным, не просил у неба достойной мести – Бог и так ему предоставил фору, никогда с подругой, потом – невестой не случилось лишнего разговора. У него родился кудрявый мальчик, через год – его отраженье – дочка. Потому что быть не могло иначе. Потому, что быть не могло – и точка.

Через много лет на случайном рынке, выбирая детям хурму и груши, он увидел в нищенке над корзинкой ту, которой однажды он стал не нужен. Им обоим было слегка за сорок, только время въелось в нее печатью… Эпизод подслушанных разговоров, лучше б было просто не замечать их.

Он смотрел – и ужас больничных пыток, всех мучений, что разрывали сердце, в этом взгляде виделся так открыто, что она искала, куда бы деться, что она всей черной, пропащей сутью понимала, что ей за это будет… Сверху мудро и строго смотрели судьи. Мимо шли равнодушно и молча люди.

Они больше не встретились – даже взглядом, никогда друг другу и не приснились.

Берегите тех, кто сегодня рядом. Берегите.

И – оставайтесь с ними.

***

Я знаю, ты спишь. Не буду тебя будить. Можно, я просто сяду на край кровати, то есть, на край экрана, но край кровати был бы, конечно, лучше… В моей груди плавится день. Из вязкой его руды я выбираю золото листьев, ноты, рельсы трамвайные, лестничные пролеты – я представляю, что все это видишь ты. Я расскажу тебе, как же щемяще - стар наш факультет (нас не было ровно вечность), ветхая дверь стучит, как вставная челюсть, классик в очках читает себя с листа. Парты все те же – и первая та, что нас столько терпела, но чаще по нам скучала, ветви березы, приклеенные лучами к скулам давно рассохшегося окна… Все неизменно. Мебель скрипит едва, словно стыдится старости, извиняясь. Я ничего здесь больше не объясняю. Просто пытаюсь так подобрать слова, чтобы они услышали… Нет, не так. Нет, не они, а ты поняла, насколько это красиво – сотней цветных осколков текст осыпается. Солнце кивает в такт. Как они смотрят, как чистота их лиц напоминает нашу, как голос нежен, как они слишком похожи на юных, прежних нас, позабытых где-то на дне страниц. Как они слушают – тихо, как будто звук может нарушить гармонию мирозданья… Я жду, что ты скажешь: «Простите за опозданье!». Я каждой звенящей рифмой тебя зову. Я знаю, ты спишь. Послушай, в ее глазах осеннее небо синеет в прожилках леса, она обнимает меня так легко и честно, что мне наконец-то нечего ей сказать. Мы вместе выходим, и нам по пути, пока одно направленье имеет наш общий вектор. Так было с тобой, когда мы дышали светом, который рождался прямо у нас в руках. Так было с тобой. Так было с тобой всегда – на наших скамейках, в библиотечных залах, на лекциях… Помнишь, я на столе писала: «Ты любишь меня?» И ты рисовала: «Да»…
Я знаю, ты спишь. И завтра наступит день, которому дела нет до моих бессонниц, надменная осень раскроет свой яркий зонтик, и снова у нас не останется общих тем. Но здесь и сейчас часов монотонный бой, и пара ударов расходится парой трещин в ночной тишине... Пусть сон этот будет вещим.
Ты спи, дорогая.
Я посижу с тобой.

***

Не ревнуй меня к ней, к нашим редким ночным прогулкам,
к голосам и намекам, связанным рифмой в шаль,
просто мы с ней похожи, как темные переулки,
по которым бродит отчаянная душа.

Просто мы с ней совпали, как будто давно и верно –
так становятся явью обрывки шального сна…
Не ревнуй меня к ней, дорогая, не порть мне нервы.
Просто чувствуй меня – так пронзительно, как она.

***

Когда ты вернешься – все будет иначе, и нам бы узнать друг друга…

Ты не видишь меня в рваных джинсах и черной кепке, собирающей пыль остановок в ладонь сандалий, если белый бордюр – от подошв остаются метки, это как отпечатки пальцев – рисунок редкий, проявляющий все, от чего мы уже устали. Ты не видишь меня. Это все упрощает, верно? Это шанс навигатор сменить на простую карту. Я сумею забыть тебя. Тщательно. Непременно. Я отправлю свой мозг в Японию по обмену – пусть читает коаны семь дней в суете плацкарта.

Я не вижу тебя. Это точка. Больное место. Это рушит основы, но мне надоело помнить. Операция неизбежна, и если честно, мне самой давно отчаянно интересно навсегда из сердца вырезать треугольник. И когда ты вернешься, все будет иначе – так же будут рваные джинсы, быть может, на осень – куртка, дом по-прежнему будет мой, девятиэтажный, только мне, пожалуй, будет уже не важно, что подошвы собрали гербарии и окурки. И когда ты вернешься, я встречу тебя улыбкой – мне теперь без сердца проще, намного тише, знаешь, кажется, я не хочу тебя даже слышать – я вот-вот получу диплом на своих ошибках.

Ты не видишь меня, потому что проходишь мимо, в ресторане берешь мое сердце себе на ужин, ты его теряешь – кольцом из кармана – в лужу… время все фиксирует. Жестко. Неутомимо. Я люблю тебя… Нет, я любила тебя когда-то, а теперь врачи запрещают такие штуки. Мне сентябрь дождями ласково лижет руки. Ты не видишь меня. Это правильно.

И не надо.

***

И когда ты снова начнешь изучать счета, обнаружишь в списках тысячу мелочей, о которых даже стыдно спросить: зачем?.. А вот нужного не окажется ни черта. И придется опять – по соседям, родным, друзьям, занимая где слово, где капельку их тепла – своего-то, как обычно, не сберегла. Все и так понятно, нечего объяснять. А когда никого не окажется под рукой – у одних отпуска, тот занят и увлечен, ты поймешь: они действительно ни при чем, им и так пришлось водиться с тобой такой. Посидишь тихонько дома – денечка три, постыдишь себя за «уж» или «невтерпеж», а потом начнется ломка – как будто нож одиночества проворачивают внутри. В сердце будет дымиться кратер, во рту – металл, каждый шаг в твоей пустыне – невыносим, ты поднимешь себя пинком, из последних сил, и отправишься в самый темный глухой квартал. Ты найдешь там улыбающихся дельцов, поджидающих всех страждущих на углу, ты получишь дозу нежности сквозь иглу и в беспамятстве опустишься на крыльцо. И ты будешь любить весь мир – ни за что, сполна, опускаясь в разноцветную глубину, погружаться в чьи-то омуты и тонуть и смотреть, как вместо неба растет волна. Тебе будет так отчаянно хорошо, пусть недолго, странно, призрачно – но тебе… А потом волшебный мир остановит бег и замрет на месте, тих и опустошен. Ты вернешься домой в рассеянном полусне, без гроша в кармане, без памяти и души, дом подбросит тебе блокнот и карандаши, разогреет остывший ужин, погасит свет. И пока ты спишь, твой сон происходит там, где не страшно быть доверчивым и простым…

Ты проснешься – и не выдержишь пустоты.

И наступит время платить по своим счетам.

***

Так смешно: ты тут ходишь, ходишь, нет ни места тебе, ни сна, а она лишь глаза отводит, неприступная, как стена, недотрога да несмеяна, все по правилам, по уму, а кто старое вдруг помянет – ну и что ж, поделом тому. Ты ей чаю, да ты ей песню, ты ковром под ее каблук, а она своих бесов крестит и прикармливает из рук. «Видишь как, говорит, ты видишь? Вразумляю да и спасу», - и меняет латынь на идиш, самоцветы на самосуд, носит платья да вышивает, ночью к милому так и льнет … И такая она живая, что готов задушить ее.

Забиваешь себя в подушку, укрываешься с головой. Нет, тебе ничего не нужно, просто пусто – хоть волком вой, очень кстати – луна, как блюдце, вот разбить бы, да не достать… Наверху над тобой смеются. И от этого ты устал.

Ночью ты открываешь дверь ей – все предсказано наперед. Она смотрит побитым зверем. Ты идешь исцелять ее. Промываешь привычно раны, варишь зелье, ведешь в постель. Она шепчет: «Ты знаешь, странно, бесам нравится на кресте, нет ни страха у них, ни боли, нет ни жалости, ни тоски, я зову их своей любовью, а они отвечают: «Сгинь!», говорят: «Повинуйся, сука!», вот намедни сковали цепь…» Ты берешь ее слезы в руку, наполняешь топаз в кольце. Она дышит тепло и часто, обвивает тебя огнем: «Напиши мне другое счастье». Ты молчишь, растворяясь в нем.

Утро тянется серой лапой и царапает по стеклу. В облаках умирает слабый, недобитый подранок-луч, ветер носит обрывки шерсти, слышно с улицы: «Первый снег!».

Вы проснулись сегодня вместе.

Не сегодня.

Не вы.

Не с ней.

***

Пауза.
Не двусмысленна, но двулична, обречена рассчитывать на удачу. Пауза – это смерть в звуковом обличье. Пауза – это выдох. Никак иначе не объяснить… Ты ждешь ее, как младенца, прячась в предчувствиях ужаса и восторга… Только внутри, растет, закрывая сердце, лишнее легкое – самый тяжелый орган. И понимаешь – внезапно, от боли корчась, что ничего не выйдет из этой шутки.
Пауза.
Пауза.
Пауза.
Ты окончен. Ты завершен и замкнут в слепой и жуткий кокон, который твоим же сознаньем создан, чтоб неизбежно стать для него проклятьем…

Лишнее легкое.

Пауза.

Лишний воздух.

Просто учись дышать им.

Учись дышать им.

***

Ноябрь – почти имбирь. Я не люблю имбирь.
Я не люблю корицу и сладкий ванильный дух.
Я не хочу решать to be или not to be.
Я не умею выбрать только одно из двух.

Рынки полны хурмой. Я не люблю хурму.
Я не люблю дожди, золото и сквозняк.
Я проживу без них. Только вот не пойму,
как без того прожить, что не любить нельзя.

Как без тебя прожить. Кем без тебя прожить.
С кем без тебя прожить, если нельзя с тобой.
Осень ввела режим, строгий такой режим,
осень ввела войска, правила и конвой.

Птицы ушли на юг. Рыбы зарылись в ил.
Осень ввела войска. Осень взвела курок.
Мне не хватает слов. Мне не хватает сил.
Это чужая ты. Это чужой порог.

Дальше уже нельзя, дальше твоё тепло.
Я не могу войти. Я не хочу на чай.
Слышишь, они идут – каплями за стеклом.
Скоро меня найдут. Здесь комендантский час.

Запах - протяжный стон, даже дышу с трудом,
вязкий густой туман держит дверной проём.
Пахнет ванильным сном твой золочёный дом.
Будущее - корицей. Прошлое – имбирём.

***

Сквер преломлен в реке – золотом спит на дне. Осень в моей руке. Я отражаюсь в ней.
Мимо мостов, дорог, мимо кирпичных стен ветер несет листок на голубом холсте.
В призрачной дымке бел город семи холмов. Мне бы кричать тебе, но не хватает слов,
мне бы тебя искать, но не откроешь дверь… Как ты была близка. Как далеко теперь.

Сквер преломлен в реке – словно в стекле лучи. Я продолжаюсь: с кем? Осень моя молчит.
Солнечный зайчик спит где-то внутри меня. Осень, столица, сплин. Листья. Разлука. Я.
Время на вкус горчит, ветер играет джаз. Сколько у нас причин? Сколько причин – для нас?
Воздух во мне дрожит – с сердцем моим един.Где ты сейчас, скажи? Где мне тебя найти?

Сквер преломлен в реке – калейдоскоп разбит. Осень в моей руке. Ты – у меня внутри. Зеркало – как порог.
Переступить его… Город семи дорог – и колокольный звон, и вереница птиц,тающих там, где свет.
Я не могу уйти – выхода больше нет. Сквер сентябрит. Река ртутью ползет к нулю. Осень горит в руках.
Как я тебя люблю.....


***
Родиться сейчас еще раз - это совсем не страшно, схватками ночь наполнить, выдержать первый бой. И появиться сразу в белой мужской рубашке – чтобы дышало тело, пахнущее тобой. Выйти в тебя, как в космос, утром тебя укутать – первым январским утром, легким, как снежный пух. И надевая кольца, и заплетая косы, видеть, как ты смеешься, и превращаться в слух. Солнце пронзает шторы, чай наполняет чашку, смятой постели волны катятся к берегам…

Родиться с тобой еще раз – в белой мужской рубашке,
снять ее осторожно
и бросить
к твоим ногам.

neznakomka-18.livejournal.com

Obvious - Кот Басё (Светлана Лаврентьева)

 

Воздух тяжелый, густой и влажный, режется острым ножом легко. Если ты будешь молчать о важном, можешь поставить себя на кон. Вздох твой неслышен и шаг неспешен, шкура тигровая льнет к земле. Но обезьяны деревья держат и чувствуют, как остывает след. Бронзовой шерстью, крапленой мастью с лесом сливаются, ждут в тени.  Мир разделяет нас всех на части, вот только с выбором не тяни. Деревья могучи, прочны лианы, так притягательна высота, религия бронзовой обезьяны – слепая ловкость ее хвоста.  Идешь наощупь, тропы не чуя, ведомый силой своих кровей. Жизнь начинает казаться чудом, а запад к вечеру – багроветь. И время вспять не имеет хода, пока лежишь в темноте один. Уставший  хищник,  твоя охота, как ночь, сгущается впереди. Но до золы прогорают угли, становится меткой любой изъян. 

Когда ты хочешь пройти сквозь джунгли, не слушай бронзовых обезьян.

Пора, пожалуй, считать обновки – мой год коснулся меня крылом:  четыре новых татуировки, один несросшийся перелом. Десяток вымученных историй, в песке оставленные следы. Два горизонта, парное море, чужие женщины у воды. Негромкий голос, неровный почерк, неуспокоенная душа. Одна любовь, от которой, впрочем, нам не останется ни гроша. Все получилось, к чему лукавить, давно задуманное сбылось. Вода по капле точила камень, пронзала сердце, ломала кость. Вернулась сила, сдалась природа – увидеть небо, в себя принять. И я стою на пороге года, так непохожего на меня. О чем подумать, кого представить, что загадать, открывая дверь? Господь меняет нас всех местами, уснула птица - проснулся зверь. Большие планы, живые цели, другие  спальни и города. 


Мы разорвали такие цепи, что не смыкаются никогда. 

 

Покажи им чудо – они не верят. Сотвори знамение – не поймут.  Помоги мне выйти на правый берег, мне самой никак не доплыть к нему. Я веду слепых, исцеляю слабых, не имеющих имени и лица. Я хорошей дочерью быть могла бы, только вот никак не найду отца. Мне не то чтобы страшно – темно и пусто, говори со мной, если осталась речь. Мой талант выживать возведен в искусство, я умею от смерти других  беречь, я умею видеть, что будет дальше, быть  подстрочником, золотом ткать слова…  Сумасшедший мир оказался нашим, и от этого кружится голова.  Вот звезда - дороже любых империй,  упадет – поймай ее на лету. 

Помоги мне выйти на правый берег. А к вершине я тебя проведу. 

 

Это худшее из одиночеств- сидеть в толпе, слушать, как люди лгут тебе нараспев, улыбаются - прорезь маски, провал зрачка, послушнее скрипки, ласковее смычка. У мудрости в этом возрасте чуткий слух. В поющей паре фальшивит один из двух. Зерно отделять от плевел, держать в руках. И овцы сыты, и волки на поводках. Различать все оттенки цвета, слова, глаза, помнить лгущую паству по голосам, скрывать от других свою нутряную боль. 

Быть одиноким так, как бывает Бог.

 

Тут громко и яростно, кровь и пыль, чужие знамена летят под ноги. Зенит. Горизонт начинает плыть над пыльной дорогой... Мои дороги совсем не похожи на те, что ты привык измерять, не спеша, шагами. Здесь люди собой подперев кресты, становятся каждую ночь богами. Здесь псы так свирепы, что этим псам легко считать человека добычей. Зачем я вернулся? Не знаю сам.Война безнадежно вошла в привычку. Тут жарко и весело, как в аду, и, кажется, аду от нас не легче. Когда я вернусь, я тебя найду под старой оливой... И будет вечер, и сыр, и вино, молодое, как весенняя нежность и свежесть... Когда ты уснешь на моих руках, неловко закутавшись в край одежды, я буду беречь твой спокойный сон от мыслей тревожных, от шума мира. Я буду смотреть, как, взорвав песок, мои легионы проходят мимо. Я буду любить тебя так, что Рим, упавший в долину, осядет пылью... Подошвы сандалии единый ритм чеканят для тех, про кого забыли и кесарь, и боги, и друг, и брат. Порядок простой: убивай и празднуй. Зачем я вернулся?

Ты знаешь, ад вдали от любви возвращает разум.

 

 

 

Болеть любовью, смотреть загадочно – увольте, каждый давно привит. У нас сердечная недостаточность, нехватка опиума в крови. Давай же, доктор, введи нам острое, налей целительн

obvious-yet.appspot.com

Кот Басё - День от субботы читать онлайн

Кот Басё

День от субботы

Краснодар – Санкт-Петербург

2011

Солнце внутри

1. нет, это не новый проект Куклачева

2. да, я знаю, о чем говорю

3. не писать не умею

День от субботы

***

День от субботы – третий. И до субботы – тоже. На улице солнце, ветер, калейдоскоп прохожих, в трамвае – пустое место: на пять остановок – домом, счастливый билет – средство от самой глубокой комы. У лип аромат Диора, выхожу на квартал раньше, мозоли пройдут скоро, кровь высыхает. Знаешь, я в шрамах, как дуб Толстого, только весна не лечит. Мы созвонимся снова, не вспоминай, до встречи. День от субботы – вторник. Где ты, моя беспечность? С ногами – на подоконник, восьмерка – знак бесконечность… Восьмерка – этаж в лифте – снизу. Второй – с неба. Жаль, что нельзя выйти на самом верху – мне бы хотелось таких сюрпризов… Но там, в небесах, строго, туда не дают визы – желающих слишком много. Ты вот туда не хочешь, ты где-то в Эгейском море. Воздух прозрачней к ночи, я снова на светофоре, на асфальте разметка – шрамы, машины рычат упрямо. Всплакнуть на плече у мамы, но я же сама – мама… я всем понемногу кто-то, мне все – иногда – тоже. Третий день от субботы, калейдоскоп прохожих, в трамвае пустое место, старушка зашла – довольна.

Все это интересно.

И все это слишком больно.

Я скучаю по ней, скучаю...

* * *

Я скучаю по ней, скучаю, крылья режутся за плечами, лихорадит меня ночами, хоть бы имя ее забыть! Я теряюсь, теряю нервы, оказалось, что я, наверно, в этот раз – ведь бывает первый – без нее не умею жить. В Краснодаре светло и жарко, я гуляю по старым паркам, прохожу триумфальной аркой, как больной на рентген души, я звоню, проверяю почту, улыбаюсь другим нарочно, только эту задачку, в общем, не умею еще решить. Вот я маюсь в своем безделье, затянувшийся понедельник – и тянутся ему на деле до холодного октября, я сама ее отпускала, отдавала чужим вокзалам, да вот столько ей не сказала, что страницы теперь горят. Мне остались дела в наследство, как устроить все – неизвестно, говорят, что прощаться с детством мне пора бы пять лет назад, я по паркам скитаюсь кошкой, я запутываю дорожки, я держу ее на ладошке – и не знаю, что ей сказать. Небо смотрит в меня лукаво, небу весело, небу мало, мне до неба-то – три квартала, крылья хлопают на ветру, я иду напрямик к собору, на зеленые светофоры, мне казалось, что очень скоро, только чувствую – не умру. Здравствуй, Боженька, Авва Отче! Я соскучилась, между прочим, может, ты как-нибудь захочешь неуемной душе помочь? Мне навстречу прозрачный ангел, над свечою дымится ладан, ангел мне говорит: «Так надо» и с улыбкой уходит прочь, я смотрю в бесконечный купол, быть мне, видно, навеки глупой и ходить меж нарядных кукол неуклюжим смешным щенком. Что ж поделаешь, Авва Отче, Ты ведь Сам так решил – и точка, пробежаться бы хоть разочек мне под куполом босиком… Я скучаю по ней, скучаю, мы приучены, чтоб молчали, чтобы кто-то еще случайно не решил по ночам скучать, как бы мне разобраться с этим, роза высохла, солнце светит, я хожу по своей планете и не знаю, с чего начать.

Город тянет к прохладе крыши, мне фонтаны ладошки лижут, если ты вдруг меня услышишь – постарайся меня забыть. Я скучаю, еще скучаю, это сложно ведь поначалу, я ведь только теперь – случайно – без тебя начинаю жить.

В розовой справке его диагноз...

* * *

В розовой справке – его диагноз, насмешки детей, сожаленья взрослых, а он листает ночами атлас и очень хочет поехать в Осло, он так мечтает увидеть фьорды, где море спрятано, как в колодце, и пусть на ногах он стоит не твердо, зато он твердо решил бороться. И где-то в очереди к хирургу /невропатологу, терапевту/ он карандаш замыкает в руку и начинает писать куплеты, он сам подбирает свои аккорды, к струне приручая строптивый пальчик, и пусть на ногах он стоит не твердо – зато он верит в свою удачу. И дни проходят в знакомой боли, в борьбе, что просто вошла в привычку, он получает пятерки в школе и улыбается – как обычно, он сам выбирает себе дорогу, знакомый трамвай, институт культуры, и все свыкаются понемногу с его нескладной смешной фигурой и забывают его походку, его неправильные движенья, когда он на гитаре он бьет чечетку невероятного напряженья, когда в его песнях – легко и просто – суда возвращаются на ночь в порты, и под дождем засыпает Осло – столица волшебных норвежских фьордов. Он видит камни в соленой пене, в ладони капля – хрустальной рыбкой, гитара, спящая на коленях, незабываемая улыбка. В розовой справке – его фантомы, давно исправленные изъяны, а он бежит по зеленым склонам – навстречу северному сиянью. И кто-то все так же над ним смеется, его стесняется и жалеет, не видя, как в море садится солнце, и гордые скалы над ним алеют, не слыша, как чайки взмывают с криком и новичка принимают в стаю… Сказка о маленьком – и великом. Такая волшебная…

И простая.

Мне бы в ноги тебе лететь...

***

Мне бы в ноги тебе лететь метеором, подбитой птицей, теплым ветром ласкать и виться, вырисовываться – в тебе вензелями, виньеткой, руной, совпадением ДНК... Я горю, как Джордано Бруно – оставляя всех в дураках, я же знаю, где этот центр притяженья небесных тел... Твоя нежность не стоит цента, почему я ее хотел? Твое сердце не стоит камня, возведенного в край угла, твоя память издалека мне гонит белые облака, в них укрыться – вдохнуть тумана, выйти пьяным из пустоты... Мне б писать о тебе романы, быть доверчивым и простым, мне б прощать тебя – с каждым разом все привычней – да что о том... Только я не умею сразу становиться твоим рабом, только я не умею молча – по щелчку – исчезать в тени... Мне б лететь – только ты не хочешь.

Я не падаю.

Извини.

Снимая крылья...

***

И почему мне больно – потому что мои смешные плюшевые крылья подвешены во времени, в пространстве на острых до безумия крюках, я продолжаю никому не нужной историей, давно покрытой пылью рассказывать легенды дальних странствий для тех, к кому протянута рука. Я продолжаю путаться в предлогах для встреч, звонков, для собственных желаний, стирая недописанные строчки с пергаментных желтеющих сердец, я медальон, хранящий чей-то локон, как артефакт чужих воспоминаний, как документ, что сотни раз просрочен и выброшен архивом наконец. И почему мне больно – это время размеренно ползет по циферблату, царапая потертые деленья нелепой и отчаянной шкалы, я музыкант, покинувший свой Бремен, чтоб где-то стать отчаянным солдатом, чтоб променять любовь и вдохновенье на торжество отравленной стрелы. И почему – да просто по сигналу инерционных нервных окончаний, еще не разучившихся не верить в твое – давно забытое – тепло, наверное, и смерти будет мало, чтоб сделать это бывшим и случайным, мне догорать – тебе судить и мерить.


libking.ru

История - Лаврентьева Светлана Анатольевна

В начале декабря, когда в лес никак не могла прийти настоящая зима, и снег то падал, то таял, в гости к Ежику с Медвежонком пришел Кот.

Через плечо на веревке у него висела деревянная сковородка со струнами.

– Балалайка? – спросил Медвежонок.

– Банджо, – сказал Кот.

– Ты из деревни? – спросил Ежик.

– Из города.

– Как тебя зовут?

– Басе.

– Какое странное имя!

– Это – великое имя, – важно сказал Кот.

И его пригласили к столу пить чай со сливками.

– Давно не едал таких сливок, – жмурясь, сказал Кот. Ежик с Медвежонком глядели на него во все глаза.

– Расскажи, – попросил Медвежонок. – Расскажи про свое великое имя.

Кот доел сливки, взял банджо.

– Сливы аромат, – запел Кот. –

От лачужки нищего

Глаз не отвести!

– Красиво! – сказал Ежик.

Не бейте муху,– пел Кот. –

Руки у нее дрожат,

Ноги у нее дрожат.

– А мы не бьем, – сказал Медвежонок.

За ночь вьюнок обвился

Вкруг бадьи моего колодца, – тянул Кот. –

У соседа воды возьму.

– Правильно, – сказал Ежик. – Если бы у нас так было, мы бы обязательно сходили за водой к Хомячку.

А Кот играл и пел, и Ежик с Медвежонком стали потихоньку ему подтягивать.

Сливы аромат, – пели они уже все вместе. –

От лачужки нищего, – затянул Кот, –

Глаз не отвести! – подхватили Ежик с Медвежонком.

– Чудно! – сказал Заяц, и все увидели в форточке его уши. – Я давно вас слушаю.

Не бейте муху, – завели Ежик с Медвежонком.

Не бейте муху, – второй пошел Заяц...

Руки у нее дрожат... Руки у нее дрожат...

– Ах, – сказал Заяц, входя в дом. – Как чудесно! В лесу ни то, ни сё, а мы сидим и поем. Представьте меня.

– Это Заяц, – сказал Ежик. – Наш друг.

– Басе, – слегка привстав, сказал Кот.

– Чудесное имя! Очень приятно было знакомиться. И они запели про вьюн и бадью.

– Но почему тебя все же так странно зовут? – спросил Медвежонок, когда поспел самовар, и все снова сели пить чай со сливками.

– Это необъяснимо, – сказал Кот. – Я толком и сам не знаю. Но это – великое имя!

lavrentyeva.space


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.