Стихи ирины ратушинской о боге


Ирина Ратушинская ушла. Поэт, диссидент, мама «Моей прекрасной няни»

Однажды во время посиделок на кухне Иры Ратушинской и ее мужа Игоря Геращенко одна из знакомых, пришедшая со взрослым сыном, посетовала:

- Я не знаю, как ему будет в армии, институт закончил, а теперь идти рядовым.

- Да все нормально с ним будет – посмотри, как он спину держит! – успокоила Ира. – Тех, кто так ровно держит спину, даже у нас в тюрьме не ломали…

Ира была Поэтом – в том великом значении этого слова, когда светлые мысли, когда тонкие, оголенные чувства и Дар выплеснуть это на бумагу.

И Ирина была единственной советской женщиной-диссидентом, получившей громадный срок – 7 лет. За стихи. Даже не диссидентские, а религиозные…

Сейчас, когда Ира ушла, я думаю – почему я ни разу не взял у нее интервью? И понимаю: мне этого даже в голову не приходило. С 1998 года, когда они с Игорем и сыновьями Олегом и Сережей вернулись в Россию, мы быстро стали очень близки. Духовно. Понимая друг друга настолько, что когда кто-то из этой замечательной пары, начинал фразу, я знал, как ее нужно закончить. И при этом они оставались для меня старшими товарищами - много пережившими, страдавшими и знающими мир гораздо более многогранным, чем это представлялось мне из-за компьютера в "КП". А интервью предполагает некую отстраненность, взгляд на человека хотя бы через письменный стол.

Да и как включать диктофон, когда на их кухне все время такие вещи случались! Ира окончила физфак одесского университета – а именно оттуда родом и знаменитая команда КВН «Джентльмены Одессы». КВНщики и паслись у Иры в большой квартире на Ленинском проспекте…

Поэтому, чтобы рассказать, как Ира Ратушинская попала в тюрьму, мне придется воспользоваться отрывком из чужого интервью:

- Наверное, я просто попала под раздачу. К тому же - ну, нетрудно представить себе логику того же Андропова. Представьте себе – какой-то там особе 28 лет, ее стихи широко гуляют по самиздату, кладутся на музыку, переводятся за границей. Эта зараза уже в 28 лет член Международного ПЕН-клуба. Всю советскую цензуру она имеет в виду, и чем все это закончится - неизвестно. Не пора ли нам заняться превентивным действием? Это с одной стороны. С другой - гражданская позиция этой девчонки все-таки совершенно антисоветская. Вот, например, отправили Сахарова в Горький - с какой формулировкой? "По настоятельным просьбам советской общественности". Прекрасно. Мы с мужем - чем мы не общественность? - просто пишем открытое письмо с адресом, подписями и так далее - мол, мы не та часть советской общественности, от имени которой вы это делаете. Отправляем в Кремль и публикуем в самиздате. И в самиздате наше письмо подписывает еще несколько тысяч человек. Мы просто говорили властям: мы не можем помешать вашим мерзостям, но мы лишаем вас права делать их от нашего имени.

«Особа» получила 7 лет в женской колонии строгого режима для «особо опасных государственных преступников» в Мордовии. Врачи сказали: после всего, что Ира пережила за колючей проволокой, у нее не будет детей…

Она отсидела 4,5 года. А потом Горбачев ее выпустил. «…меня просто как щенка ему продали. Накануне встречи Горбачева и Рейгана в Рейкьявике - наверное, чтобы переговоры было проще вести».

А вот еще отрывок из ее рассказа: «мы же хитрые были в Малой зоне (11 особо опасных преступниц - к уголовницам нас не селили, потому что мы могли дурно на них влиять). Мы связали себя круговой порукой. Нельзя было убивать одну на глазах у других, и администрация это знала. 15 суток морозят в карцере - человек лежит на этом бетонном полу и умирает. Поэтому, если кого-то из наших отправляют в карцер, мы все кидаемся в забастовку. А если кого-то больную отправляют, тогда у нас голодовка. Пока она к нам живая не вернется. Уморят ее - и мы из голодовки не выйдем. А убить всю Малую зону не рисковали все-таки. Вот так мы спасали друг друга, и, в общем, спасли - насмерть у нас в лагере не замучили никого».

Ира с Игорем осели в Лондоне. Их пригласил в гости Рональд Рейган. Предложил американское гражданство. Они отказались.

Еще из интервью Иры: «Тогда я должна была бы и вести себя, как Людмила Алексеева, правда же? А разница между нами в том, что я принципиально не согласна работать против России. Понимаете, одно дело разбираться с коммунистическим строем. Только коммунизм у нас уже кончился, а Россия осталась. Но вот путь через штатовские и другие гранты, которые потом надо отрабатывать так, как этого хочет грантодатель - это очень скверный путь. Я же видела этих людей - до грантов и после. Люди начинают работать действительно против своей страны, начинают лгать, это все нехорошо. Это страшно портит людей. Именно портит. Получается, на сжатие он был хорош, а на растяжение не выдерживает. Я так не могу, у меня другие убеждения».

А в 1992 году Бог – наверное за все страдания – дал Ире и Игорю двойню – Олега и Сережу. К тому времени они уже обустроились. У них был домик, машина. Можно было жить спокойной жизнью буржуа. Но… И я опять цитирую чужое интервью: «А когда детки уже подросли, и уже русским мальчикам в русскую школу пора идти (а мы хотели, чтобы они шли в школу в России), понадобилось российское гражданство. И возникли проблемы. Пришлось просить Беллу Ахмадулину, она подтянула Битова, и еще старую гвардию. Они написали открытое письмо Ельцину, и, в конце концов, наши имена вставили в указ: даруется российское гражданство».

Они рвались домой…

Конечно, знаменитых диссидентов на Родине никто особо не ждал. Пока оставались английские деньги, к ним приходила женщина, помогала с уборкой. Ира писала. Вышел пронзительный роман «Одесситы» - история нескольких семей из старого одесского двора – от начала 20 века до 70-х годов.

А потом денег стало немного. И друзья-кавээнщики подкинули работу – писать сценарии для телесериалов. «Мама» и «папа» знаменитой «Моей прекрасной няни» Вики – Ира и Игорь. Это они, адаптируя американский сценарий, еврейскую девочку из предместий Нью-Йорка превратили в южанку из Мариуполя. И они насытили ее речь элегантным южнорусским юмором. А потом были «Приключения Мухтара» - популярные первые пару сезонов. «Таксистка», «Аэропорт».

Стихов Ира писала меньше…

В 2012 вышел ее сборник ее стихотворений. Заканчивался он такими строчками:

Четыре утра

еще не конец мира

не плачь мой сверчок…

Ирине Ратушинской было 63 года…

И еще одно ее стихотворение. Важное, как и многие другие:

Под соборными сводами вечными,

Босиком по пыльным дорогам,

С обнажённо дрожащими свечками

Люди ищут доброго Бога.

Чтобы Он пожалел и понял

Сквозь убийства, бред и обманы,

Чтобы Он положил ладони

На висок, как на злую рану,

Чтоб увидел кричащие лица,

Темень душ и глаза без света,

Чтоб простил дурака и блудницу,

И священника, и поэта.

Чтобы спас беглеца от погони,

Чтобы дал голодающим хлеба...

Может, Бог - это крест на ладони?

Может, Бог - это тёмное небо?

Как к Нему отыскать дорогу?

Чем надежду и боль измерить?

Люди ищут доброго Бога.

Дай им Бог найти и поверить.

www.kp.ru

Ирина Ратушинская - Стихотворения. Книга стихов читать онлайн

Ирина Ратушинская

Стихотворения

Ирина Ратушинская родилась в 1954 году в Одессе. В конце семидесятых, окончив университет, переехала в Киев к мужу. В сентябре 1982 года «за антисоветскую агитацию и пропаганду» Ирина была арестована. Приговор — 7 лет лишения свободы и пятилетняя ссылка. Формулировка обвинения была «за распространение клеветы на советскую власть в стихотворной форме». А в качестве доказательств в деле фигурировали несколько ранних стихотворений. Это был один из последних политических процессов в СССР — и небывало суровый приговор для молодой женщины.

Ирина продолжала писать и в заключении. Официально политзон (как и политзаключённых) в СССР не было, вместо них были номерные «железнодорожные хозяйства» — ЖХ. Потом, через несколько лет, в книге «Серый — цвет надежды» Ирина описала мордовские лагеря, колонию «для особо опасных преступников», голодовки, долгие недели карцера. Странно и даже немного страшно видеть под светлым, почти детским стихотворением что-то вроде «1982 год. Тюрьма КГБ».

К счастью, в 1986 году после множества писем и обращений Ирину досрочно освободили. Переданные из заключения стихи несколько раз издавались за рубежом, и одна из книг попала в руки Рональда Рейгана. Так судьба Ирины оказалась темой, обсуждавшейся на самом высоком уровне, а её освобождение стало одним из условий очередного тура переговоров. В судьбе Ратушинской приняли участие Франсуа Миттеран, Маргарет Тэтчер.

Но когда после освобождения они с мужем выехали для лечения в Великобританию, обоих лишили советского гражданства. Следующие девять лет они провели в эмиграции.

Ирина много писала и публиковалась. По приглашению Рональда Рейгана побывала в США. Из-за отказа принимать участие в деятельности, направленной против России, возникли проблемы с публикациями.

В 1992 году Ирина родила двоих сыновей. Когда детям настало время идти в школу, они с мужем подали документы на получение российского гражданства.

С 1998 года Ирина живёт в Москве. Её книги изданы в 18 странах. В России вышли романы «Одесситы», «Наследники минного поля», «Тень портрета» и написанный в соавторстве роман-буриме «Золотой эшелон».

«Стихотворения» — первая книга стихов Ратушинской, выходящая в России. Мы гордимся, что именно издательству «БастианBooks» выпало сделать читателям этот чудесный подарок.

Уцелевшие ранние стихи

«Под соборными сводами вечными...»

Под соборными сводами вечными,
Босиком по пыльным дорогам,
С обнажённо дрожащими свечками
Люди ищут доброго Бога.

Чтобы Он пожалел и понял
Сквозь убийства, бред и обманы,
Чтобы Он положил ладони
На висок, как на злую рану,

Чтоб увидел кричащие лица,
Темень душ и глаза без света,
Чтоб простил дурака и блудницу,
И священника, и поэта.

Чтобы спас беглеца от погони,
Чтобы дал голодающим хлеба...
Может, Бог — это крест на ладони?
Может, Бог — это тёмное небо?

Как к Нему отыскать дорогу?
Чем надежду и боль измерить?
Люди ищут доброго Бога.
Дай им Бог найти и поверить.

1970 Одесса

О НЕПОНЯТНЫХ ЗВУКАХ НА КОММУНАЛЬНОЙ КУХНЕ

Тучи по небу мотаются зря.
Скучно и мокро в конце сентября.
Дождик холодный в окошко стучит,
Лапка мохнатая тихо шуршит.

Как хорошо посидеть вечерком
В старой калоше за сундуком!

Чёрная ветка скребётся в стекло,
За сундуком и темно, и тепло:
Запах корицы и полный уют.
Возле плиты тараканы поют.

Тихая песенка еле слышна,
Кажется грустной немножко она.

Как хорошо здесь шуршавчиком[1] жить,
Когти о плинтусы тихо точить,
В давней газете статью прочитать,
Ухом лохматым слегка пошуршать,

В норку к мышам на чаёк заглянуть
И, воротившись в калошу, заснуть.

1970 Одесса

Странный сон приснился мне сегодня:
Расстрелять меня должны на рассвете.
И сижу я в бетонном подвале,
А рассвета из подвала не видно.
И является мой одноклассник.
Мы сидели с ним за одной партой,
И катали друг у друга заданье,
И пускали бумажного змея
(Правда, он не взлетел почему-то...)
Одноклассник говорит:
— Добрый вечер.
Как тебе не повезло. Очень жалко.
Ведь расстрел — это так негуманно.
Я всегда был за мягкие меры.
Но меня не спросили почему-то,
Сразу дали пистолет и прислали.
Я ведь не один, а с семьёю.
У меня жена и дети: сын и дочка.
Вот, могу показать фотографии...
Правда, дочка на меня похожа?
Понимаешь, у меня старуха-мама,
Мне нельзя рисковать её здоровьем.
Нам недавно дали новую квартиру,
В ванной — розовые кафельные стены.
А жена хочет стиральную машину.
Я ведь не могу... И бесполезно...
Всё равно мы ничего не изменим.
А у меня путёвка в Крым, в санаторий.
Ведь тебя же всё равно... на рассвете.
Не меня бы прислали, так другого,
Может быть, чужого человека.
А ведь мы с тобой вместе учились
И пускали бумажного змея.
Ты представить себе не можешь,
Как мне тяжело... Но что делать?
Я всегда переживаю ужасно,
У меня на прошлой неделе
Появился даже седой волос.
Ты ведь понимаешь... работа!
И смущённо смотрит на манжеты,
И боится со мной встретиться взглядом.
А рассвета из подвала не видно,
Но, наверно, он уже наступает,
И в растрёпанном ветрами небе
Косо падают
бумажные
змеи.
И тогда он пистолет берёт с опаской
И, зажмурившись, стреляет мне в спину.

1970 Одесса

ПЕСНЯ КОШКИ, КОТОРАЯ ГУЛЯЕТ САМА ПО СЕБЕ

Серенький грустный дождь идёт,
А я сижу на трубе.
В подъезде кто-то кого-то ждёт,
А я сама по себе.

За мной протянулась цепочка следов,
Стекает с усов вода.
А дождь до утра зарядить готов,
А может быть, навсегда.

Деревья будут чернеть сквозь туман,
Руки подняв в мольбе.
А я по крышам уйду одна —
Опять сама по себе.

От злых и ласковых я уйду,
И будет дождь, как теперь.
Я знаю людей — и я не войду
В раскрытую ими дверь.

Они погладить меня захотят,
Позволят ходить по коврам,
А если утопят моих котят —
То мне же желая добра.

И снова будет чья-то вина
Лежать на моей судьбе.
Но я по крышам уйду одна —
Опять
сама по себе.

1971 Одесса

«Есть далёкая планета...»


libking.ru

Цвет надежды Ирины Ратушинской — Журнальный зал

 

 

Ирина Борисовна Ратушинская родилась 4 марта 1954 года в Одессе. Отец – инженер, мать – учительница русского языка. Окончила физфак Одесского университета, преподавала в школе физику. Жизненный путь поэта складывался сложно.

Стихи начала писать с ранних лет. Первая публикация гражданских стихов Ирины Ратушинской в журнале «Грани» (1982) привлекла внимание как единомышленников, так и властей предержащих. В сентябре того же года Ратушинская была арестована, в марте 1983 осуждена по статье за антисоветскую агитацию и пропаганду на семь лет с последующей ссылкой на пять лет. Обвинялась в распространении правозащитных статей и своих стихотворений «Ненавистная моя родина», «А мы остаемся» и других, а также в хранении «антисоветской литературы» (к ней отнесли и стихотворение «Северовосток» Максимилиана Волошина), в устной антисоветской агитации и пропаганде. После ареста за Ратушинскую вступается литературная общественность, появляются обращения в ПЭН-Клуб, на Западе выходят сборники ее стихов с предисловиями Василия Аксенова, Иосифа Бродского и Юрия Кублановского – за решеткой она написала три поэтических сборника.

Ирина провела в мордовской женской колонии четыре с лишним года. В октябре 1986 года в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР была досрочно освобождена. В мае 1987 года во время поездки с мужем И. Геращенко в Великобританию была лишена советского гражданства (возвращено 15 августа 1990 г.).

Последние двадцать лет живет в Москве. Пишет стихи, прозу, киносценарии («Приключения Мухтара», «Таксистка», «Аэропорт», «Присяжный поверенный», др.). Она – литературный редактор попу-лярного телесериала «Моя прекрасная няня».

Ратушинская – литератор реалистической школы, отличающийся обостренной совестью, правдолюбием, гражданской ответственностью, стремящийся донести до читателя драматические стороны диссидентского сопротивления. Ее автобиографической книге «Серый – цвет надежды» и романам «Одесситы», «Тень портрета» свойственен глубокий психологизм.

Вот что пишет об Ирине Ратушинской Валентина Алексеевна Синкевич – авторитетный историк Русского Зарубежья: «Что могу сказать о Ратушинской? Думаю, она редкое явление в нашей литературе: поэтесса-каторжанка. Мне на ум приходят только двое: Анна Баркова, отсидевшая в лагерях 25 лет, и более молодая Ратушинская. Арестовывали и ‘с пристрастием’ допрашивали Берггольц, но еe, автора гражданской лирики и жену ‘крамольного’, расстрелянного затем поэта Корнилова, всe-таки не сослали, как и не созвучных эпохе Ахматову, Цветаеву, Парнок и др. Замечательную, гневную гражданскую лирику писали немногие поэтессы: певец Белого движения Марианна Колосова, а в наше время – Горбаневская и Ратушинская. Последняя – в традиционной русской реалистической манере. По гневному пафосу строки еe близки темпераменту Колосовой. Сильный голос Ратушинской, обличающий еe время, до сих пор глубоко волнует тех, которые помнят трагическую русскую историю прошлого века:

 

…Мы уносим проклятье

За то, что руки не лобзали.

Эта злая земля

Никогда к нам не станет добрей.

Все равно мы вернемся –

Но только с иными глазами –

Во смертельную снежность

Крылатых ее декабрей.

 

И уже в тюрьме, перед высылкой в лагеря:

 

…Родина? В твоих тяжелых лапах

Так до стона трудно быть живой!

Скоро ль день последнего этапа,

Чтоб могла ты прорасти травой…

 

На Западе Ратушинская не прижилась. Сейчас я не встречаю ее стихи в печати. А жаль»[i].

В ранних стихах (конец 70-х годов) Ирина Ратушинская часто обращается к родине. Поэтический прием гневных строк помогает передать боль и, одновременно, чувство ответственности за несправедливость происходящего. Яркий пример – стихотворение «Родина», написанное в 1977 году в Одессе:

 

Ненавистная моя родина!

Нет постыдней твоих ночей.

Как тебе везло на юродивых,

На холопов и палачей!

Как плодила ты верноподданных,

Как усердна была, губя

Тех – некупленных

                        и непроданных,

Обреченных любить тебя!

 

Символично, что в заключение исполненного горечи монолога автор просит у родины благословения:

 

Самою страшною твоею дорогою –

Гранью ненависти и любви, –

Опозоренная, убогая,

Мать и мачеха,

благослови!

 

Ирина Ратушинская всегда остается верна себе, сохраняя честную гражданскую позицию и трезвую оценку происходящего. Об этом свидетельствует ее интервью журналисту Олегу Кашину. Она рассказывает, как после открытия выставки «Осторожно, религия» в 2003 году в Музее и общественном центре имени Андрея Сахарова они с Анатолием Корягиным и другими бывшими политзэками написали письмо протеста против издевательства над верой, которое, увы, удалось опубликовать всего в одной газете. И дальше, о своих жизненных установках: «Я принципиально не согласна работать против России. Понимаете, одно дело – разбираться с коммунистическим строем. Только коммунизм у нас уже кончился, а Россия осталась. Но вот путь через штатовские и другие гранты, которые потом надо отрабатывать так, как этого хочет грантодатель, – это очень скверный путь. Я же видела этих людей – до грантов и после. Люди начинают работать действительно против своей страны, начинают лгать, это все нехорошо. Это страшно портит людей. Именно портит. Получается, на сжатие он был хорош, а на растяжение не выдерживает. Я так не могу, у меня другие убеждения». Из-за этих же убеждений Ирина отказалась вступать в Московскую Хельсинскую группу. «Если бы <…> действительно боролись за выполнение Хельсинкского соглашения, тогда все Хельсинкские группы мира должны были грудью встать против распада СССР, против раздергивания на части Югославии. Вы видели эти груди? Нет? А почему? А просто за это не платили»1.

«Человек и человек», «человек и общество», «человек и Бог» – вот три вечные темы, требующие особого внимания пишущего. Личная и творческая история, литературные интересы и пристрастия сделали из Ирины Ратушинской автора с уникальным взглядом на мир. И ее тексты – как стихотворные, так и прозаические – заслуживают самого вдумчивого чтения. Ибо в них воплощены духовные ценности и отражено бытие зрелой независимой личности. Обратимся к произведению «Серый – цвет надежды», изданному в восемнадцати странах. Серый – цвет арестантской робы, символизирующий, казалось бы, безысходность и страдание, – неожиданно оказывается «цветом надежды». Этот парадокс очень точно передает мироощущение автора, ведущего жесткое повествование, беспощадно честного в осмыслении былого.

Текст приближается к уровню широко известной «лагерной» литературы. «Серый – цвет надежды» опубликован в Лондоне в 1989 году. Это был первый год эмиграции – Ратушинская получила возможность без оглядок на главлитовскую цензуру писать о перипетиях нравственного противостояния системе. Героинями ее книги стали женщины-политзаключенные, отбывавшие срок в мордовском лагере ЖХ – 385/3-4 (Малая зона). Предвидя читательскую реакцию, автор поясняет: «Отвечу сразу: вымыслу в этой книге места нет»2. Книга ценна не только мастерским описанием суровых реалий лагерной жизни, но и замечательными психологическими портретами, например, известной правозащитницы Татьяны Великановой. Бесценны и комментарии автора, самонаблюдения, помогающие понять суть ее характера, нравственные установки, этапы становления: «То, что я политическая, вызывает законный интерес во всех клетках. И приходится мне рассказывать все сначала: и про права человека, и про стихи, и стихи читать – для всех, на весь вагон. Благо конвойный и сам заинтересован и разговору не мешает. Теперь мои европейские и американские аудитории удивляются, как это я все помню наизусть и как легко отвечаю на вопросы. А это потому, леди и джентльмены, что мои первые большие аудитории – залы не меньше, чем на сто человек, – вот эти были столыпинские вагоны, где большинство меня даже не видело – только слышало голос. И стихи надо было читать как можно проще, и на вопросы отвечать – понятно, не умничая, выбирая простые слова, как делаю я сейчас по-английски»3. И там же, обращаясь к своим соратникам, говоря об отношении к надзирателям: «Поэтому вы, глядя на очередной винтик этой машины <…>, если уж совсем ни-чего в нем не найдете от человека, то вспомните, что тараканов из дома выводят без ненависти, разве только с брезгливостью. А они, вооруженные, сытые и наглые, – всего лишь вредные насекомые в нашем большом доме, и рано или поздно – мы их выведем и заживем в чистоте. Ну не смешно ли им претендовать на наши бессмертные души?»4

Позднее Ирина так определит суть повествования: «…в этой книге линия ‘как мы выживали и что надо для этого делать’ – одна из главных. Я старалась описать, каким способом достойно пройти через все, не сломавшись, не подписав всякие там ‘помиловки’, не отказавшись от своей веры, от своих убеждений, не оклеветав других и себя. Это возможно, если не сдыхать от страха»5.

Ирина Борисовна отвергла предложение Роберта Бернштейна (Robert L. Bernstеin), мегавлиятельного американского издателя, президента Random House и основателя правозащитной организации USA Helsinki Watch, организовать движение Helsinki Watch в Англии, зная о возможных последствиях отказа. В результате продажа на Западе книги «Серый – цвет надежды» была сорвана. Но сама Ратушинская об этом ничуть не жалеет. Ибо, как уже было сказано выше, обращается только к Богу как к нравственному камертону. Об этом – и в стихотворении «Письмо в 21-й год», посвященном Николаю Гумилеву (оно тоже фигурировало в обвинении):

 

Оставь по эту сторону земли

Посмертный суд и приговор неправый.

Тебя стократ корнями оплели

Жестокой родины забывчивые травы.

Из той земли, которой больше нет,

Которая с одной собой боролась,

Из омута российских смут и бед –

Я различаю твой спокойный голос.

Мне время – полночь – четко бьет в висок.

Да, конквистадор! Да, упрямый зодчий!

В твоей России больше нету строк –

Но есть язык свинцовых многоточий.

Тебе ль не знать? Так научи меня

В отчаянье последней баррикады,

Когда уже хрипят: «Огня, огня!» –

Понять, простить – но не принять пощады!

И пусть обрядно кружится трава –

Она привыкла, ей труда немного.

Но, может, мне тогда придут слова,

С которыми я стану перед Богом.

 

Религиозная тема Высшего – Божьего – суда не раз прозвучит в поэзии Ратушинской.

 

Господи, что я скажу, что не сказано прежде?

Вот я под ветром Твоим в небеленой одежде –

Между дыханьем Твоим и кромешной чумой,

Господи мой!

Что я скажу на допросе Твоем, если велено мне

Не умолчать, но лицом повернуться к стране –

В смертных потеках, и в клочьях, и глухонемой,

Господи мой!

Как ты решишься судить,

По какому суду?

Что Ты ответишь, когда я прорвусь и приду –

Стану, к стеклянной стене прислонившись плечом

И погляжу,

Но тебя не спрошу ни о чем.

 

В автобиографическом эссе «Моя родина» (1982) Ратушинская рассказывает об истоках своего творчества: «Какой-то шок (ток) обрушился на меня в мои 24 года, когда в течение одной недели, почти одновременно (книги дали ненадолго) я прочла Мандельштама, Цветаеву, Пастернака! Это буквально сбило меня с ног, физически, с бредом и температурой! Мне открылась бездна, и, в отличие от всех порядочных кошмаров, я была не на краю – о нет! Я была внизу, в той самой бездне, а край – где-то недосягаемо далеко вверху! Захрустело и зашаталось мое представление о нашей литературе и о нашей истории. И все это наложилось на бунтовщические порывы, что были во мне всегда, что я себя помню»6.

О поэтическом становлении Ратушинской емко сказал Юрий Кублановский в послесловии к сборнику «Вне лимита», метафорично определяя новейшую российскую поэзию в качестве «повивальной бабки свободы»: «Ратушинская приняла поэзию не как ‘Игру’, не как наинежнейшую область изящной словесности и культуры, но – как служение, как исповедь, проповедь, самое бытие»7.

Требовательное отношение поэтессы к родине вызывает в памяти яростные филиппики Алексея Хомякова, в свое время гневно восклицавшего: «В судах черна неправдой черной и игом рабства клеймена», «Всей этой силой, этой славой, / Всем этим прахом не гордись!..»

 

И за крик из колодца «мама!»,

И за сшибленный с храма крест,

И за ложь твою: «Телеграмма»,

Когда с ордером на арест, –

Буду сниться тебе, Россия…

В окаянстве твоих побед,

В маяте твоего бессилья,

В похвале твоей и гульбе,

В тошноте твоего похмелья –

Отчего прошибает испуг?

Все отплакали, всех отпели –

От кого ж отшатнешься вдруг?

Отопрись, открутись обманом,

На убитых свали вину –

Все равно приду и предстану,

И в глаза твои загляну!

                                         1984

 

Юрию Кублановскому принадлежат справедливые строки об Ирине Ратушинской: «…попрек, обличенье (когда оно носит ‘библейский’, религиозный характер) – полноправная часть взыскательной конструктивной любви»8.

И действительно, Ратушинская, отождествляя родную землю со злом, в то же время обращается к ней со своеобразной молитвой:

 

Да зачтется ей боль моего поколенья,

И гордыня скитаний,

И скорбный сиротский пятак –

Материнским ее добродетелям во искупленье –

Да зачтется сполна.

А грехи ей простятся и так.

 

Тема молитвы за Россию обретает особую силу эмоционального накала, когда звучит в стихотворении, написанном на мордовской зоне:

 

Двери настежь, и купол разбит,

И, дитя заслоняя рукою,

Богородица тихо скорбит,

Что у мальчика ножки босые

И опять впереди холода,

Что так страшно по снегу России –

Навсегда – неизвестно куда –

Отпускать темноглазое чадо,

Чтоб и в этом народе распять…

Не бросайте каменья, не надо!

Неужели опять и опять –

За любовь, за спасенье и чудо,

За открытый бестрепетный взгляд

Здесь найдется российский Иуда,

Повторится российский Пилат?

А у нас, у вошедших, – ни крика,

Ни дыхания – горло свело:

По Ее материнскому лику

Процарапаны битым стеклом

Матерщины корявые буквы!

И младенец глядит, как в расстрел:

Ожидайте, я скоро приду к вам –

В вашем северном декабре.

Обожжет мне лицо, но кровавый

Русский путь я пойду до конца,

Не спрошусь вас – из силы и славы, –

Что вы сделали с домом Отца?

И стоим мы пред Ним изваянно,

По подобию сотворены,

И стучит нам в виски, окаянным,

Ощущение общей вины.

Сколько нам на крестах и на плахах

Сквозь пожар материнских тревог

Очищать от позора и праха

В нас поруганный образ Его?

Сколько нам отмывать эту землю

От насилия и ото лжи?

Внемлешь, Господи?

Если внемлешь,

Дай нам силы, чтоб ей служить.

 

Василий Аксенов отмечал, что Ратушинская «превращается в еще один мученический символ всемирной совести». В предисловии к сборнику стихов «Я доживу» он писал: «Когда я читаю Иринины строки, подобные вот этим: ‘Мандельштамовской ласточкой / Падает к сердцу разлука. / Пастернак посылает дожди, / А Цветаева – ветер./ Чтоб вершилось вращенье вселенной / Без ложного звука, / Нужно слово – и только поэты / За это в ответе’ – я не могу не представить себе гонителей русской поэзии в виде какого-то грязного стада»9. Показательна и гневная реакция Иосифа Бродского на осуждение Ратушинской: «Политическое судопроизводство преступно само по себе; осуждение же поэта есть преступление не просто уголовное, но прежде всего антропологическое, ибо преступление против языка, против того, чем человек отличается от животного. На исходе второго тысячелетия после Рождества Христова осуждение двадцатилетней женщины за изготовление и распространение стихотворений неугодного государству содержания производит впечатление дикого неандертальского вопля – точнее, свидетельствует о степени озверения, достигнутого первым в мире социалистическим государством».

Сама Ратушинская дает понять, что ее осудили не только из-за стихов, – дело в неугодной гражданской позиции: «Вот, например, отправили Сахарова в Горький – с какой формулировкой? ‘По настоятельным просьбам советской общественности’. Прекрасно. Мы с мужем – чем мы не общественность? – просто пишем открытое письмо с адресом, подписями и так далее – мол, мы не та часть советской общественности, от имени которой вы это делаете… Мы не можем помешать вашим мерзостям, но мы лишаем вас права делать их от нашего имени»10.

Это ее признание ассоциируется со стихотворением-метафорой «Моему незнакомому другу»11:

 

На моей половине мира

Распускают хвосты кометы.

На моей половине века –

Мне в глаза – половина света.

На моей половине – ветер

И чумные пиры без меры.

Но прожектор по лицам светит

И стирает касанье смерти.

И отходит от нас безумье,

И проходят сквозь нас печали,

И стоим посредине судеб,

Упираясь в чуму плечами.

Мы задержим ее собою,

Мы шагнем поперек кошмара.

Дальше нас не пойдет – не бойтесь

На другой  половине шара.

                        1984 ЖХ-385/ 3-4, Мордовия

 

Eдинственный российский поэтический сборник Ратушинской был опубликован в 2012 году12. Но она не перестает писать – только ее творчество приняло уединенный характер, гражданская активность выражается на пространстве интернета, в Живом Журнале13. В нем можно найти и ее предельно откровенные размышления о текущем моменте, в том числе ее отношение к событиям на Украине и в ее родной Одессе, о возвращении Крыма в Россию. Она остро реагирует на проявления русофобии, делится видением русской идентичности, подчеркивая: «…говорить, что русские – не тот народ, извините, <…> не буду никогда»14. В зарисовках о последней поездке в Севастополь спустя несколько десятилетий после первой она отмечает: «…было интересно: что изменилось? <…> Что потом?» – ей понравился ответ на этот вопрос на одном из крымских плакатов: – «Да хоть камни с неба, мы – на Родине!» Впечатления от общения с севастопольцами изложены ею емкой фразой: «…было очень хорошо среди своих»15.

Опубликованное в ЖЖ стихотворение «Русские» написано по следам трагических событий – массового сожжения людей в Доме профсоюзов Одессы:

 

Закаменело?

Не плачется? Так и не плачь.

Их уже не защитили, и защитят ли других?

Пепел прибоем колотится в сердце.

Глумится палач.

Вымощен путь из намерений –

Ясно, благих.

Русские, русские, русские:

Вот имена.

Чем ты оплатишь их огненный смертный венец?

Лгали тебе: не свои, раз другая страна?

Вот и болит –

Эту ложь вырывать из сердец16.

 

Понятно, что такая позиция литератора нравится не всем из вчерашних поклонников. Так, ей пишут: «Вы – действительно Ирина Ратушинская? Та самая несгибаемая диссидентка… Признайтесь, что <…> блог фейковый…» Ответ Ратушинской: «Та самая. В профиль загляните. Там же написано: русская и православная. В таком качестве и посадили, в таком качестве и пишу. И сейчас ни под кого не гнусь…»

В том же ЖЖ Ирина обстоятельно отвечает на другие вопросы – «почему не уезжает из России» и почему «вы говорили тогда и молчите сейчас? В России же ничего не изменилось…» – «Объясняю. Утверждение, что в России ничего не изменилось, – голословно. В программе КПСС был пункт: ‘победа коммунизма во всем мире’ <…> Где сейчас КПСС с этими притязаниями? РФ, при всех ее достоинствах и недостатках, на мировое господство не претендует, а напротив, выступает за многополярный мир… <…> Я отнюдь не утверждаю, что в РФ все идеально, идеальных стран вообще нет. К сожалению, безобразий хватает. И нам их тут еще разгребать и разгребать. Но, понимаете, я никогда не была среди тех, кто мечтал уничтожить Россию или подставить ее под оккупацию. А всегда – среди тех, кто хотел сохранить ее именно Россией. И сделать лучше, а не убить; и никогда не была среди тех, кого русский народ не устраивает. Мне, русской, он – свой, хотя и без всякой идеализации. Просто – свой. Родной и понятный…»17

Ирина крестилась в 23 года. В Мордовии, несмотря на строжайшие запреты, носила вырезанный супругом крестик; изучала вместе с Татьяной Великановой книгу Экклезиаста; в Англии стала духовной дочерью митрополита Антония Сурожского. Приверженность Ратушинской православным ценностям проявляется и в ее тревоге по поводу необоснованных нападок на Русскую Православную Церковь. Отличительной чертой Ирины остается оптимизм, определяемый общим религиозным восприятием цельного мира как данность, как испытание и как благо:

 

Белый олень, золотые рога.

Девочка спит на краю четверга.

Маятник ходит за Млечным путем.

Как мы летаем, когда мы растем!

 

Девочка спит. Под щекой кулачок.

Сторож над пропастью – серый волчок.

Сыплются звезды и светится снег.

Сказочных санок нездешний разбег –

 

Свист под полозьями – треск – разворот…

Это во сне или землю трясет?

Где я?

Подвал, и труха с потолка.

Сани, куда же вы без седока?

 

– Серый волчок, что там сверху за вой?

– Слышишь снаряд – значит, это не твой.

Ты не тревожься, ты спи и расти.

Знаешь ведь: нас обещали спасти18.

 

Она была и остается прежде всего поэтом. Поэтом религиозным, а не просто «духовным». Эта религиозность определяет и ее человеческую, и ее гражданскую позицию. Суть философского отношения Ратушинской к бытию отражена в стихотворении «Полоса». Оно написано в прошлом году, после ее дня рождения, омраченного тяжелой болезнью, с которой она продолжает бороться и сейчас:

 

Вот такая долгая полоса,

Неуютная и бесплодная.

Ни травинки малой, ни колоска.

То калёная, то холодная.

Не сказать, что страшная полоса:

Бытовая она, потная.

Сохнет рот. Неласково телесам.

Что поделать,

На то и взлетная19.

 

…Жизнь и творчество Ирины Борисовны Ратушинской сложились в разных тонах. Яркие оптимистичные строки поэта сглаживают страницы «серого», вселяют веру в возможность человека жить по совести. Это характер, призвание, дар.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. http://rulife.ru/old/mode/article/47

2. Ирина Ратушинская. Серый – цвет надежды. – London: Overseas Publications Interchange Ltd. 1989. C. 5.

3. Там же. С. 25.

4. Там же. С. 232.

5. Марина Нефедова. Миряне. Кто они? Как в православии найти самого себя. – «Никея», 2016. С. 47.

6. Ирина Ратушинская. Стихи. СПб.: Изд-во «Эрмитаж», 1984. С. 11.

7. Ратушинская, Ирина Борисовна. Вне лимита : Избранное / Сост. и предисловие Ю. Кублановского. Вступит. статья И. Геращенко. – Франкфурт-на-Майне: Посев, 1986. С. 120.

8. Указ. соч. С. 120.

9. Ратушинская, Ирина Борисовна. Я доживу. Стихи. / Вступ. слово от изд-ва. Предиcл. В. Аксенова. Вступит. статья И. Найхиной. – Л. – Нью-Йорк: Центр культуры эмигрантов из Советского Союза, 1986.

10. http://rulife.ru/old/mode/article/47

11. Стихотворение посвящено Дэвиду Макголдену, участнику западной правозащитной кампании за досрочное освобождение И. Ратушинской.

12. Ирина Ратушинская. Стихотворения. – М.: Бастиан Books. 2012.

13. http://i—kassia.livejournal.com

14. Марина Нефедова. Указ. соч. С. 73.

15. http://i—kassia.livejournal.com от 24 авг. 2014.

16. http://i—kassia.livejournal.com от 5 мая 2014.

17. http://i—kassia.livejournal.com/27794.html от 24 июня 2014.

18. http://i—kassia.livejournal.com от 3 января 2015.

19. http://i—kassia.livejournal.com/27624.html от 5 марта 2016.

magazines.gorky.media

Ирина Ратушинская - Стихотворения. Книга стихов читать онлайн

Ирина Ратушинская

Стихотворения

Ирина Ратушинская родилась в 1954 году в Одессе. В конце семидесятых, окончив университет, переехала в Киев к мужу. В сентябре 1982 года «за антисоветскую агитацию и пропаганду» Ирина была арестована. Приговор — 7 лет лишения свободы и пятилетняя ссылка. Формулировка обвинения была «за распространение клеветы на советскую власть в стихотворной форме». А в качестве доказательств в деле фигурировали несколько ранних стихотворений. Это был один из последних политических процессов в СССР — и небывало суровый приговор для молодой женщины.

Ирина продолжала писать и в заключении. Официально политзон (как и политзаключённых) в СССР не было, вместо них были номерные «железнодорожные хозяйства» — ЖХ. Потом, через несколько лет, в книге «Серый — цвет надежды» Ирина описала мордовские лагеря, колонию «для особо опасных преступников», голодовки, долгие недели карцера. Странно и даже немного страшно видеть под светлым, почти детским стихотворением что-то вроде «1982 год. Тюрьма КГБ».

К счастью, в 1986 году после множества писем и обращений Ирину досрочно освободили. Переданные из заключения стихи несколько раз издавались за рубежом, и одна из книг попала в руки Рональда Рейгана. Так судьба Ирины оказалась темой, обсуждавшейся на самом высоком уровне, а её освобождение стало одним из условий очередного тура переговоров. В судьбе Ратушинской приняли участие Франсуа Миттеран, Маргарет Тэтчер.

Но когда после освобождения они с мужем выехали для лечения в Великобританию, обоих лишили советского гражданства. Следующие девять лет они провели в эмиграции.

Ирина много писала и публиковалась. По приглашению Рональда Рейгана побывала в США. Из-за отказа принимать участие в деятельности, направленной против России, возникли проблемы с публикациями.

В 1992 году Ирина родила двоих сыновей. Когда детям настало время идти в школу, они с мужем подали документы на получение российского гражданства.

С 1998 года Ирина живёт в Москве. Её книги изданы в 18 странах. В России вышли романы «Одесситы», «Наследники минного поля», «Тень портрета» и написанный в соавторстве роман-буриме «Золотой эшелон».

«Стихотворения» — первая книга стихов Ратушинской, выходящая в России. Мы гордимся, что именно издательству «БастианBooks» выпало сделать читателям этот чудесный подарок.

Уцелевшие ранние стихи

«Под соборными сводами вечными...»

Под соборными сводами вечными,
Босиком по пыльным дорогам,
С обнажённо дрожащими свечками
Люди ищут доброго Бога.

Чтобы Он пожалел и понял
Сквозь убийства, бред и обманы,
Чтобы Он положил ладони
На висок, как на злую рану,

Чтоб увидел кричащие лица,
Темень душ и глаза без света,
Чтоб простил дурака и блудницу,
И священника, и поэта.

Чтобы спас беглеца от погони,
Чтобы дал голодающим хлеба...
Может, Бог — это крест на ладони?
Может, Бог — это тёмное небо?

Как к Нему отыскать дорогу?
Чем надежду и боль измерить?
Люди ищут доброго Бога.
Дай им Бог найти и поверить.

1970 Одесса

О НЕПОНЯТНЫХ ЗВУКАХ НА КОММУНАЛЬНОЙ КУХНЕ

Тучи по небу мотаются зря.
Скучно и мокро в конце сентября.
Дождик холодный в окошко стучит,
Лапка мохнатая тихо шуршит.

Как хорошо посидеть вечерком
В старой калоше за сундуком!

Чёрная ветка скребётся в стекло,
За сундуком и темно, и тепло:
Запах корицы и полный уют.
Возле плиты тараканы поют.

Тихая песенка еле слышна,
Кажется грустной немножко она.

Как хорошо здесь шуршавчиком[1] жить,
Когти о плинтусы тихо точить,
В давней газете статью прочитать,
Ухом лохматым слегка пошуршать,

В норку к мышам на чаёк заглянуть
И, воротившись в калошу, заснуть.

1970 Одесса

Странный сон приснился мне сегодня:
Расстрелять меня должны на рассвете.
И сижу я в бетонном подвале,
А рассвета из подвала не видно.
И является мой одноклассник.
Мы сидели с ним за одной партой,
И катали друг у друга заданье,
И пускали бумажного змея
(Правда, он не взлетел почему-то...)
Одноклассник говорит:
— Добрый вечер.
Как тебе не повезло. Очень жалко.
Ведь расстрел — это так негуманно.
Я всегда был за мягкие меры.
Но меня не спросили почему-то,
Сразу дали пистолет и прислали.
Я ведь не один, а с семьёю.
У меня жена и дети: сын и дочка.
Вот, могу показать фотографии...
Правда, дочка на меня похожа?
Понимаешь, у меня старуха-мама,
Мне нельзя рисковать её здоровьем.
Нам недавно дали новую квартиру,
В ванной — розовые кафельные стены.
А жена хочет стиральную машину.
Я ведь не могу... И бесполезно...
Всё равно мы ничего не изменим.
А у меня путёвка в Крым, в санаторий.
Ведь тебя же всё равно... на рассвете.
Не меня бы прислали, так другого,
Может быть, чужого человека.
А ведь мы с тобой вместе учились
И пускали бумажного змея.
Ты представить себе не можешь,
Как мне тяжело... Но что делать?
Я всегда переживаю ужасно,
У меня на прошлой неделе
Появился даже седой волос.
Ты ведь понимаешь... работа!
И смущённо смотрит на манжеты,
И боится со мной встретиться взглядом.
А рассвета из подвала не видно,
Но, наверно, он уже наступает,
И в растрёпанном ветрами небе
Косо падают
бумажные
змеи.
И тогда он пистолет берёт с опаской
И, зажмурившись, стреляет мне в спину.

1970 Одесса

ПЕСНЯ КОШКИ, КОТОРАЯ ГУЛЯЕТ САМА ПО СЕБЕ


libking.ru

Скончалась писательница Ирина Ратушинская - Православный журнал "Фома"

5 июля умерла Ирина Борисовна Ратушинская (1954-2017) – поэт, прозаик, автор киносценариев.

В начале 1980-х годов Ратушинская была арестована “за антисоветскую агитацию и пропаганду” с формулировкой  “За распространение клеветы на советскую власть в стихотворной форме”. Однако в 1985 году ее досрочно освободили. После выхода на свободу Ирину и ее мужа лишили советского гражданства. Долгое время они жили за границей, где Ратушинская преподавала в американском университете. Ее творчество стало известно за рубежом: книги Ратушинской изданы в 18 странах. О годах, проведенных в колонии, писательница рассказала в автобиографической книге «Серый – цвет надежды». С этой надеждой Ирина не расставалась никогда, она помогла ей перенести все тяготы заключения и не озлобиться на свою судьбу. Ратушинская была верующим человеком. Духовным отцом писательницы был митрополит Антоний Сурожский. В 1998 года она вернулась в Россию и продолжала писать. Свое последнее стихотворение Ирина Ратушинская написала совсем недавно – 16 июня 2017 года:

 

Ангелы, ангелы, спойте вместе со мной!
Столько радости на лугу цветёт,
Столько радости в облаках плывёт,
А в кустах там смотрит ёжик, такой смешной.

Ангелы, ангелы, потанцуйте со мной!
Я хоть маленькая, а в хоровод могу.
Вместе весело, в хоровод же нельзя одной.
А нельзя – плохое слово тут, на лугу.

Ангелы, ангелы, возьмите меня летать!
Ну, пожалуйста, не говорите «нет».
Ой, как здорово… Ясно, и всё видать!
Выше, выше - где башни, и этот свет!

 

Мы предлагаем вашему вниманию отрывки из интервью, воспоминаний и стихи Ирины Ратушинской.

 

"...мне, как и многим из моего поколения, еще предстояло найти Бога, как-то выйти с Ним на контакт. Но когда я, наконец, дорвалась и прочитала Библию, Евангелие, то поняла, что уже нашла Его через книги. А книги-то в основном были русской классикой. То есть — душу мою спасали православные авторы. Именно благодаря им, я, ребенком, не осталась без духовного руководства".

"Посадили меня в 1982 году, в 28-летнем возрасте. Я была молода, энергична и собиралась стойко переносить все неизбежные трудности тюрьмы, одиночной камеры и лагеря. Меня обвинили в написании стихов православного содержания — что же, не меня первую преследует безбожная власть. И чего стоит вера, если человек не готов за нее пострадать. Но вряд ли мне удалось бы выдержать, не сломаться, не будь у меня на плече Божией Руки".

Целиком: Никто не посмел сорвать крест. Интервью с Ириной Борисовной Ратушинской

 

"Когда мы приехали в Лондон, нас отвели в православный храм. И мы увидели монаха в каких-то сандалиях, который мыл пол. Оказалось, что это митрополит Антоний Сурожский, ставший впоследствии духовным отцом нашей семьи. Он после с улыбкой говорил: «Я ведь живу при храме. А раз я здесь живу, то кому же и пол мыть?» Штатных уборщиц он не держал.

"С владыкой Антонием я познакомилась в декабре 1986 года. Меня как раз освободили из политлагеря, и после этого мы с мужем приехали в Англию. Владыка Антоний был первый священник, которого я видела в течение пяти лет. При советской власти заключенные не могли встречаться со священниками, для нас это было достаточно тяжело, потому что умереть в лагере вероятность была достаточно большая, и мы прекрасно знали, что если умирать — то без исповеди и причастия. Когда я оказалась в Лондоне, моя подруга Алена Кожевникова немедленно вникла в суть проблемы и сказала: «Пойдем, я познакомлю тебя с владыкой Антонием. Он все твои перипетии знает и готов с тобой встретиться». Когда мы вошли в храм, мы увидели монаха в черной одежде и в сандаликах, который мыл пол в храме. Это и был митрополит Антоний Сурожский".

Целиком: Воспоминания Ирины Ратушинской о владыке Антонии

 

 

***
Этот вечер для долгой прогулки.
Серый час, как домашняя кошка,
Тёплой тенью скользит у колена,
А подъезды печальны и гулки.
Ты надень свою старую куртку.
Мы набьём леденцами карманы
И пойдём, куда хочется сердцу,
Безо всякого дельного плана.
По заросшим ромашкой кварталам,
Где трамвай уже больше не ходит,
Где открытые низкие окна,
Но старушек в них прежних не стало.
Так мы выйдем к знакомому дому,
И увидим на спущенной шторе
Тень хозяина, и улыбнёмся:
Кто сегодня в гостях, с кем он спорит?
Мы замедлим шаги: не зайти ли?
Но заманят нас сумерки дальше,
Уведут, как детишек цыгане,
Как уже много раз уводили.
И тогда, заблудившись, как дети,
В незнакомом обоим предместье,
Вдруг очнёмся: мы живы и вместе!
И вернёмся домой на рассвете.

1984 ЖХ-385/2 ШИЗО, Мордовия

 

***

Под соборными сводами вечными,
Босиком по пыльным дорогам,
С обнажённо дрожащими свечками
Люди ищут доброго Бога.
Чтобы Он пожалел и понял
Сквозь убийства, бред и обманы,
Чтобы Он положил ладони
На висок, как на злую рану,
Чтоб увидел кричащие лица,
Темень душ и глаза без света,
Чтоб простил дурака и блудницу,
И священника, и поэта.
Чтобы спас беглеца от погони,
Чтобы дал голодающим хлеба...
Может, Бог - это крест на ладони?
Может, Бог - это тёмное небо?
Как к Нему отыскать дорогу?
Чем надежду и боль измерить?
Люди ищут доброго Бога.
Дай им Бог найти и поверить.

1970, Одесса

 

***
Добрый зверь,
Который со мной в ладу,
Тот, которого я у двери жду,
Кого можно ловить за штанины,
Тот, нелепо ходящий, длинный,
У кого в задних лапах приятно спать
На ленивом и мягком звере «кровать»,
Кто с утра наливает мне белого зверя
Под названием «молоко», —
Говорят, теперь далеко.
Врут.
Не верю.
Он сейчас придет. Я сижу в окне.
Добрый, теплый зверь, он придет ко мне.
Не заметив тех — как насквозь пройти,
Странных запахов нанеся в шерсти,
Он ко мне придет.
Я к нему скакну:
Зря ль я службу нес твоему окну?
Зря ли ждал, никому не веря,
У твоей, у холодной двери?
Мою песенку, как натек свечной,
Не спугни тогда, мой живой ручной!

 

***

Верьте мне, так бывало часто:
В одиночке, в зимней ночи
— Вдруг охватит теплом и счастьем,
И струна любви прозвучит.
И тогда я бессонно знаю,
Прислонясь к ледяной стене:
Вот сейчас меня вспоминают,
Просят Господа обо мне.
Дорогие мои, спасибо
Всем, кто помнил и верил в нас!
В самый лютый острожный час
Мы, наверное, не смогли бы
Всё пройти — из конца в конец,
Головы не склонив, не дрогнув —
Без высоких ваших сердец,
Озаряющих нам дорогу.

1986 Киев

 

***
Четыре утра
еще не конец мира
не плачь мой сверчок

 

foma.ru

Ирина Ратушинская - Стихотворения. Книга стихов читать онлайн

«Есть далёкая планета...»

Есть далёкая планета.
Там зелёная вода.
Над водою кем-то где-то
Позабыты города.
Между белыми домами
Чутко дремлет тишина.
Смыты мягкими дождями
С древних башен письмена.
В мелких трещинах — колонны,
Тёплый камень — как живой,
Оплетённый полусонной
Дерзко пахнущей травой.
А планета всё забыла,
Всё травою поросло.
Ветер шепчет: что-то было,
Что-то было, да прошло.
А весна поёт ветрами,
Плачет медленно вода
И дрожит над городами
Небывалая звезда.
Умудрённо и тревожно
Смотрят рыбы из реки,
В тёмных травах осторожно
Пробираются жуки,
Птицы счастливы полётом,
Вечно светел белый свет...
Может, снова будет что-то
Через много-много лет?

1971 Одесса

«Будет время — в тёмном покое...»

Будет время — в тёмном покое
Без расчёта
И без обмана
Чьё-то сердце возьму
Рукою —
И перчатку снимать не стану!
Променяю
Слабость на силу,
Никого не прося о чуде —

Без оглядки на то, что было!
Без опаски за то, что будет!
Пусть мне будут чёрные кони
Вместо бледных цветов в конверте!
Я пройду по чьей-то ладони
Параллельно
Линии смерти.
Уведу с дороги, посмею,
Брошу в ноги —
Свою причуду...
Я свою судьбу в лотерею
Проиграю —
И позабуду!

И без жалости расставаясь,
Не допив до конца стакана,
Может быть,
Я в грехах покаюсь.
Но, скорее всего,
Не стану.

1972 Одесса

«Трубы, большие и маленькие...»

Трубы,
большие и маленькие.
Я иду по крыше.
Звёзды как сажей вымазаны:
Чёрные, не блестят.
Полночь на переломе.
Летучие мыши
В этот час на прогулку
Выводят своих
мышат.
Провод дрожит, натянутый.
Я —
над асфальтовой пропастью.
Тёмные окна ставнями
В сонное небо глядят.
Ветер трясёт антеннами.
Флюгера старые лопасти
На поворотах жалобно,
Как дворняга,
скулят.
На чердаках играет
В прятки
нечисть лохматенькая,
Паучьих снастей сплетения
Выбелены
луной...
Не будите лунатиков!
Не будите
лунатиков!
Пускай они, зачарованные,
Ходят над вашей землёй.

1972 Одесса

«Вы знаете, как начинается самоубийство?..»

Вы знаете,
Как начинается самоубийство?
Учите на память:
Не будет ни слёз, ни последней записки,
Ни самокопанья.
Ни слова «прощайте»,
Ни потустороннего взгляда —
Не будет.
И не вспоминайте.
Не надо.
Да встаньте с колен!
И себя не казните — не место!

...Убрать на столе.
Не забыть бы чего.
Как к отъезду.

1973 Одесса

«Не надо просить о помощи...»

Не надо просить о помощи.
Мир этот создан
мастерски.
Что будет —
Зачем загадывать,
А горечь уже прошла.
Пойду отражаться
полночью
В пустых зеркалах
парикмахерских
И многократно гаснуть
С другой стороны стекла.
На грани воды
и месяца
Остановлю мгновение:
Шагну,
запрокинув голову,
Ладонью скользну в пустоту.
И стану случайным отблеском,
Мелькнувшим обманом
зрения,
Как отражение девочки,
Которой нет
на мосту.

1973 Одесса

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАНС

Ах, какое наступило злое время —
С каждым часом тяжелее тишина.
Рассветает, дон Алонсо, — ногу в стремя,
Жребий брошен — вам теперь судьба одна.

Вам не будет ни креста, ни пьедестала,
Ваша рыцарская доля нелегка.
Дай вам Боже, чтоб сражаться не устала,
Дон Алонсо, ваша верная рука!

Вам не надо ни молитвы, ни награды,
Вы не служите ни Богу, ни царю —
Только знаете, что может быть, когда-то
Я за подвиг вам улыбку подарю.

Ногу в стремя, дон Алонсо, рассветает!
Дайте шпоры, пусть поскачет вороной,
Поспешите — я давно вас ожидаю,
Замурована за каменной стеной.

У подъёмного моста заржавел ворот
И давно весёлых песен не поют.
Дон Алонсо, надо мной сомкнулся город —
И драконы в этом городе живут.

Я сижу, склонясь над бледными шелками,
Чья-то поступь по булыжнику слышна...
Дон Алонсо, как мне страшно вечерами,
Как хочу я вас увидеть из окна!

Как я выбегу, заплакав, на дорогу,
Обниму колени вашего коня...
Дон Алонсо, поспешите, ради Бога,
Отыщите в страшном городе меня.

1976 Одесса

«Мы играли в прятки...»

Мы играли в прятки
Посреди двора.
И кого-то звали —
Ужинать пора.

Вечер всё тянулся,
Кончиться не мог.
Он играл, наверно,
В бабушкин клубок.

Старая считалка,
Тоненькая нить...
И мгновенье было —
Не остановить!

Мы не знали слова,
Чтоб его назвать.
И кричали просто:
— Я иду искать!

1976 Одесса

«Моя фортуна весела...»

Моя фортуна весела —
Она прощает мне измены,
И я движением надменным
Сметаю фишки со стола.

И, может быть, она добра —
Она умеет так смеяться,
Как это делают паяцы,
Вставая с пыльного ковра.

И сколько раз её крыла
Чертили вечер надо мною,
И чтоб свести рука с рукою
Меня с тобой, — она, смела,
Кольцо бросала золотое.
Но я подарка не брала.

1976 Одесса

«Скажи мне правду, цыганка...»


libking.ru

Книжки :: Поэтическая серия :: «Стихотворения». Ирина Ратушинская

Избранные тексты из книги Ирины Ратушинской «Стихотворения»


 

ОДНОКЛАССНИК

Странный сон приснился мне сегодня:
Расстрелять меня должны на рассвете.
И сижу я в бетонном подвале,
А рассвета из подвала не видно.
И является мой одноклассник.
Мы сидели с ним за одной партой,
И катали друг у друга заданье,
И пускали бумажного змея
(Правда, он не взлетел почему-то...)
Одноклассник говорит:
— Добрый вечер.
Как тебе не повезло. Очень жалко.
Ведь расстрел — это так негуманно.
Я всегда был за мягкие меры.
Но меня не спросили почему-то,
Сразу дали пистолет и прислали.
Я ведь не один, а с семьёю.
У меня жена и дети: сын и дочка.
Вот, могу показать фотографии...
Правда, дочка на меня похожа?
Понимаешь, у меня старуха-мама,
Мне нельзя рисковать её здоровьем.
Нам недавно дали новую квартиру,
В ванной — розовые кафельные стены.
А жена хочет стиральную машину.
Я ведь не могу... И бесполезно...
Всё равно мы ничего не изменим.
А у меня путёвка в Крым, в санаторий.
Ведь тебя же всё равно... на рассвете.
Не меня бы прислали, так другого,
Может быть, чужого человека.
А ведь мы с тобой вместе учились
И пускали бумажного змея.
Ты представить себе не можешь,
Как мне тяжело... Но что делать?
Я всегда переживаю ужасно,
У меня на прошлой неделе
Появился даже седой волос.
Ты ведь понимаешь... работа!
И смущённо смотрит на манжеты,
И боится со мной встретиться взглядом.
А рассвета из подвала не видно,
Но, наверно, он уже наступает,
И в растрёпанном ветрами небе
Косо падают
                  бумажные
                                змеи.
И тогда он пистолет берёт с опаской
И, зажмурившись, стреляет мне в спину.

 

*  *  *

— Скажи мне правду, цыганка,
К чему мне приснился ветер?
— Неправда. Он тебя любит.
А ветер снится к дороге.

— Скажи мне, цыганка, правда,
У нас судьба на ладони?
— Дай руку. Он тебя любит.
А это — к дальней дороге.

— Цыганка, скажи, к чему же
У нас догорела свечка?
— А это к скорой разлуке
И самой дальней дороге.

— Цыганка, скажи, что это
Неправда! Скажи, цыганка,
Что это не та дорога!
— Не бойся. Он тебя любит.

 

ВАЛЬС С ЗОНТИКОМ, ШАРМАНКОЙ И ПИРОГОМ

Я шляпу надену и выйду гулять
Сегодня в четвёртом часу.
Я дома оставлю буфет и кровать,
А зонтик с собой понесу.

И будут все говорить мне: «Сэр,
Какой замечательный цвет и размер
У вашего зонтика, сэр!..»
И буду я отвечать: «О да,
Такого не видели вы никогда.
Мне тётушка Несси прислала его
На прошлое Рождество!»

Я шляпу надену и щёлкну ключом,
А чтоб веселее идти,
Повешу шарманку через плечо
И буду играть по пути.

И будут все говорить мне: «Сэр,
Какой замечательный звук и размер
У вашей шарманки, сэр!»
И буду я отвечать: «О да,
Такого не слышали вы никогда.
Её подарил мне мой дядюшка Билл
И ручку крутить научил!»

Я шляпу надену, ступлю за порог,
А чтобы подольше гулять,
Возьму с собой сладкий вишнёвый пирог
И буду идти и жевать.

И будут все говорить мне: «Сэр,
Какой замечательный вкус и размер
У вашего кушанья, сэр!..»
И буду я отвечать: «О да,
Такого никто не едал никогда,
Пока я не взялся и сам не испёк
Мой сладкий вишнёвый пирог!»

 

*  *  *

Почему
Половина побегов — во сне?
(О, не бойся — не настигают!)
Темнота пересохла. Дожить бы!
Но в завтрашнем дне —
Половина другая.

От живых, что холодными пальцами правят судьбой,
Из ловушки зеркал,
Что, как устрицы, жадные створки
Приоткрыли — беги!
Не печалься, что там, за тобой.
За тобой ничего.
Вот они уже рвутся на сворке.

По пустыне асфальта,
По тверди —
Нестынущий след
Оставляя,
Сбиваясь,
Защиты просить не умея —
Мы уходим, бежим, задыхаемся...
Нет
Впереди Моисея.

 

*  *  *

А мы остаёмся —
На клетках чудовищных шахмат —
Мы все арестанты.
Наш кофе
Сожжёнными письмами пахнет
И вскрытыми письмами пахнут
Почтамты.
Оглохли кварталы —
И некому крикнуть: «Не надо!»
И лики лепные
Закрыли глаза на фасадах.
И каждую ночь
Улетают из города птицы,
И слепо
Засвечены наши рассветы.
Постойте!
Быть может — нам всё это снится?
Но утром выходят газеты.

 

*  *  *

Этот странный Четверг был на царство рождён,
Но надел шутовской наряд.
И правленье его началось дождём
С четырьмя ветрами подряд.
И на мокрых улицах было темно,
И мело по шоссе огнём,
А утро было отменено —
И никто не спросил о нём.

И пошла клоунада нежданных встреч,
И в упор фонари зажглись,
И срывали плащ с королевских плеч
Сквозняки из-за всех кулис.
И мы вдруг позабыли свои слова —
И никто никого не спас.
А в суфлёрской будке сидела сова
И навылет смотрела в нас.

А Четверг, смеясь, гремел бубенцом
И дурачился невпопад.
— Это просто, — кричал, — со счастливым концом,
А попробуйте наугад!
Вам сюжет не позволил бы жечь кораблей,
Я его высочайше отверг.
Я велю вам сегодня играть без ролей —
Божьей милостию Четверг!

И мы тогда на подмостки взошли,
И стояли — в руке рука —
И, ненужные небу, лежали в пыли
Бутафорские облака.
И нам был сценарием чистый лист
И отчаянье вместо слов,
И нам был безразличен галёрки свист
И молчание первых рядов.

А Четверг смотрел, а потом ушёл —
И никто не заметил, когда.
И Пятница следом взошла на престол,
Прекрасна и молода.

 

БАЛЛАДА О СТЕНКЕ

Да воздастся нам высшей мерой!
Пели вместе —
Поставят врозь,
Однократные кавалеры
Орденов — через грудь насквозь!
Это быстро.
Уже в прицеле
Белый рот и разлом бровей.
Да воздастся!
И нет постели
Вертикальнее и белей.
Из кошмаров ночного крика
Выступаешь наперерез,
О, моё причисленье к лику,
Не допевшему
До небес!
Подошли.
И на кладке выжженной,
Где лопатки вжимать дотла,
С двух последних шагов я вижу —
Отпечатаны
Два крыла.

 

*  *  *

Мы ёлку с тобой принесём — дикарёнка смешного,
И она от испуга замрёт у тебя на руках.
Как давно мне знаком этот детский рождественский страх —
Застеклённый огонь, и с мороза не вымолвить слова!

Я на робкую лапку надену кольцо с янтарём,
Я витую цепочку повешу ей вместо игрушки,
А потом ты ладонь проведёшь по колючей макушке
И, учтиво склонившись, поздравишь её с январём.

— С январём, наш зелёный малыш. Ничего, не гляди,
Что не постлана белая скатерть и стены чужие.
С январём, с январём! Это значит — декабрь позади,
Двадцать пятый мятеж позади, а мы всё-таки живы!

Не дрожи, дурачок, наш декабрь угоняет коней,
Не смотри — это просто от ветра колеблется штора...
Мы сейчас сочиним к нашей сказке хороший конец —
И поверим в него на сегодня. А завтра не скоро.

 

*  *  *

Не берись совладать,
Если мальчик посмотрит мужчиной —
Засчитай, как потерю, примерная родина-мать!
Как ты быстро отвыкла крестить уходящего сына,
Как жестоко взамен научилась его проклинать!
Чем ты солишь свой хлеб —
Чтоб вовек не тянуло к чужому,
Как пускаешь по следу своих деловитых собак,
Про суму, про тюрьму,
Про кошмар сумасшедшего дома —
Не трудись повторять.
Мы навек заучили и так.
Кто был слишком крылат,
Кто с рождения был неугоден —
Не берись совладать, покупая, казня и грозя!
Нас уже не достать.
Мы уходим, уходим, уходим...
Говорят, будто выстрела в спину услышать нельзя.

 

*  *  *

Самый лёгкий мне дан смех,
Самый смертный мне дан век,
Самый вещий мне дан свет —
Накрахмаленный вхруст снег.
И ни папертью, ни конём,
Ни разбитой стекляшкой вен —
Не унять остыванья в нём
До четвёртого из колен.
И куражится хриплый смерд,
Ветхой сказочки не щадя,
Как до плахи простелен след
По заплаканным площадям:

«Выдыхай-выдыхай слова —
Не впервой городить кресты!
Ай, горячая голова —
Кабы горлышку не простыть!»

Вот и замкнут мой первый круг:
В опозореннейшей из стран
Самый честный поэт — друг,
Самый грубый солдат — страж.
Так и жить на едином «нет»,
Промерзать на любом углу,
Бунтовать воробьём в окне —
Птичьим пульсом да по стеклу!
И не ведать, кому прочесть,
Несожжённый листок храня...
Изо всех обречённых здесь
Есть ли кто счастливей меня?

 

*  *  *

Где ты, княже мой?
На каких нарах?
Нет, не плачу: ведь обещала!
Мои очи — суше пожара.
Это только начало.
Как ты держишься? (Нет, я знаю:
лучше всех!) О, взять бы за руку!
Занавеска зимы сквозная
Гонит-гонит ветра по кругу —
До отчаянья.
Изнемог воздух
На решётке оставлять клочья.
Засыпаешь ли?
Уже поздно.
Я приснюсь тебе этой ночью.

 

*  *  *

Моя тоска — домашняя зверюшка.
Она тиха и знает слово «брысь».
Ей мало надо: почесать за ушком,
Скормить конфетку и шепнуть: «Держись».
Она меня за горло не хватает
И никогда не лезет при чужих.
Минутной стрелки песенка простая
Её утешит и заворожит.
Она ко мне залезет на колени,
По-детски ткнётся носом и уснёт.
А на мою тетрадь отбросит тени
Бессмысленный железный переплёт.
И только ночью, словно мышь в соломе,
Она завозится, и в полусне
Тихонько заскулит о тёплом доме,
Который ты ещё построишь мне.

 

*  *  *

Сложно жить летучей кошке:
Натянули провода.
Промахнёшься хоть немножко —
И калека навсегда!
Развели тоску такую,
Понавешали тряпьё...
Но лечу! Кто не рискует —
Тот шампанское не пьёт!
Виражи кручу я лихо,
Лучшим асам нос утру...
Догоняю воробьиху,
Хоть и в рот их не беру.
Мне приятно по привычке
Развлекаться по пути:
Выдрать хвостик Божьей птичке
И по ветру распустить.
Я люблю качать антенны,
Портить нервы паукам,
И заглядывать за стены,
И ходить по потолкам.
Я могу влететь в окошко
На девятом этаже,
Тихо скушать курью ножку,
Торт и мятное драже,
Глянуть в зеркало с улыбкой,
В ванной краны повертеть,
Изловить из банки рыбку —
И на крышу — песни петь.
Там уже под мокрым снегом
Пахнет мятой и луной,
Там не терпится коллегам
Поздороваться со мной.
Сколько рыжих, сколько серых
Стонет от моей красы!
Там такие кавалеры —
Со спины видны усы!
Март-апрель... Наверно, в мае
Буду нянчить я котят.
Ни за что не отвечаю,
Если тоже полетят!

 

ПОСЛЕДНИЙ ДРАКОН

Плохо мне, плохо.
Старый я, старый.
Чешется лес, соскребает листья.
Заснёшь ненароком — опять кошмары.
Проснёшься — темень да шорох лисий.
Утро. Грибы подымают шляпы.
Бог мой драконий, большой и добрый!
Я так устал: затекают лапы
И сердце бьётся в худые рёбра.
Да, я ещё выдыхаю пламя,
Но это трудно. И кашель душит.
В какой пустыне метёт крылами
Ангел, берущий драконьи души?
Мне кажется, просто меня забыли,
Когда считали — все ли на месте.
А я, как прежде, свистнуть не в силе,
Чтоб дохли звёзды и падал месяц.
Возьми меня, сделай такое благо!
В холодном небе жадные птицы.
Последний рыцарь давно оплакан
И не приедет со мной сразиться.
Я знаю: должен — конный ли, пеший —
Придти, убить и не взять награды...
Но я ль виноват, что рыцарей меньше
Ты сотворил, чем нашего брата?
Все полегли, а мне не хватило.
Стыдно сказать, до чего я дожил!
В последний рёв собираю силы:
За что я оставлен без боя, Боже?

 

*  *  *

Паучок-математик (грустней не придумаешь зверя!)
Всё старается тонкие лапки свои посчитать.
Но полученной маленькой цифре он мудро не верит
И сердито бормочет: «Не вышло опять ни черта!»
Он соткал чертежи, он углы вымеряет прилежно,
Он решает задачу с капустой, где волк и коза,
Но не верит ответу и снова шуршит безнадёжно,
И вздыхает: решение ясно, а как доказать?
Ах ты, чокнутый гений, распятый на координатах,
Чудачок-Пифагор, полоумный тюремный пророк!
Подожди уползать, я поверю твоим результатам!
Пораскинь вензеля, посчитай мне, пожалуйста, срок.

 

*  *  *

Куклу с моющимися волосами!
С голубыми испуганными глазами!
С круглой попкой и пальчиками-конфетками
Во дворе купала дочка соседки.
Вдохновенный обряд напоказ творила:
Наливала воду, взбивала мыло,
Локтем пробовала: не горячо? —
И лила на розовое плечо —
Дорогое, немецкое (мягкий пластик)!
Мы сгорали молча, в жестокой власти
Аккуратных ресничек в шёлковых бликах,
Добросовестных щёчек цвета клубники,
Русых локонов и ладошек зябких,
И бесстыдства кружев, снятых хозяйкой.
А наш худенький круг обходила зависть
И моргала пластмассовыми глазами.
И уже выбирала: кого — себе —
Навсегда? Кому судьба — поседеть
У неё под мякотью локотка,
В пышной сласти сахарного лотка,
В нежной ванночке, что в коробку — комплект! —
Упакована? Кто за входной билет
В изобильную благодать
Первым взносом — попросить дать
Подержать! Дотронуться! Посмотреть!
Заплати — и конец игре!
И щенкам, посягающим на газон,
И слезам над обиженной стрекозой,
И ещё чему-то. Мы знали это,
Отступая в босяцкую вольность лета:
К самодельным коням, хворостинке-шпаге,
Треугольному киверу из бумаги...
Как с арены звери, презрев опилки,
Мы ушли, деревянно держа затылки.
И свой гордый выбор перестрадали,
Подчиняя сердце такту сандалий.

 

*  *  *

Мне в лицо перегаром дышит моя страна.
Так пришли мне книгу, где нет ничего про нас.
Чтобы мне гулять по векам завитых пажей,
Оловянных коньков на крышах и витражей,
Чтоб листать поединки, пирушки да веера,
Чтоб ещё не пора — в костёр, ещё не пора...
И часовни ещё звонят на семи ветрах,
И бессмертны души, и смеха достоин страх.
Короли ещё молоды, графы ещё верны,
И дерзят певцы. А женщины сотворены
Слабыми — и дозволено им таковыми быть,
И рожать сыновей, чтобы тем — берега судьбы
Раздвигать, и кольчуги рвать, и концом копья
Корм историкам добывать из небытия.
Чтоб шутам решать проблемы зла и добра,
Чтобы львы на знамёнах и драконы в горах,
Да в полнеба любовь, да весёлая смерть на плахе,
А уж если палач — пускай без красной рубахи.

 

*  *  *

О нём толковали по всем лагерям,
Галдели в столыпинских потных вагонах,
И письма писали о нём матерям,
И бредили в карцере хрипнувшим горлом.
Давно ли сидит он — не помнил никто,
Но знали: делился пайком и заваркой,
И отдал мальцу на этапе пальто,
А в зоне голодных кормил с отоварки.
И спутав со слухом невнятную быль,
Гадали: за что он влетел в арестанты?
Одни говорили: за то, что любил.
Другие шептали, что за пропаганду.
А он им паёк в колбасу превращал,
Лечить их не брезгал — чесотка ли, вши ли.
А женщин жалел, понимал и прощал.
И даже не требовал, чтоб не грешили.
Он боль унимал возложеньем руки,
Учил: вы не звери, пора бы из клеток...
И самые верные ученики
Его продавали за пачку таблеток.
А он говорил: ваши души во тьме,
И что, мол, с вас спросишь,
И гневался редко.
А впрочем, болтали в Бутырской тюрьме,
Что он за донос изувечил «наседку».
Одни уходили, отмаявши срок,
Другие амнистии ждали напрасно,
А он под неё и попасть бы не мог,
Поскольку считался особо опасным.
Но четверо зэков, уйдя по домам,
О нём записали, что знали, в тетрадку.
Их тут же забрали, и к новым делам
Подшили их записи — всё по порядку.
И взяли его — неизвестно куда.
И где он теперь — в рудниках или ссылке,
А может, под коркой сибирского льда —
Спросите попутчиков на пересылке.

 

*  *  *

Мне сегодня плохо. Милый, не семь же лет —
Полувальсом — по бедам, как по воде!
Да, не нашей породе — знаю — себя жалеть,
Но сегодня никто не увидит,
Не вспомнит — где
Улыбаюсь, держусь и в письмах шутки шучу.
Мне сегодня плохо: отпустите меня
Из бессмертия! Пятый угол ищу!
У Владимира колокола звонят —
Не по мне, и не разобрать, по ком!
Я не слышу, я уже далеко.
И по ком в телефон кричат и не спят ночей,
И по ком окаянный взгляд — знаю, знаю чей —
Плавит хор свечей и олифы лоск,
Богородицу доводя до слёз:
— Заступись!
А куда ей, бедной, с дитём —
За других? Своего не сберечь: растёт!
И, беспомощная, плачет — а что ещё?
— Опусти глаза, не мучь! Горячо!
Ну не плачь, голубка, всё, он сейчас уйдёт,
И твои ожоги сбрызнут святой водой,
И твои печали залечат колокола...
Ну, уж ведь легче? Это он не со зла.
Он не будет больше, я напишу: не смей!
Мне совсем не плохо!
И — рожицу на письме.

 

*  *  *

Вот и стихли крики, Пенелопа,
Покрывало в сторону!
Он вернулся, твой высоколобый,
К сыну и престолу.
К лошадям своим и горожанам,
К ложу из оливы...
Ни разлучница не удержала,
Ни эти, с Олимпа.
Вытер меч, меняя гнев на милость,
Дышит львино...
Раз рука его не усумнилась —
Значит, нет невинных!
Всем злодеям вышло наказанье
От законной власти...
Вот рабыни смоют кровь с мозаик —
И начнётся счастье.

 

*  *  *

Вот их строят внизу — их со стенки можно увидеть.
(Ну, а можно и пулю в невежливый глаз получить!)
Золочёные латы (это — в Веспасиановой свите),
Гимнастёрки солдат, да центурионов плащи.
Завтра эти ребята, наверное, двинут на приступ.
И, наверно, город возьмут, изнасилуют баб —
И пойдёт, как века назад и вперёд, — огонь да убийства.
Если спасся — счастливый раб, если нет — то судьба.
Храм, наверно, взорвут и священников перережут.
Впрочем, может, прикажут распять, сперва допросив.
Офицеры возьмут серебро, солдаты — одежду —
И потянутся пленные глину лаптями месить.
А потом запросят ставку — что делать дальше?
И связист изойдёт над рацией, матерясь.
Будет послан вдоль кабеля рвущийся к славе мальчик,
Потому что шальною стрелой перешибло связь.
А другая стрела его в живот угадает.
А потом сожгут напалмом скот и дома,
Перемерят детей колесом
И стену с землёй сравняют,
Но, возможно, не тронут старух, сошедших с ума.
И не тычьте в учебник: истории смертники знают —
Прохудилось время над местом казни и дало течь.
Дай вам Бог не узнать, что видит жена соляная:
Автомат ППШ или римский короткий меч?

 

*  *  *

Ну так будем жить,
Как велит душа,
Других хлебов не прося.
Я себе заведу ручного мыша,
Пока собаку нельзя.
И мы с ним будем жить-поживать,
И письма читать в углу.
И он залезет в мою кровать,
Не смывши с лапок золу.
А если письма вдруг не придут —
(Ведь мало ли что в пути!) —
Он будет, серенький, тут как тут
Сердито носом крутить.
А потом уткнётся в мою ладонь:
— Ты, мол, помни, что мы вдвоём!
Ну не пить же обоим нам валидол,
Лучше хлебушка пожуём!
Я горбушку помятую разверну,
И мы глянем на мир добрей.
И мы с ним сочиним такую страну,
Где ни кошек, ни лагерей.
Мы в два счёта отменим там холода,
Разведём бананы в садах...
Может, нас после срока сошлют туда,
А вернее, что в Магадан.
Но, когда меня возьмут на этап
И поведут сквозь шмон —
За мной увяжется по пятам
И всюду пролезет он.
Я его посажу в потайной карман,
Чтобы грелся под стук колёс.
И мы сахар честно съедим пополам —
По десять граммов на нос.
И куда ни проложена колея —
Нам везде нипочём теперь.
Мы ведь оба старые зэки — я
И мой длиннохвостый зверь.
За любой решёткой нам будет дом,
За любым февралём — весна...
А собаку мы всё-таки заведём,
Но в лучшие времена.

 

*  *  *

А не пора ли обратно,
Мы так задержались тут.
Пересохнут наши каналы и ветры наши уснут.
Наши кони забудут руку, а планеты забудут бег.
Не пора ли, Отец,
От чужих берегов — к себе?
Всё, что Ты велишь, мы оставим в этом краю:
И своё дыханье, и труд,
И печаль свою.
Но, пройдя из конца в конец эту землю,
Ты видишь сам:
Мы на каждой тропе опознаны —
По глазам!
Мы у каждой стены расстреляны —
Без суда!
Сколько раз умирать, пока Ты не скажешь «да»?
Не пора ли обратно,
Мы выплатили долги —
За себя, а потом ещё за других.
Мы стократно преданы, всё исполнено — что ещё?
Под какую лавину ещё подставлять плечо?
Между двух врагов кидаться —
В какой борьбе?
И какое небо ещё держать на себе?
Наши кони ждут, Отец,
Наши травы медлят расти!
Посмотри — мы прошли все назначенные пути,
В здешний камень врезали
Все слова, что стоит сказать —
Ради права уйти,
Не оглядываясь назад.

 

*  *  *
            детям тюремщицы Акимкиной

В этом году — семь тысяч
Пятьсот девяносто четвёртом
От сотворенья мира —
Шёл бесконечный снег.
Небесная твердь утрами
Была особенно твёрдой,
И круг, очерченный белым,
Смыкался намертво с ней.
Дело было в России.
В Мордовии, чтоб точнее —
В стране, вошедшей в Россию
Полтысячи лет назад.
Она за эту заслугу
Орден теперь имеет,
Об этом здесь регулярно
По радио говорят.
И песни поют — про рощи
С лирическими берёзами.
Поверим на слух: с этапа
Не очень-то разглядишь.
Зато здесь растут заборы,
И вышки торчат занозами,
И путанка под ветрами
Звучит, как сухой камыш.
Ещё тут водятся звери:
Псы служебной породы.
Без них — ни этап, ни лагерь,
И ни одна тюрьма —
Испытанная охрана
Всех времён и народов:
Про них уж никто не скажет,
Что лопают задарма.
А небо над этим краем
Утверждено добротно:
Оно не сдвинется с места,
Хоть годы в него смотреть.
А если оно замёрзло —
Так это закон природы
Приводится в исполненье
В положенном декабре.
...Шёл снег — четвёртые сутки,
И в камере мёрзли бабы —
Совсем ещё молодые:
Старшей — двадцать один.
— Начальница, — говорили, —
Налей кипятку хотя бы,
Позволь хотя бы рейтузы —
Ведь на полу сидим!
А им отвечали: — Суки,
Ещё чего захотели!
Да я бы вам, дармоедкам,
Ни пить, ни жрать не дала!
А может, ещё вам выдать
Валенки да постели?
Да я б вас вовсе держала,
Свиней, в чём мать родила!
Ну что ж, они заслужили
Ещё не такие речи:
Небось не будет начальство
Зазря сюда посылать!
Зима — так пускай помёрзнут,
Ведь не топить им печи.
На то и ШИЗО — не станут
Сюда попадать опять!
Небось не голые — выдали
Казённые балахоны.
Да много ли им осталось —
Дело уже к концу...
Они уже обессилели.
Лежат, несмотря на холод,
И обнаглевшие мыши
Бегают по лицу!
А впрочем, никто не умер.
Вышли, как отсидели.
И нечего выть над ними:
Калеки, да не с войны!
Кто — через десять суток,
Кто — через две недели...
А застудились — некого
Кроме себя винить!
Пускай отбывают сроки
Законного наказанья,
Да лечатся на свободе,
А тут и без них возня!
А что рожать не смогут —
Они пока и не знают.
Да, если толком подумать,
Не их это дело — знать.
Потом, конечно, спохватятся,
Пойдут по врачам метаться,
В надежде теряя разум,
Высчитывать мнимый срок...
Заплачут по коридорам
Бесчисленных консультаций,
И станет будить их ночью
Тоненький голосок:
— Мамочка, ты слышишь?
Ты меня слышишь?
Помнишь, тебе снилось,
Что ты родила?
Съели меня мыши,
Серые мыши.
Где же ты,
Где же,
Где же ты была?
Мама, мне здесь холодно —
Заверни в пелёнку!
Мне без тебя страшно —
Что ж ты не идёшь!
Помнишь, ты хотела
Девчонку,
Девчонку?
Что же ты,
Что же —
Даже и не ждёшь?
...А в общем-то, что случилось?
Другие орут в роддоме.
Народу у нас хватает —
На миллионы счёт!
Найдётся, кому построить
Заводы, цеха и домны,
Найдётся — кому дорога,
Найдётся — кому почёт!
Ещё не такие беды
С лица истории стёрты —
Так эта ли помешает
Работать, петь и мечтать
Сегодня, сейчас — в семь тысяч
Пятьсот девяносто четвёртом!
...От Рождества Христова —
Неловко как-то считать.

 

СВЯТОЙ ГЕОРГИЙ

Ах как много драконов на свете!
Что с того, что один убит?
Бьётся-бьётся в кольчугу ветер,
Брызжет облако из-под копыт.
А внизу — города, народы
И — квадратиками — поля.
Там веками ищут свободы,
Только ей не гнездо — земля.

Только там она — редкой гостьей:
Осенит — и махнёт крылом.
Плачут матери на погосте:
— Что ж вы, мальчики, напролом
Шли? На жизнь и смерть присягали?
Не спускали своих знамён?
Полегли — без крестов и регалий,
А над нами снова — дракон!

И откуда столько берётся?
И куда ж ты смотришь, святой?
И солдаты, и полководцы —
На земной груди на крутой
Спят. Их видно оттуда, сверху?
Спят. Над ними свет голубой.
И на утреннюю поверку
Не поднять их простой трубой.

Что ж ты смотришь, святой Георгий?
И Георгий берёт копьё.
Над землёю — родной и горькой —
Красным заревом бой встаёт.
Но так много в мире драконов,
Много битв и ночных погонь!
И опять — упрямо, бессонно —
Скачет небом крылатый конь.

bastian-books.ru

Выговаривая тишину | Православие и мир

И хотя христиане обязаны снова и снова
строить для христианства земной дом
– христианскую культуру,
– христианство снова и снова убеждается в том,
что у него на земле такая же участь,
как и у его Основателя
(С.С.Аверинцев)

25 января 2013 года в культурном центре «Место действия» при храме священномученика Климента Римского состоялся поэтический вечер, ставший первым открытым событием, организованным в рамках Лаборатории современной христианской культуры.

Сегодня начать разговор о христианской культуре означает пойти на риск. Это словосочетание может выглядеть в лучшем случае как нечто из области истории, в худшем — из области идеологии. Сама встреча этих слов противоречива. С одной стороны – огонь живого Божьего присутствия, с другой — человеческое устроение жизни. С одной стороны — бездомность Спасителя, с другой — неустанное строительство земного дома.

Понятие «современная христианская культура» содержит в себе допущение, которое нужно для того, чтобы начать разговор, который кажется неизбежным. Это разговор о преодолении разрыва между живой традицией Церкви и повседневной жизнью современного человека.

Современная христианская культура – это не столько актуальное искусство на религиозные темы. Это в первую очередь язык, на котором современный человек, пытающийся быть христианином, говорит с самим собой. Материал, с помощью которого современный человек, пытающийся быть христианином, меняет себя самого.

Неслучайно первым действием Лаборатории стал поэтический вечер. В поэзии происходит основополагающее для культуры событие называние неназванного. Как сказано в стихотворении одной из участниц вечера Ирины Ратушинской:

Чтоб вершилось вращенье вселенной
Без ложного звука,
Нужно слово — и только поэты
За это в ответе…

Вечер собрал авторов, каждый из которых движется своим творческим путем, по-своему взаимодействуя в своей поэзии с христианством — как с темой творчества, и как с личным опытом.

Дмитрий Шноль: поэзия повседневности

Дмитрий Шноль

В поэзии Дмитрия Шноля обретает голос повседневность.

Она трагична тем, что в ней не сбывается, и до краев наполнена тем, что в ней присутствует.

Рассуждая на вечере о христианской поэзии, автор говорил о том, что это поэзия, которая свидетельствует о том, что каждая житейская ситуация имеет достаточную глубину, для того, чтобы в нее вошел Бог.

Читая стихи Шноля, видишь, что условием, при котором мы можем пережить наполненность повседневности светом и воздухом, является добросовестное проживание нами нашей собственной жизни.

Дмитрий Шноль долго работал школьным учителем. Далекий от назидательности, в то же время он создает стихотворения, способные стать уроками жизни для тех, кто их читает.

Бракосочетание

Это риск, это-тяга идти до конца
До – подпольными страхами израненного лица,
До– носить и качать по ночам от желудочных колик,
До – это просто такая болезнь: алкоголик.

Вкус хлеба узнается в конце поста,
Цвет неба улавливается после седьмого холста,
Лет через двадцать, гуляя с внучкой втроём,
Нас накрывает счастье косым дождём.

Стихи Шноля – это и свидетельство о разломах внутри человека, о ранах, которые человек способен нанести себе сам.

Это честный разговор с самим собой о самом себе, в том числе и о том болезненном несоответствии, которое возникает между собой живым и собой должном, вычитанном из аскетической литературы.

Это не придуманная, но выстраданная поэзия. Чтение таких своего рода диагностических стихов способно оказать терапевтическое воздействие на читателя.

Возвышенная самодрессура заканчивается нервным срывом,
апатией, потерей всяких желаний, включая желание жить.
Что ты смотришь в себя, как следователь, что тычешь рылом
в каждый свой грех? Стиснув зубы, чтоб не завыть,
что ты гонишь себя, нахлёстывая, по кругу
обещая в конце сахарок?
Посиди с собой тихо-тихо, как подобает другу,
положи ладонь на висок.

Ирина Ратушинская: История в стихах

Александр Потапов

Ирина Ратушинская – поэтесса, осужденная в 1982 году за свое творчество как за антисоветскую деятельность, прошедшая три с лишним года женской колонии строгого режима, освобожденная досрочно, лишенная советского гражданства, перебравшаяся вместе с семьей в Лондон и вернувшаяся в Россию в 1996 году.

Ратушинская — поэт, судьба которого сплетена с историей. В творчестве Ратушинской мы встречаемся с происходящей здесь и сейчас, повторяющей саму себя, взрывающей окружающее пространство историей, которую поэт выговаривает в своих стихах.

В коротком вступительном слове Ирина Борисовна сказала о том, что сегодня мы выходим на гребень трудных времен, о нашей эпохе, которое само по себе является горячей точкой и об особой чести жить в этом моменте. В одном из стихотоворений, выбранных для чтения на вечере, было запечатлено чувство подступающей катастрофы:

…Завтра эти ребята, наверное, двинут на приступ.
И, наверно, город возьмут, изнасилуют баб —
И пойдёт, как века назад и вперёд, — огонь да убийства.
Если спасся — счастливый раб, если нет — то судьба.
Храм, наверно, взорвут и священников перережут.
Впрочем, может, прикажут распять, сперва допросив.
Офицеры возьмут серебро, солдаты — одежду —
И потянутся пленные глину лаптями месить.
А потом запросят ставку — что делать дальше?
И связист изойдет над рацией, матерясь.
Будет послан вдоль кабеля рвущийся к славе мальчик,
Потому что шальною стрелой перешибло связь…

В то же время  стихи Ратушинской и о том, что больше и глубже истории, о том, что прорастает сквозь нее, смотрит за ее предел, наполнено иным воздухом. В этом просвечивает парадокс, который возникает и в связи с вопросом о христианской культуре: одновременное присутствие в истории и в вечности, в здешнем и в запредельном.

Письмо с отказом

Я надеюсь, что лошади Пржевальского тоже хватит травы.
Правда, травы мельчают последнюю тысячу лет.
В рассужденье прогресса, возможно, вы и правы.
Но моя жена (вы ведь знаете жен!) говорит, что нет.

Я подумал, взвесил, потом посмотрел на детей
И подумал еще. И решился не вымирать.
Так позволишь себя убедить — а там и костей
Не собрать…
Ах, вы готовы собрать?

Благодарствую. Но я как-то уже привык
Жить под косматым солнцем у ледника.
Вы говорите — необратимый сдвиг?
Это вы просто считаете на века.

А века мелковаты для единиц судьбы.
Чем за ними гоняться — уж лучше я постою
На своем.
До самого дня последней трубы
Будет племя мое трубить на закате в моем краю.

До свидания.
Желаю вам травы и воды,
И счастливого млекопитания, и лобастых детей.
Остаюсь, признательный вам за ваши труды.
С нетерпением жду через тысячу лет вестей.

Екатерина Соколова: Поэзия пристального взгляда

Стихи Екатерины Соколовой – это поэзия чистого и пристального взгляда, который внимательно всматривается в пространство вокруг себя и замечает глубину вещей и первостепенность деталей.

Вспомнишь не это, а что-то чужое,
Случайно замеченное тобой.
Красный лист осиновый, крепкий зеленый желудь,
Шар голубой.

Говорят – за секунду всю жизнь увидишь.
Не видела. Всё не так.
Перед тем, как отсюда на воздух выйдешь,
Вспомнишь – пустяк:

Шахматную фигуру. Карандаши. Часы.
Виденный где-то дом –
Что-то одно, что всю жизнь в себе проносил,
Не помня о том, –

Женщину в узком окне, зовущую сына домой.
Какую-то яркую мелочь, не связанную со мной.

Это поэзия, выходящая и выводящая за границы привычной линейности и последовательности и потому, заступающая за пределы легко считываемого смысла. Это поэзия, которая через «бессмыслицу» раздвигает наше внутреннее пространство, благодаря чему мы можем погрузиться на глубину парадокса.

Передвигается ветер со всех сторон
шумит телевизор где-то в лесу бианки
что происходит с нами со всех сторон
на соколе и на таганке

все что есть поменялось со мной, поменялось местами
и горит без огня

если я заболею, к кому обращаться не стану

детство косточки птичьи
рыбёшка не для меня.

Алексей Кубрик: Поэт и реставратор деревянных вещей

О внелогичности христианского опыта пишет в своих стихах и еще один участник вечера, Алексей Кубрик: «Вечность вложена в нас, чтобы мы не понимали Бога…»

Говоря о себе в начале своего выступления, поэт Алексей Кубрик счел нужным отметить, что уже двадцать лет он, «как жук-древоточец», занимается реставрацией деревянных вещей. Это, казалось бы, второстепенное для поэтического вечера биографическое замечание вместе с тем дает возможность услышать нечто важное в стихах Кубрика. Мы встречаемся в них с особым вниманием к качеству вещей.

…Я боюсь реставрировать поздний ампир,
даже если это ножка рояля, створка буфета
или зеркало, переводящее мир
так же тихо, как озеро в час рассвета.
Сначала надо циклей отчистить грязь,
отшлифовать, восстановить детали,
и при этом узор магически должен совпасть
с тем, который ты стер в самом начале…

В поэзии Кубрика качество из просто характеристики вещи становится чем-то большим. Качество тварного мира учит человека качеству жизни, учит открытости и бережности к хрупкости.

…Пыль нежней человека умеет лежать на земле.
Вот и спроси у тонкой дорожной пыли,
как расправить узор бражника на стекле,
не отнимая дыханья у осторожных крыльев…

В начале своего выступления Кубрик сказал о том, что для него всякая поэзия является настолько христианской, насколько она является поэзией.

С этим можно было бы поспорить, привести пример авторов, которые, принадлежа к другим духовным традициям, вместе с тем, безусловно, являются великими поэтами. Но вместе тем, присматриваясь к поэтическому миру Кубрика становится понятно, что он имел ввиду или, говоря точнее, одна из возможных интерпретаций того, что он имел ввиду.

Речь о том, что поэзия самим своим качеством, которое и позволяет ей быть поэзией, уже осознанно или неосознанное является исповеданием и свидетельством о том, Кто сотворил мир и человека.

Александр Логунов:

Александр Логунов в одном из своих стихотворений предстает для слушателя очевидцем событий ветхозаветной истории. Здесь поэзия ложится как мост от человека к библейской событийности и позволяет нам собственной кожей, зрением, обонянием прочувствовать физическую данность событий, последовавших за окончанием всемирного потопа.

…Ныне распахнуты клети,
и, как неуклюжие сонные дети,
звери выходят на волю
из потной просмоленной тьмы,
смертельно усталые после
зыбкой волны.
Лев потрясает главою,
пробует лапой скользкий
заиленный склон.
Принимают поклон
зелёные травы впервые.
Волы гнут несытые выи,
и жадно сосут ноздри
воловьи влажный солёный воздух.
Птицы по небу снуют в хлопотливой заботе
о хлебе насущном,
о скором потомстве,
о прежнем уюте
в отстроенных заново гнёздах,
вплетают в масличные свежие ветви
пучки допотопной соломы…

Логунов – автор не только стихов, но и песен. В песне слово оказывается в особых условиях. Оно пульсирует вместе с мелодией и ритмической структурой.

Анна Логвинова: Поэзия как дыхание

Поэзия Анны Логвиновой производит впечатление не столько поступка, сколько дыхания.

Кажется, что за этими стихами не стоит выбор, что это фиксация самого хода вещей, которые автор предпочитает не разделять на хорошие и плохие. Но в этом кажущемся отсутствии принятых решений мы встречаем присутствие открытости и уязвимости, которые необходимы нам на пути к любви.

Поэзия Логвиновой учит нас не столько действовать, сколько быть подверженным воздействию, быть раненым присутствующей в мире болью, и в то же время быть одаренным присутствующим в мире чудом.

Размышляя на вечере о том, какие ее стихи можно было бы назвать христианскими, Анна сказала, что наверное, это те стихи, «в которых я предстаю более хорошим человеком» и в то же время – это те стихи, «в которых присутствует широкий размах чуда, которые начинались в совершеннейшей темноте, а потом происходило чудо и заканчивалось все совсем по-другому или начиналось заново».

Когда долго не говорят дети
начинаешь придумывать, что слова это сети,
что слова это бремя, что слова все мелкие,
что может быть слов никаких и нет

только все это до поры до времени

до тех пор пока Дуся не прошепчет вдруг:  Переделкино
пока Дима не скажет:  рассвет

Одно из стихотворений Анны Логвиновой звучит так:

Он говорил: говорить, говорить,
каждое слово словом встречать.
А мне после всей моей жизни
хотелось только молчать.

Он говорил: не молчи, не молчи,
мы не найдем друг к другу ключи,
нам недостаточно делить кров,
разговор — основа основ.

А мне перед всей моей жизнью
было нужно побыть без слов.

Христианский опыт более сродни молчанию, чем речи. Философ Владимир Бибихин писал о том, что человек в молчание «погружен как в самое интимное, окопался там вместе со своим тайным родным Богом.».  В молитвенных текстах Христос назван «начальником тишины».

Но вместе с тем, уже два тысячелетия эта живая тишина иногда радостно и легко, а иногда мучительно и трудно выкрикивается, вышёптывается, выговаривается сотнями и тысячами человеческих голосов, согревающих своим звучанием холод истории.

 

Читайте также: 

www.pravmir.ru

Ирина Ратушинская - Стихотворения. Книга стихов читать онлайн

«Мне двадцать лет спустя не суждено...»

Мне двадцать лет спустя не суждено
Забыть свою свободу молодую,
Склонить повинно голову седую —
И затворить весеннее окно.

Мне не судьба однажды повстречать
Друзей с надорванными голосами,
И слышать суд над ними — и смолчать,
И проводить беспомощно глазами,
И ощутить предательства печать.

Пускай вершит законы большинство —
Ему дано иное время года.
А мне за право первого ухода
Благодарить неведомо кого.

1977 Одесса

МАЛЬЧИКУ САШЕ

Один мой медведь знакомый
Живёт по адресу:
Небо,
Одиннадцать километров
Над уровнем Чёрного моря,
Правее
Южного ветра,
Левее
Грозы Марии.
Он каждое утро гуляет
По самым белым сугробам
И лижет самые сладкие
Розовые облака.
И ловит лохматой лапой
Маленькие самолёты,
И держит их осторожно —
Чтобы не сделать больно.
Посмотрит — и выпускает.
Пускай летают на воле.
Захочет —
Летит над лесом,
Захочет —
Плывёт над морем,
А если понравится город —
Прольёт над городом лапу.
И станут мокрыми крыши,
Прохожие
И трамваи,
И станут светлыми окна,
А дети будет смеяться.
И будет всё отражаться
В лужах
Из лапы медведя.

А медведь улетит на Север
Отращивать новую лапу.

1977 Одесса

«Ну возьми же гитару...»

Ну возьми же гитару,
Возьми на колено своё —
Как ребёнка —
И струны потрогай.
И склонись к ней щекою,
И гриф охвати, как копьё —
Всей рукой.
Остальное от Бога.

Через несколько дней
Я забуду мотив и слова
И уйду
В сумасшедшее лето.
Мне охватит колени волной —
И морская трава
Перепутает
Вечер с рассветом.

А потом —
За снегами снега —
Всё тесней и тесней
Полетят
На опальные крыши.
И за сотни ненужных земель
И потерянных дней
Неужели
Тебя не услышу?

Я с твоей телеграммой
В пути разминусь, прилечу —
И на миг
Задохнусь у порога...
Ну, возьми же гитару,
Настрой —
И помедли чуть-чуть.
Помолчим
Перед дальней дорогой.

1977 Одесса

«Я напишу о всех печальных...»

Я напишу о всех печальных,
Оставшихся на берегу.
Об осуждённых на молчанье —
Я напишу.
Потом сожгу.
О, как взовьются эти строки,
Как запрокинутся листы
Под дуновением жестоким
Непоправимой пустоты!
Каким движением надменным
Меня огонь опередит!
И дрогнет пепельная пена.
Но ничего не породит.

1978 Одесса

«Не исполнены наши сроки...»

Не исполнены наши сроки,
Не доказаны наши души,
А когда улетают птицы,
Нам не стыдно за наши песни.
Мы бредём сквозь безумный город
В некрасивых одеждах века,
И ломают сухие лапки
Наши маленькие печали.
Безопасные очевидцы —
Мы не стоим выстрела в спину,
Мы беззвучно уходим сами,
Погасив за собою свечи.
Как мы любим гадать, что будет
После наших немых уходов!
Может, будут иные ночи —
И никто не заметит ветра?
Может, будет холодным лето —
И поэтов наших забудут?
И не сбудутся наши слёзы,
И развеются наши лица,
И не вспомнятся наши губы —
Не умевшие поцелуя?
Неудачные дети века,
Мы уходим — с одним желаньем —
Чтобы кто-нибудь наши письма
Сжёг из жалости, не читая.
Как мы бережно гасим свечи —
Чтоб не капнуть воском на скатерть!

1978 Одесса

«Отпусти мой народ...»

— Отпусти мой народ
(Нет моего народа).
— Отпусти в мои земли
(Нет земель у меня).
— А иначе мой Бог
(Я не знаю Бога исхода)
— Покарает тебя,
И раба твоего, и коня.
Посмотри —
Я в змею обращаю свой
Посох
(О, я знаю — твои жрецы
Передразнят стократ!).
— Не чини мне преград,
Ибо мне этот путь
Послан.
(О, я знаю — мне не дойти.)
— Да не сверну назад.

1978 Одесса

Видимо, всё же земля похожа на
Огурец:
Есть один конец и другой конец.
И, конечно, ты на одном
Конце, а я на другом.
Посреди пупырышки. Более —
Ничего.
И вся горечь собрана именно на
Концах.
Так это и называется — закон
Огурца.
И кричу я: «Горько!»
А ты говоришь: «Угу».
И на своём конце
Целуешь бабу-
Ягу.
А на всё это смотрит
Создатель наш и Отец,
Размышляя: — А
Не нарезать ли
Огурец?
Может, вдоль настругать его,
Или же
Поперёк?
А пускай размышляет.
На
То он и Бог.

1978 Одесса

«Почему половина побегов — во сне?..»

Почему
Половина побегов — во сне?
(О, не бойся — не настигают!)
Темнота пересохла. Дожить бы!
Но в завтрашнем дне —
Половина другая.

От живых, что холодными пальцами
правят судьбой,
Из ловушки зеркал,
Что, как устрицы, жадные створки
Приоткрыли — беги!
Не печалься, что там, за тобой.
За тобой ничего.
Вот они уже рвутся на сворке.

По пустыне асфальта,
По тверди —
Нестынущий след
Оставляя,
Сбиваясь,
Защиты просить не умея —
Мы уходим, бежим, задыхаемся...
Нет
Впереди Моисея.

1978 Одесса

«А мы остаёмся...»


libking.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.