Стихи глеб шульпяков


Глеб Шульпяков — Журнальный зал

Список публикаций

ПОМЕРАНЦЕВ, МИРТОВ ШЕПОТ

журнал Новая Юность 2001/3

ТБИЛИСУРИ

журнал Новая Юность 2001/4

ХОЖДЕНИЕ ПАМУКОМ

журнал Новая Юность 2001/4

Сюжет Питера Брейгеля

журнал Арион 1997/3

Из книжных лавок

журнал Арион 1997/4

журнал Арион 1998/1

Из книжных лавок

журнал Арион 1998/2

Из книжных лавок

журнал Арион 1998/4

Шум словаря на перекрестке

журнал Арион 1999/3

журнал Арион 2000/3

СТИХИ

журнал Новая Юность 1996/17

СТРАННИК ПЕЧАЛЬНОГО ОБРАЗА

журнал Новая Юность 1996/19-20

ПРИНЦ ДАТСКИЙ ПРИ ДВОРЕ ЦАРЯ МОСКОВСКОГО

журнал Новая Юность 1997/3-4 (24-25)

СКРИПКА И КРАСНЫЙ

журнал Новая Юность 1998/3

КЛАССИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ТОМАСА ВЕНЦЛОВА

журнал Новая Юность 1999/6

ПРАЗДНЫЕ ПРАЖСКИЕ ДНИ. Опыт лирического путеводителя

журнал Новая Юность 1999/6

“ГРАНОВСКОГО, 4”

журнал Новая Юность 2000/5

Иосиф Бродский. Пересеченная местность. Путешествия с комментариями

журнал Новый Мир 1996/5

ЕЛЕНА АКСЕЛЬРОД. В другом окне. Стихи

журнал Новый Мир 1996/9

Правила поведения во сне

журнал Новый Мир 1997/8

Пироги остыли. Дальше школа

журнал Новый Мир 1998/11

Лазик Ройтшванец в жанре эссе

журнал Новый Мир 1998/2

Точная рифма к “Онегину”

журнал Новый Мир 1999/11

Пропорция Вайля

журнал Новый Мир 1999/12

Записки из мертвого замка

журнал Новый Мир 1999/2

В. В. Набоков. Pro et contra. Личность и творчество Владимира Набокова в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей

журнал Знамя 1997/12

Реми де Гурмон. Книга масок

журнал Знамя 1997/3

Александр Генис. Вавилонская башня: искусство настоящего времени

журнал Знамя 1997/9

Летопись жизни и творчества Е.А.Боратынского. 1800-1844

журнал Знамя 1998/7

Стихи

журнал Звезда 1998/1

журнал Арион 2001/3

Бегство в Стамбул

журнал Новая Юность 2002/1

ЗАКАТ ЕВРОПЫ

журнал Новая Юность 2002/54

журнал Арион 2002/4

ДЯДЮШКИН СОН

журнал Новая Юность 2002/6

Хвала масскульту

журнал Арион 2003/2

Запах вишни

журнал Дружба Народов 2003/7

журнал Арион 2003/4

Живот архитектора

журнал Иностранная литература 2004/3

Чертов палец

журнал Арион 2004/1

КОНЬЯК

журнал Новая Юность 2004/67

Кабы не строчка

журнал Арион 2004/4

СТРОЙКА ВЕКА

журнал Новая Юность 2005/70

МОЕ ВТОРОЕ ИМЯ

журнал Новая Юность 2005/71

Книга Синана

журнал Новый Мир 2005/6

ПОД РОЖДЕСТВО НА ЧИСТОПРУДНОМ

журнал Интерпоэзия 2005/2

ЛОНДОНСКИЕ МОТИВЫ

журнал Новая Юность 2005/3

журнал Новая Юность 2005/73

Пушкин в Америке

журнал Новый Мир 2005/12

Интервью

журнал Интерпоэзия 2005/3

журнал Арион 2005/4

На новые квартиры

журнал Арион 2006/2

журнал Арион 2006/3

БИБЛИОГРАФИЯ

журнал Новая Юность 2007/1

Из цикла «Желудь»

журнал Интерпоэзия 2007/1

Путем зерна

журнал Новая Юность 2007/3

Библиография

журнал Новая Юность 2007/3

Цунами

журнал Новый Мир 2007/10

Цунами, роман

журнал Новый Мир 2007/11

Танго Лао

журнал Новая Юность 2007/6

Черный ящик

журнал Арион 2007/4

Стихи

журнал Вестник Европы 2008/22

Камбоджа

журнал Новая Юность 2008/3

Джема-Аль-Фна

журнал Интерпоэзия 2008/4

журнал Арион 2009/1

Малый голландец

журнал Новая Юность 2009/1

Иран в январе

журнал Новая Юность 2009/2

Фес

журнал Новый Мир 2010/3

Десять дней в Гималаях

журнал Новая Юность 2010/1

Человек с ведром

журнал Арион 2010/2

Моя счастливая деревня

журнал Новая Юность 2010/3

Ловец

журнал Новая Юность 2010/4

Кампо ди Фьори

журнал Сибирские огни 2011/3

Мир прекрасен, а человек умирает

журнал Арион 2011/2

Елка на Манежной

журнал Интерпоэзия 2011/1

Сибирский голландец

журнал Новая Юность 2011/4

Случай в Стамбуле

журнал Дружба Народов 2011/10

журнал Арион 2011/3

Грабители мечетей и шатров

журнал Новая Юность 2012/1

Книга Шептухи

журнал Новая Юность 2012/2

Книга Шептухи (продолжение)

журнал Новая Юность 2012/3

Книга Шептухи (продолжение)

журнал Новая Юность 2012/4

журнал Арион 2012/4

Музей имени Данте

журнал Сибирские огни 2013/6

Хармс как страх

журнал Новая Юность 2013/3

Из книги «Стихи на машинке»

журнал Интерпоэзия 2013/2

Мой важный поэт

журнал Арион 2013/3

журнал Арион 2013/4

Саметь

журнал Новый Мир 2014/7

журнал Интерпоэзия 2014/3

Поэт и философ: диалог

журнал Новая Юность 2014/6

журнал Интерпоэзия 2014/4

Поэт и философ: диалог

журнал Новая Юность 2015/1

Поэт и философ: диалог

журнал Новая Юность 2015/2

Поэт и философ: диалог

журнал Новая Юность 2015/3

Красная планета

журнал Дружба Народов 2015/7

Человек-невидимка

журнал Новый Мир 2015/7

Немецкий дневник

журнал Иностранная литература 2015/9

За мной должок

журнал Новый Мир 2015/11

Китай

журнал Новый Мир 2016/5

Праздность была причиной

журнал Новая Юность 2017/2

Огонь любви

журнал Новый Мир 2017/2

Museo della Tortura. Римская поэма

журнал Новый Мир 2017/7

Письма из Заволочья

журнал Новая Юность 2018/3

Воспоминания и посвящения

журнал Интерпоэзия 2018/3

БАТЮШКОВ НЕ БОЛЕН

журнал Новый Мир 2018/3

СЛЕД НА СНЕГУ

журнал Новый Мир 2018/9

Николай Гнедич

журнал Новая Юность 2018/6

Опасный сосед

журнал Новая Юность

Батюшков не болен

журнал Новый Мир 2019/11

magazines.gorky.media

Глеб Шульпяков. СТИХИ В АЛЬМАНАХЕ "КОЛЬЧУГИНСКАЯ ОСЕНЬ" 2019

Главная » Поэзия » Глеб Шульпяков. СТИХИ В АЛЬМАНАХЕ “КОЛЬЧУГИНСКАЯ ОСЕНЬ” 2019

***
что хочет человек и что он ждет,
когда внутри него уже не жжёт,
а звякает негромко, равномерно,
как пряжка на моем ремне, наверно,
– что видит он, когда он видит дом
над лесом и рекой, окно и в нем
себя, в руке дрожащей чашку чая
сжимавшего, поскольку жизнь такая,
что вот она – а завтра ее нет
потом он выключает в доме свет
и дерево придвинулось вплотную –
затем, что жизнь – отверстие в другую,
в которой снег висит на волоске
– тобой пока не тронутой тоске

***
что напишет под утро снежком,
я уже научился читать –
ковыляет старуха с мешком,
а могла бы как птичка летать
– по такому снежку не спеша
хорошо до никитских ворот,
а старуха из-за гаража
– и качается стая ворон

***
где этот птичий гомон, где
всё билась о причал
доска на каменной воде
– и вся ее печаль,
куда пропали, побросав
костюмы, господа,
зачем на веслах старый граф –
и в сапогах вода,
стучат на лавках в домино,
летит на борт канат
– там будет вечное кино
и желтый лимонад,
а здесь железная трава
и мокрое бельё
полощет в небе рукава
– и зарастет быльём

Пальто

набрасывается на человека –
обрывает ему пуговицы, хлястик;
выворачивает рукава и карманы
трёт / мнёт / рвёт / режет
а потом выбрасывает на вешалку,
и человек висит в кладовке –
забытый, никому не нужный
– и тяжело дышит,
высунув розовую
подкладку

***
в моём углу – бревенчатом, глухом
такая тишина, что слышно крови
толкание по тесным капиллярам
да мерная работа древоточцев –
ни шеи, ни руки не разгибая,
в моем углу я словно гулливер,
то с этой стороны трубы подзорной
смотрю вокруг – то с этой
(меняя мир по прихоти моей),
но слышу только равномерный скрежет
– пройдет еще каких-нибудь полвека,
изъеденный, дырявый – угол мой
обрушится под тяжестью себя
и только скобы новый гулливер –
изогнутые временем, стальные
поднимет из травы на свет и скажет
умели строить

Мой стих

слепой, как птица на ветру,
облепленный пером
чужих имен – как вкус во рту,
который незнаком –
на вечном обыске, по швам
все ищет край времен,
как много будущего – там,
как холодно мне в нем

В деревне

человек остается с самим собой –
постепенно дымок над его трубой
поднимается ровным густым столбом,
но – перед тем как выйти с пустым ведром,
чтобы элементарно набрать воды,
человек зажигает в деревне свет,
развешивает небо, расставляет лес,
подклеивает к небу картонные облака,
а потом устраивает метель или гром
(в зависимости от времени года) –
в сущности, этот человек с ведром
просто переходит из одного дома в другой –
и остается собой

***
моя стена молчит внутри;
на том конце стены горит
фонарь или окно без штор –
отсюда плохо видно, что
я слышу только скрип камней
прижмись ко мне еще плотней
кирпич бормочет кирпичу –
стена молчит, и я молчу

***
во мне живет слепой угрюмый жук;
скрипит в пустой коробке из-под спичек
шершавыми поверхностями штук
хитиновых – и кончиками тычет –
ему со мной нетесно и тепло
годами книгу, набранную брайлем,
читать в кармане старого пальто,
которое давным-давно убрали

***
кому-то облако во благо,
кому-то темный переход –
бежит бездомная собака,
как будто кто-то ее ждет;
из чернозема смотрят окна,
горит под окнами закат –
давно повесил бы замок на
да жалко брошенных щенят

***
старых лип густая череда
гнезда в липах словно черепа –
тихо наверху во тьме стучат:
завтра будет сильный снегопад
а пока на небе карусель,
плещет в небе стая карасей,
комья по настилу, гром копыт –
я стою, зима во мне летит

***
часовую на башне крути, машинист,
карусель, упражняйся в счетах –
я отвечу тебе, что не слишком речист,
и не густо в моих закромах;
что живу на земле возле каменных стен
и годами не вижу огня –
но когда он горит, появляется тень;
посмотри, как танцует она

Опубликовано в Кольчугинская осень 2019

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

lit-web.net

Глеб Шульпяков, "Живой романтик" :): kuzjka3 — LiveJournal


Хиппи любил рокеров

Он всех удивил, когда написал роман «Книга Синана» о турецком архитекторе. Поэт — и роман, да еще об Османском архитекторе! Переведенный на турецкий, роман имел успех и там. Автор даже отхватил турецкую премию. Но и по Москве Глеб Шульпяков предпочитает ходить пешком. И не потому, что не водит машину. Просто увлеченным людям опасно ездить по безумным столичным дорогам.

Есть еще одна причина для встречи с поэтом: 25 лет тому назад он опубликовал в «МК» свой первый опус.

— Что же вас, Глеб, в ту пору волновало?

— Мои родители, как и все московские интеллигенты, выписывали газету «Московский комсомолец». Было такое время, да. И вот я, девятиклассник, ее внимательно читал, эту газету — поскольку она считалась самой передовой. Читал — и мечтал о журфаке. Для поступления же были необходимы публикации.

 С Орханом Памуком на фоне вскоре разрушенных кварталов Замоскворечья.— Кого же вы решили воспеть?

— Я поступил в духе «МК» — написал о конфликте районного ДК с местным рок-клубом. Конечно, я был на стороне рокеров. Принес в «МК», и меня — раз! — напечатали. В школе, в учительской начался скандал. Меня — к директору. Как же я, советский школьник, комсомолец и так далее — и стал на сторону хиппи-волосатых? Но я и сам в ту пору был хиппи-волосатый, так что...

— А на журфаке что вас больше всего увлекало?

— Лекции по античной литературе Балдицына. Лекции Бабаева — по русской. Ванниковой — по зарубежной. Но лучше всего я чувствовал себя в нашей Горьковской библиотеке МГУ. Там можно было запросто взять дореволюционную книгу и даже то, что было недавно под запретом. И вот первое откровение: заказал томик Василия Розанова, открываю и вижу: на титульном листе автограф автора — его дар Императорскому университету. Это важные вещи, когда тебе 20 лет. Они дают почувствовать время, его связь хотя бы на уровне литературы, культуры. На уровне книги.

— И, наверно, после чтения хотелось соответствовать подобному уровню мышления?

— Я бы сказал, что подобные книги лишали тебя покоя. Заставляли думать не только о том, что в них написано.

 

  Поддерживаем Грузию! В грузинской майке на антигрузинском митинге. Москва, август 2008.

Полюбил Турцию и Америку

— От многих слышала, что у вас отличный английский язык. Кому вы обязаны?

— Огромная благодарность моим родителям. Они «сдали» меня частному учителю, как я ни сопротивлялся. Он был синхронист, английский — свободно, разговорный, любой. Он учил меня именно говорить. Когда узнал, что я увлекаюсь рок-музыкой, стал разбирать со мной тексты моих кумиров. Я их знал наизусть по звуку, но не понимал, о чем они. А он объяснил мне, что это значит. В чем там смысл. Такая чепуха, между прочим — о чем они все пели.

— Сколько раз уже побывали в Америке?

— Да я не считал. Ну, пару раз в год бываю.

— А в какой среде преимущественно?

— По писательской программе в 99-м году в разных городах мы общались с американскими писателями, поэтами. Нас вроде как знакомили с их образом жизни, они читали свои стихи, мы свои. Сейчас чаще бываю среди русских поэтов, уехавших в эмиграцию. Кому еще там нужна русская поэзия? Она и здесь не нужна, а в Америке тем более. К тому же в Америке живет мой брат.

— Огромная удача — там перевели и напечатали вашу книгу стихов.

— В 99-м году в Айвове я встретил американца-переводчика. Крис Маттисон заинтересовался моими стихами. Он русист, переводил Венедикта Ерофеева и Пригова. Такая странная компания подобралась у меня, да. Литературный русский знает прекрасно. Но поэтическая действительность иносказательна, в ней полно двойных, тройных смыслов, которые может полностью понять только тот, кто живет здесь. И вот я объяснял ему, что все эти слова в данной ситуации значат. Жаль, что наша переписка не сохранилась, это были забавные комментарии.

— Вам нравится, как на английском звучат ваши стихи?

— В английском трудно сохранить нашу звучность и стремительность, невозможны прямые рифмы. Хорошо, что Маттисону удалось передать ритм, вибрацию — то есть известную приподнятость русского стиха. Это состояние невозможно выразить верлибром.

 

   На минарете мечети Синана в г. Эдирне.

— Американцы дают авторские экземпляры?

— Бандероль — 20 экземпляров. Раздариваю.

— Сколько стоит ваша английская книжка стихов?

— 16 долларов.

Стихи не для кабаре

— Глеб, какие новости в вашем современном поэтическом цехе? Часто критики и рецензенты хвалят и даже способствуют награждению воспетых ими поэтов. Продегустируешь стихи награжденных, и становится скучно. Ни звука, ни яркого образа и уж, конечно, интересной мысли.

— Беда только в том, что у нас поэзией называют все, записанное в столбик. В то время как поэзия ставит перед собой вполне конкретную цель — постижение того непостижимого, что организует жизнь человека — и того, что его окружает. Кто все это придумал? Зачем? И что делать? Вот вопросы, достойные поэзии. Все остальное — эстрада.

— Но на эти вопросы точнее ответят философы!

— Поэзия и есть форма философии. Ну, или светской молитвы. Это особый способ выяснения отношений между тобой и миром. В глобальном смысле, а не в столкновении с сегодняшней политической ситуацией. Стихи Данте по-прежнему задевают именно поэтому. Ведь внутреннее состояние человека не зависит от того, какой тиран сидит на троне. Или в Кремле. Или в Ватикане. Не должно зависеть. Поэзия может постичь эти состояния или хотя бы приблизиться к таким сложным тонкостям. А публика больше слышит стихи именно на злобу дня. Они больше на слуху. Вот, у Гриши Заславского в его «Политическом кабаре» я недавно слышал стихи про Болотную площадь. Весело, остроумно. Но это не поэзия, это рифмованный комментарий к сегодняшнему дню.

— Кому из поэтов вы симпатизируете?

— Это прежде всего поэты моего поколения. Потому их стихи близки мне и по форме, и по мысли. Это Дмитрий Тонконогов, Евгений Абдуллаев, Максим Амелин, Олег Дозморов. Алексей Дьячков из Тулы. Киевлянин Саша Кабанов. Или вот появилось интересное новое имя. Мы напечатали в «Новой Юности» стихи юной поэтессы из Уфы Марианны Плотниковой. В это же время мы как раз учредили премию за поэтический дебют в «Новой Юности». И Марианна стала ее обладателем.


— Но у вас ведь нет премиальных денег!

— Деньги кончаются, а мы вместе с клубом «Классики XXI века» издадим ее книжку. Биографию-то делают не деньги, а книги.

— Свою третью книгу стихотворений вы издали под эпистолярным кодом: «Письма Якубу». Кто он? Явно существо чужого климата.

— Тут дело вот в чем. Любой поэт живет в вакууме, это побочный эффект его жизнедеятельности, я бы сказал. Его жизни в стихах. И время от времени ему нужен адресат. Тот, кому ты эти стихи пишешь. Умозрительный, отвлеченный. Или конкретный — не важно. Но нужен.

— А почему бы мысленно не поговорить с близким по настроению и по духу философом?

— Потому что философ может ответить. А мой Якуб — не философ. Это старый немой попугай, давний обитатель одной древней гостиницы в Стамбуле. Кстати, впервые я приехал в Стамбул на премиальные деньги «Триумфа» в 2000-м. Мне хотелось посмотреть интерьеры начала ХХ века, а они там сохранились: в гостинице «Лондра» — на турецком «Лондон». Здесь, кстати, бывали многие знаменитости, например, Хемингуэй. Но важно другое. Что десять лет спустя, в прошлом году, я снова оказался в Стамбуле, и турецкий издатель моей «Книги Синана» привел меня в «Лондру».

— Хотели почувствовать явление старинных привидений?

 

   С сыном Петей

— Но прежде я услышал — кто-то подает голос. А это Якуб! Сидит в той же клетке, на том же подоконнике. За десять лет слегка облез. Я спросил у портье, сколько же ему лет. Тот не знал и позвал с улицы старика — чистильщика обуви. И пожилой человек сказал: «Я чищу здесь обувь с детских лет и с детских лет его помню».

— Но и вы, Глеб, за эти десять лет круто изменили свою биографию. У вас семья. Жена Катя родила наследника Петю. А папа стал автором нескольких книг.

— Да, наверное я изменился. В чем-то. Но главное — ощущать в себе эту протяженность, время. Что оно живет не только снаружи, но и внутри.

Я, читатель новой книги Глеба, чувствую настойчивое желание поэта наблюдать за собой изнутри, соотнося себя с чем-то неосознанным: «моя стена молчит внутри.../ я слышу только скрип камней: / прижмись ко мне еще плотней, — / кирпич бормочет кирпичу — / стена молчит, и я молчу».

— Глеб, эти стихи написаны в «Лондре»?

— Стихотворение, давшее название книге («Письмо Якубу») написалось после возвращения. Формулировать по горячим следам все-таки невозможно. Надо всегда уезжать с места преступления. Кстати, в тот приезд в Турцию я побывал в Каппадокии. Эта земля древнехристианская и в то же время святая для мусульман. Мы приехали туда в день Пасхи — тоже совпадение. Мне казалось, это же замечательно, что одна земля могла приютить две религии, объединить их собой. И я фантазировал: когда-нибудь и человечество сможет совместить главные мировые религии: мусульманство и христианство, иудаизм, буддизм.

— Как в Турции относятся к русским, хотя бы к тем, кто о них пишет книги?

— Вот смотрите: приехал я на конференцию переводчиков в город Кайсери — это в центре Турции. На банкетах и приемах, когда меня представляли, говорили: «Это автор «Книги Синана». И те, кто интересовался архитектурой или просто слышал о замечательном турецком архитекторе, — оказывается, читали мою книгу. Увидев русского автора, они подходили ко мне и удивлялись моей легкой комплекции. В их представлении, человек, пишущий книги, должен быть внешне солидным: усы, большое пузо и т.д. А перед ними какой-то «мальчишка».

— Ваш первый роман — ваша крупная творческая удача. На каком языке вы там общались?

— На английском, но чаще с переводчиком. Образованные люди в Турции знают английский.

Рядом с сыном

— В Турции хорошо, а дома еще лучше. Летом мне довелось наблюдать, с каким увлечением и азартом вы играли в футбол с вашим сыном Петей и с детьми гостей. Действительно, такие штуки вы выделывали на траве — просто мальчишка!

— Да, летом хорошо с ним повозиться. Он вечно что-то строит. Спрашиваю: «Кем ты хочешь стать?» Отвечает громко и четко: «Строителем».

— Он еще у вас и рисует. И, может быть, уже ваш портрет нарисовал?

— Однажды, когда я опаздывал, жена объяснила, что папа выступает — то есть на сцене с микрофоном. А для него это святое — сцена, микрофон. И он тут же начал изображать папу с микрофоном. Это все от «Бременских музыкантов», думаю.

— Сын полон энергии, когда он на лужке в саду. А зимой какие у вас игры?

— Ходим с ним в мой спортклуб. Пытаюсь приучить плавать. У нас прекрасный тренер Рафаил — человек из пантеона моего ребенка. В нашем доме, кроме меня, мужчин-то нет. А теперь есть тренер. Правда, Петька дико злится на своего бога, на Рафаила. Он же заставляет его работать, то есть учит плавать. А ребенок привык, что всё на блюдечке.

   Жена Катя с сыном Петей

Изба в деревне

kuzjka3.livejournal.com

Шульпяков, Глеб Юрьевич — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 13 ноября 2018; проверки требуют 6 правок. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 13 ноября 2018; проверки требуют 6 правок.

Глеб Ю́рьевич Шульпяко́в (род. 28 января 1971, Москва) — русский поэт, прозаик и переводчик.

Окончил факультет журналистики МГУ. Автор книг стихотворений «Щелчок» (2001), «Жёлудь» (2007), "Письма Якубу" (2012), "Саметь" (2017), сборников путевых очерков «Персона Grappa» (2002) и «Общество любителей Агаты Кристи» (2009). Первый роман Восточной трилогии «Книга Синана» вышел в 2005 году. Второй — «Цунами» — в 2008. Третий — «Фес» — в 2010. Автор романов "Музей имени Данте" и "Красная планета", путеводителя «Коньяк», многочисленных литературных эссе для московской периодики. Переводил с английского, в том числе стихи Тэда Хьюза, Фионы Сампсон, Элайн Файнштейн и Роберта Хасса. Автор пьесы «Пушкин в Америке» (лауреат конкурса «Действующие лица-2005») и «Карлик» (постановка — Театр Маяковского, 2004). Поощрительная премия «Триумф» в области поэзии (2000). Стихи переведены на английский, немецкий, болгарский, китайский, французский и арабский языки. Американское издание книги стихотворений "Fireproof box" вошло в короткий список премии Best Translated Book Award. Заместитель главного редактора литературного журнала «Новая Юность». С 2008 по 2010 год вёл еженедельную программу «Достояние республики» об исчезающих памятниках архитектуры на телеканале «Культура». Живёт в Москве.

Публикации Глеба Шульпякова[править | править код]

Поэзия[править | править код]
  • Щелчок / Стихотворения, поэмы. — М.: Независимая газета, 2001. — 120 с. — (Серия «Поэзия»). — 1000 экз. — ISBN 5-86712-126-7
  • Жёлудь. — М.: Время, 2007. — (Серия «Поэтическая библиотека»). — 80 с. — 1000 экз. — ISBN 5-9691-0181-8
  • Письма Якубу. — М.: Время, 2012. — (Серия «Поэтическая библиотека»). — 80 с. — 1000 экз. — ISBN 978-5-9691-0725-0
  • Саметь. - М.: Время, 2012. — (Серия «Поэтическая библиотека»). — 80 с.
Проза[править | править код]
  • Персона Grappa. — М.: МК-Периодика, 2002. — 224 с. — (Серия «Современная библиотека для чтения»). — 5000 экз. — ISBN 5-94669-022-1
  • Дядюшкин сон и другие эссе. — М.: Emergency Exit, 2005. — 160 с. — 2000 экз. — ISBN 5-98726-025-6
  • Книга Синана / Роман. — М.: Ad Marginem, 2005. — 256 с. — (Серия «Суперmarket») — 5000 экз. — ISBN 5-93321-113-3
  • Цунами / Роман. — М.: Вагриус, 2008. — 240 с. — 4000 экз. — ISBN 978-5-9697-0547-0
  • Общество любителей Агаты Кристи. Живой дневник. — М.: АСТ, Астрель, ВКТ, 2009. — 224 с. — 3000 экз. — ISBN 978-5-17-055808-7, 978-5-271-22146-0, 978-5-226-00797-2
  • Фес / Роман. — М.: Время, 2010. — 208 с. — (Серия «Самое время!»). — 2000 экз. — ISBN 978-5-9691-0593-5
  • Город Ё / Сборник эссе. — М.: Новое литературное обозрение, 2012. — 120 с. — 2000 экз. — ISBN 978-5-86793-916-8
  • Музей имени Данте / Роман. - Эксмо, 2013 - ISBN 978-5-699-65981-4
  • Красная планета / Роман. — Эксмо, ISBN 978-5-04-097488-7
Путеводители[править | править код]
  • Коньяк: Альбом-путеводитель. — М.: Издательство Антона Жигульского, 2004. — 176 с. — (Серия «Путешествие в легенду») — ISBN 5-902617-08-1
  • Коньяк: Альбом-путеводитель (подарочное издание). — М.: Издательство Антона Жигульского, [Б.г.]. — 176 с. — ISBN 5-902617-08-1, 411(З)
Переводы[править | править код]
  • Оден У.Х. Застольные беседы с Аланом Ансеном / Пер. с англ. Г. Шульпякова. — М.: Независимая газета, 2003. — 256 с. — (Серия «Диалоги о культуре»). — 5000 экз. — ISBN 5-86712-090-2

О Глебе Шульпякове[править | править код]

ru.wikipedia.org

Путешественник Глеб Шульпяков — Журнальный зал

Владимир Кочнев

 

ПУТЕШЕСТВЕННИК ГЛЕБ ШУЛЬПЯКОВ

 

Поэт Глеб Шульпяков в представлении не нуждается. Один из поколения “тридцатилетних”, ярко заявивших о себе с десяток лет назад (такая вот шутка), Шульпяков занимает уверенное положение в литературном пространстве. Пишет стихи и прозу. Количество благосклонных рецензий, посвященных его творчеству, сделали бы честь любому автору. Среди писавших и такой мэтр, как Евгений Рейн, и другие известные личности.

Шульпяков редактирует один из литературных журналов, путешествует по миру, выпускает книги стихов и романов и вообще производит впечатление успешного, состоявшегося в жизни человека.

Лирический герой Шульпякова в этом похож на него. Это успешный денди, напоминающий нам известного героя времен “золотого века” русской литературы, но только не озадаченный бесконечной хандрой, а сентиментальный, лиричный и одновременно циничный, практичный и деятельный современный москвич.

Факт этот (вписанность героя в современную среду, его успешность, адекватность) — по-своему удивительный, тем паче — в контексте нынешнего литпроцесса, когда сама поэзия, кажется, превратилась в шагреневую кожу, все уменьшающуюся, и озабочена поиском читателя и постоянным рефлексированием по поводу своей нужности и уместности. В сегодняшней литературе поэт чаще претендует на положение маргинала, изгоя и неудачника, морального урода и так далее в этом роде.

Конечно, и в творческом мире Шульпякова не исчезли противоречия между лирическим героем и окружающей его средой (без противоречия искра поэзии вообще не проскакивает), но они сглажены.

Шульпякову не снятся мальчики кровавые, не мучают угрызения совести, он лишен раздирающей тоски по прошлому — все, что его мучает, — легкая ностальгия, поиски своего “я”, самоидентификации и еще — некая загадка бытия. Тоска Шульпякова легкая, светлая, что, признаем, говорит об определенном уровне морального здоровья и снова заставляет вспомнить Пушкина.

Для меня существует два поэта Шульпякова.

Первый — лирик. Второй — эпик. Эти два автора хотя и имеют соприкосновение между собой в области тем и словаря, языка, все же различны, и дело тут вовсе не в разных жанрах, не в том, что поэт вынужден прибегать в большой форме к другой интонации и системе образов, а в том, что автор поэм и автор стихов начинают говорить разными голосами, разными языковыми “я”. Подобная раздробленность, разносторонность в эпоху постпостмодернизма, похоже, данность.

Кажется, что у автора поэм и автора стихов разные корни, что каждый из них прошел собственную эволюцию и пришел к зрелости по-своему, сложился как бы один независимо от другого. Факт любопытный. Поэмы имеют несомненное влияние Евгения Рейна и менее заметное — англоязычной поэзии; стихи кажутся наиболее самобытными.

(При этом я вовсе не хочу сказать, что чье-то влияние отрицает самобытность. Да и о любом влиянии, если речь не идет о прямом плагиате — а это не наш случай, — можно говорить лишь условно: скорее как об определенной схожести поэтических манер. Но ведь одна из задач критки и состоит в том, чтобы обнаружить корни литературного явления, если таковые есть.)

Для начала поговорим о поэмах.

 

Шульпяков ретроспективен. Как и у большинства авторов его поколения (рожденных в конце 60-х — в 70-х), его взгляд направлен в прошлое, погружен в своего рода временну╢ю ностальгию.

Каждый поэт этого поколения (Борис Рыжий, Дмитрий Новиков, Павел Белицкий, Александр Переверзин) по-своему травмирован переломом, произошедшим с эпохой, и по-своему отражает эту психологическую травму в своем творчестве.

Шульпяков, пожалуй, самый светлый из этих поэтов, его взгляд не столь драматичен, а легок, воздушен.

В своих мини-поэмах “Calem”, “Camden Town”, “Запах вишни”, “Грановского, 4” он смотрит в прошлое и так или иначе встречается с ним, переосмысливает его. Это либо старая дача, где он озадачивается вопросом, как был зачат (поиск себя), то встреча на прогулке по Лондону с переживаниями детства, то что-либо еще тому подобное… Тут Шульпяков — характерный выразитель своего поколения.

Но что нехарактерно — в отличие от остальных, драматично и остро переживающих водораздел времен, Шульпяков сглаживает конфликт; “распавшаяся связь времен” в лучшем случае вызывает у него лирическую грусть — не более. Показательна поэма “Джема-аль-Фна”, в которой лирический герой озабочен поиском самоидентификации, своего истинного “я” (характерный вопрос для потерянного поколения 90-х — это тоже вопрос о прошлом, но преломленный под иным углом).

 

Марракеш!

Розовые десны старого города.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

“Так что бы вы хотели, мсье?”

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

“Можешь мне вернуть “я”?” — спрашиваю.

 

Проводник ведет героя к его “двойнику”, и в результате герой испытывает мистическое переживание и ощущает себя сразу всеми людьми на площади.

Еще один вариант ответа. Как всегда, конфликт сглажен. Обращенный в прошлое взгляд — вопрос — получает разгадку: ты — все сразу, ты — един с остальным, то есть тебя как такового нет, а значит конфликта тебя и времени в принципе быть не может. Как это характерно для произведений Шульпякова, завеса тайны, едва приоткрывшись, снова падает. (Об этом будет ниже.)

Вот другое, но по сути схожее, разрешение конфликта. Поэма “Тбилисури”.

Герой, отдыхая в Грузии, попадает в лавку, набитую артефактами прошлого.

 

…На глинобитных стенах

поблекшие портреты Руставели

и старые эстампы Ататюрка

висели вперемешку с образами.

Лежали на скамьях папахи, латы,

монисто и бухарские халаты,

чернильницы и царские погоны,

афиши Бурлюка и ремингтоны,

журналы “ARS”, “Медея”, “Орион”,

испуганный и пыльный патефон.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Здесь было все: накидки, покрывала,

килимы для невест и челноков,

цветастые чехлы от сундуков,

дерюги и настенные ковры

турецких мастеров из Анкары

и даже гобелен “Товарищ Сталин

приветствует рабочих Цинандали

на празднике Труда”.

 

Держит лавку современный бандит-азербайджанец. Далее накручивается еще один смысловой образный ряд.

 

“Кавказ — ковер: он сшит из лоскутов,

и не было прочней ковра и краше

во все века на всем восточном свете!” —

втолковывал мне между делом Эдик.

“И что же стало нынче с этим чудом?” —

“Ковер давно пошел на лоскуты!

От старого Кавказа, что осталось,

осталось здесь, у Эдика в подвале,

где лучшие во всем восточном мире

ковры хранят легенды о былом”.

 

На следующий день герой уже сидит в самолете. Он, видя дым, узнает у стюардессы, что это горит именно та лавка, набитая древним “барахлом”, а ее хозяин кем-то убит в шесть часов утра.

Важно отношение героя к происходящему.

 

А я сидел один в хвосте салона

и, глядя на заснеженные склоны,

не знал, что делать: радоваться? плакать?

жалеть? и если да — о чем? кого?

и что за роль во всем этом спектакле

(а может быть, во всем этом узоре?)

была моей? и вообще — была?

 

Старый мир сгорел в одну ночь, и герой не может определить свою точку зрения на это событие. Он чувствует лишь смутное волнение.

 

и было как-то странно на душе —

легко? прозрачно? холодно? печально?

как в песенке, которую когда-то,

сто лет назад, в какой-то прошлой жизни

я напевал над розовым Тбилиси,

грузинских слов почти не разбирая…

 

Старый мир сгорел — и черт с ним, пожар так пожар…

Все равно им правил бандит азербайджанец (образ СССР?), собравший ковер Кавказа из разноцветных лоскутков путем именно что криминальной деятельности…

Приведенный эпиграф как нельзя лучше подчеркивает мысль автора:

 

— Помнишь маленького Мамедика?

— Помню.

— Он умер.

Из старого анекдота

 

И больше к этому нечего добавить.

И никаких умозаключений, выводов, стенаний. Старый мир умер — и умер.

Как Шульпякову удается держать читателя в напряжении — загадка. Сюжета тут особого нет. Кульминация — не всегда присутствует.

Есть хождения в гости, посиделки, лирические размышления, воспоминания…

Читая его, испытываешь ощущения, схожие с чтением записей о старых туристических путешествиях: испытываешь наслаждение от экзотики, от вещности мира, от описания старого помятого автомобиля, ветшающих домов, необычного интерьера — и т.п., и т.п.

Такие поэмы, ровные, спокойные, гармоничные, можно было бы, наверно, помещать в глянцевые журналы, если бы культуры в стране было побольше…

Может, все дело — в обволакивающей атмосфере повествования.

В своем интервью (“Интерпоэзия” № 3/2005) Шульпяков говорит, что его завораживает сам нарративный процесс речи, что история вторична, а самым важным иногда является эмоциональный фон переживания, или смена таковых: “Мне всегда был интересен языковой поток, которым стихотворец вроде как управляет, а на самом деле — ему подчиняется. Что касается некоторых моих стихов — они подражают, как мне иногда кажется, непосредственно человеческим эмоциям, которые человек испытывает, попадая в те или иные ситуации”.

Эмоциональных состояний несколько, они “меняются, их нельзя фиксировать в одном каком-то размере или в верлибре…”

То есть произведения Шульпякова можно назвать эпикой лишь условно, по форме. По сути это такие длинные лирические стихотворения… Не совсем, как утверждает сам Шульпяков, в русле русской традиции, но отлично написанные на русском языке и тем, может быть, более для нее ценные.

Иногда автор кажется чрезмерно болтливым, увлекается говорением. К тому же ему, как отталкивающемуся, в том числе, и от англоязычной поэзии определенного направления (назовем ее условно “профессорской”), свойственна поза эстета, созерцающего мир и завороженного собой.

Заметим, что подобный путь чреват опасностями (как, впрочем, и все остальные пути в литературе). При малейшем сбое поэтического чутья, без наличия какого-то внятного сюжета (который, все ж, по-прежнему служит опорой в больших формах), нарратив может крутиться вхолостую, и поэма превращается в неуклюжую груду слов с намеком на глубокомыслие. Мне представляется, что такие вещи, как “Мураново” и “Алла-алла!..”, при некоторых отлично написанных фрагментах и лирическом, опять же местами, накале, не производят впечатления состоявшихся произведений, если смотреть на них с точки зрения большой литературы.

Другая опасность кроется, как ни странно, в успехе автора. Чем известней автор, чем больше его публикуют и теплее принимают, тем легче и больше ему пишется и тем осторожнее надо быть, чтобы не пустить писание на конвейер, не стать производителем очередных пустот, как в наше время, увы, случилось со слишком многими. Впрочем, это трюизм.

 

Что ж касается собственно лирики Шульпякова, то здесь никакого англоязычного или рейновского следа не наблюдается. Здесь, на мой взгляд, наиболее выразительными, самобытными и яркими предстают короткие восьми- или 12-стишия. Именно в них поэтический язык Шульпякова достигает наибольшей концентрации, плотности — эта форма словно изобретена и доведена до совершенства им самим.

 

эта музыка в нас, как вода подо льдом

безымянной реки, уходящей винтом

сквозь ворованный воздух в сады облаков,

и горит сухостой вдоль ее берегов,

а потом на земле остывает зола —

эта музыка в нас как дерсу узала:

незнакомой породы слова за щекой, —

что ты мелешь, старик! — я иду за тобой

 

Человеку неискушенному может показаться, что перед ним обрывок, осколок стихотворения, что оно не закончено. Стихи и вправду создают такое впечатление, но незаконченность эта — поэтическая. Стихи Шульпякова лишены каких-то умозаключений, сентенций; это скорее легкие обрывочные воспоминания, припоминания чего-то важного и сущностного:

 

какой-нибудь полузабытый мотив

на старом базаре, и сердце разбито,

а в небе качается белый налив,

и тянется вдоль переулка ракита —

какой-нибудь малознакомый квартал,

где снежную бабу катали из глины,

я знаю! там желудь за шкафом лежал,

а мимо несли бельевые корзины,

их ставили в небо одну за другой,

и двигались простыни над головой

 

То есть речь тоже идет о памяти, о воспоминаниях, но не о прошлом (собственном или эпохи), а о неком припоминании метафизическом — припоминании бытия.

Лирический герой чутко всматривается в мир (это слово “всматривается” можно применить и к герою его поэм — именно в этом связь, сцепка между Шульпяковым-лириком и Шульпяковым-эпиком), пытаясь разгадать (услышать, прочитать) его тайну. От этого в стихах много музыки и еще больше букв — незримого, смутно и неожиданно различаемого алфавита. Невольно приходят на ум эзотерические учения, занятые трактовкой священных писаний через расшифровку текста.

Шульпяков занимается этим посредством поэзии — прозревает тайные руны на листе реальности.

В стихах между образными рядами возникает мощная ассоциативная перекличка. Одно переливается в другое, создавая поэтическое единство.

Шульпяков совмещает реальность и сон, пространство внутреннее и внешнее, язык и непроизносимое.

 

мокрый флаг на великой стене,

своры чаек срываются с неба:

я их видел когда-то во сне,

а теперь очищаю от снега,

на босфоре метель, и суда

голосят в темноте, как цыгане, —

золотую цепочку со дна

заиграли в портовом шалмане,

и бренчит она там в тишине

побелевших от снега тюрбанов

по душе, позабывшей о сне

в этой каменной роще тюльпанов

 

Предметы и образы перерастают один в другой, на месте воображаемой цепочки со дна вырастает портовый шалман, сон физический перерастает в сон метафизический, виденное во сне — в реальность и т.п.

Поэт как бы передает ощущение, в котором человек находится в миг пробуждения, когда во сне он разгадал — на секунду! — загадку бытия, на секунду приоткрыл завесу иррационального, но с пробуждением тут же ее утратил, — это такое мерцающее, как в стрекотании разнообразных кадров, воспоминание.

К сожалению, таких стихов, коротких и сильных, у Шульпякова не так много. Насколько можно судить по количеству поэм и книг прозы, Шульпяков преимущественно эпик. Тут можно сказать, что Шульпяков-эпик наступает на ноги Шульпякову-лирику. Впрочем, ведь не новость утверждение, что написать сильное короткое лирическое стихотворение сложней, чем развернутую поэму с увлекательным сюжетом.

 

Литературное путешествие Шульпякова продолжается. В русской поэзии он ставит своеобразный эксперимент, более-менее успешный.

Как уже говорилось, для нашего литературного пространства лирический герой Шульпякова ценен именно своей успешностью, позитивностью, мягкостью. Пространство это не должны заселять лишь герои, переживающие трагедию и неостановимую неизбежную боль, алкоголики и маргиналы. Легкости, светлости, европейской культурности лирического героя, подобного тому, какого мы встретили у Шульпякова, у нас всегда недоставало.

Удасться ли ему успешно продолжить начатое, а то и добавить к уже заявленному нечто новое, переступив черту, отделяющую просто хорошего поэта от поэта, претендующего на особое положение в русской литературе, — вопрос очень любопытный. Судя по раздробленности внутри литературного метода Шульпякова, потенциал его еще не исчерпан.

magazines.gorky.media

Глеб Шульпяков. ПИСЬМА ЯКУБУ. Третья книга стихотворений (2012) — Textura

Skip to content

НОВОЕ:

  • Обзор новинок детской литературы от 12 марта 2020 года
  • Длиною в паранойю. О книге Полины Дашковой "Горлов тупик"
  • Момент получения травмы. О романе Захара Прилепина "Некоторые не попадут в ад"
  • Багаж. Оттуда тоже не возвращаются
  • Валерия Пустовая: «Объективность не кажется мне ценностью в литературе». Интервью
  • Публикации
    • Поэзия
    • Проза
    • Переводы
    • Критика
      • Высокая критика
      • Мейнстрим
      • Оскорбление знаменитостей
      • Young-adult

textura.club

Глеб Шульпяков – биография, книги, отзывы, цитаты

От этой книги я ожидала гораздо больше, чем она дала мне в итоге. Быть может, меня подвело то, что Глеба Шульпякова я знала исключительно как автора «Книги Синана» – романа изящного, тонкого, немного меланхоличного, проникнутого духом Азии, ветрами Босфора, и по-хорошему напоминающего прозу Орхана Памука.

Поэтому я с радостью взяла документальную книгу автора-современника, описывающего свои путешествия. Если в «Книге Синана» был волшебный старый Стамбул, то новая книга обещала мне чуть ли не весь свет – от провинциальный русских городков на Алтае до экзотических Лаоса и Камбоджи: и Париж, и Венецию, и Бухарест, и Вильнюс, и многое-многое другое.
И ожидания, как оно обычно и бывает в жизни, привели к разочарованию.

Да, книга любопытная, во многом познавательная, в целом неглупая, чувствуется эрудиция автора, впечатления Шульпякова часто очень литературны, много отсылок к прекрасным авторам от Овидия до Малькольма Брэдбери, от Лермонтова до Юза Алешковского.

Но в целом, такое ощущение, что автор стал жертвой моды на публикацию записей в блогах в виде книг. Когда читаешь ЖЖ знакомого, то закрываешь глаза и на самоповторы и обилие ненужных бытовых деталей, и на некорректные обобщения, сделанные ради красного словца, и на стилистические неровности, и на неравнозначность отдельных записей – «глав». От книги я ждала все-таки гораздо большей глубины и цельности, как стилистической, так и идейной.

Кроме того, для меня слишком много было самого автора. Вроде бы и странная претензия по отношению к книге-дневнику, но попробую объяснить. Я вообще-то люблю автобиографии, даже очень подробные, но меня интересуют люди «вглубь», а не вширь. В этой же книге «раскрытие» автора было именно на уровне блога, открытого даже не для «друзей», а для всех.

Деталь, которая неприятно царапает – это несоответствие позиционирования автором самого себя как «путешественника» (в противоположность «туристу») и поверхностными описаниями: немного фактов из истории/культуры + немного о гостиницах/такси/самолетах + немного и неглубоко о местных жителях. Наблюдения автора зачастую ничуть не более точны и любопытны, чем впечатления обычных офисных клерков, так презираемых автором.

Еще один момент, который неприятно удивил - отношение автора к женщинам. Своих соотечественниц, встречаемых за границей , Глеб Шульпяков неизменно характеризует словом "простушка", еще одно слово, часто применимое к дамам - "призывно". Именно таким образом выглядят почти все, начиная от мраморных скульптур во французских городках до проституток в Лаосе. Впрочем, быть может это можно списать на авторское "Я так вижу".


Самые поэтичные и, одновременно, самые информативные страницы книги – о коньяке. И нет, я не опечаталась: не городе Коньяк, что на западе Франции (хотя, буду честной, о нем автор тоже писал), а именно о благородном французском напитке. Вот в этом случае чувствуется неравнодушие и искренний интерес автора к предмету. Не буду скрывать, я узнала много нового о коньячных спиртах, дубовых бочках, истории самых известных производителей коньяка, о десятках факторов, влияющих на вкус и аромат напитка.

В общем, подводя итоги, скажу так – вне зависимости от впечатлений от книги читателю захочется выпить.)

www.livelib.ru

Gleb Shulpyakov — LiveJournal

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join
  • English (en)
    • English (en)
    • Русский (ru)
    • Українська (uk)
    • Français (fr)
    • Português (pt)
    • español (es)
    • Deutsch (de)
    • Italiano (it)
    • Беларуская (be)

shulpyakov.livejournal.com

ГЛЕБ ШУЛЬПЯКОВ. Русская литература сегодня. Новый путеводитель

ГЛЕБ ШУЛЬПЯКОВ

Шульпяков Глеб Юрьевич родился 28 января 1971 года в Москве в семье научных сотрудников. Окончил факультет журналистики МГУ (1993). Работал в еженедельниках «Московские новости» (1996–1997), «Ex Libris НГ» (с 1997), являясь одновременно заведующим отделом поэзии в журнале «Новая Юность» (с 1997). Главный редактор журнала «Новая

Юность» (с 2005).

Дебютировал как поэт в 1994 году: журнал «Новая Юность». Составил антологию: «10//30: Стихи тридцатилетних» (М.: МК-Периодика, 2002). Печатается как поэт в журналах «Новая Юность», «Стрелец», «Арион», «Волга», «Звезда», «Новый мир», «Дружба народов», «Интерпоэзия», как критик в «Литературной газете», «Независимой газете», «Общей газете», в журнале «Знамя». Написал пьесы «Пушкин в Америке» (премия на конкурсе «Действующие лица — 2005»), «Карлик» (поставлена на сцене Театра Маяковского в 2004 году), переводит поэзию и эссеистику Т. С. Элиота, У. Х. Одена, Т. Стоппарда, К. Сеймур с английского, стихи В. Шимборской, П. Марцинкевича с польского языка. Стихотворения Шульпякова переведены на английский язык.

По мнению Евгения Евтушенко, «это лучший поэт после-евтушенковской эпохи». Так же высоко оценивает творчество Шульпякова Евгений Рейн, находя, что «его стихи — это следствие замечательной наблюдательности, способности связать концы с концами таких эфемерных и неуловимых вещей, как лиризм и зоркость». «Его лирический герой, — подтверждает Вячеслав Курицын, — нервно-тихий Пьеро, который тусуется по поездам и кафе, смотрит на чужие лица, слышит обрывки фраз, изредка сам подает голос. Стихи Шульпякова подробны, внимательны к деталям, печально ироничны и часто повествовательны. Это поэт, рассказывающий истории, его легко воспринимать с голоса». А вот Елена Стафьева, съязвив, что «в его стихах есть профессиональная гладкость и бойкость — все на своих местах, тропы и фигуры ладно пригнаны друг к другу, глаз наметан и рука набита», говорит, что Шульпяков «бесспорно обладает дарованием — негромким лирическим голосом, как выразился бы в XIX веке Василий Петрович Боткин», благодаря чему «вместо стихов видишь милого молодого человека, их автора — тонкого, интеллигентного, чуть ироничного, хорошо воспитанного и образованного. Приятно, когда такой молодой человек за тобой ухаживает, прогуливает, водит в кафе, возит в Питер на уик-энд, стихи посвящает. Неплохо было бы познакомиться с автором, но вовсе не обязательно покупать сборник его стихов».

Входил в жюри 1-го, 2-го и 3-го Международного Волошинского конкурса (2003, 2004, 2005), «Русской премии» (2006).

Отмечен молодежной премией «Триумф» (1999), премией Русско-Турецкой ассоциации дружбы и предпринимательства (2006).

Книги Г. Шульпякова

2001 — Щелчок: Стихи. М.: Независимая газета.

2002 — Персона Grappa: Эссе и путевые заметки. М.: МК-Периодика.

2004 — Коньяк: Альбом-путеводитель. М.: Изд-во Жигульского.

2005 — Книга Синана: Роман. М.: Ad Marginem.

Дядюшкин сон: Эссе и путевые заметки. М.: Запасной выход.

2008 — Цунами: Роман. М.: Вагриус.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Читать книгу целиком

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

info.wikireading.ru

Запись дневника «НАБЛЮДЕНИЯ, Семинар Глеба Шульпякова», поэт Андрей Мансветов

Днями мне довелось наблюдать вживе семинар для поэтов, проводимый поэтом Глебом Шульпяковым. Сказать, что я согласен с ним - нет, не могу, точнее, не согласен с некоторыми элементами разбора Глебом физиологии стихотворных высказываний участников семинара. Дело, разумеется, не в том, что он не прав. а в элементарной разнице опыта и подхода. Более того, я сам нередко оказываюсь заложником похожей разницы, когда тот или иной автор начинает доказывать мне допустимость образа, а я в ответ талдычу об уместности, которая допустимости отнюдь не равна. Но это я отвлекся. Теперь о записи, приведенной ниже. Точнее, о вопросе, который Глеб действительно задаёт на семинарах первым. И большинство вопрошаемых начинает плавать, в лучшем случае называет два-три имени. Интересно, а куда поплыл бы я, спроси кто?

Ну да, я решительно не понимаю, какого черта так носятся с Леонардом Коэном, равнодушен к Паунду, плевать хотел на Элюара и спокойно проживу без Йетса с Джойсом.

Приди я на семинар Глеба участником, я бы перечислил ему список имен в пятьдесят зарубежных авторов, которых не люблю, не интересуюсь, не читаю. Но, стоп. Когда бы меня спросили, когда я крайний раз читал зарубежной поэзии, - ответ был бы - вчера. Сумасшедшую Дикинсон, сначала в непонравившемся мне переводе, потом - так, чтобы разобраться. И дальше, отшагивая назад - длинный список, который, чем дольше думаешь, тем больше пополняется. Это же с самого детства. С переводов английской поэзии Маршака, с Песни о Гайявате, с Рильке и Уильяма нашего Шекспира, лучше бы не в переводе Пастернака, который слишком тянет одеяло на свою половину. Позже в эту же строку приходят поляки от Мицкевича и по Шимборску сотоварищи. Про евреев отдельно молчу... "Иначе бы мы не могли сжимать друг друга в объятьях, когда кони Апокалипсиса уже пустились вскачь..." Еще Вийон там, Бодлер (а более свежие не заинтересовали). Ещё арабская поэзия. Латиноамериканская (вот здесь ХХ век рулит). Греки с римлянами (древние) и китайцами (по современных включительно).

Стоп ещё раз. Вопрос то был про ХХ Европы и Америки. Ну, да. Нет там для меня светочей и ориентиров. Не расширяется мой мир их поэзией. Прозой - да.Тут список огромен. Поэзией нет. Но это опять к вопросу об опыте и точке зрения.

А вообще высказывание Глеба мне скорее по душе, чем нет. Хотя ничего нового он не сказал. Еще от Пушкина известно, что "мы ленивы и не любопытны" (я уже даже себя задолбал этой цитатой).

 

 

АВГУСТ 2019

Легкая кавалерия. Выпуск №8

Заметки, записки, посты

 

Глеб Шульпяков

Есть у меня добрый знакомый — поэт из Мьянмы. Раз в неделю он делает рассылку по электронной почте. Как правило, он присылает стихотворение какого-нибудь современного поэта на английском языке. Мне почти всегда интересно читать эти стихи. Все они как правило очень неплохого поэтического уровня — и совершенно неизвестных мне авторов. Десятки, сотни классных поэтов из разных стран, чьи имена я впервые слышу.

 

На творческих семинарах я иногда спрашиваю, каких европейских или американских поэтов ХХ века вы любите. Ну, хотя бы каких вы знаете, уточняю в тишине. «Лорка!» — наконец раздается из зала. По частоте упоминаний Лорка на первом месте в моей скромной статистике. Я объясняю это тем, что «борца за свободу испанского народа» хорошо и много переводили при советской власти.

Но где Элиот или Йейтс, чье влияние на мировую поэзию в разы больше? Где Грейвз или Монтале? Не менее достойно представленные на русском вот уже более полувека? Где Элюар, Гинзберг, Оден, Хьюз, Тцара, Паунд, Пессоа, Кавафис, Фрост, Милош, Галчинский, Стивенс, Хини?

 

Тишина в зале.

 

То, как много великолепных поэтов пишут сейчас по всему свету, может привести начинающего стихотворца в уныние. Но то, что пугает, в реальности огромная удача. Поэзия — всегда сообщающиеся сосуды. Поэзия это всегда общее место. Чем больше поэтов ты читаешь, чем чаще живешь другим поэтом — тем лучше. Поэту необходимо жить с другим поэтом.

 

Ладно иностранные поэты — кого вы любите из русских поэтов? Есенин и Маяковский (первым делом). Пастернак, Бродский, Евтушенко (после паузы). Тексты, представленные на семинары, и даже те, что печатаются в периодике — действительно, родом из школьной программы или навязаны масс-медиа. По поэтике, по образному ряду, по эмоциям и тропам — чаще всего это первая половина ХХ века, причем внятного обывателю есенинско-маяковского типа. Поэзия эмоций. Безмысленная поэзия. Где Ходасевич? Где Георгий Иванов? Где Хармс и Хлебников? «Нашедший подкову» Мандельштама? «Поэма без героя»?

 

Судя по стихам молодых поэтов — их не существовало.

 

Дело в не отсутствии специального образования, а в нелюбопытстве. Причина которого, возможно, в страхе увидеть собственную ничтожность. Между тем в свое время начинающие поэты сканировали советские антологии западной поэзии, чтобы услышать незнакомое, свободное, осмысленное — и так не похожее на наше — поэтическое слово. Евтушенко не любил никого, кроме себя, и это видно, а Бродский общался с Джоном Донном через века, ему для этого достаточно было одной-единственной английской книги.

Изоляция убивает не только экономику, она делает культуру провинциальной.

Не Умберто Эко, а Водолазкин. Не Пинчон, а Пелевин. «Литературу для бедных» производят целые литературные фабрики. Принцип сериала: каждый день новая серия. Когда я открываю эти романы, мне кажется, они написаны одним человеком. Быть провинциалом и на обочине — комфортно. Не нужно каждый раз вытаскивать себя за волосы. Но как быть в литературной провинции писателю, который ставит перед собой другие цели? Чем и как противостоять литературным дельцам и эстетической пошлости? Самообразованием. Открытостью внешнему миру, которая на самом деле только глубже погружает в себя. Есть интернет и открыты границы, что еще нужно? Побольше путешествовать, и в пространстве, и во времени — поэт, с которым ты живешь, может оказаться в другом столетии. Побольше читать других, чужих и непохожих, искать у других незнакомое. Литература — это познавать, а не развлекаться и убивать время. Не думать, что пропустишь что-то важное, что отстанешь от литературного паровоза — это не паровоз, а ярмарочная карусель, и она идет по кругу. Быть отщепенцем — нормальное состояние для пишущего в эпоху распада и пошлости.

 

Беда русской литературы в том, что пишущие у нас не думают, а думающие не пишут. Это сказал почти двести лет назад поэт Вяземский. Вряд ли с тех пор что-то изменилось. Нет более жалкого зрелища, чем какой-нибудь медийный писатель, когда он открывает рот в телевизоре. Как говорят герои Островского: «Этот недостаток скрыть довольно трудно».

 

По старой редакторской привычке я иногда правлю особенно неудачные места в стихах молодых стихотворцев. Однажды моя правка по неосмотрительности попала на глаза одному такому автору. Что тут началось! Кто осмелился вторгнуться в мой неповторимый мир? В мою уникальную индивидуальную манеру? Которая выражает всю сложность моего внутреннего мира? Со вкусом клубники и яблока? Третья упаковка со скидкой? Ведь ты этого достойна!

 

Интерес к другому человеку и чужой культуре — это основа развития общества, интерес к чужому слову — любой поэзии. В XVIII веке русский поэт не считался поэтом, если не знал иностранного языка настолько, чтобы переводить другого (современного или античного, не важно) поэта. XVIII век, Карл! Ни интеренета, ни мобильников, ни университетов. Ломоносов носит парик. Книгу везут на лошадях по почте месяц. И это при цензурных препонах. Однако все эти громоздкие и нечитабельные, как нам кажется, поэты прошлого — Кантемир, Сумароков, Костров, Фонвизин — прекрасно знали все, что выходило из-под пера их современников на французском, немецком или английском. Они шли в ногу с мировой современной практикой, ну или хотя бы старались. Золотой XIХ век просто подхватил и развил эту традицию. В стихах Вяземского, Батюшкова, Жуковского слышны отголоски всей поэзии от античности до Просвещения. В стихах Пушкина мировая поэзия вообще переплавляется в новое слово. Серебряный век — эхо европейской поэзии, и какое мощное! 20-е годы — еще один короткой век русской свободы, и литература снова вровень со всемирной. Фрагменты «Улисса» переводят всего несколько лет спустя после выхода романа. То же повторяется и в другой короткий век, в конце 80-х — начале 90-х. Один из самых больших читательских спросов в то время — у журнала «Иностранная литература». 1989 год, публикация «Улисса» как символ преодоленного отставания. Ну и что, что 60 лет запретов, гонений и цензуры. Русская литература — машина времени. В условиях свободного общества она может догнать общемировую, в этом я не сомневаюсь — я это видел.

 

Жаль, что век этот всегда короткий.

poembook.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.