Стихи евгений маркин


Поэту Евгению Маркину сломали жизнь за два слова о Солженицыне — Российская газета

По ночам, когда всё резче,

всё контрастней свет и мгла,

бродит женщина у речки

за околицей села.

Где-то гавкают собаки,

замер катер на бегу,

да мерцает белый бакен

там, на дальнем берегу.

Там, в избе на курьих ножках,

над пустыней зыбких вод,

нелюдимо, в одиночку

тихий бакенщик живёт.

У него здоровье слабо:

что поделаешь - бобыль!

У него дурная слава -

то ли сплетня, то ли быль.

Говорят, что он - бездельник.

Говорят, что он - того...

Говорят, что куча денег

есть в загашне у него.

В будний день, не тронув чарки,

заиграет песни вдруг...

И клюют седые чайки

у него,у чёрта, с рук!

Что ж глядишь туда, беглянка?

Видно, знаешь только ты,

как нелепа эта лямка,

как глаза его чисты,

каково по зыбким водам

у признанья не в чести

ставить вешки пароходам

об опасности в пути!

Ведь не зря ему, свисая

с проходящего борта,

машет вслед:

- Салют, Исаич! -

незнакомая братва...

27.8.70. Клетино

Евгений Маркин.

Из стихотворения "Белый бакен"

11 декабря исполнится 95 лет со дня рождения Александра Исаевича Солженицына. В канун этой даты, мне кажется, важно вспомнить не только его невероятную судьбу, но и судьбы тех, кто помогал писателю на его стоическом пути. Надо помнить и тех, кто просто сочувствовал автору "Одного дня Ивана Денисовича" и кому порой ломали жизнь за одно лишь выражение такого сочувствия.

В конце 1960-х к молодому рязанскому поэту Евгению Маркину пришла всесоюзная известность - две его книги вышли в Москве. Стихи Маркина печатались в центральных журналах и газетах. О том, что произошло дальше, рассказывает сын поэта, театральный режиссер Роман Маркин:

- 4 ноября 1969 года собрание Рязанской писательской организации, проходившее под присмотром обкома партии, исключило Александра Исаевича Солженицына из Союза писателей СССР. Сомнение в целесообразности этого высказал лишь один участник собрания - Евгений Маркин, но тоже проголосовал за исключение.

Отец до последнего момента не верил, что Секретариат СП РСФСР утвердит решение Рязани об исключении "Исаича".

После этого отец пишет стихотворение "Белый бакен", где выводит образ бакенщика Исаича, предупреждающего людей об опасностях в пути, и опубликует его в журнале "Новый мир" (N 10, 1971). В этом же номере и его стихотворение "Невесомость" с посвящением - "А.С." Через месяц Евгения Маркина исключают из Союза писателей СССР "за утрату членского билета и антиобщественное поведение". Для такой формулировки он был подходящим объектом, поскольку в житейском плане не являл собой образец благообразия.

Через много лет Солженицын напишет о Маркине в документальном повествовании "Бодался телёнок с дубом": "Он умудрился протащить в "Новом мире" стихотворение о бакенщике "Исаиче", которого очень уважают на большой реке, он всегда знает путь, - то-то скандалу было потом, когда догадались (!) и исключили-таки бедного Женю из СП".

Неудобного, неуправляемого поэта очень легко засадить за решетку. Что и было сделано в сентябре 1973 года. Через полтора года освободили. Последние годы жизни Евгений Фёдорович Маркин провел в своей родной рязанской деревне Клетино. Умер в ноябре 1979 года, на сорок втором году.

20 декабря 1988 года состоялось собрание писателей, которое вынесло постановление: отменить решение собрания от 16 декабря 1971 года, исключившего Е.Ф. Маркина из Союза, так как оно проводилось под большим нажимом тогдашнего обкома партии; истинной причиной исключения Маркина были политические мотивы, в частности, публикация стихотворения "Белый бакен".

Казалось бы, все расставлено по своим местам. Однако находятся "правдорубы", которые и сегодня готовы отдать Маркина под суд: почему голосовал за исключение Солженицына, почему не лег грудью на амбразуру? А до тюрьмы, говорят они, отца довел не образ мыслей, а образ жизни, сгубивший многих талантливых людей.

Наверное, не стоило бы обращать внимание на эти обвинения, но ведь сам поэт уже не может за себя постоять...

А на малой родине отца любят и почитают. Вот уже четверть века, с 1988 года, в деревне Клетино Касимовского района проходят "Праздники поэзии Евгения Маркина". Появился и еще один праздник - молодежный фестиваль "Маркинская осень", уже в самом Касимове. Одна из улиц этого старинного городка носит теперь имя Евгения Маркина.

Когда тобой помыкает судьба,

когда снесёшь удары и утраты,

как славно знать, что в мире есть изба,

тот угол, где родился ты когда-то...

rg.ru

В деревне Клетино Касимовского района вновь читали стихи Евгения Маркина |

В деревне Клетино Касимовского района вновь читали стихи Евгения Маркина

Вновь деревня Клетино Касимовского района стала на один день литературной столицей Рязанской области. В 31-й раз состоялся областной праздник «Наша Русь для меня здесь начинается…», посвященный писателю Евгению Маркину. В этом году ему бы исполнилось 80 лет.

Традиционно в этот день на импровизированной площадке, украшенной портретом Евгения Фёдоровича и непременными атрибутами праздника – ароматными яблоками и гроздьями рябины, собрались друзья и почитатели таланта русского из рязанской глубинки. На Маркинский праздник приехал министр культуры и туризма региона Виталий Попов, глава Касимовского района Валерий Лунин.

– По-прежнему творчество Евгения Маркина объединяет творческих людей из различных уголков Рязанщины. За 30 лет у литературного праздника появились свои традиции, которые в Касимовской районе стараются бережно хранить. Именно поэтому звезда по имени Евгений Маркин не погаснет никогда, – отметил Виталий Попов.

Клетино – родная деревня Евгения Маркина. Отсюда начинался для него огромный мир – Россия. Он так и сказал в своем юношеском стихотворении под названием «Речка Гусь»:

Наша Русь для меня
здесь вот начинается –
от мещерской глуши
с заводями синими,
от сосновой тиши
с криками гусиными…
…Не скучай, речка Гусь,
речка с птичьим именем:
я вернусь!
Я вернусь!
Жди меня!
Жди меня!

На празднике присутствовали и жители деревни Клетино, хорошо знавшие Евгения Маркина.

– Евгений всегда был добрым и отзывчивым человеком. Он никогда не терял человеческих качеств, – рассказывает учительница Клетинской школы с 40-летним стажем Любовь Шишова. – Помню, как он всегда с большим удовольствием приходил к нам в школу и читал детям свои стихи. И непременно Евгений всегда с собой брал пишущую машинку.

Творчество Маркина ценят представители и молодого поколения. Школьник Василий Малов из Рязани хорошо знаком с творчеством поэта. На купленной мамой книге стихов «Лесное эхо», изданной к 80-летию со дня рождения поэта, он получил автограф сына Евгения Федоровича – Романа Маркина.

– Поэзия Евгения Маркина – это простота русского слова и души. Она понятна как взрослым, так и детям, – говорит Василий. – В нашей семье знают и любят строки из его стихов.

Более трех часов продолжался праздник в Клетине. Со сцены в литературно-музыкальной композиции прозвучали проникновенные маркинские строки о любви, деревенской жизни в исполнении рязанских и касимовских литераторов, самодеятельных артистов.

ryazpressa.ru

Евгений Маркин, "Белый бакен": hojja_nusreddin — LiveJournal


По ночам, когда все резче,
все контрастней свет и мгла,
бродит женщина у речки
за околицей села.

Где-то гавкают собаки,
замер катер на бегу,
да мерцает белый бакен
там, на дальнем берегу.

Там, в избе на курьих ножках,
над пустыней зыбких вод,
нелюдимо, в одиночку
тихий бакенщик живет.

У него здоровье слабо:
что поделаешь — бобыль!
У него дурная слава —
то ли сплетня, то ли быль.

Говорят, что он — бездельник.
Говорят, что он — того...
Говорят, что куча денег
есть в загашне у него.

В будний день, не тронув чарки,
заиграет песни вдруг...
И клюют седые чайки
у него, у черта, с рук!

Что ж глядишь туда, беглянка?
Видно, знаешь только ты,
как нелепа эта лямка,
как глаза его чисты,

Каково по зыбким водам
у признанья не в чести
ставить вешки пароходам
об опасностях в пути!

Ведь не зря ему, свисая
с проходящего борта,
машет вслед: "Салют, Исаич!"
незнакомая братва.

И не зря, боясь огласки,
ты от родичей тайком
так щедра была на ласки
с неприкаянным дружком.

Это только злые сводни
да угрозы старых свах
виноваты, что сегодня
вы на разных берегах.

И куда теперь схоронишь
все отчаянье свое,
что польстилась на хоромы
да на сытое житье!

Ты теперь — как в райской куще.
Что ж постыл тебе он вдруг,
твой законный, твой непьющий,
обходительный супруг?

Видно, просто сер и пресен
этот мир с его людьми
без былых раздольных песен,
без грустиночки в любви!

Сколько раз в такие ночи
ты кричала без стыда:
— Перевозчик-перевозчик!
Отвези меня туда!..

Перевозчик не услышит,
не приедет, не придет.
Просто месяц, чуть колышась,
легкой лодочкой плывет.

Все бы мели, все бы глуби
ты бы вплавь переплыла!
Лишь тому бы эти губы
ты навеки отдала!

Что ж так горько их кусаешь,
коль давно не держит стыд?
Все простит тебе Исаич,
лишь измены не простит!

Никуда тебе не деться!
Левый берег — он не твой!
Лучше б в девках засидеться!
Лучше б в омут головой!

Не страшна тебе расплата.
да удерживает то,
что в тебе стучится свято
безвиновное дите.

Ни надежд уже, ни права...
Ты домой идешь с реки.
Он — на левом, ты — на правом,
две беды и две тоски!

Как тут быть — сама не знаешь...
Вот и пой, как в старину:
— Не ходите, девки, замуж
на чужую сторону!

27.5.1970, Клетино

hojja-nusreddin.livejournal.com

ПОЭТ ВСЕЯ РУСИ - Литературная Россия

№ 2016 / 30, 05.08.2016

Именно так, выступая на празднике в мещёрской деревне Клетино, назвала профессор Рязанского государственного университета Ольга Воронова нашего замечательного земляка Евгения Маркина (1938–1979). Да, эта фраза вполне оправдана. При жизни поэт успел выпустить и подготовить к печати восемь книг: «Личное дело», «Звёздный камень», «Лесной ручей», «Стремнина», «Самородок», «Моя провинция». «Разница во времени», «Мещёрские сосны». Произведения члена Союза писателей СССР, лауреата Всесоюзного поэтического фестиваля Евгения Фёдоровича Маркина переводились на иностранные языки, печатались во многих авторитетных изданиях, среди которых альманах «День поэзии», газеты «Комсомольская правда», «Советская Россия», «Сельская жизнь», «Труд», «Пионерская правда», «Литература и жизнь», журналы «Юность», «Огонёк», «Смена», «Сельская молодёжь», «Советская женщина», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Волга», «Подъём», «Сибирские огни», «Новый мир». Причём состоявшаяся 45 лет назад «новомировская» публикация стихотворений «Белый бакен» и «Невесомость» стала поистине легендарной, и споры о ней продолжаются до сих пор.

О значимости творчества Евгения Маркина для читателей уже нового века говорилось в выступлениях заместителя главы администрации Касимовского района по социальной политике Галины Павлюковой, начальника отдела развития музеев и библиотек Министерства культуры и туризма Рязанской области Елены Горшковой, члена регионального отделения Союза писателей России Людмилы Анисаровой, члена Союза журналистов, заслуженного работника культуры РФ Людмилы Гоенко.

Строки, посвящённые поэту и его отчему краю, прочли продолжатели есенинских и маркинских традиций в отечественной литературе, именитые авторы Геннадий Морозов, Борис Гучков, Нурислан Ибрагимов. Украшением праздника стали выступления композитора и певца Александра Костенко, участников творческого объединения «Ближний круг» Александра Тараканова, Дмитрия Лунёва, Светланы Жидковой, а также коллективов и солистов художественной самодеятельности Касимовского района. Со словами благодарности к своему духовному наставнику обратились члены литературных клубов и объединений «Первая строка» (Сасово), «Лира» и «Родничок» (Ермишь), имени Бориса Можаева (Пителино), «Касимовские четверги» и «Литературные субботы» (Касимов).

«Что проку нынче в фимиамном дыме, коль дух уже от сердца отлетел? Поэты погибают молодыми: кому – Дантес, кому-то – «Англетер». Уходят, не дождавшись юбилеев, но каждый миг для них, как юбилей, и каждый миг, судьбой земли болея, они под дулом совести своей» – эти стихотворные строки сполна можно отнести к Евгению Маркину и многим поэтам его поколения. Они прошли сквозь испытания ранней известностью, забвением и даже запретом («Ещё не ссохлась краска на муаре, и не утихла боль, глаза слезя, но кое-кто засел за мемуары, стремясь попасть в посмертные друзья. Но как вы в душу трудную ни влазьте, как ни клеймите грешную судьбу, поэты неподвластны вашей власти и неподсудны вашему суду»). И «в летописи песенной Рязани», как и других российских краёв, их не зачеркнуть, «они живут, и свет их нестихаем, и неподкупен, и неумолим, и мы под их тревожными стихами, как будто под хоругвями стоим».

В будущем году в деревне Клетино Касимовского района состоится уже тридцатый по счёту областной Маркинский поэтический праздник. Стоит надеяться, что он станет настоящим торжеством русского звонкого слова. Слова, верным служителем которого был и остаётся народный поэт Евгений Маркин.

 

Владимир ХОМЯКОВ,

участник областного Маркинского
праздника поэзии

г. РЯЗАНЬ

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Евгений МАРКИН

 

РЕЧКА ГУСЬ

 

Берега, островки,

заводи с глубинами…

нарекли ж

                 старики

речку – птичьим именем!

Речка Гусь, речка Гусь,

берега чащобные!

я тебя не берусь

называть особенной.

Сколько вас, вот таких, –

маленьких, непризнанных,–

льётся в русло Оки

сквозь леса капризные!

 

Не взяла ты пока

ни красой, ни славою –

по воде облака,

будто гуси, плавают.

Поросли берега

соснами да ивами…

Ты лишь мне дорога,

речка некрасивая.

Речка Гусь, речка Гусь,

грустная, покорная,

помнишь, как нашу грусть

мы делили поровну?

Как ловил я щурят

колосной кошёлкою,

как любил я нырять

в воды твои жёлтые,

как в задумчивый час

робко рифмы комкал я,

у журчанья учась

голосу негромкому.

 

Речка Гусь, речка Гусь,

берега чащобные,

я тебя не берусь

называть особенной.

Много рек я встречал

глубже и красивее –

в пароходный причал

бились волны синие,

отраженье огней

на литой поверхности…

Но соблазнов сильней

было

          чувство верности.

И, тебя полюбя,

не сменял – не выменял

их красу на тебя,

речка с птичьим именем.

Не сменял, не сменял –

и не буду каяться!

Наша Русь для меня

здесь вот начинается –

от мещёрской глуши

с заводями синими,

от сосновой тиши

с криками гусиными…

 

Снова надо идти

дальними дорогами.

Много мест на пути,

рек увижу много я.

Лишь тебя посмотреть

нет пока что случая.

Ты мне, речка, ответь:

ты по мне соскучилась?

Не скучай, речка Гусь,

речка с птичьим именем:

я вернусь!

Я вернусь!

Жди меня!

Жди меня!

 

1958

 

 

БЕЛЫЙ БАКЕН

 

По ночам,

                 когда всё резче,

всё контрастней свет и мгла,

бродит женщина у речки

за околицей села.

Где-то гавкают собаки,

замер катер на бегу.

Да мерцает белый бакен

там, на дальнем берегу.

 

Там, в избе на курьих ножках,

над пустыней зыбких вод,

нелюдимо, в одиночку

тихий бакенщик живёт.

У него здоровье слабо –

что поделаешь, бобыль!

У него дурная слава –

то ли сплетня, то ли быль.

 

Говорят, что он бездельник.

Говорят, что он – того…

Говорят, что куча денег

есть в загашне у него.

В будний день, не тронув чарки,

заиграет песню вдруг…

И клюют седые чайки

у него, у чёрта, с рук!

 

Что ж глядишь туда, беглянка?

Видно, знаешь только ты,

как нелепа эта лямка,

как глаза его чисты,

каково по зыбким водам,

у признанья не в чести,

ставить вешки пароходам

об опасностях в пути!

 

Ведь не зря ему, свисая

с проходящего борта,

машет вслед: – Салют, Исаич!–

незнакомая братва.

И не зря,

              боясь огласки,

ты от родичей тайком

так щедра была на ласки

с неприкаянным дружком.

 

Это только злые сводни

да угрозы старых свах

виноваты, что сегодня

вы на разных берегах.

Никуда ты не схоронишь

всё раскаянье своё,

что польстилась на хоромы

да на сытое житьё.

 

Ты теперь как в райской пуще.

Что ж постыл тебе он вдруг –

твой законный,

                       твой непьющий,

обходительный супруг?

Видно, просто сер и пресен

белый свет с его людьми

без былых раздольных песен,

без грустиночки в любви!

 

Сколько раз в такие ночи

ты кричала без стыда:

– Перевозчик, перевозчик,

отвези меня туда!

Перевозчик не услышит,

не причалит, не свезёт…

Просто месяц, чуть колышась,

лёгкой лодочкой плывёт.

 

Все бы реки, все бы глуби

ты бы вплавь переплыла!

Лишь тому бы

                         эти губы

ты навеки отдала!

Что ж так горько их кусаешь,

коль давно не держит стыд?

Всё простит тебе Исаич,

лишь измены не простит!

 

Никуда тебе не деться!

Левый берег – он не твой!

Лучше б в девках засидеться!

Лучше б в омут головой!

Не страшна тебе расплата,

да удерживает то,

что в тебе

                стучится свято

безвиновное дитё.

 

Ни надежд уже, ни права…

Ты домой идёшь с реки.

Он на левом,

                   ты на правом –

две беды и две тоски!

Как тут быть – сама не знаешь.

Вот и пой, как в старину:

– Не ходите, девки, замуж

на чужую сторону!

 

27 августа 1970 года.

Деревня Клетино

 

 

ПРИТЧА

 

В чистом поле, за седьмой верстой,

рос дубок с волшебною листвой…

По траве

               в далёкие года

прибегали юноши сюда:

– Научи, пожалуйста, листва,

говорить красивые слова!

 

В чистом поле, за седьмой верстой,

дуб стоял с волшебною листвой.

По знакомой тропке, вдоль межи,

приходили зрелые мужи:

– Научи, пожалуйста, листва,

нужные придумывать слова!

 

В чистом поле, за седьмой верстой,

дуб темнеет бронзовой листвой.

И к нему дорогой напрямки

тянутся седые старики:

– Научи, пожалуйста, листва,

мудрые подсказывать слова!

В чистом поле, за седьмой верстой…

 

1959–1978

 


В 1962 году Евгений Маркин работал литсотрудником газеты «Литература и жизнь» (ныне «Литературная Россия»), с января по декабрь публиковал в этом издании стихи, очерки, корреспонденции.

litrossia.ru

Все стихи Александра Маркина

Прибалтийские зарисовки

 

1. 

 

Поднимает шхуна якоря,

якоря и те – из янтаря,

и заря над бледным фонарём

заливает небо янтарём.

В корабельный колокол ударь –

зазвучит над палубой янтарь,

колоколу медному под стать –

чтобы вспомнить и не забывать.

Я тебе марину подарю –

солнечным лучом по янтарю,

по сосновым иглам, по коре,

и инклюз глагола в янтаре.

 

2.

 

Дождём прибило, как из-за угла,

сосновый запах на песчаном пляже,

и не хватает красок и тепла

в июльском неулыбчивом пейзаже.

 

Дождём накрыло, словно навсегда,

мирское под счастливою звездою;

земная и небесная вода

соединились с неразлей-водою

 

в унылый неоглядный водоём,

бескрайний, как жилище печенега;

и вспышками в сознании моём –

что я блюю с постылого ковчега,

 

что я обрызган, с головы до пят,

солёной кровью пасмурной планеты,

на все лады шпангоуты скрипят,

и небо шлёт невнятные советы.

 

А я у них иду на поводу,

в созвездии, доселе неизвестном,

высматривая блёклую звезду,

в разрывах туч на лацкане небесном.

 

Вот ты какая, Западная Русь;

пишу стихи, и внемлю и не внемлю

дождям, курю, и кашлянуть боюсь:

иначе небо упадёт на землю.

 

3.

 

Обойма труб немецкого органа

ещё тесней, чем барабан нагана,

и звуки, от низов и до верхов,

глотают жадно воздух из мехов.

Прелюдии, в миноре и в мажоре,

препятствия не видят в дирижёре;

они вольны лететь под облака,

не дожидаясь третьего звонка.

 

И мы вольны, в прелюдиях Эрота,

достичь глубин, каким не хватит лота,

и воздуха, и солнечных лучей,

где звук зачат, но он ещё ничей.

Где жизнь на берег вышла из глубин,

где и сейчас на пляжи из кабин

выходит столько новых Афродит,

что пена моря стольких не родит.

 

4.

 

Без ветра здесь и спрятаться не сметь;

два следа, уходящие за дюны,

новорождённы и де-юре юны,

но это, как на время посмотреть.

 

К окраине соснового леска

ведёт оно и, надо думать, лечит

безвременьем под шепоток и лепет

сосновых игл, прибоя и песка.

 

Нам босоногим просто невдомёк,

что здесь оно течёт ещё быстрее

песка сквозь пальцы милостью Борея,

с учётом пальцев необутых ног.

 

И часовая стрелка – есть засов;

вечерний бриз тревожит наше ложе,

заносит след тех самых, что моложе,

чем мы с тобой, на несколько часов.

 

5.

 

Досталась, не ахти какая, роль:

у моря ждать, вкушая молчаливо

прелюдию угря и ноты соль

к янтарной кружке разливного пива.

 

Вторые планы, ну и что с того…

без лишних слов соскучимся едва ли;

слова, слова – и нет ни одного,

что мы уже когда-то не сказали.

 

На солнце ограничены в правах,

его теплу одна альтернатива:

она в ещё не найденных словах

в смоле сосновой Юрского разлива.

 

Прибой порой выносит к берегам

невнятицу древнейшего народа,

чей лёгкий слог принадлежит богам,

а мы с тобой не знаем перевода.

45ll.net

Евгений Маркин - Мещерские сосны: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Я вырос в рязанской Мещере,
в том самом раздольном краю,
где лес в первозданном уборе
слагает былину свою,
где души и думы деревьев,
их тайная боль и тоска,
как высшее в мире доверье,
не всем нам открыты пока.
Гордясь белоствольностью броской,
светясь на весенней заре,
вам сразу напомнит березка
невесту в венчальной поре.
Но, мучась
неистребимо,
под осень замлев до крови,
поныне тоскует рябина
в своей безответной любви.
Не знавший удел сиротливый,
я все-таки понял,
о чем
здесь плачут плакучие ивы,
склоняясь над тихим ручьем.
И в точности зная причину,
за чей несусветный позор
покрыта проклятьем осина
и в страхе дрожит до сих пор.
Но я никого не обижу,
признавшись сегодня сполна,
что все же
родней мне и ближе
мещерская наша сосна,
хоть в силе и крепости летней
иль в зимнем пахучем цвету
едва ли не всех неприметней
стоит она здесь на посту.
Когда же красавиц багряных
разденет октябрь донага,
сосна будет гордо и прямо
стоять
зелена и строга.

Стоять в этой сонной округе,
как будто ни ветры, ни зной,
ни самые черные вьюги
не властны над ней, над сосной!

Но с первой весенней грозою
по грубому шраму ствола
тяжелой янтарной слезою,
слезою
стекает смола.
К чему эти слезы в Мещере?
Что снилось гордячке во сне?
А снилось ей
синее море,
бесчувственной с виду сосне!
Я знаю:
ей снились причалы,
летящий под парусом бриг,
стихия
девятого
вала
и чаек восторженный крик!
Недаром еще с колыбели
постиг я отгадку одну:
за что ж нарекли
корабельной
мещерскую нашу сосну!
Пою вас, мещерские сосны,
суровую вашу красу!
Вас первых приветствует солнце
в моем ненаглядном лесу.
Вы грудью встречаете вьюги,
вас молнии чаще разят,
вас первых
из глупой заслуги
свести дровосеки грозят.
Мне тоже
знакомо до дрожи,
как штормы секут, грохоча.
Мне тоже
рядиться негоже
в наряды с чужого плеча.
Я тоже,
я тоже
– поверьте! —
ни в оттепель,
ни в холода
в плену преходящих поветрий
с друзьями не шел никогда.
Пусть были изменчивы весны,
но в час непогоды любой
в цепи нашей
все мы,
как сосны,
остались самими собой!
И если не выдержат звенья,
я знаю,
на том и стою:
ничто
никогда
не изменит
сосновую душу мою!

1970

rustih.ru

Поэты, которые никогда не встречались Новости дня - Свободная Пресса

Кажется, это называется «погуглил».

Посмотрел в Сети, да, действительно, ничего нет.

Этим летом у нескольких русских поэтов имел место быть юбилей. Одним поэтам могло бы исполнится 75. Другим, дай Бог здоровья, 75 исполнилось.

Цифра красивая, весящая.

Можно было бы год поэзии объявить — но какая теперь поэзия.

Наверное, близкие помнят, быть может, где-то прошли нешумные публикации — мы не видели; поэтому скажем сами. Запоздало, ну, что ж. Понадеялись, что скажут другие — теперь навёрстываем.

***

1980 год, отец вернулся из Рязани и привёз в наш деревенский дом пластинку. Странная, без картинок обложка, просто с цветовым пятном. Как будто обложку залили разбавленной в воде акварелью — много синего цвета, а по краям розовый и жёлтый. На обложке написано красивое имя «Александр Дольский».

…эта пластинка играла в доме непрестанно, по десять, пятнадцать раз в день. Она и доныне обладает, как минимум, одним волшебным свойством — эти песни не надоедают. Прослушав её тысячу раз в детстве, я принёс её, спустя двадцать лет, своей любимой женщине — и ещё тысячу раз мы послушали её вдвоём. Теперь у нас выросли дети, и они знают песни с этого диска наизусть.

Пластинка называется «Государство синих глаз». Изящная гитара, ритмы босса-новы, тихий, завораживающий, почти вкрадчивый голос Дольского, и строчки, каждая из которых живёт во мне, со мной и никуда не денется.

«Когда по взгляду и по вздоху / Поймёшь, что сделалось с душой. / Когда тебе с другими плохо, / А им с тобою хорошо».

Не знаю, как ему с нами, а нам с ним действительно было хорошо; это «хорошо» надо произносить с мягким, не свистящим, но приглушенным, аристократическим, дворянским «ш», как его Дольский произносит.

Дольский был вне той цивилизации, в которой мы находились тогда — не противопоставляя себя ей, а вполне обособленно проживая внутри, или над.

«На критиков ворчливых века и идей / Смотрю как на мальчишек злобных и лобастых», — пел он, и всё это успокаивало, настраивало оптику зрения так, что мир даже мне, ребёнку, казался более сложным, очень таинственным и добрым, обращённым к тебе.

…много позже я читал, как одна пара, муж и жена, обычные слушатели Дольского, признались, что его песни спасли их от тяжелейшей депрессии, быть может, даже самоубийства.

Про депрессию ничего не знаю, не пробовал — но чувствую, что это истинная правда — песни Дольского действительно обладают врачебным, болеутоляющим, умиротворяющим свойством.

…его, конечно, как и большинство даже достойных художников, серьёзно перекосило на исходе 80-х, в начале 90-х: Дольский насочинял множество несусветных песен про «политику», «экологию» (о том, как коммунистические бонзы высосут весь кислород и уйдут в горы дышать им, а нас оставят умирать) и прочие сомнительные вещи, порой вполне русофобского толка (пластинка «Русский вопрос» — самое ужасное, что вышло из-под его рук — от неё точно можно впасть в депрессию). Дольский словно сам себя спародировал и стал ворчливым, не очень лобастым, но крайне злобным критиком «века и идей».

Однако то, что называется «чутьём художника» быстро увело его от этих тем, и когда в конце 90-х появилась пластинка «Последний полёт», всё стало на свои места. Это снова был прежний Дольский, её голосом и его речами снова можно было лечиться от любого душевного похмелья.

В начале «нулевых» у него появилась даже — вот уж не ожидал — песня «Тоска по СССР», нежнейшая и забавная. Настоящий художник не боится сам себе противоречить. Это только лобастые болваны весь век талдычат одно и то же.

…есть ещё одна тема у Дольского, о которой никто, кажется, не говорил, но сказать стоит.

Несмотря на всё ощущение гармонии и лада, которое исходит от его песен, многие годы Дольский так или иначе описывает свой внутренний религиозный конфликт.

«Те, кто это создал — и луну и звёзды / и труды, и роздых, свет небес, / медные полушки, хитрые игрушки, — / бросил наши души и исчез…»

«Ради Отца не оставлю сына…»

И многое, многое другое.

Но тут случилась вот какая странная вещь.

Разговаривали мы однажды с поэтом Алексеем Кубриком и он сказал слова удивительные и точные: «У Есенина даже богооставленность — тёплая».

Дольского с Есениным не роднит ничего, кроме вот этого, почти невозможного ощущения: человек вступает в нешумный, но упрямый конфликт с бытием и Создателем, но при этом Создатель стоит за каждой строчкой Есенина и за очень большим числом расчудесных песен Дольского.

Как достигается подобный, с позволения сказать, эффект, мы не знаем, но предположим, что (в числе прочих причин) так получается оттого, что конфликт этот происходит не от гордыни и бешеного тщеславия, а от чистейшей и честнейшей душевной муки.

…по гамбургскому счёту, сколь бы не приятно было цитировать его, Дольский, конечно же, не поэт — в классическом смысле. Читать его на бумаге — как камни глодать; и не понятно даже, куда девается вся эта музыка, которой, казалось бы пронизано каждое пропетое им слово.

Но всё это ровно никакого значения не имеет.

Всё равно в этот мир, полный тягот и волокит, Дольский привнёс очень много тепла. Когда тебя охватывает ощущение нудного, пыльного хаоса, ты включаешь «Ленинградские акварели» или «Пейзаж в раме» и вдруг всё разом становится на места: рои стройные светил, нервы, сердце, дух.

Когда в каком-нибудь древнем 1983 году его голос раздавался в нашем доме, в деревне Ильинка Рязанской области, над нашей крышей летали мирные и розовые ангелы, не боящиеся советской власти. У ангелов были кисточки и, макая в синеву, они рисовали синим на синем.

Дольский — акварельный.

Обязательно соберу всех детей в охапку и поеду на его ближайший концерт. «Помните ангелов, которые прилетали к нам на крышу, дети мои? Ваших ангелов вот этот добрый дядя разводит в своей гитаре».

***

А это год, думаю, 1984-й.

Стихи я начал читать с девяти лет, и сразу мне попалась эта замечательная книжка (как позже выяснилось, сшитая и переплетённая отцом из двух отдельных сборников).

Открываешь, и сразу фотография очень молодого, очень красивого человека — чёрный, непокорный чуб, пиджак, галстук, в пальцах зажата беломорина, — и на эту беломорину поэт смотрит почти невидящим взглядом: жаркий огонёк примагнитил зрачки.

Для меня эта фотография — в ряду культовых советских фото: Гагарин с улыбкой, Высоцкий чуть, по-хорошему, как в послевоенном своём московском дворе, набычился, Шукшин сидит на земле… И эта.

На фото поэт Евгений Маркин, очень люблю его; за тридцать лет — так и не разлюбил; хотя мало ли мы стихов с той поры прочли. Много.

…внутри того самодельного отцовского томика были две книжки Маркина: «Звёздный камень» 1963 года и «Моя провинция» 1977-го.

«Звёздный камень» издан ещё в Рязани, каким-то смешным по тем временам тиражом, тысячи в три, в «Моя провинция» уже в маститом «Советском писателе», и с тиражом тоже маститым.

Четырнадцать нехитрых лет — а в них канула без возврата целая эпоха. Книжки отличаются так, как могут отличаться стихи, написанные с разницей в полвека, в жизнь. Как если бы одну книжку писали возле нового дома, пахнущего молодым деревом и чистотой, а вторую — на пожарище; только о пожарище там — ни слова, конечно. Лишь меж строчек сквозит тоска, и невидимый пепел к губам липнет.

«Мою провинцию» предваряет фотография уже другого Маркина: человека явно болеющего, тоскующего, глубоко пьющего — и, прости, Господи, опухшего — как после многонедельного, даже многолетнего бодуна. За 14 лет человек вправе вообще не меняться — так, три морщинки, дюжина седых волос… А тут такое!

Что ж там случилось-то?

Какая сногсшибательная молодость звенит и дышит в первой книжке — вот только что перечитал её, и снова как в самое сердце попало — словно увидел кого-то очень долгожданного и родного.

Наивные, невозможные, чистейшие стихи.

«За дальними отрогами, где ёлки / над пламенем костра сомкнули круг / уснули бородатые геологи / разведчики непознанных наук. / Им брошенной оседлости не жалко / Им звёздный камень снится без конца…»

Звёздный камень, Бог ты мой. Кто сейчас будет всерьёз писать про звёздный камень. Путь Бро, старина, всё вокруг — путь Бро.

«…но мы не скоро бросим ледорубы / И потаённой полночью / навек / к твоим губам прильнут чужие губы, / споткнётся сердце, замедляя бег… / А где-то за далёкими хребтами / я в этот миг стою над крутизной, / нашедший наконец-то звёздный камень, / сложивший руки-крылья за спиной. / И вдруг в ночи торжественной и тихой, / едва забьётся сердце невпопад, / я закричу отчаянно и дико, / как лебеди подбитые кричат! / И крик заходит эхом по округе, / в ущелье руша камни и пески. / Я закричу — и в небо вскину руки, / и сердце разорвётся на куски!»

И дальше вот так: «Но в те года /когда пройдут исканья, / когда помолодеет шар земной, / твой стройным сын уйдёт за звёздным камнем, / дорогами, проторенными мной. / А возвратясь, счастливый от успеха, / он вдруг тебе поведает с тоской / легенду про блуждающее эхо… / И ты за сердце схватишься рукой!»

Вот такие были времена, когда всерьёз можно было говорить про «помолодевший шар земной», про верность, про эти, чёрт побери, «проторенные дороги», и колючий огонёк беломорины всё напоминал и напоминал звёздный камень. Про такое ж невозможно теперь писать, это ж полный моветон, господа.

Одна беда: у них, у тех, что писали тогда — было за всё заплачено: они право имели, которое много выше всего нынешнего скепсиса по поводу и без повода, и нынешнего знания, что «так писать — нельзя».

«Я помню жактовскую комнату. /В ней было венское окно. / Играли мамины знакомые / По воскресеньям в домино. / А я мешал. И на ночь глядя / Мне говорили: „Спать иди“…/ И был средь них весёлый дядя — / Сержант с медалью на груди. / Не избалован, безобиден/ Я уходил на сеновал. / Но как-то раз в окне увидел: / он маму /маму целовал! / Я долго плакал на сушиле. / А по утру из-за трюмо / украл поблёкшее от пыли / отца погибшего письмо».

Где-то в этой боли таится их право.

У них за плечами было военное детство, тоскливая безотцовщина, и как малая расплата за тот ад — всего через пятнадцать лет после победы — космический полёт. (Через пятнадцать лет, вдумайтесь! У нас «либеральные реформы» уже двадцать пять лет идут, но сколько бы не твердили нам про «эволюцию», ни один Гагарин над нами не взлетает).

От безотцовщины и космического полёта у того поколения была — кромешная жажда по подвигу.

И эта наивная страсть — она, говорю, стоит дороже наших скудных разочарований.

…что до самого Маркина — то с ним случилась беда, которая, к несчастью, оказалась куда известнее его стихов.

Он жил в Рязани, как раз, когда там работал Солженицын — они общались; быть может, даже были дружны: из рязанских писателей Александр Исаевич принимал у себя только Маркина, факт.

В 1969 году Солженицына исключили из Союза писателей, а сначала — из рязанской писательской организации — и Маркин за это проголосовал. Все проголосовали, и он тоже, сто раз оговорившись: «Я работал сотрудником газеты „Литература и жизнь“ в то время когда раздавались Солженицыну небывалые похвалы. С тех пор наоборот: ни о ком я не слышал таких резких мнений, как о Солженицыне. Вспомним, как поносили Есенина, а потом стали превозносить… Но конечно хочется спросить Александра Исаевича, почему по поводу той шумихи, что подняла вокруг его имени иностранная пресса, он не рассказал нам?»

Вопрос, и правда не досужий, а глубокий, сердечный: мы же виделись, Александр Исаевич, я же прочитал твои рукописи — но вот этот шум на Западе, он зачем тебе? Так надо?

…два года спустя Маркин — в сущности, уже признанный, первостатейный советский поэт (выступал в Политехническом музее — где Евтушенко с Окуджавой выступали; публиковался в «Комсомольской правде» с её миллионными тиражами, на Всесоюзной радиостанции «Юность» Маркину посвятили, ошалеть, целых десять программ; «второй Есенин!» — уверенно аттестовали его), умудрился опубликовать в «Новом мире» стихотворение «Белый бакен»:

…Каково по зыбким водам

у признанья не в чести

ставить вешки пароходам

об опасностях в пути!

Ведь не зря ему, свисая

с проходящего борта,

машет вслед: — Салют, Исаич! -

незнакомая братва.

На самом деле, стихотворение про бакенщика, с остроумным финалом «Не ходите, девки, замуж / на чужую сторону». Но все всё поняли. Стихотворение пошло по рукам не хуже лермонтовского на смерть поэта.

Совесть, видимо, замучила поэта, вот он исхитрился и передал Исаичу привет на всю страну.

Когда стихи дошли ровно до ЦК, пошла обратная волна.

Евгения Маркина исключили из Союза писателей, а далее последовал 561 день лечения в ЛТП.

Следом он попал в фактическую ссылку — и четыре с лишним года просидел в своей родной деревне Клетино — вышибли из первого ряда и загнали под стол: трудись художником-оформителем и думай над своими ошибками.

Некоторое время его не публиковали вообще.

Потом простили. Пошли чередом публикации. Всё ещё можно было вернуть — на пороге сорока-то лет! Ерунда, а не возраст.

Но звёздный камень в груди уже перегорел. Потух вместе с беломориной — на той, первой фотографии.

У Маркина на жизнь оказалось куда меньше сил, чем у Солженицына.

В ноябре 1979 года он умер.

(В антологии «Строфы века», составленной Евгением Евтушенко, почему-то написано, что год смерти — 1988-й).

Ему был всего 41 год. На последних фотографиях Евгений Маркин выглядит так, будто ему за семьдесят. Вот как сейчас было бы. Но он заранее прожил этот срок…

Итог таков.

Евгений Маркин — автор нескольких классических стихотворений. Он занимал позицию срединную между «стадионной поэзией» (Евтушенко, Рождественский) и «тихой лирикой» (Рубцов, Куняев). По масштабу дарования Евгений Маркин не уступает никому из вышеперечисленных. На Рязанщине ежегодно проходит чтения памяти этого поэта. Но в целом, для страны, никакого Евгения Маркина нет. И это грустно.

Ни одному издателю не придёт в голову издать книжку Маркина. Если б издатель нашёлся — я б лично за так собрал отличный сборник и подробно описал в предисловии, почему сей поэт хорош. Но надежды на это — никакой.

Остаётся надеяться только на то, что «время всё расставит по своим местам».

Хотя посмотрите на это время внимательнее — кого оно может расставить вообще?

Вы скажете: может, оно сменится. А если оно всегда будет таким? Так и жить в нём?

Признайтесь честно, ведь вы немного ужаснулись тому, как Маркина вышибли из популярных советских поэтов и на четыре года спрятали в подпол? А то, что его теперь не публикуют и ещё сорок четыре года не опубликуют — это как бы и ничего? Как бы так и надо?

Странное свойство сознания, неправда ли?

***

Наверное, уже 89-й. Или какой-нибудь тошный 92-й. Вовсю «перестройка».

Читаю какой-то журнал тех времён — то ли «Юность», то ли вообще «Работница» (тогда любая «Работница» и «Крестьянка» публиковали подборки стихов, вот ведь).

Шесть, кажется, авторов на развороте, у каждого по два-три стихотворения. В пяти случаях ничего существенного не обнаружилось, а один поэт понравился.

Десять лет я его имя не слышал, а если слышал — никак с тем стихотворением услышанное имя не связывал.

Но потом, на берегу реки, в нижегородской глуши сидим с женою на песочке — и листаем найденные на чердаке старые журналы.

Снова, надо же, попадаю на ту же подборку, снова глаз скользит по развороту ничего не замечая, и снова попадаю на всё то же стихотворение.

Даю жене, она подтверждает: «Прекрасно».

Трижды перечитали по очереди, забирая друг у друга журнал, а потом ещё раз вместе, вслух, склонившись над страницей.

Поэта звали Лев Лосев.

Какое именно стихотворение там было я не помню; но, по-моему, у него вообще нет плохих стихов. Или он их не опубликовал.

Настоящее им его — Лев Лифшиц. Но, видимо, он однажды решил, что Лифшиц не самая лучшая фамилия для поэта. Тем более, что поэт с такой фамилией уже был — а именно: его отец, питерский сочинитель Владимир Лифшиц. (Кроме того, имел место быть ещё и футурист Бенедикт Лившиц).

Влияние поэзии отца на поэзию сына очевидно. Об этом мало говорят, потому что отца давно никто толком не читал. Куда чаще говорят о влиянии на поэзию Лосева его товарища — Иосифа Бродского. После смерти Бродского, Лосев напишет очень сухое, сдержанное и достойное жизнеописание нобелиата (см. серию ЖЗЛ).

Лосев, пожалуй, действительно развил то направление Бродского, что не было у него магистральным — интеллектуально-саркастическая чечётка по поводу оставленной страны и её православно-гэбистских реалий.

Собственно, а чем ещё может заниматься человек с таким именем: «Лев Лосев». Понятно же, что на уме у поэта, берущего себе нарочито зоологический псевдоним; по звучанию, впрочем — безупречный. На уме у него — мрачная ирония, с элементами мизантропии, обращённая всё-таки не к человечеству в целом, а к оставленной России (он эмигрировал в США) — «стране Чека (зэка, цэка)», как сам Лосев формулировал в одном из программных стихотворений.

«Маманя корове хвостом крутить не велит. / Батяня не помнит, с какой он войны инвалид. / Учитель велит: опишите своими словами. / А мои слова — только глит и блит / Однажде Ваське Белову привидился Васька Шукшин. / Покойник стоял пред живым, проглотивши аршин, / и что-то шуршал. Только где разберёшь — то ли голос / то ль ветер шумит между ржавых комбайнов и лопнувших шин».

Стихотворение «Деревенская проза».

Вообще я должен всё это ненавидеть. Но мне всё это ужасно нравится.

Когда имеешь дело с мастерством художника — идеология становится ненужной.

Мне достаточно того, что Россия для Лосева так и осталась самым главным жизненным потрясением и смыслом — он так и не смог от неё отвязаться (даже Бродский — и тот почти смог; по крайней мере цель такую себе поставил; и ей следовал; а Лосев даже не пытался).

Кого, как не своих псевдосотоварищей по ремеслу, а отчасти и самого себя пародировал Лосев в таких, например, стихах, где некий сочинитель произносит свой надрывный монолог: «Не люблю этих пьяных ночей, / покаянную искренность пьяниц, / достоевский надрыв стукачей оскорбительны наши святыни, / все рассчитаны на дурака, / и живительной чистой латыни / мимо нас протекает река. / Вот уж правда — страна негодяев: / и клозета приличного нет»…

И далее, неожиданное, про этого поэта: «Но гибчайшею русскою речью / что-то главное он огибал / и глядел словно прямо в заречье / где архангел с трубой погибал».

Всю жизнь Лосев смотрел — и видел, и описывал, — стукачей, негодяев и пьяниц, — а видел при этом архангела, и гибчайшей русской речью упивался, и править по реке этой речи умел как никто другой.

И Есенина (его поэму «Страна негодяев», с известным монологом Чекистова о клозетах) он вспоминает не случайно.

Лосев — поэт-почвенник. Потому что другой почвы у него не было.

Разве что он привил сюда ещё немного живительной латыни, и она, знаете ли, проросла под его умными руками.

Он умер 6 мая 2009 года, написав пред ожидаемой со дня на день смертью несколько преисполненных античной красоты и мужества стихотворений.

***

Мне кажется странным, и восхитительным, и даже завораживающим, что в 1958 году всем им было по 20 лет. Где-то жил Лосев, и ему было 20. Где-то жил Дольский и ему было 20. Где-то жил Маркин, и ему было 20. Настаивать не стану, но, по-моему, году в 60-м они могли втроём случайно встретиться в Москве — Маркин тогда учился в Литературном институте, а Дольский и Лосев наверняка бывали в столице, гуляли в районе Тверской — а где ещё гулять поэту?

Встретились, разговорились, пива бы выпили, например. Каждый бы лукаво думал про себя, что именно ему предстоит великое будущее.

Впрочем, Владимиру Высоцкому и Александру Проханову тогда тоже было по 20, они ж ровесники. И Юнне Мориц, и Белле Ахмадулиной — по 20. Владимиру Маканину и Андрею Битову по 20. Олегу Чухонцеву и Геннадию Шпаликову по 20.

Дети 37-го и 38-го.

Все могли бы встретиться. Может быть, даже встречались. Ещё до того, как началась вся эта история, а была только магма, юность, беспамятство, медленное выплывание в жизнь.

Или уже потом встретятся. Когда снова будет магма, беспамятство, выплывание, юность.

Я хотел бы посмотреть.

…народы, которые не помнят своих поэтов — и не народы уже. Это — толпы.

svpressa.ru

Евгений Маркин - Белый бакен: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

По ночам,
когда всё резче,
всё контрастней свет и мгла,
бродит женщина у речки
за околицей села.
Где-то гавкают собаки,
замер катер на бегу.
Да мерцает белый бакен
там, на дальнем берегу.

Там, в избе на курьих ножках,
над пустыней зыбких вод,
нелюдимо, в одиночку
тихий бакенщик живёт.
У него здоровье слабо –
что поделаешь, бобыль!
У него дурная слава –
то ли сплетня, то ли быль.

Говорят, что он бездельник.
Говорят, что он – того…
Говорят, что куча денег
есть в загашне у него.
В будний день, не тронув чарки,
заиграет песню вдруг…
И клюют седые чайки
у него, у чёрта, с рук!

Что ж глядишь туда, беглянка?
Видно, знаешь только ты,
как нелепа эта лямка,
как глаза его чисты,
каково по зыбким водам,
у признанья не в чести,
ставить вешки пароходам
об опасностях в пути!

Ведь не зря ему, свисая
с проходящего борта,
машет вслед: – Салют, Исаич!–
незнакомая братва.
И не зря,
боясь огласки,
ты от родичей тайком
так щедра была на ласки
с неприкаянным дружком.

Это только злые сводни
да угрозы старых свах
виноваты, что сегодня
вы на разных берегах.
Никуда ты не схоронишь
всё раскаянье своё,
что польстилась на хоромы
да на сытое житьё.

Ты теперь как в райской пуще.
Что ж постыл тебе он вдруг –
твой законный,
твой непьющий,
обходительный супруг?
Видно, просто сер и пресен
белый свет с его людьми
без былых раздольных песен,
без грустиночки в любви!

Сколько раз в такие ночи
ты кричала без стыда:
– Перевозчик, перевозчик,
отвези меня туда!
Перевозчик не услышит,
не причалит, не свезёт…
Просто месяц, чуть колышась,
лёгкой лодочкой плывёт.

Все бы реки, все бы глуби
ты бы вплавь переплыла!
Лишь тому бы
эти губы
ты навеки отдала!
Что ж так горько их кусаешь,
коль давно не держит стыд?
Всё простит тебе Исаич,
лишь измены не простит!

Никуда тебе не деться!
Левый берег – он не твой!
Лучше б в девках засидеться!
Лучше б в омут головой!
Не страшна тебе расплата,
да удерживает то,
что в тебе
стучится свято
безвиновное дитё.

Ни надежд уже, ни права…
Ты домой идёшь с реки.
Он на левом,
ты на правом –
две беды и две тоски!
Как тут быть – сама не знаешь.
Вот и пой, как в старину:
– Не ходите, девки, замуж
на чужую сторону!

27 августа 1970 года.

rustih.ru

Маркин, Евгений Фёдорович — Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Маркин.
Евгений Фёдорович Маркин
Дата рождения 22 августа 1938(1938-08-22)
Место рождения
Дата смерти 17 ноября 1979(1979-11-17) (41 год)
Место смерти
Гражданство (подданство)
Род деятельности поэт, писатель, публицист
Язык произведений русский

Евге́ний Фёдорович Ма́ркин (22 августа 1938 (1938-08-22), Клетино ныне Касимовского района Рязанской области — 17 ноября 1979, Клетино)[1] — русский советский поэт и прозаик, публицист.

Отец Евгения Маркина, Фёдор Андреевич, погиб на фронте. Маму поэта звали Дарья Михайловна Маркина. Она была учительницей математики, преподавала в средней школе №3 города Касимова, а также учебных заведениях Касимовского района.

Евгений Маркин с 14 лет начал публиковаться в периодической печати Рязанщины, был сотрудником газет «Рязанский комсомолец», «Комсомолец Киргизии», «Литература и жизнь», Рязанского областного радио.

Евгений Маркин издал и подготовил к печати 8 поэтических сборников: «Личное дело», «Звёздный камень», «Лесной ручей», «Стремнина», «Самородок», «Моя провинция», «Разница во времени», «Мещёрские сосны».

В 1950—1970-х годах произведения Евгения Маркина печатались в журналах «Новый мир», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Юность», «Огонёк», «Смена», «Сельская молодёжь», «Советская женщина», «Подъём», «Волга», «Сибирские огни», газетах «Комсомольская правда», «Советская Россия», «Сельская жизнь», «Труд», «Литература и жизнь», «Пионерская правда», периодических изданиях Киргизии, Молдавии, Рязанской и Владимирской областей, альманахах «День поэзии», «Литературная Рязань», «Литературный Киргизстан», «Стрелка», «Спутник», антологии «Библиотека современной молодёжной поэзии и прозы», коллективных сборниках «Смоленский семинар поэтов», «С добрым утром, родимый край!», «Приокские дали», «Над Окой звенит гармонь», «На разных широтах», «Земная орбита», «Солдаты славы не искали», переводных изданиях «Горный поток», «Бурлит Селенга», «Эхо гор», «Поэты народов Сибири», «Поэты Бурятии»; звучали в передачах Всесоюзного радио и Центрального телевидения, переводились на иностранные языки.

Евгений Маркин — член Союза писателей СССР с апреля 1968 года, лауреат первого Всесоюзного фестиваля молодой поэзии «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо».

Самые известные стихотворения поэта посвящены его родине, красоте Мещерского края. В них Маркин описывал труд и быт сельчан, рисовал образы земляков, пел о любви.

После исключения Александра Исаевича Солженицына 4-5 ноября 1969 года из Союза писателей СССР Маркин написал 27 августа 1970 года стихотворение «Белый бакен». О ком идёт речь в стихотворении, становится понятно, когда поэт пишет:

…Каково по зыбким водам
у признанья не в чести
ставить вешки пароходам
об опасностях в пути!

Ведь не зря ему, свисая
с проходящего борта,
машет вслед: — Салют, Исаич! -
незнакомая братва.

Стихотворение было опубликовано в «Новом мире» в октябре 1971 года. Маркина через некоторое время исключили из Союза писателей под «благовидным» предлогом и направили на лечение в ЛТП[1].

Солженицын в очерках литературной жизни «Бодался телёнок с дубом» писал о Маркине:

Год спустя он умудрился протащить в «Н. мире» (с новым руководством) стихотворение о бакенщике «Исаич», которого очень уважают на большой реке, он всегда знает путь, — то-то скандалу было потом, когда догадались! — и исключили-таки бедного Женю из СП.

В 1974 году, когда Солженицына выслали из СССР, Евгений Маркин воспринял это как трагедию. Он в то время находился «на лечении». В стихотворении «Прощание с гвардии капитаном» он написал:

А я, к колючке прикасаясь,
через запретную черту
ему кричу: — Прощай, Исаич!
Твоё мне имя — угль во рту!
Как ты, тоскуя по Рязани,
бреду один в подлунный мир.
…И ястребиными глазами

мне в спину смотрит конвоир.

В 1988 году поэт был посмертно восстановлен в Союзе писателей. С этого времени на родине Маркина, в деревне Клетино, проходит ежегодный областной праздник поэзии. В Касимове проводится фестиваль "Маркинская осень". Немало стихотворений Евгения Маркина положено на музыку московскими и рязанскими композиторами, в числе которых Юрий Ананьев, Александр Ермаков, Александр Костенко, Александр Тараканов. По произведениям поэта поставлены спектакли: в Рязанском институте культуры — «Серебряный вальс», «Евгений Маркин. Избранное», «Первая красавица» (художественный руководитель — Роман Маркин, кандидат искусствоведения, член Союза театральных деятелей России), в Касимовском народном театре юного зрителя инсценирована маркинская повесть «Старый фотограф». Изданы новые книги «летописца песенной Рязани»: «Второе рождение», «Серебряный вальс», «Отава», «Дорога», «Я воскресну во имя любви», «Зову тебя в мою Мещёру», «Летят журавли, летят…», "Лесное эхо", сборник воспоминаний «О Евгении Маркине», указатель литературы «Евгений Маркин», буклет "Я с эпохой один на один говорю...".

Имя Евгения Маркина носят улица в городе Касимове и библиотека в посёлке Гусь-Железный; на домах в Клетине и Касимове, где жил поэт, установлены мемориальные доски.

ru.wikipedia.org

Евгений Маркин - Поверка: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

В чистом поле возле террикона,
где над штабом вьется алый стяг,
словно мы с тобой не знакомы,
ты ведешь рассказ о новостях.

Поутру, когда над ширью голой
тускло возгорается заря,
вот опять настиг меня твой голос,
что-то там о планах говоря.

Мы стоим, кто лыбясь, кто набычась,
плотным строем – пять рядов по сто.
Ты уж извини,
но как обычно,
здесь тебя не слушает никто.

Никакой не вижу в этом драмы,
если ноль внимания тебе:
просто это – радиопрограмма.
Просто репродуктор на столбе.

Просто, как положено, мы вышли
отстоять поверку на плацу.
И меня,
поскольку я всех выше,
бьет наотмашь
ветер по лицу.

В чистом поле, возле террикона,
за глухой колючкой в три ряда,
мы живем, отверженцы закона,
мастера ударного труда.

Угодив сюда без приговора,
кто я здесь – сам черт не разберет,
в логове, где шкурники и воры –
привилегированный народ.

Вряд ли кто из них поверит даже,
что когда-то
в суете иной
журналистка – автор репортажа —
много лет была моей женой.

Чуть с бравадой,
в современном стиле,
разойдясь картинно, как в кино,
мы давно друг другу все простили
и душой – как прежде — заодно.

Ты-то знаешь: в репортерском клане,
угождавшем областным царям,
был я парень
чуточку нескладный,
слишком откровенен и упрям.

Ты бы ужаснулась без утайки,
если б увидала в трех шагах
старика
в промасленной фуфайке,
в кирзовых заплатных сапогах.

Что скрывать! Ведь здесь не просто тяжко –
нестерпимо, если не солгать…
Но ударит
первая затяжка
злой махры —
и снова я солдат!

Полонили – вовсе не сломили!
Жжет обида, острая, как нож…
Видно, в беспросветном этом мире
только ты одна меня поймешь.

Здесь, где вся опора и отрада —
только лишь поруганная честь,
ничего на свете мне не надо —
лишь бы знать, что ты на свете есть!

Здесь, где вся забота – лишь бы выжить,
где подтексты больше ни к чему,
мне теперь ничем уже не выжечь
неприязни к клану твоему.

Как бы на корню не подрезали,
как бы не затуркали мой путь,
в летописи песенной Рязани
все равно меня
не зачеркнуть.

Даже обесчещен оговором,
не дождавшись праведного дня,
буду я светить немым укором
лицедеям, слопавшим меня.

В полный рост поднявшись пред грозою,
от родных раздолий взаперти,
не тропой иду я, а стезею,
я иду по Млечному пути.

rustih.ru

Евгений Маркин - Я много лет работал репортером: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Я много лет работал репортером,
среди своих собратьев по перу
прослыв не то, чтоб истинно матерым,
но все же волком.
Это я не вру.
Покуда неженатый, без квартиры,
я шефу был – что божья благодать!
И мной исправно
затыкали дыры,
когда в глубинку некого послать.
От красоты земли осоловелый,
гонясь за слогом легким и живым,
я, словно над лирической новеллой,
корпел над репортажем рядовым.
Но строгий шеф
был бдительно на страже:
как тесаки, остря карандаши,
он с легким сердцем
вырубал пейзажи
и все абзацы, где насчет души.
Меня ломали, повергая в схватке,
я матерел на опыте коллег:
ведь признающим главным только факты,
мой шеф был прав,
жестокий человек!
И вот, усвоив заповедь начальства,
что Пушкины в газете не нужны,
я стал оперативен
до нахальства
и пек свои шедевры, как блины.
Как я морочил машинистку Киру!
Диктуя в номер свой «полуподвал»,
косил в черновики лишь для блезиру,
а сам всегда экспромтом диктовал.
В окне прохожий гордо нес мимозы.
У Киры грудь вздымалась высоко.
А я ей гнул
про вывозку навоза,
про молодняк,
про бой за молоко!
…Но каждый вечер,
каждый божий вечер,
оставшись в кабинете ночевать,
я тайно,
словно вор или разведчик,
из папки брал заветную тетрадь.
О, как же мне хотелось в те минуты
с есенинской грустинкой между строк
доверчиво поведать хоть кому-то,
как молод я,
как добр и одинок!
Но, вымотанный за день без остатку
и уронивший голову на стол,
я засыпал
кощунственно и сладко,
Забыв про свой лирический настрой.
И снилась мне знакомая дорога
в мою деревню, скрытую в лесах…
И до того всю ночь я был растроган,
что просыпался
чуть ли не в слезах.
А утром начиналось все, как прежде:
сумбур процентов,
литров или тонн…
И прятал я тетрадь
в святой надежде
все дописать когда-нибудь потом!
Но годы шли…
Давно минули сроки!
И вот сегодня, зрелою порой,
я все-таки дописываю строки,
где тщетно воскрешаю
тот настрой,
где прежние березы и осины –
ну, хоть умри! –
чего уж там скрывать! –
теперь
как деловая древесина,
кого-то вряд ли смогут взволновать…

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.