Стихи цветаевой письмо


Письмо на розовой бумаге ~ стихотворение Марины Цветаевой ~ Beesona.Ru

Главная ~ Литература ~ Стихи писателей 18-20 века ~ Марина Цветаева ~ Письмо на розовой бумаге

На этой странице читайте стихотворение «Письмо на розовой бумаге...» русского писателя Марины Цветаевой.

Стихотворение Марины Цветаевой

В какой-то дальней рейнской саге
Печальный юноша-герой
Сжигает позднею порой
Письмо на розовой бумаге.
И я, как рыцарь (без пера,
Увы, без шлема и без шпаги!),
Письмо на розовой бумаге
На канделябре сжег вчера.
Его в поход умчали флаги,
Фанфары смех и боя пыл,
И он, счастливый, позабыл
Письмо на розовой бумаге.
Оно погибло на огне,
Но шелестит при каждом шаге,
Письмо на розовой бумаге
Уж не на мне оно, — во мне!
Пусть забывает в дальней саге
Печальный рыцарь грусть свою, —
Ах, я в груди его таю,
Письмо на розовой бумаге!


Мне нравится:

0

Количество просмотров: 21
Количество комментариев: 0
Темы: Стихи о счастье
Опубликовано: 19.01.2020 © Марина Цветаева

Другие стихи Марины Цветаевой:

Пленница

Она покоится на вышитых подушках,
Слегка взволнована мигающим лучом.
О чем загрезила? Задумалась о чем?
О новых платьях ли? О новых ли игрушках?

Плотогон

В моей отчизне каждый
Багром и топором
Теперь работать волен,
Как я — своим пером.

Плохое оправданье

Как влюбленность старо, как любовь......
Утро в карточный домик, смеясь, превращает......
О, мучительный стыд за вечернее лишнее слово!
О, тоска по утрам!

Победа

Но и у нас есть волшебная чаша,
(В сонные дни вы потянетесь к ней!)
Но и у нас есть улыбка, и наша
Тайна темней.

Под дождем

Медленный дождик идет и идет,
Золото мочит кудрей.
Девочка тихо стоит у дверей,
Девочка ждет.

Под Новый год

Встретим пришельца лампадкой,
Тихим и верным огнем.
Только ни вздоха украдкой,
Ни вздоха о нем!

Подрастающей

Опять за окнами снежок
Светло украсил ель…
Зачем переросла, дружок,
Свою ты колыбель?

Поклонник Байрона

Ему в окно стучатся розы,
Струится вкрадчивый аккорд…
Он не изменит гордой позы,
Поклонник Байрона, — он горд.

Полночь

Снова стрелки обежали целый круг:
Для кого-то много счастья позади.
Подымается с мольбою сколько рук!
Сколько писем прижимается к груди!

www.beesona.ru

«Неистовое» письмо Марины Цветаевой — Журнальный зал

 

Публикуемое ниже письмо Марины Цветаевой к Нанни Вундерли-Фолькарт (1878—1962), швейцарской приятельнице и душеприказчице Рильке (на руках которой он и скончался 29 декабря 1926 года), имеет свою историю. Написанное по-немецки, оно до настоящего времени не печаталось в Германии. Готовя в 1991 году для немецкого издательства «Insel» письма Цветаевой к Рильке, его дочери Рут Зибер-Рильке (1901—1972) и Н. Вундерли-Фолькарт[1], я вынужден был отказаться от его публикации.

Для русских же читателей это письмо Цветаевой отчасти знакомо: упоминание о нем и несколько фрагментов были приведены мной в книге «Небесная арка»[2] и позднее перепечатаны Л. А. Мнухиным в седьмом томе «Собрания сочинений» Цветаевой (М., 1995).

Почему так случилось? Что стоит за изъятием этого письма в немецком издании и произведенными в нем сокращениями — в русском?

Причина — содержание письма.

Известно, что после смерти Рильке, оказавшейся для нее страшным ударом, Цветаева стремилась продолжать «общение» со своим кумиром — всеми доступными для нее способами. Она обращалась к нему в стихотворении «Новогоднее» и прозе «Твоя смерть», написала эссе «Несколько писем Райнер-Мария Рильке», перевела несколько писем Рильке «к молодому поэту» (Ф.-К. Каппусу) и др. Она настойчиво искала встреч с людьми, близко знавшими Рильке (встретилась, например, с его русской секретаршей Е. А. Черносвитовой), читала его письма, а также статьи и книги о нем, появлявшиеся в печати, и вступила, наконец, в переписку с дочерью поэта и Н. Вундерли-Фолькарт.

Поводом для публикуемого ниже письма оказалась книга «Рене Рильке[3]. Юность Райнера Мария Рильке», автором которой был зять поэта Карл Зибер.[4] Цветаева получила ее из рук одной из своих парижских приятельниц. Ознакомившись с книгой, Цветаева пришла в ужас. Содержание книги, ее стиль и тональность она восприняла как надругательство над великим поэтом, оскорбление его памяти и даже — «преступление против духа». Не сдерживая своих чувств и не слишком стесняясь в выражениях, Цветаева излила свое негодование в письме к Вундерли-Фолькарт.

Письмо это, особенно в ракурсе темы «Цветаева—Рильке», представляется в высшей степени содержательным, поэтому, получив осенью 1988 года копии всех писем Цветаевой к Н. Вундерли-Фолькарт, я начал готовить его к печати (для упомянутой выше книги в издательстве «Insel»). Однако на моем пути возникло препятствие, оказавшееся в тот момент неодолимым: публикации решительно воспротивилась Йозефа Байер (рожд. Зибер; 1927—2004), внучка поэта, дочь Карла Зибера и Рут Зибер-Рильке. Отвечая 12 июня 1991 года на мое письмо, в котором я просил сообщить биографические подробности о Карле Зибере, Йозефа Байер писала (по-немецки):

«Разумеется, меня заинтересовало, для чего Вам понадобились сведения о моем отце — ведь к теме „Рильке и Цветаева“ он не имеет прямого отношения. И тут я вспомнила о неистовом (wütend) письме Марины Цветаевой о моем отце и его книге. Трудно понять, как можно было столь превратно истолковать эту книгу. Может даже показаться, что Цветаева не прочитала ее полностью. <…> Если бы я стала писать все, что можно сказать по этому поводу, это завело бы нас чересчур далеко. Но я очень прошу Вас: прочитайте книгу „Рене Рильке“ еще раз и непредвзято — и Вам придется признать, что упреки Цветаевой в отношении моего отца совершенно необоснованны. Если Вы опубликуете это письмо, содержащее неоправданные нападки на моего отца, Вы нанесете нашей семье тяжелую обиду. Не потому что нужно что-то замалчивать или утаивать, а просто потому что это неверно (weil es einfach nicht stimmt)».[5]

Искренне и глубоко уважая Йозефу и ее мужа Клауса Байера (1922—2007), известного фотографа и яркого талантливого человека, я не мог не считаться с ее мнением. Мне посчастливилось сблизиться с этой семьей еще в 1970-е годы. Мы встречались в Ленинграде и Москве, часто обменивались письмами, а в 1988—1990 годах я не раз бывал гостем в их веймарском доме, и долгие задушевные беседы, которые мы вели в те бурные времена (и которые отнюдь не сводились к Рильке), навсегда останутся в моей памяти.

Мне пришлось информировать издательство «Insel», что, по воле Йозефы Байер, я снимаю это письмо и прошу его не публиковать. Издательство — несмотря на то, что юридически семья Рильке не могла ни запрещать, ни разрешать публикацию цветаевских писем, — согласилось со мной. Одновременно я сообщил Йозефе, что те места цветаевского письма, в которых упоминается имя ее отца, не будут опубликованы.

Именно по этой причине «неистовое» письмо Цветаевой отсутствует в немецком издании 1992 года. Однако несколько отрывков, не затрагивающих репутацию Карла Зибера, я использовал в русской редакции этой книги, появившейся под названием «Небесная арка» полгода спустя.

Перечитывать книгу Карла Зибера, как советовала Йозефа, мне, однако, не понадобилось — ведь, по сути, я был вполне солидарен с тем, в чем она пыталась убедить меня своим письмом. Разумеется, не с ее желанием наложить запрет на публикацию — я всегда полагал, что любой значимый историко-литературный документ, независимо от его содержания, заслуживает обнародования, и дело лишь в том, чтобы дать ему достойное и убедительное освещение. Но я всецело соглашался с Йозефой, полагавшей, что упреки Цветаевой в отношении ее отца несправедливы и пристрастны. Отвечая Йозефе,
я, в частности, писал (28 июня 1991 года):

«То, что суждения Цветаевой о книге Карла Зибера совершенно необоснованны и неоправданны, очевидно для каждого, кто знаком с другими ее произведениями или письмами. Цветаева всегда была крайне субъективна, отличалось несдержанностью и безоглядностью, не желала соблюдать общепринятые условности, и, если бы мне пришлось высказаться о ее письме, посвященном книге Карла Зибера, я всячески подчеркнул бы это в своей работе. Было бы кроме того полезно проследить принципиальную разницу в отношении обоих к Рильке: Цветаева целенаправленно творила свой миф о Рильке, Карл Зибер же стремился к реальности».[6]

А кроме того говорилось в этом письме, значение Цветаевой и ее место в истории русской и мировой литературы таково, что следовало бы, закрыв глаза на «семейные обиды», обратить внимание на более важное обстоятельство: «Среди других русских писателей нашего (то есть ХХ. — К. А.) столетия Цветаева была самой страстной поклонницей Рильке, и нынешний ренессанс Рильке в нашей стране в значительной степени связан с ее именем. И еще: все, что писала Цветаева, при всей резкости и преувеличенности ее суждений, она делала исключительно ради и во имя Рильке».[7]

Однако переубедить Йозефу так и не удалось.

С тех пор прошло четверть века. Тема «Цветаева и Рильке», которую в 1970-е и 1980-е годы мне приходилось осваивать едва ли не в одиночку, изучена и отражена ныне во множестве диссертаций, монографий, статей, эссе… Ситуация вокруг Цветаевой в Германии изменилась коренным образом (в конце 1980-х — начале 1990-х годов ее творчество было доступно лишь в немногочисленных переводах). Надеюсь и почти уверен, что, если бы внучка Рильке дожила до нашего времени, она пересмотрела бы свою категорическую позицию и отменила бы свой запрет.

 

 

* * *

Несколько слов об авторе книги, вызвавшей столь сильное раздражение Цветаевой.

Карл Зибер родился в 1891 году в саксонском имении Либау, расположенном в области Фогтланд — на стыке Саксонии, Тюрингии и Баварии (недалеко от границы с Чехией). Изучал юриспруденцию, имел степень доктора; в начале 1920-х гг. служил референдарием (судебный чиновник) в городе Плауэн. В мае 1922 году Карл Зибер обручился с Рут Рильке, дочерью поэта; от этого брака на свет появилось трое детей — дочери Кристина и Йозефа и сын Кристоф. В 1926 году Зибер был вынужден — по причине слабого здоровья — оставить службу.

После смерти Рильке, когда естественно возник вопрос о наследовании его издательских, имущественных и прочих прав, Карл Зибер и Рут, до этого державшиеся в тени, стремительно выступают на авансцену. В мае 1927 года учреждается «Объединение друзей Рильке», призванное, в частности, решать все вопросы, связанные с литературным наследием покойного. Архивариусом этого объединения избирается Карл Зибер, а казначеем — меценат и коллекционер Антон Киппенберг (1874—1950), владелец издательства «Insel», в котором начиная с 1905 года Рильке печатал свои произведения. Однако «Объединение друзей…» оказалось — в силу ряда причин — недолговечным, и в 1928 году его сменяет новая институция, получившая название «Архив Рильке».

Архив обосновался в Веймаре, куда перебралась семья Карла Зибера, энергично взявшегося за дело. Обращаясь к родственникам, друзьям и знакомым Рильке, в издательства и редакции, где он печатался в юности, к его многочисленным корреспондентам и пр., Карл и Рут начинают (при активной поддержке Антона Киппенберга) формировать Архив Рильке. Их цель — собрать в одном месте рукописи, дневники, записные книжки, редкие газетные и журнальные публикации и, главное, письма поэта. В 1942 году, подводя итоги своей пятнадцатилетней деятельности, Карл и Рут сообщали: «Собственноручно составленный Рильке список его адресатов содержит приблизительно 700 имен. Наше собрание охватывает на сегодня 327 получателей его писем. С просьбой прислать нам письма мы обращались к 570 корреспондентам, причем у большей их части никаких писем не оказалось. <…> Количество писем, обращенных к Рильке, исчисляется в нашем собрании тысячами».[8]

Собирательская деятельность Архива сопровождалась издательской: с 1929-го по 1942 год Рут и ее супруг подготовили к изданию в общей сложности восемь томов писем и дневников Рильке, заложив тем самым основы научного изучения его жизни и творчества.

К сказанному следует добавить, что, посвятив себя собирательству рукописей и писем Рильке, их описанию, изучению и т. д., Карл Зибер начал и собственные изыскания; он особо интересовался биографией Рильке[9], его «родословной», хотя и обращался к другим темам (например, «Рильке и Стефан Георге»). В 1940 году он опубликовал очерк «Рильке в России», в 1941 году — «Рильке и Ворпсведе». Недостаток гуманитарного образования восполнялся у Зибера его увлеченностью, рвением и энтузиазмом. Реально возглавляя Архив, он пытался в 1930-е стимулировать ряд посвященных Рильке начинаний, помогал и содействовал молодым исследователям.

Карл Зибер умер в веймарской больнице от менингита 5 декабря 1945 года — на следующий день после юбилея Рильке (70 лет), прошедшего в тот год совсем незаметно.

 

 

* * *

О том, что в Париже у русской поэтессы Марины Цветаевой находится несколько писем Рильке, Рут и Карл Зибер узнали, по-видимому, в начале 1932 года от Н. Вундерли-Фолькарт.

Переписка Цветаевой с Вундерли-Фолькарт завязалась весной 1930 года — после того как душеприказчица Рильке обратилась к ней с вопросом: как поступить с ее письмами к покойному? Цветаева ответила, что они должны остаться в архиве Рильке, однако закрыла доступ к ним — на 50 лет (со дня смерти Рильке). «…Пусть лежат они пять коротких десятилетий, — писала Цветаева. — Если через пятьдесят лет кто-нибудь о них спросит и потянется к ним — Вы предоставите их Вашим потомкам».[10]

Неизбежно возник вопрос и о письмах самого Рильке к Цветаевой, очевидно, поднятый Н. Вундерли-Фолькарт. 11 августа 1930 года Цветаева отвечает, что со временем («позднее — когда-нибудь») пришлет ей копии писем («К Вашему Рильке добавится у Вас мой»).[11] Что же касается оригиналов, то решение Цветаевой на этот счет было принято еще раньше — вскоре после смерти поэта. «Все это — стихи, письма, карточки <Рильке> — писала Цветаева 21 декабря Л.О. и Р. И. Пастернакам (родителям Бориса Пастернака), — когда умру<,> завещаю в Рильковский — музей? (плохое слово) — в Rilke-Haus[12], лучше бы — Rilke-Hain![13], который наверное будет. Не хочу, чтобы до времени читали, и не хочу, чтобы пропало».[14]

Вопрос этот, однако, оставался открытым вплоть до начала 1932 года. За это время Цветаева получает от Вундерли-Фолькарт несколько книг, в том числе, видимо, первый том писем Рильке, выпущенный четой Зиберов.[15] «Все получила», — многозначительно сообщает Цветаева своей корреспондентке 11 августа 1930 года.[16] Вслед за первым томом Н. Вундерли-Фолькарт, глубоко тронутая, сколько можно судить, преклонением Цветаевой перед Рильке, присылает ей второй, содержащий письма 1906—1907 годов.[17] «…Вчера получила <от Н. Вундерли-Фолькарт> второй том его <Рильке> писем, чудное издание Insel-Verlag’a — сообщала Цветаева своей чешской приятельнице А. А. Тесковой 17 октября 1930 года. — Большая радость».[18] В течение 1931 года Цветаева, судя по ее собственным письмам, не раз открывает эти тома, читает и перечитывает эпистолярные послания Рильке и с нетерпением ждет следующих выпусков. «Вышел ли следующий том писем Р<ильке>?» — заинтересованно спрашивает она Н. Вундерли-Фолькарт 11 августа 1931 года. — Наверное, нет — из-за кризиса. Жаль».[19]

«Следующий том», появившийся в самом конце 1931 года, представлял собой собрание писем и дневниковых записей Рильке за 1899—1902 годы[20], то есть охватывал собой так называемый «русский период» его жизни. «Эту книгу, — незамедлительно откликается Цветаева на драгоценный для нее подарок („рождественский дар“), — я буду читать долго, читать медленно, как можно дольше и медленней. Читать? Жить ею».[21] Цветаева не преувеличивала: она действительно с головой погрузилась в записи Рильке, навеянные его встречей с Россией, и сразу же загорелась желанием перевести их (а также — другие письма, тематически связанные с Россией, в предыдущих томах) на французский язык. В своем письме от 12 января 1932 года она просит Н. Вундерли-Фолькарт выяснить в издательстве «Insel» или у наследников Рильке, как обстоит дело с правами на работу такого рода, и одновременно обдумывает план «подборки», состоящей из писем Рильке о России, под предположительным названием «La Russie de R. M. Rilke»[22].

Совершенно ясно, что в начале 1932 года Цветаева — при всем своем восторженном увлечении Рильке и всем, что с ним связано, — имела весьма отдаленное представление о судьбе его литературного наследия. И хотя в ее руках находились три тома, подготовленные Рут Зибер-Рильке и Карлом Зибером (их имена стояли на титульном листе каждого издания), она, тем не менее, ничего не знала ни о них самих, ни о созданном в 1928 году Архиве Рильке. «Жива ли еще мать Рильке? — спрашивает Цветаева Н. Вундерли-Фолькарт в конце своего письма от 12 января 1932 года. — Знакомы ли Вы с ней? А что получилось из Клары Вестхоф — скульпторши Клары Вестхоф?[23] А из маленькой Рут?»[24]

Об этом письме Вундерли-Фолькарт сообщила дочери Рильке, а та, пользуясь удобным случаем, обратилась к Цветаевой с вопросом (вернее, просьбой) о письмах Рильке. В своем ответном и весьма любезном письме от 24 января 1932 года Цветаева подтвердила дочери Рильке свое намерение передать в Архив копии писем Рильке (см. примеч. 36 к публикуемому письму) и вновь изложила проект задуманной книги «La Russie de R. M. Rilke». «Ведь Р<ильке> всегда мечтал написать такую книгу, — аргументировала Цветаева, — да она уже и написана, ее надо только составить. <…> Это была бы работа, параллельная появленью новых томов его писем, и с выходом последнего тома вся книга была бы готова. <…> По-французски я умею писать и сочинять стихи так же, как на родном языке. Не беспокойтесь и будьте во мне уверены.

Россия оказалась неблагодарной к любившему ее великому поэту — не Россия, но эта наша эпоха. Моя работа стала бы началом бесконечной благодарности».[25]

Однако предложение Цветаевой не встретило отклика у А. Киппенберга.[26] А немного позднее, ознакомившись с книгой Карла Зибера, Цветаева сама в корне изменила свое доверительное отношение к семье поэта. Письма Рильке к Цветаевой (ни оригиналы, ни копии) так и не отправились в Веймар, а цветаевский замысел книги «Рильке и Россия» остался неосуществленным.

 

 

* * *

«Неистовая» реакция Цветаевой на книгу Карла Зибера не должна, как уже отмечалось, вызывать удивление. Описывая детство и отрочество Рильке, Карл Зибер опирался прежде всего на архивные документы. Сделанное им в начале книги заявление о том, что он пытается опровергнуть «легенды» и «распространенные суждения» («die geltenden Anschauungen»), согласно которым творчество Рильке вырастает якобы из страхов и мучительных переживаний ранней поры, Зибер подкрепляет эпизодами и примерами, свидетельствующими, по его мнению, о «заурядности» Рене Рильке.

Выявив «крестьянские корни» поэта, описав его родителей и родственников, Карл Зибер посвятил одну из глав своей книги пребыванию мальчика Рене в военном училище (1886—1891). Этот период жизни Рильке, о котором он сам вспоминал впоследствии с ужасом и содроганием, до сих пор привлекает к себе внимание биографов. Как соединить великого поэта, обладавшего неограниченной внутренней свободой, с казарменной муштрой, которой он подвергался в училище? В какой степени испытания той поры могли повлиять на его духовное формирование?

Ответы на эти непростые вопросы могут быть разными. По мнению Карла Зибера, Рильке был обыкновенным ребенком, «как все», и ничто в ранней юности не предвещало в нем будущего поэта. Рене не был «вундеркиндом», подчеркивал автор, а те произведения, которые он писал уже в отрочестве, наивны и беспомощны. Не отрицая того, что пять лет, проведенных в военном училище, были для Рене «мученичеством», Карл Зибер пишет о «нежной душе» подростка, которая «закалилась» в те годы; при этом особая роль в духовном становлении поэта отводится его «религиозности» — якобы присущей ему с детства вере в себя и свое призвание, которая помогла ему «выстоять» и превратиться из «обычного» в «особенного», проделав трудный духовный путь от ученика военного училища в Санкт-Пёльтене и Торговой академии в Линце до одинокого отшельника в швейцарском замке Мюзот.[27]

Рассуждения Зибера отнюдь не беспочвенны, они основываются на конкретных материалах, и многие биографы Рильке — вплоть до настоящего времени — уважительно ссылаются на его книгу. Однако для Цветаевой, творившей своего Рильке, любая «конкретика» была чужда и вызывала в ней скорее неприятие. Можно даже предположить (это отметила и Йозефа Байер), что Цветаева не слишком внимательно ознакомилась с книгой и не пожелала в нее вдуматься. Зибер стремился изобразить Рильке исходя из фактов — взаимоотношений с родителями, соучениками по училищу, его ранних записей и стихов… Он обстоятелен, объективен и достаточно точен. Сказывается подход юриста и архивиста, привыкшего иметь дело с документами и «свидетельствами», — анализировать, сопоставлять, доказывать… Автор не облагораживает своего героя и не воспаряет в заоблачные выси: юность и отрочество Рильке рассматриваются им преимущественно в житейском и бытовом аспектах. Именно это и задевало Цветаеву, всегда склонную идеализировать того, кто был ей внутренне близок, тем более Поэта (тем более такого, как Рильке!), и воспринимать его не столько в бытовом, сколько в бытийном измерении. Прозаическое и, казалось Цветаевой, «мещанское» восприятие Рильке ее возмущало и отталкивало. Она творила «легенду, которая не лжет» (см. строки Э. Ростана в публикуемом письме), а любой документ и любая реальность были ей в значительной степени безразличны. Равнодушная к частному и обыденному, Цветаева признавала в Рильке лишь возвышенное и вечное, индивидуальное и уникальное, свободное и бунтарское, неповторимый «строй души»[28] — все это, конечно, начисто отсутствовало у Зибера. Его добросовестная и, безусловно, полезная книга была полной противоположностью цветаевскому мировидению.

«Поэтов путь: жжя, а не согревая. / Рвя, а не взращивая — взрыв и взлом…»[29] Воспринимавшая Рильке как «небожителя» (мага, пророка, ангела), Цветаева не могла смириться с тем житейски прозаическим и «приземленным» образом, какой сложился под пером Карла Зибера, и потому ответила на его книгу негодующе и «неистово».

 

 

* * *

Текст письма Цветаевой к Н. Вундерли-Фолькарт от 22 ноября 1932 года, впервые публикуемый полностью, был получен нами, в составе других цветаевских писем, от Иоахима В. Шторка (1922—2011), выдающегося знатока биографии и творчества Рильке, автора многочисленных статей и публикаций о поэте. Однако на мой вопрос, известно ли ему что-нибудь о судьбе оригиналов, Шторк осенью 1988 года ответил отрицательно. Копиями этих же писем располагал, по-видимому, и другой крупнейший исследователь Рильке, издавший в 1955—1966 годах Полное собрание его сочинений в шести томах, тюбингенский профессор Эрнст Цинн (1910—1990).[30]

Как распорядилась Н. Вундерли-Фолькарт оригиналами писем, полученных от русской поэтессы, остается невыясненным. Почему не передала их — вместе со всем рукописным наследием Рильке, оказавшимся в ее распоряжении, — в Швейцарскую национальную библиотеку? Или в веймарский Архив Рильке? Готовя к публикации немецкие письма Цветаевой, я «на всякий случай» запросил (через издательство «Insel») наследников Вундерли-Фолькарт. Ответ был предсказуем: цветаевские письма не сохранились, их судьба не известна.

Возможно, со временем найдется ключ и к этой загадке.

Таким образом, данное письмо Цветаевой (как и все прочие ее письма к Н. Вундерли-Фолькарт) печатается по ксерокопии. Желая наглядно продемонстрировать своеобразие и особенности немецкого стиля Цветаевой, мы сочли желательным, как и в наших предыдущих публикациях, отметить и указать (подстрочно) наиболее характерные образцы ее словесной игры.

 

 


1. См.: Rainer Maria Rilke und Marina Zwetajewa. Ein Gespräch in Briefen. Hrsg. von Kon-stantin M. Asadowski. Frankfurt am Main und Leipzig, 1992.

2. Небесная арка. Марина Цветаева и Райнер Мария Рильке. Изд. подготовил К. Азадовский. СПб., 1992; Изд. 2-е. СПб., 1999 (далее — сокращенно: Небесная арка; ссылки приводятся по второму изданию).

3. Рене — имя, полученное Рильке при рождении (см. также примеч. 4 к публикуемому письму).

4. Sieber C. René Rilke. Die Jugend Rainer Maria Rilkes. Leipzig, 1932 (при дальнейшем цитировании — сокращенно: Sieber).

5. Личный архив К. М. Азадовского.

6. Там же (машинописная копия).

7. Там же.

8. Sieber-Rilke R., Sieber C. Das Rilke-Archiv zu Weimar // Das Inselschiff: eine Zeitschrift für Freunde der Literatur und des schönen Buches. 1942. Jg. 23. H. 2. S. 141—142.

9. В семейном архиве Рильке (Гернсбах, Германия) сохранилась рукопись составленной К. Зибером биографии Рильке.

10. Письмо Цветаевой к Н. Вундерли-Фолькарт от 2 апреля 1930 г. // Небесная арка. С. 186.

11. Там же. С. 194.

12. Дом Рильке (нем.).

13. Святилище Рильке (нем.).

14. Цветаева М. Собрание сочинений в 7 томах. Т. 6. Письма. М., 1995. С. 300.

15. Rilke R. M. Briefe aus den Jahren 1902—1906. Hrsg. von Ruth Sieber-Rilke und Carl Sieber. Leipzig, 1929.

16. Небесная арка. С. 194.

17. Rilke R. M. Briefe aus den Jahren 1906 bis 1907. Hrsg. von Ruth Sieber Rilke und Carl Sieber. Leipzig, 1930.

18. Цветаева М. Спасибо за долгую память любви… Письма к Анне Тесковой 1922—1939. М., 2009. С. 171.

19. Небесная арка. С. 207.

20. Rilke R. M. Briefe und Tagebücher aus der Frühzeit 1899 bis 1902. Hrsg. von Ruth Sieber-Rilke und Carl Sieber. Leipzig, 1931.

21. Небесная арка. С. 213.

22. «Россия Р.-М. Рильке» (фр.).

23. Имеется в виду Клара Рильке (рожд. Вестхоф; 1878—1954), вдова Рильке.

24. Небесная арка. С. 216.

25. Там же. С. 220—221.

26. «С Мариной Цветаевой я переписывалась, — сообщала Рут в письме к Н. Вундерли-Фоль­к­арт от 31 марта 1932 года, — но, к сожалению, профессор Киппенберг повел себя сдержанно. Я сразу же переслала его письмо госпоже Цветаевой и посоветовала ей то, что могла и знала, увы, — немногое. — В последнее время я вообще о ней ничего не слышала; не знаю, какое она приняла решение. Она так мило сказала, что пришлет нам в копиях папочкины письма, и я очень радуюсь этому и очень тронута» (Рукописный отдел Швейцарской национальной библиотеки, Берн).

27. Sieber. S. 88, 92.

28. «…Поэт — прежде всего — СТРОЙ ДУШИ!» (Цветаева М. Собрание сочинений. В 7 т. Т. 4. Воспоминания о современниках. Дневниковая проза. М., 1994. С. 593; запись 1921 г.).

29. Из цикла «Поэты» (1923). См.: Цветаева М. Собрание сочинений. В 7 т. Т. 2. Стихотворения и переводы. М., 1994. С. 184.

30. По поводу писем Цветаевой (оригиналов и копий) к Н. Вундерли-Фолькарт, которые, по моему предположению, могли оказаться в архиве Эрнста Цинна, я запрашивал в 1991 году — уже после смерти ученого — господина Вальтера Зимона, его тюбингенского коллегу и помощника. В ответ на мой запрос В. Зимон любезно сообщил:

«…В отношении писем Марины к госпоже Вундерли могу в настоящее время сказать следующее: у профессора Цинна этих писем никогда не было! В его архиве сохранилась лишь копия того письма, которое я Вам послал! Это письмо было для него важно, поскольку в нем содержалось еще не опубликованное стихотворение Рильке. Полагаю, что оригиналы находятся в Берне. <…> Можно предположить, что профессор Цинн имел некогда копии этих писем, но затем отдал их (за исключением одного) в чьи-то руки. <…> В 1950 году госпожа Вундерли передала все, что у нее было, в Берн» (Личный архив К. М. Азадовского; дата письма — «Пасхальное воскресенье 1991». Упоминается письмо Цветаевой к Н. Вундерли-Фолькарт от 11 августа 1931 года, в котором приводится дарственная надпись Рильке на сборнике его французских стихов «Vergers» (1926), впервые опубликованная Э. Цинном в 1957 году; см. подробнее: Небесная арка. С. 206—207, 370).           

magazines.gorky.media

Цветаева и Пастернак: роман в письмах

Литературно-музыкальная композиция посвящена поэтам – Марине Цветаевой и Борису Пастернаку.

Автор: Чернухина Елена Николаевна

 

Оборудование:

  • портреты Марины Цветаевой и Бориса Пастернак
  • сборники стихотворений поэтов;
  • стилизованные письма;
  • ваза с веткой рябины

Музыкальное оформление:

Фредерик Шопен:

Весенний вальс (2 мин 42 сек)

Венский вальс (2 мин 13 сек)

Альфред Шнитке. «Признание в любви» (2 мин 09 сек)

А.Скрябин  Этюд D# minor op.8 N°12

Р.Шуман. Благородный вальс. Соч.9, ч. 4

«Утро» Рахманинов Сергей Васильевич (02мин 08 сек)

фонозаписи  произведений на стихи  Пастернака;

Н.Носков «Мело, мело по всей земле…»

С.Никитин «Никого не будет в доме…»

Целевая аудитория: учащиеся 10-11 классов, студенты 1-2 курса колледжей

 

Мизансцена №1

В  средине сцены справа и слева стоят журнальные  столики. На одном из них свеча (столик Пастернака), на другом – ваза с веткой рябины (столик Цветаевой). На обоих столиках лежат стилизованные письма.

Звучит музыкальный фрагмент. «Вальс Весенний» Ф. Шопена

Исполнители ролей Пастернака и Цветаевой занимают свои места за столиками, раскрывают письма, просматривают их, вчитываются, встают, поворачиваются друг к другу и смотрят вперёд на расстоянии, затем садятся вновь к письмам. На протяжении всей театрализации они не подойдут друг к другу. Во время  монологов герои высвечиваются светом.

 

Мизансцена №2

На авансцену под музыку выходят чтецы, занимают места по обеим сторонам, во время чтения поочерёдно обращаясь к своим героям. Они не уходят со сцены на протяжении всего мероприятия, вступая со своими словами по сценарию.

Чтец 1:

 Горячая эпистолярная дружба - любовь между Борисом Пастернаком и Мариной Цветаевой началась с июня 1922 года и состояла из двухсот писем.

Чтец 2:

Тринадцать лет длилась эта переписка. А поводом для неё стало знакомство Пастернака со сборником стихотворений  Цветаевой «Вёрсты».

 

Знаю, умру на заре! На которой из двух,

 Вместе с которой из двух - не решить по заказу!

 Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!

 Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

 

 Плящущим шагом прошла по земле! - Неба дочь!

 С полным передником роз! - Ни ростка не наруша!

 Знаю, умру на заре! - Ястребиную ночь

 Бог не пошлёт на мою лебединую душу!

 

 Нежной рукой отведя нецелованный крест,

 В щедрое небо рванусь за последним приветом.

 Прорезь зари - и ответной улыбки прорез...

 - Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

Чтец 1:

Именно это стихотворение,  в числе других вошедшее в маленькую книжечку, глубоко взволновало Бориса Пастернака. Покорённый лирическим началом  цветаевской формы, он на одном восторженном дыхании 14 июня 1922 года напишет ей в Прагу большое письмо.

Звучит музыкальный фрагмент . «Утро»  Рахманинов Сергей Васильевич

 

Мизансцена №3

«Пастернак» берёт в руки ручку, пишет  письмо и читает:  

«Дорогая Марина Ивановна! Сейчас я с дрожью в голосе стал читать брату Ваше "Знаю, умру на заре!"  и был,  как чужим,  перебит волною подкатывавшего к горлу рыдания... Дорогой, золотой, несравненный мой поэт!»

 

Поднимает глаза на зрителей и вспоминает:

«Я написал Цветаевой  письмо, полное восторгов и удивления по поводу того, что я так долго прозёвывал её и так поздно узнал».

 

Чтец 2:

Не ответить на письмо, полное восхищения её творчеством, Цветаева не могла, хотя сделала это не сразу, дав пастернаковской вести «остыть      в себе». Так началась их переписка.

 

Мизансцена №4

«Марина Цветаева» берёт в руки письмо, встаёт,  читает, глядя в  сторону «Пастернака», он прислушивается, встаёт. Они протягивают друг к другу руки.

Б.Пастернаку

Рас-стояние: вёрсты, мили…

Нас рас-ставили, рас-садили,

Чтобы тихо себя вели,

По двум разным концам земли.

Рас-стояние: вёрсты, дали…

Нас расклеили, распаяли,

В две руки развели, распяв,

И не знали, что это сплав…

 

Звучит  музыкальный фрагмент А.Скрябин  Этюд D# minor op.8 N°12

«Пастернак» читает в ответ:

Марине Цветаевой

 

Не волнуйся, не плачь, не труди

Сил иссякших и сердца не мучай.

Ты жива, ты во мне, ты в груди,

Как опора, как друг и как случай.

………………………………………..

Добрый путь. Добрый путь. Наша связь,

 Наша честь не под кровлею дома.

 Как росток на свету распрямясь,

 Ты посмотришь на всё по-другому.

 

После чтения стихотворений герои занимают места за столиками и продолжают  «писать» письма, читать их, откладывая, вновь перечитывая.

Чтец 1:

Два замечательных русских поэта пишут друг другу откровенно о своей личной жизни,  о "творческих планах", обсуждают важные события (смерть Есенина, смерть Маяковского) и занимаются профессиональными разборами произведений друг друга.

Чтец 2:

То, что они писали друг другу, далеко выходит за пределы собственно их взаимоотношений. Характеристики людей, событий, атмосферы, взгляды на судьбу и литературу прописаны здесь так, как, может, ни в одних других письмах, которых оба поэта написали немало.

Чтец 1:

Как в поэзии, так и в жизни Марина Цветаева ставила своих героев в такие ситуации, когда любящие разъединены и не могут сойтись. Идеальный образ любимого человека для нее дороже, чем близкий, осязаемый.

Чтец 2:

Пастернак любил её, понимал, никогда не судил, хвалил – и возведённая циклопической кладкой стена его хвалы ограждала её от несовместимости с окружающим, от неуместности в окружающем…

Чтец 1:

Цветаеву и Пастернака связывали искренняя дружба и чувство влюбленности, поскольку для неё определяющим в отношениях было душевное (духовное даже) единство.

 

Мизансцена №5

«Пастернак» берёт в руки письмо, раскрывает его и  читает:

«Пастернак, не шутите! Я себя знаю… Я сейчас возвращалась чёрной просёлочной дорогой…шла ощупью: грязь, ямы, тёмные фонарные столбы. Пастернак, я с такой силой думала о Вас – о себе без Вас, об этих фонарях и дорогах  без Вас – ах, Пастернак, ведь ноги миллиарды вёрст пройдут, пока мы встретимся!»

«Цветаева» вкладывает письмо в конверт, закрывает его,  встаёт из-за столика  и читает:

Так писем не ждут,

Так ждут – письма

Тряпичный лоскут,

Вокруг тесьма

Из клея. Внутри - словцо,

И счастье.- И это – всё.

 

«Цветаева»   раскрывает  другое письмо и читает его вслух:

«Марина, золотой мой друг, изумительное, сверхъестественно родное предназначенье, утренняя дымящаяся моя душа, Марина… Какие удивительные стихи Вы пишете! Как больно, что сейчас Вы больше меня! Вообще – вы возмутительно большой поэт… О, как я Вас люблю, Марина! Так вольно, так прирождённо, так обогащающе ясно».

Чтец 1:

Оторванной от родины Марине Цветаевой, не нашедшей общего языка с эмиграцией, письма Пастернака были нитью живых человеческих отношений, связывающих ее с Россией. В них она находила поддержку, а в его стихах отзвуки собственных чувств.

Чтец 2:

Для Цветаевой Пастернак настолько свой, настолько из её мира, что она пишет о себе самое сокровенное, не сомневаясь, что он её поймет. Гармония их душ ощущается сильно, несмотря ни на какие расстояния. Их тесно связывало и отношение к поэзии, как высокому и святому делу.

 

Мизансцена №6

«Цветаева» пишет письмо и читает вслух:

«О, Борис, Борис, как я вечно о тебе думаю, физически оборачиваюсь в твою сторону – за помощью! Закончила большую поэму. Читаю одним, читаю другим – полное - ни слова – молчание, по-моему, неприличное… Для чего же вся работа?

 

«Пастернак» пишет письмо и читает вслух:

«Между прочим, я Ваши стихи тут читал. «Цветаеву, Цветаеву!» - кричала аудитория, требуя продолжения…

 

Чтец 1:

Входи, мой друг, входи без стука.

Для нашей дружбы нет двери.

Мои стихи к тебе послушай,

Я - вся внимание - твои.

 

Входи, мой друг. Ведь дверь взлетела.

Её, как перышко, несли

Те письма - белые метели,

Любви и дружбы корабли.

 

Чтец 2:

Любимая, безотлагательно,

 Не дав заре с пути рассесться,

 Ответь чем свет с его подателем

 О ходе твоего процесса.

 И если это только мыслимо,

 Поторопи зарю, а лень ей, -

 Воспользуйся при этом высланным

 Курьером умоисступленья.

 

Исполнение под гитару песни С.Никитина (или прослушивание фонозаписи в исполнении Никитиных)

 

 Никого не будет в доме,

 Кроме сумерек. Один

 Зимний день в сквозном проеме

 Незадернутых гардин.

 

 Только белых мокрых комьев

 Быстрый промельк моховой,

 Только крыши, снег, и, кроме

 Крыш и снега, никого.

 

 И опять зачертит иней,

 И опять завертит мной

 Прошлогоднее унынье

 И дела зимы иной.

 

 И опять кольнут доныне

 Не отпущенной виной,

 И окно по крестовине

 Сдавит голод дровяной.

 

 Но нежданно по портьере

 Пробежит сомненья дрожь,-

 Тишину шагами меря.

 Ты, как будущность, войдешь.

 

 Ты появишься из двери

 В чем-то белом, без причуд,

 В чем-то, впрямь из тех материй,

 Из которых хлопья шьют.

Музыкальный фрагмент. Альфред Шнитке «Признание в любви»

 

Мизансцена №7

«Цветаева» пишет и читает, обращаясь к Пастернаку:

«А потом будет лето нашей встречи…Я буду терпелива, и свидания буду ждать, как смерти… Отсюда моё:

 

 Терпеливо, как щебень бьют,

 Терпеливо, как смерти ждут,

 Терпеливо, как вести зреют,

 Терпеливо, как месть лелеют —

 

 Буду ждать тебя (пальцы в жгут —

 Так Монархини ждёт наложник)

 Терпеливо, как рифмы ждут,

 Терпеливо, как руки гложут.

 

 Буду ждать тебя (в землю — взгляд,

 Зубы в губы. Столбняк. Булыжник).

 Терпеливо, как негу длят,

 Терпеливо, как бисер нижут.

 

Чтец 1:

Но все их предполагаемые многочисленные встречи  так и не состоялись: разные жизненные обстоятельства были тому причиной. Поезда отходили от вокзалов, так и не став свидетелями их свиданий.

 

Буду следом бежать, сколько хватит души,

Мне сегодня Икар свои крылья подарит-

И бежать, и лететь - только поезд оставит

Серый дым, чтобы горечь тоски заглушить...

 

А со мною останется эта судьба.

Каждый миг её, знаю, сплошная потеря -

Расставаясь, я в новую встречу не верю,

Хотя только о ней с каждым вздохом мольба...

 

Чтец 2:

Пастернак  после несостоявшихся встреч решил, что признается ей в любви... заочно.

 

Любимая - жуть! Когда любит поэт,

Влюбляется бог неприкаянный.

И хаос опять выползает на свет,

Как во времена ископаемых.

 

Мизансцена №8

«Пастернак» пишет и читает, обращаясь к «Цветаевой»:

«Ты моя безусловность. Сильнейшая любовь,  на которую я  способен, только часть моего чувства к тебе..."

 

Звучит романс в исполнении Н.Носкова

 Мело по всей земле

 Во все пределы.

 Свеча горела на столе,

 Свеча горела.

 

 Как летом роем мошкара

 Летит на пламя,

 Слетались хлопья со двора

 К оконной раме.

 

 Метель лепила на стекле

 Кружки и стрелы.

 Свеча горела на столе,

 Свеча горела.

 

 На озаренный потолок

 Ложились тени,

 Скрещенья рук, скрещенья ног,

 Судьбы скрещенья.

 

 И падали два башмачка

 Со стуком на пол.

 И воск слезами с ночника

 На платье капал.

 

 И все терялось в снежной мгле

 Седой и белой.

 Свеча горела на столе,

 Свеча горела.

 

 На свечку дуло из угла,

 И жар соблазна

 Вздымал, как ангел, два крыла

 Крестообразно.

 

 Мело весь месяц в феврале,

 И то и дело

 Свеча горела на столе,

 Свеча горела.

Звучит фрагмент Р.Шуман. Благородный вальс. Соч.9, ч. 4

Чтец 1:

С марта 1926 года, после признания Пастернака,    они стали говорить друг другу "ты". Пастернак еще с большим рвением торопился увидеться с  ней. И спрашивал в письме: "Ехать мне к тебе сейчас или через год?.."

Чтец 2:

Цветаева отказалась от этой встречи. Она любила его - как друга, как поэта, как человека -  любила бесконечной любовью души - Психеи, но страшилась "всеобщей катастрофы" - любви Евы.

Чтец 1:

Шли годы. «Устали» Пастернаковы письма. Почувствовав это по неуловимому сперва изменению их тональности, Марина перестала вызывать их на себя…

Я перестала Ваших писем ждать,

Но каждый день и каждый жизни миг

Вы - цель моя, трепещущий родник.

Так было, есть и вечно будет так.

Чтец 2:

И всё-таки столь долго ожидаемая встреча   поэтов произошла. 21 июня 1935 года в Париже открылся антифашистский Международный конгресс писателей в защиту культуры. В составе советской делегации литераторов был Пастернак.

Чтец 1:

На конгрессе он появился на четвертый день. Это был триумф Пастернака - зал встал и стоя приветствовал его рукоплесканиями. Цветаева же приходила на конгресс как добровольный зритель.

Чтец 2:

Они встретились здесь  наяву через 13 лет после первого письма. "Я не люблю встреч в жизни: сшибаются лбом", - написала Цветаева еще в 1922 году. И еще: "Не суждено, чтоб сильный с сильным..." А по сути,  произошло ни то ни другое: просто - невстреча:

 

Мизансцена №7

«Цветаева и Пастернак» встают из-за столиков,  сначала идут друг другу навстречу, а потом резко останавливаются, не подойдя, возвращаются на свои места.

Она читает:

Так встречи ждать, а вышла вдруг невстреча,

Нежданная, негаданная, так...

Среди писателей всемирного конгресса

Мой брат заоблачный, с тобою, Пастернак.

 

Ты здесь в чести: великий лирик века -

В журналах фото и газет хвала...

А я в сиянье твоего успеха

Лишь родственницей бедною была.

 

О прозе, о поэзии - все мимо -

Подавленности тягостной печать.

У всех невстреч закон неумолимый -

Друг другу людям не дано понять!

 

Он читает:

 

 И я б хотел, чтоб после смерти,

 Как мы замкнемся и уйдём,

 Тесней, чем сердце и предсердье,

 З а р и ф м о в а л и    нас вдвоём.

 

Чтец №1

От их любви остались  письма. Но большинство посланий, согласно последней воле дочери Марины Цветаевой – Ариадны, могут быть опубликованы не раньше середины XXI века. До той поры мы можем лишь поверхностно судить об эпистолярном романе, который угас ещё до первой встречи влюблённых.

Чтец № 2

Дочь Ариадна  убеждена: «Это была настоящая дружба, подлинное содружество и истинная любовь, и письма, вместившие их, являют собой не только подробную и настежь распахнутую историю отношений, дел, дней самих писавших, но и автопортреты их, без прикрас и искажений».

Звучит музыкальный фрагмент. Венский вальс Ф.Шопена.

umoslovo.ru

"Письмо" (Цветаева): анализ стихотворения - Цветаева М.И.

Стихотворение «Письмо» (1922) написано в период кратковременного увлечения Цветаевой А. В. Бахрахом, молодым критиком (ему двадцать лет), привлекшим ее внимание благоприятным отзывом на ее книгу «Ремесло». Началась переписка, «волшебная игра», и Цветаева, как это всегда у нее бывало, сотворила заочный миф о Бахрахе. И когда в августе задержался ответ от него, родилось стихотворение. «Роман» закончился вскоре, в сентябре, стихотворение осталось.

Это боль и отчаяние женщины, не получившей от любимого ответа на свое письмо и со страхом ожидающей разрыва. Композиция стихотворения передает мгновенные смены настроения: от счастья — к отчаянию, от все еще теплящейся надежды на счастье и чудо (уже в скобках!) — все-таки к обрыву...

Первая строфа — радостное ожидание одного «словца», слова любви, и замирание от счастья, выраженное двумя тире последней строки. И в этом «словце» — вся жизнь.

Вторая строфа — тревожное ожидание в прозрении отказа, который — как смерть, «свинца / Три дольки». После него — замирание (два тире последней строки).

Третья строфа — горечь и отчаяние женщины, умом понимающей, что для счастья она уже стара и ждать ей остается только

Квадрата двора

И черных дул.

Четвертая строфа — балансирование на грани жизни и смерти. Надежда продолжает жить: а вдруг в этом письме чудо — воскрешение к жизни? Но надежда слаба, она и выражена-то в скобках, и побеждает холодное отчаяние, которым пронизана третья строфа:

Для смертного сна

Никто не стар!

И последняя строка, отдельная, звучит как приговор:

Квадрата письма.

Приговор не просто любви, а всему, чем жила.

В этом стихотворении особенно интересен перенос элементов значения, который осуществляется в трех последовательных словосочетаниях: «Квадрата двора» — «Квадрата письма: / Чернил и чар!» — «Квадрата письма». В результате нарастания эмоциональной напряженности и нагнетания темы смерти во второй, третьей и четвертой строфах заключительные слова «Квадрата письма» уже прямо ассоциируются с убийством и смертью.

Источник: Русская литература XX века: Пособие для старшеклассников, абитуриентов и студентов / Под ред. Т.Н. Нагайцевой. - СПб.: "Нева", 1998

classlit.ru

Марина Цветаева и её адресаты

8 октября (26 сентября) 1892 года родилась Марина Цветаева.


Из записной книжки в год смерти: «Сегодня, 26 сентября, мне 48 лет. Поздравляю себя — тьфу, тьфу — с 1) уцелением; 2) с 48 годами непрерывной души».

Бытует мнение, что умение любить — это талант. У Марины Цветаевой на любовь был сверхталант, а отсюда — сверхпотребность любить самой, испытывать тайный жар, всё то, что вызывает сердцебиение. Она столько раз подчёркивала, что — не-женщина, что сердце - «единственное женское» в ней, столько раз уговаривала себя: «и не страшно мне ложе смертное, и не сладко мне ложе страстное»... И при этом была — сверх-женщиной, слишком женщиной. Так многого хотела, что, кажется, ничего не получила. Так громко кричала, что, кажется, никто не услышал.
_

О души бесценный дар!
Слёзный след жемчужный.
Бедный, бедный мой товар,
никому не нужный...
_


_

Цветаева — поэт чрезвычайно искренний, возможно, самый искренний в истории русской поэзии. Она ни из чего не делает тайны.
_

И не на то мне пара крыл прекрасных
дана, чтоб на сердце держать пуды.
Спелёнутых, безгласных и бесстрастных
я не умножу жалкой слободы.
_

А ханжам, осуждающим её, Марина высокомерно отвечает:
_

Суда поспешно не чини:
Непрочен суд земной!
И голубиной — не черни
Галчонка — белизной.
_

А впрочем — что ж, коли не лень!
Но, всех перелюбя,
Быть может, я в тот черный день
Очнусь — белей тебя!
_

Даже Богу она не даёт права судить свою любовь:
_

Ах, далеко до неба.
Губы — близки во мгле...
Бог, не суди! Ты не был
женщиной на земле!
_

Марина творила человека по образу и подобию своей мечты.
_

В мире, где реки вспять,

на берегу реки
мнимую руку взять
мнимость другой руки.
_


_

Это формула её поэзии, её любви, её отношения к жизни. Влюбившись, Цветаева не признавала границ и преград, бросалась в человека, как в омут, и ждала ответной самоотдачи. Но увы... Нередко её, как она сама говорила, «выносило на шестой сорт человека». Потом неизбежно оказывалось, что он меньше, мельче, ничтожнее, и тогда она, по словам А.Эфрон, «перестрадав, развенчивала».

_

Как я хотела, чтобы каждый цвёл
в веках со мной! Под пальцами моими.
И как потом, склонивши лоб на стол,
крест-накрест перечёркивала имя.
_

_

Главная беда Цветаевой была в её безоглядности, в слепой откровенности, в том, чего мужчины как раз и не терпят — в желании выяснять отношения, ставить точки над «i» сразу, в начале знакомства, в начале узнавания, торопить это узнавание, торопить события.
_

Ненасытностью своею
перекармливаю всех!
_

Но иной она быть не могла. Один из её современников, поэт А.Туринцев, приезжавший из Франции в 60-е годы, говорил о Цветаевой: «Она не нравилась мужчинам. Мы, мужчины, - мы ведь гусары. Мы завоёвываем женщин. Мы приходим и уходим, а они должны нас ждать. А Марина Ивановна не хотела ждать. Она всегда хотела сама. А этого мы не любим. Нет, она не была привлекательна как женщина".
{C}{C}_

 .
{C}{C}_

В письме Наталье Гайдукевич Цветаева как бы отвечает на это: «А может быть, Наташа, я никогда не хотела, чтобы меня любили, лучше — я, потому что я — лучше люблю». Её не устраивала любовь мужчин, тот мизер, что они могли ей дать, качество этой любви.
Зинаида Шаховская, общавшаяся с Цветаевой в 1936 году во Франции, писала: «Я не встречала никого из выступающих перед публикой более свободного от желания понравиться. В частной жизни у Марины Цветаевой тоже было полное отсутствие женского шарма. Того, что можно было назвать бабьим, в ней не было ни крошки. Ни хитрости, ни лукавства».
_

_

Было в ней самой, в её личности, что-то скорее мужское, чем женское — сила, честность, мужество, душевный размах.
_

Есть в стане моем - офицерская прямость,
{C}{C}Есть в ребрах моих - офицерская честь.
{C}На всякую муку иду, не упрямясь:
Терпенье солдатское есть!
_

Как будто когда - то прикладом и сталью
{C}{C}Мне выправили этот шаг.
{C}Недаром, недаром - черкесская талья
И тесный ремeнный кушак.
_

Как-то она призналась Волошину: «Мне надо быть очень сильной. Иначе совсем
невозможно жить»
_

.

_

Цветаева бесстрашно и беззащитно распахивала свою душу, приглашая другого на такую же откровенность. Это отпугивало. Людям такие Эвересты чувств недоступны, они их утомляют, как необходимость всё время тянуться на цыпочки. Редкий адресат не смущался, получив письмо, написанное с такой шекспировской силой проникновения в его душу. Сюжет этой переписки будет всегда один и тот же, исход — предначертан, финал — неминуем.
Адресатов было множество. С одними у Цветаевой были романы в настоящем смысле этого слова, с другими она так никогда и не встретилась. Все они были недолгими гостями её души. Едва воплотив их в стихи и письма, Марина остывала и теряла к ним всякий интерес. Иногда даже могла не узнать при встрече. Всё это был главным образом материал для творчества, хворост для костра её души. Огромная ненасытная печь постоянно требовала растопки.
_

Что другим не нужно -- несите мне:
{C}{C}Все должно сгореть на моем огне!
{C}Я и жизнь маню, я и смерть маню
В легкий дар моему огню.
_

Пламень любит легкие вещества:
{C}{C}Прошлогодний хворост -- венки -- слова.
{C}Пламень пышет с подобной пищи!
Вы ж восстанете -- пепла чище!
_

Кто же они были, адресаты Марины Цветаевой, те, кто восстали из её стихов и писем, те, кто вдохновили на бессмертные творения духа, послужили пищей ненасытному костру её души?Что связывало её с Петром Эфроном — братом мужа, юным Осипом Мандельштамом, Блоком, Никодимом Плуцером-Сарна, актёром и режиссёром Юрием Завадским, художником Николаем Вышеславцевым, издателем Абрамом Вишняком, журналистом Александром Бахрахом, студентом Константином Родзевичем?

Об этом — здесь: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post186103593/
{C}{C}

Об этом — и моя лекция, прочитанная в библиотеке (запись из зала):http://rutube.ru/tracks/4571056.html?v=37f617232c2325c7d3a8dfdedc6a83ee&autoStart=true&bmstart=1000
{C}{C}и — поэма «Марина Цветаева и её адресаты»:
{C} http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post280191715/
А здесь - о последней поэме Цветаевой «Воздух», где она репетировала свою смерть: http://nmkravchenko.livejournal.com/137791.html

nmkravchenko.livejournal.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.