Стихи болеслава лесьмяна


ФАНТОМ: Русские стихи Болеслава Лесьмяна

    Гений, он во всём — гений.
    Я часто задавался вопросом: что было бы, возьми да и продолжи Лесьмян писать по-русски?
    «..какие б песни слышал мир, каких мелодий дивных звуки!...»  

   Но жизнь не терпит сослагательного.
   И остались крупицы алмазов, рассыпанных автором.
   Спасибо ему за это.

      ПЕСНИ ВАСИЛИСЫ ПРЕМУДРОЙ

      Я – солнечная быль, я – мудрая царевна,
      Любимица небес, и леса, и ручья,
      Я – голос бытия таинственно-запевный,
      Всем обрученная, и всё же я – ничья!
      
      Я знаю мысль цветов, и думу лунных блестков,
      И песню дряхлую, что мохом поросла,
      И трепеты ночей, и тайны перекрестков,
      И водометный сон упругого весла!
      
      В моем коралловом, подводном захолустье
      Есть жизнь бессмертная и радостная грусть.
      Я много помню дней и знаю наизусть я
      Всё то, чего нельзя запомнить наизусть!..
      
      Меня исполнил Бог душою благовонной,
      Душою-розою и телом-жемчугом, –
      Вдоль да по матушке – лазури небосклонной
      Плывет моя ладья, окованная сном!
      
      Она плывет-поет по ветру-урагану
      О том, кто был в нее так сказочно влюблен!..
      Поклон ему в былом – царевичу Ивану –
      За тридевять земель – мой царственный поклон!
      
      II
      
      С улыбкой ясною твержу я неустанно
      Мою пословицу: где сказка – там и Бог!
      И удивляю мир тревожный и туманный
      Разоблачением невиданных дорог!
      
      Плескаясь наслепо в жемчужной суматохе
      Невольно-пенных волн, заплетенных в венец,
      Вначале расскажу и ужасы, и вздохи,
      Чтоб неожиданней был радостный конец.
      
      И, веря, что игра – заботы мудренее,
      Я всеми чарами за правду постою!
      И мне легко найти забаву и затею,
      И я горжуся тем, что слез не признаю!
      
      Для сказок – нет могил! Единая могила –
      Лишь эта знойная, заоблачная твердь!
      Ту жизнь, что мне дана, я долго золотила, –
      И смерть мне нипочем! Я видывала смерть!
      
      III
      
      Когда в безбрежности луна воздушно блещет
      И золотится сном догадливая бровь, –
      Неслышным пламенем в груди моей трепещет
      Обильно-сладкая, святая нелюбовь!..
      
      Я чувствую ее к минуте пробужденья
      От сна заморского и полного чудес,
      Хотя и страшно мне в ночном самозабвенье
      Мечтать о небесах и не узреть небес!..
      
      Но я молюсь тогда молитвою греховной –
      Да не коснется день моих недвижных плеч!
      И слышен ангелам мой трепет нелюбовный
      И нелюбовная, причудливая речь!
      
      Но утро красное, что в солнце ночевало,
      Ласкает грудь мою и теплится в крови, –
      Я знаю: сон исчез! Я знаю: солнце встало!
      И замираю вся от нежной нелюбви!..
      
      IV
      
      Пылают облака узорчато-цветные,
      Струится в воздухе благоуханный гром!..
      Поспели уж к весне кораллы наливные,
      Люблю их пожинать невидимым серпом!
      
      Уж тени мнимые в глазах от света бродят,
      Стоит – не движется полуденный пожар,
      И волны замерли и золотом исходят,
      Как будто солнечный постигнул их удар!
      
      Я знаю сказ весны! Я помню, как намедни
      Взывал гуслярный звон у красных у ворот, –
      Пора задуматься над сказкою последней,
      Над той, которая придет, но не пройдет!
      
      Пора от старого, забытого обрыва
      В условленную даль уплыть мне по волне!
      Чу!.. лебедь сказочный встревожил гладь залива…
      Чу!.. время движется!.. Нет времени во мне!
      
      V
      
      Я та, которой нет, – но есть мои мечтанья,
      И слышен шепот мой повсюду – на цветах,
      Не чужд и мне живой огонь существованья,
      И Богу я могу присниться в небесах!
      
      Я знаю суетность разгаданных заклятий
      И дивно не хочу быть видимей Любви,
      И, как она, живу – вне жизни, вне объятий!
      Я – только сон во сне! Я – бред в твоей крови!
      
      Но мною бредит лес, и ветер за горами,
      И вековечный дуб, склонившийся к пруду, –
      И светится мой взор, моими колдовствами
      Перезолоченный в полночную звезду!
      
      И дружбою своей до гроба и загробной
      Дарят меня давно богатыри всех стран!
      Люби меня за то, что я жизнеподобна, –
      За то, что нет меня, царевич мой Иван!

      ЛУННОЕ ПОХМЕЛЬЕ
      
      1. Ночь
      
      Огнем трепещет ночь, и мрак-звездопоклонник
      Чуть-чуть колышется под говор тишины,–
      Луною мраморный обрызган подоконник
      И тени наших рук на нем удлинены...
      
      Теперь – виднее сон, теперь – забота краше,
      И полусветит мир в эфире полутьмы,
      И тени наших рук нам кажутся не наши,
      Как будто у окна сошлись не только мы!..
      
      Как будто кроме нас – любовней и бессонней —
      Заслушались мечтой немые существа,
      Что с небом связаны судьбой потусторонней
      И шаткой тайною воздушного родства!
      
      Для них сплетеньями серебряных извилин
      Туманится ручей в полуночном огне,
      Он углублен в себя и грезой обессилен,
      И край русалочный он видит в полусне.
      
      Привольней облакам блестится и живется,
      Слышнее, как цветы, задумавшись, цветут...
      Душа внимательно и жутко спознается
      С неуловимостью восторгов и причуд!
      
      Теперь – виднее сон, теперь – забота краше,
      И полусветит мир в эфире полутьмы,
      И тени наших рук нам кажутся не наши,
      Как будто у окна сошлись не только мы...
      
      
      2. Сад и луна
      
      Я себя луной не зачарую,
      Если нет луны в моем саду!..
      Помню я одну лазурь ночную
      И одну падучую звезду.
      Бросив мир из грезы и кристалла,
      Вниз она скатилася во тьму,–
      Знают все, когда она упала,
      Но не знают – где и почему.
      Всем известен час ее паденья,
      Но неведом плеск того ручья...
      Есть такие близкие мгновенья –
      Есть такие дальние края!..
      
      
      3. Беглый сон
      
      Я – твой бледный сон, непонятный сон,
      Твой поклон звездам, золотой поклон!
      
      Я приснился вдруг, но не вдруг исчез,
      Ты ловил меня в темноте небес, –
      
      Но с твоих ресниц я спорхнул к волне
      И плыву один, без тебя – в челне!
      
      Я люблю веслом заглянуть ко дну,
      И люблю я руль погружать в луну –
      
      В ту луну, что спит в отраженье вод, –
      Сон приснился ей, сон по ней плывет!
      
      Я плыву по ней, по волнам мечты,
      Но куда, зачем – не узнаешь ты!
      
      У меня челнок – золотей огня,
      Не вернусь к тебе, не зови меня!
      
      Я – беглец твоих удивленных глаз,
      Изменил я им в полуночный час...
      
      Я уже не твой, я не друг тоски,
      Я – свободный Сон голубой реки!..
      
      
      4. Новолунницы
      
      Над рекою, во мгле, по следам тишины
             Новолунницы вьются толпой,–
      Как внезапные сны прихотливой луны,
      Вьются, пляшут, дрожат, как внезапные сны,
             Вне меня – и во мне – и со мной!
      
      И куда б ни скользнул взор мой, шепот иль стих
             Новолунницы там и не там!..
      Этим именем их – золотых, неземных –
      Я назвал и ласкал этим именем их,
             И ласкал, и смущал по ночам...
      
      Но от ласк и от встреч умирают оне,
             За четой погибает чета...
      Вся в огне и во сне, ночь поет о луне,
      И колышется грудь – вся в огне и во сне,
             И горит, разрастаясь, мечта.
      
      Но от ласк и от встреч нужно их сторонить,
             Ты плясуний к себе не зови!
      Страшно их полюбить и любовью убить,
      И убитых ласкать... Но страшней не любить
             И страшней не поклясться в любви!
      
      Чей же шепот смутил этот пляшущий бред?
             Я ль шепнул о любви иль не я?
      Да и нет! Мой привет всем, которых уж нет,
             Всем, погибшим от ласк,– мой восторг и привет.
      
      Новолунницам песня моя!
             Пусть от зноя любви умирают оне –
      За четой золотая чета,–
      Пусть в огне и во сне ночь поет о луне,
             Пусть колышется грудь – вся в огне и во сне,
      Пусть горит, разрастаясь, мечта!
      
      
      5. Песня про себя
      
      ...Но что же еще кроме звезд серебрится,
      Кроме звезд золотится да в самых звездах?
      Душе моей снится и розам в саду моем снится
             Небо новое в тех небесах!..
      
      Но что же еще кроме этой реки голубеет,
             Кроме этой реки да в реке?..
      Уж не твой ли челнок задрожал?
                                                     Не твоя ли тревога алеет?
      И не ты ли подводную тайну
                                              в похищенном везешь челноке?
      
      Так что же еще кроме сердца так бьется,
      Кроме сердца так бьется
                                              в неразгаданном сердце моем?
      Новый плач, новый смех!
                                              Он во мне, как в лесу, раздается!
      Дважды, трижды!.. Вдвоем и втроем
      
             Про себя мы какую-то песню поем!..
      
    
      6. Два белые крыла
      
      Два белые крыла над сонными полями...
      О жизнь желанная, ты ль это иль не ты?
      Я так хочу мечтать, чтоб кровь моей мечты
      Стучала мне в висках упругими волнами!
      
      Два белые крыла над сонными полями...
      Готова ли ладья? – Готова – и давно
      Ее Подводное в воде отражено,
      И сон коралловый колышет парусами.
      
      Два белые крыла... Есть звезды меж звездами,
      Воздушный сад и в нем летучие цветы...
      О жизнь желанная, ты ль это иль не ты?
      Да, это я – взгляни – над сонными полями.
      
      
      7. Полумесяц над ракитой
      
      Полумесяц над ракитой,–
      Ночь видна и ночь слышна,–
      Заперт сад, окно открыто:
      Ночь видна и ночь слышна...
      Над рекою беззаботной
      Шум проходит мимолетный,
      А в реке, смешавшись плотно,
      Плещет небо и волна.
      
      Небо плещется с волною,
      Волны ходят в небесах,–
      Тьма за светом, свет за тьмою
      Волны ходят в небесах...
      Ветер буйный и не буйный
      Дышит песней тихоструйной,–
      Сон я чую поцелуйный
      На глазах и на губах...
      
      Ночь кругом... Я вспоминаю
      Утро раннею весной,
      Шум дождя и яркость мая,
      Утро раннею весной!
      В небесах мечтою алой
      Солнце влажное блистало
      И, блистая, расцветало
      Нежной радугой-дугой!
      
      Полумесяц над рекою,
      Ночь видна и ночь слышна.
      И во мне и надо мною
      Ночь видна и ночь слышна.
      Небо в душу мне глядится,
      Кто-то шепчет и стучится:
      Сад мой заперт... Мне не спится,
      Сон тревожит тишина.
      
      
      8. Древняя повесть
      
      Начиналась она приблизительно так –
                                 эта повесть минувшего века:
      
      Боги любят людей, и прекрасно вдвойне –
                                 в маске бога – лицо человека.
      
      Над цветущей землей пламенела весна,
                                 небеса были знойно-лазурны,–
      В это время как раз Луний Старший с трудом
                                 надевал золотые котурны.
      
      С нетерпением он выжидал торжества,
                                 завершенного сном эпилога:
      В эпилоге ему приходилось явить –
                                 лик безумно-прекрасного бога.
      
      С дикой гордостью он пред толпою предстал –
                                 властелин ее слуха и зренья,
      И божественны были все речи его,
                                 и божественны были движенья!
      
      И казалось, что он был Зевеса сильней
                                 и что молний полна его тога!
      Восторгалась толпа: он искусно явил
                                 лик безумно-прекрасного бога.
      
      А кончалась она приблизительно так –
                                 эта повесть минувшего века:
      Не похожа судьба вековечных богов
                                 на земную судьбу человека!
      
      Луний Старший давно отошел навсегда
                                 в царство грустных теней и видений,
      И забыта его молненосная речь,
                                 и забыт его пламенный гений!
      
      Утверждают, что он храм Зевеса поджег
                                 и – безумный – погиб от пожара,
      Но певцы говорят, что любил он луну
                                 и от лунного умер удара!..
      
      Есть заветная ночь средь весенних ночей,
                                 есть мгновенье средь лунных мгновений,
      То мгновенье, когда всё возможно и всё
                                 лишь зависит от грез и хотений.
      
      По таким по ночам в отдаленье небес,
                                 там, где тучи проходят сквозь тучи,
      Появляется тень, еле зримая тень,
                                 призрак бледный, но дивно могучий!
      
      И лишь только на миг призакроется мглой
                                 круг луны молчаливо-безбурной,
      Эта бледная тень надевает с трудом
                                 в темноте золотые котурны...
      
      Эта бледная тень еле слышно твердит
                                 молньеносную речь эпилога
      И являет она – высоко, в небесах –
                                 лик безумно-прекрасного бога!
      
      
      9. Лунный летописец
      
      Столетний, одинокий,
      Свои он пишет строки
      В тумане, где луна
                    Полувидна.
      
      Он пишет о победах,
      О прадедах и дедах,
      О лунном зле-добре
                    И серебре.
      
      О призраках и чарах,
      И о влюбленных парах:
      Зачем сошлись в саду,
                    В каком году...
      
      О маях и апрелях,
      О лютнях и свирелях,
      О вздохах на луне
                    И обо мне.
      
      А я бессонной ночью,
      Следя его воочью,
      Горя ночным огнем,
                    Пишу о нем.
      
      
      10. Лунный нищий
      
      Лунный нищий, чуждою тропою
      Я иду повсюду и всегда.
      Мощь земная стонет подо мною,
      А за мной идет моя нужда.
      
      В лунном царстве, весь подобен грому,
      Был я прежде – рыцарь неземной!
      Но теперь живу я по-земному,
      Обедневши целою луной!..
      
      У меня ль в цвету был сад мой шумный,
      У меня ль был замок – весь в пиру?
      Где мой сад и где мой пир безумный?
      Без вина ль, без песен я умру?
      
      Исхудалой, нищенской рукою
      Я молю и песен, и вина,
      И дворцов, наполненных зарею,
      И садов, где вспыхнула весна.
      
      Сын луны, крылатый дух свиданий,
      На земле – излишний звездолов,
      Я хочу алмазных подаяний,
      Не насущных, будничных хлебов!
      
      Я иду с бездонною сумою,
      Сам я — бездна! Кто же равен мне?
      Все бегут перед моей нуждою,
      Кроме Бога, скрытого в луне.
      
      Да и Он уж проклял не однажды,
      Но не раз благословил мой сон,–
      И на ад моей безумной жажды
      Сквозь луну, бледнея, смотрит Он!
  

      ВОЛНЫ ЖИВЫЕ
      
      I
      
      Из зеленой Украйны
      Я умчался в тот мир,
      Где виденья и тайны,
      И певучесть, и ширь,–
      В мир незримо-чудесный,
      Бестелесный, небесный,
      Где лишь царствует бог-богатырь.
      
      Не шумят там березы,
      Не пылает роса,
      Не влюбляются розы,
      Не зовут голоса,–
      Нет ни счастья, ни горя,
      Нет ни леса, ни моря.
      Мой привет вам, моря и леса!
      
      Но нельзя там не верить,
      И нельзя там не петь,
      Ни душою измерить
      Звездотканную сеть.
      Всё там вечно и властно,
      Бесконечно, бесстрастно,–
      Я без смерти хочу умереть.
      
      
      II
      
      Я не забуду, я не забуду
      Вешнего солнца там – над рекою,
      Где, сговорившись вместе с тобою,
      Мы предавались солнцу и чуду.
      
      Теплился в сердце шепот невнятный
      Пламенем знойным, не запоздалым,
      Нам показался мир необъятный
      Чем-то нездешним и небывалым.
      
      Слышными небу нам показались
      Наши неслышно-звучные речи,
      Будто о первой пламенной встрече
      Солнце и небо вдруг догадались.
      
      Будто рекою нас заносило
      В даль голубую, к самому устью,
      Где проливались с песенной грустью
      Волны живые – в сон и в могилу.

fantlab.ru

Болеслав Лесьмян (1877 — 1937) «За переживших дно и берега…» (стихи). ««За переживших дно и берега...» (стихи)»

 

Предисловие Алексея Цветкова

В годы моей юности польский язык был для многих из нас своеобразным эквивалентом греческого для римлян, окном в культуру, к которой не было иного доступа. Параллель, впрочем, не очень точная. Греческий для римлян был самоцелью, потому что выше тогдашней греческой культуры они ничего не знали; для нас же польский был в основном транспортным средством, потому что в польских переводах, которые продавались в сети книжных магазинов «Дружба», можно было знакомиться с образцами западной литературы, еще не проникшими в Россию. Таким вот странным способом мне впервые попала в руки, например, проза Уильяма Фолкнера.

Но даже в поезде, ожидая места назначения, поневоле знакомишься с попутчиками и входишь в их обстоятельства. Неожиданно оказалось, что этот польский поезд кое в чем интереснее места назначения — в первую очередь это касалось польской поэзии, которую я поначалу читал наугад, совершенно в ней не ориентируясь.

Болеслав Лесьмян мне попадался на первых порах лишь в коротких подборках антологий, но даже из них было очевидно, что имеешь дело с айсбергом, до огромной подводной части, существующей пока только в подозрениях, подмывало добраться. Удалось мне это в начале семидесятых годов, когда Библиотеку иностранной литературы перенесли из снесенной под гостиницу «Москва» церквушки в новое огромное здание и доступ к ее фондам стал проще. Это «окно в Европу» сыграло огромную роль в моем образовании — все-таки иностранные языки были серьезным подкопом под коммунистическую крепость. В моей жизни было немного открытий более ошеломительных, чем поэзия Лесьмяна, и это впечатление не изгладилось по сей день.

Когда критику нечего сказать о превозносимом им авторе, он прибегает к штампу, объясняя нам, что тот создал «своеобразный поэтический мир». Но к Лесьмяну это клише можно применить буквально: созданный им мир — не тот, в котором мы живем, он населен не нами. Это некие полуфольклорные существа с выдуманными именами и названиями, способными сокрушить любую попытку перевода, живущие под знаком постоянного сомнения в собственном существовании. Но при этом они не предстают стандартными модернистскими ухищрениями, взывающими о милосердии к угадываемому автору. Место автора в этом мире занято Богом, но и Бог тут не вполне ординарный — в нем нет и тени всемогущества, он поминутно извиняется перед творением за свое бессилие, и творение отвечает ему попеременно то состраданием, то ненавистью. Нередко герои этих стихотворений — просто неодушевленные предметы, обретшие волю и желания, столь же бессильные, как воля и желания духа, правящего этим миром: двенадцать молотов, затонувшее судно, зачастую просто лес или луг. Для того, чтобы заставить их говорить, поэт изобретает для них особый язык, полный неологизмов и необычных грамматических поворотов.

Польша во времена молодости поэта входила в состав Российской империи, сам он какое-то время жил в Киеве и теоретически вполне мог состояться как русский поэт. Его русские стихи, появлявшиеся в свое время в известном журнале «Весы», хоть и немногочисленны, принадлежат, на мой взгляд, к числу лучших поэтических публикаций той эпохи — вот пример.

Ночь

Огнем трепещет ночь, и мрак-звездопоклонник Чуть-чуть колышется под говор тишины — Луною мраморной обрызган подоконник, И тени наших рук на нем удлинены… Теперь — виднее сон, теперь — забота краше, И полусветит мир в эфире полутьмы, И тени наших рук нам кажутся не наши, Как будто у окна сошлись не только мы!.. Как будто кроме нас — любовней и бессонней Заслушались мечтой немые существа, Что с небом связаны мечтой потусторонней И шаткой тайною воздушного родства! Для них сплетеньями серебряных извилин Туманится ручей в полуночном огне, Он углублен в себя и грезой обессилен, И край русалочный он видит в полусне. Привольней облакам блестится и живется, Слышнее, как цветы, задумавшись, цветут… Душа внимательно и жутко спознается С неуловимостью восторгов и причуд! Теперь — виднее сон, теперь — забота краше, И полусветит мир в эфире полутьмы, И тени наших рук нам кажутся не наши, Как будто у окна сошлись не только мы…

(«Весы», 1907, № 10)

Здесь, конечно, еще очень много от символизма, но уже явно заметны характерные для зрелого Лесьмяна черты: мерцание и двоение мира, его сомнение в самом себе. Можно только гадать задним числом, что потеряла русская поэзия, когда на этой развилке Лесьмян все-таки выбрал родной язык, но мы хорошо знаем, что обрела польская.

Впрочем, до недавнего времени об этом знали далеко не все. На протяжении всей своей жизни поэт сторонился политических коллизий, которым была подвержена его страна, и хотя безвестным не оставался, его всегда отодвигали на второй план, предпочитая голоса погромче. Увы, сыграло свою роль и еврейское происхождение поэта, не добавлявшее ему очков в глазах некоторых литературных современников. Мне случалось, и не раз, открывать глаза на его существование вполне образованным полякам. Справедливость с тех пор восторжествовала, и одним из первых о том, что Лесьмян, может быть, лучший польский поэт XX века, заявил Чеслав Милош — подтвердив, что я, сидя в Иностранке в начале 70-х, не ошибся в своей догадке.

Два слова о моих принципах перевода. Часть стихотворений Лесьмяна написана традиционной польской силлабикой, тринадцатисложником, для которого в русской поэтике вроде бы нет живого эквивалента, остальные — силлаботоникой, заимствованной позднее из русской практики. В свое время я, под несомненным влиянием Лесьмяна, стал употреблять тринадцатисложник для собственных нужд, хотя не очень соблюдая цезуру, поскольку она кажется моему уху слишком механической. Поэтому было вполне естественным применить эту технику и в переводе. Предлагаемые стихи были переведены мной в разное время исключительно ради собственного удовольствия, без расчета на публикацию, но теперь, благодаря инициативе «Нового мира», предстают более широкой аудитории, и я буду рад, если инфекция, поразившая меня в свое время, найдет себе новые жертвы.

litra.pro

Болеслав Лесьмян (1877-1937) | Зарубежные задворки

Настоящая фамилия – Лесман. Великий, возможно величайший польский поэт, писавший на польском и русском языках. Еврей по национальности, он имел счастье умереть своей смертью в 1937 году и не видел, как угоняли в Маутхаузен его семью.

Лесьмян – поэт того света, пророк потустороннего мира, в который он погрузился еще при жизни.

Я не раз слышал упреки своих читателей в том, что подбирая стихи для Антологии поэзии, уделяю слишком много внимания конечности земного бытия. Сомневаюсь, что этой теме можно уделить слишком много внимания. Во всяком случае, мне не известен ни один настоящий поэт, который не писал бы о смерти.

Выдающийся переводчик Анатолий Гелескул, один из тех, кто донес Лесьмяна до русскоязычного читателя, заметил однажды: «Считается, что настойчивые мысли о смерти вредны и вообще признак душевного нездоровья. В таком случае человечество, начиная с первобытных мифотворцев, неизлечимо. Смерть – это стержень человеческих раздумий, гордиев узел мыслителей, поэтов и вероучителей, и раздумья о ней – скорей лекарство, чем болезнь».

Так что оставим неунывающий оптимизм заполонившим мир жизнерадостным графоманам и графоманкам, а сами будем помнить о том, что:

Сильна любовь и дружба прежних дней,
И красота сильна. Но смерть сильней.
  (Джон Китс)

 Вадим Молодый

 

КУКЛА

Я – кукла. Светятся серьги росой нездешнего мира
И сном по шелковой яви на платье вытканы маки.
Люблю фаянсовый взгляд мой и клейкий запах кармина,
Который смертным румянцем горит на матовом лаке.

Люблю в полуденном солнце лежать на стройном диване,
Где скачут зайчики света и где на выгнутой спинке
Безногий ирис витает у ног задумчивой лани,
А в тихой вечности плюша гнездо свивают пылинки.

Признательна я девчурке за то, что с таким терпеньем
Безжизненностью моею играет, не уставая,
Слова за меня лепечет и светится вдохновеньем –
И кажется временами, что я для нее живая.

И мне по руке гадая, пророчит она, что к маю,
Взяв хлеб и зарю в дорогу, предамся я воле божьей
И побреду, босоногая, по Затудальнему краю,
Чтоб на губах у бродяги поцеловать бездорожье.

Однажды судьба не взлюбит – и вот я собьюсь с дороги,
Останусь одна на свете, гонимая отовсюду,
Уйду от земли и неба и там, на чужом пороге,
Забыта жизнью и смертью, сама себя позабуду…

Подобна я человеку – тому, Который Смеется.
Я книгу эту читала… Премудростям алфавита
Я, словно грехам, училась – и мне иногда сдается,
Что я, как почтовый ящик, словами битком набита.

Хочу написать я повесть, в которой две героини.
И главная – Прадорожка, ведущая в Прадубравье,
Куда схоронилась Кукла, не найденная доныне, –
Сидит и в зеркальце смотрит, а сердце у ней купавье.

Два слова всего и знает, и смерть называет Мамой,
А Папой – могильный холмик. И всё для нее потеха…
Голодные сновиденья снуют над пустою ямой,
А кукла себе смеется и вслушивается в эхо…

Конец такой: Прадорожка теряет жизнь на уступе…
Намеки на это были. Смотри начальные главы…
И гибнет кукла-смеялка с четой родителей вкупе.
И под конец остаются лишь зеркальце да купавы…

Писать ли мне эту повесть?.. Становятся люди суше,
И сказка уже не в моде – смешней париков и мушек…
Цветного стиха не стало… Сереют сады и души.
А мне пора отправляться в лечебницу для игрушек.

Заштопают дыры в бедрах, щербины покроют лаком,
Опять наведут улыбку – такую, что станет тошно, –
И латаные красоты снесут напоказ зевакам
И выставят на витрине, чтоб выглядели роскошно.

Цена моя будет падать, а я – всё стоять в окошке,
Пока не воздену горько, налитая мглой до края,
Ладони мои – кривые и вогнутые, как ложки, –
К тому, кто шел на Голгофу, не за меня умирая.

И он, распятые руки раскрыв над смертью и тленом
И зная, что роль игрушки давно мне играть немило,
Меня на пробу бессмертья возьмет по сниженным ценам –
Всего за одну слезинку, дошедшую до могилы!
Перевод А. Гелескула

ДЕВУШКА

Двенадцать братьев, веря снам, пришли к стене тропой обмана.
И голос плакал за стеной, девичий голос непрестанно.
И полюбили грустный звук и мысль о девушке из грезы,
Воссоздавая форму губ и глаз по голосу сквозь слезы.
Сказали: «Плачет – значит есть». И больше слова не сказали.
Перекрестили целый мир, и мир задумался в печали.
Схватили молоты – и в бой, взялись дробить могильный холод –
Поди пойми, слепая ночь, кто человек и кто здесь молот.
«Нет, прежде сокрушим гранит, чем ржа и смерть смежит объятья!»,
Двенадцатый клянется брат своим одиннадцати братьям.
Напрасен подвиг их и труд, с гранитом в спор вступать опасно –
В дар искусительному сну сложили головы напрасно.
Сдавило сердце, кость в куски, ладони в пыль, бледнеют лица –
Скончались все в единый день, одна над всеми ночь струится.
Но тени павших, Боже мой, верны поставленной задаче.
Лишь время движется не так, и молоты звенят иначе.
Звенят вперед, звенят назад, и камнем утоляют голод,
Поди пойми, слепая ночь, кто тень из них, и кто здесь молот.
«Нет, прежде сокрушим гранит, чем ржа и смерть смежит объятья!»,
Двенадцатая молвит тень своим одиннадцати братьям.
Но не хватило теням сил, от тени тьма не убывает, —
Скончались вновь, ведь смерть щедра, мертвее мертвых убивает,
А все не вдоволь и не всласть, бывало умирал бы вечно.
Конец всему, всем след простыл, и повести конец, конечно.
Но молоты, велик Господь, от неудач не приуныли
И стали сами в камень бить, сквозь бронзовые брызги пыли.
Звенели в гром, звенели в блеск, презрев, как люди, пот и холод –
Поди пойми, слепая ночь, кто молот, если он не молот.
«Нет, прежде сокрушим гранит, чем ржа и смерть смежит объятья!»,
Кричит двенадцатый из них своим одиннадцати братьям.
И пала с грохотом стена, сдвигая горы и пустыни,
Но ничего за ней нигде, ни слез, ни девушки в помине.
Нигде ни губ ее, ни глаз, судьбы, освобожденной снова,
Там только голос был и все, был плач – и ничего другого.
Был только плач и грусть, и боль – позор, не призванный к ответу.
Таков наш мир. Недобрый мир. Зачем иного мира нету?
Среди юдоли тщетных снов, где чудо – плач или кручина,
Двенадцать молотов легли в знак завершения почина.
Нежданная настала тишь, и пустота закрыла небо.
Зачем над пустотой язвишь, пока она внимает немо?
Перевод Алексея Цветкова

СЛОВА ДЛЯ ПЕСНИ БЕЗ СЛОВ

Вечная жизнь, обернись молодою в могиле
И дохни своим жаром в угасшие зори!
Я безумный рассказчик какой-то несбыточной были,
А к тебе прикасался лишь во сне или в горе.

Не было поля — а горести выросли в поле.
Нет и колдуний — а столько наколдовали…
Отсвет сирени на облаке, как в ореоле,
Ввысь уплывает. Но доплывет едва ли.

В водоворотах ночи все беззащитней тело,
Хоть бы лоскут небес — опоясать чресла.
Что-то в саду стряслось и зашелестело —
Так расшумелось, будто и впрямь воскресло.

Вспомнил ту девушку, что навсегда любима,
Кроткие губы, что не таят секрета.
Кроме улыбки и встречной судьбы помимо,
Не было в ней ничего. И любил за это.

Помню ту душу, что смерть без бумажной розы
Не представляла. Ладить венки привыкла…
Кто мы, откуда и птицы — и чьи-то слезы —
И я — и цветок бумажный — и все возникло?

Ту золотистость помню, что кажется сном небесным.
Лживые сны людские — такая малость…
Гас над рекою вечер. И лодка навстречу безднам
Канула в золотистость. И там осталась.

Изнемогают зори на пустошах неба синих,
Слезы кровавые долго не унимая…
Чем же меня — или озеро — или осинник —
Приворожила вечность глухонемая?

Как расплескал я тайну, ту, что едва пригубил
Ночью, когда твое тело я ласкам вверил?..
Мир меня вдоволь и намытарил, и наголубил,
Вдоволь и я в нем начеловечил и нахимерил.

Мне бы увидеть, как воскресает ракита,
Та, что во сне шумела над обреченным кровом.
Мне бы у звезд дознаться, где та недоля скрыта,
Что суждено мне мыкать, не попрекнув ни словом.

Что после смерти будет со мною — и с белым светом?
Слезы твои затеплю? Мглой засинею?
Тьма без просвета в саду сомкнулась над первоцветом.
Мы в ней были когда-то — и встретимся с нею.
Перевод А. Гелескула

ВОЛНА

Поначалу едва различимая глазом,
Домогаясь той выси, что моря бездонней,
Вырастает она, выпрямляется разом
И растет тем отчаянней, чем обреченней.

Над умершими сестрами, смолкшей гурьбою,
Восстает обелиском недавняя кроха,
Затихает и, чувствуя смерть под собою,
Низвергается шумом последнего вздоха.

И уже на коленях себя забывая,
Рассыпает поземку девятого вала…
Зашумишь ли посмертно, душа кочевая,
И в постылые камни плеснешь как бывало?
Перевод А. Гелескула

Я ПРИДУ

Твои двери на ржавом запоре,
Не струится дымок над трубою,
Нелюдимы вечерние зори,
Пусто в доме. Я здесь — не с тобою.
Но одна в незнакомом прохожем
Ты узнаешь меня издалека.
И с повинной, таким непохожим
Я приду, хоть не ведаю срока.

Свет зажги за дверьми и над ними,
Приукрасься венком, как невеста,
Сбереги для детей мое имя
И оставь за столом вашим место.
Зыблет рук твоих синие тени
Грунтовая бродяжья дорога…
Посади при ней кустик сирени,
Я приду, хоть не ведаю срока.

Грозовая, ночная, лесная,
В сумрак бора душа моя канет.
Ни каким будет голос, не знаю,
Ни лицо, что лицом моим станет.
Но узнаешь меня в пилигриме
Под лохмотьями горе-пророка,
Запоет у дверей твое имя.
Я приду, хоть не ведаю срока…
Перевод А. Гелескула

ЛЕС

В час кончины, когда убедишься, что смертен,
Чем порадует память, пока не померкнет,
Обнимая весь мир и печалясь о нем?
День весны твоей снова полюбишь за радость,
За далекость его, за его невозвратность
И за то, что в потемках останется днем?

Чье лицо призовешь — и проводишь тоскливо?
Или смерть унесет тебя так торопливо,
Что никто не успеет явиться на зов?
Или хлам нажитого сметет умиранье,
За рассохшейся дверью упрятав в чулане,
И предсмертная скупость задвинет засов?

Или, может, когда-то кивнув на прощанье,
Лес, увиденный мельком и сникший в тумане,
Вдруг в угасшем сознаньи нежданно воскрес?…
И в бреду на последней ступени недуга
Ты вглядишься, слезами приветствуя друга,
И умрешь, повидав незапамятный лес!..
Перевод А. Гелескула

ЗЕЛЕНЫЙ КУВШИН

Сотня тел горою под землей сырою,
А лежат горою — как один герои.
Ни рассветов им, ни полдней,
Бор темнее преисподней.
И лишь ветер конной сотней
Налетит порою.

В мае из-за тына в соловьях и кленах
Девичья кручина будит погребенных,
А в руке кувшин зеленый,
Чтобы смерти вкус соленый
Заглушить росой студеной
На губах спаленных.

Ноги мои босы, но лучисты косы
С болью и любовью шла я на покосы,
Где вы жили и служили,
Шла, чтоб жажду освежили
Изнемогшему в могиле
Утренние росы.

Выпьем — не обидим, но к тебе не выйдем,
Боли наши в поле, шлемы наши немы,
Отгремели наши громы,
Вам те грозы незнакомы,
Да и мы забыли, кто мы,
И не знаем, где мы.

Нелегко герою привыкать к покою,
Сны под толщей глины беспробудно длинны,
Скоро снежное безмолвье
Скроет вечное зимовье.
Положи нам в изголовье
Веточку калины.

Среди вас, однако, есть один рубака,
Что кропил мне плечи лепестками мака.
Это время молодое
Над косою золотою
Ведь затеплится звездою
Даже среди мрака.

Третью годовщину под землею стыну
И дивлюсь, но знаю — не вернуться маю,
Помню маки на покосах,
А лучей в девичьих косах
И речей сладкоголосых
Не припоминаю.

Плачет дождь студеный, и лежит покуда
Не кувшин зеленый — битая посуда,
А герои в замогилье
И былое только былье.
И росу заносит пылью
Ветер ниоткуда.
Перевод А. Гелескула

ДВА СМЕРТНИКА

Прозвучал приговор, молча слушали двое
Перед пестрой толпой в переполненном зале
И глядели в него за штыками конвоя,
Как незрячий в потемки, слепыми глазами.
О свиданьи с родными, пока не забыли,
Заикнулся один, когда сердце стеснилось.
«Нет родных» — отозвался второй. А ведь были,
Но хотел, чтобы не было… Так ему мнилось.

Вспоминалось, как людная хата пустела,
Как за ними захлопнули наглухо двери
И скроили пустоты по мерке их тела,
Словно клетку, откуда вдруг выгнали зверя.
О предсмертном желании спрошен был каждый.
Первый пить попросил как последнюю милость.
А второй пересиливал жажду за жаждой
И хотел, чтоб их не было… Так ему мнилось.
Перевод А. Гелескула

ДУША В НЕБЕСАХ

Добрела на коленях до небесной чужбины
И не бросила взгляда в неземные глубины,

Но и в новом обличьи, отрешенном от тела,
Ни забыть и ни вспомнить ни о чем не хотела.

Расплела свои косы, но забыть не забыла,
Как в немилых объятьях себя загубила.

Как усердно скрывала тоску свою злую,
Нелюбимые губы обреченно целуя.

Отцветала безвольно, расцветала бездушно,
И судьбу в этом видя, была ей послушна.

А любить не любила, несмотря на старанья,
Чтоб никто не приметил за улыбкой страданья.

Но от Бога и неба даже беглого взгляда
Утаить не удастся, да таить и не надо.

Правду смерть обнажила под могильной плитою,
Правда вышла наружу и слепит наготою.

И душе стало страшно, что ее за могилой
Вновь отыщет немилый, чтобы свидеться с милой,

В ее очи заглянет и, вытянув руки,
Повстречается с давней нелюбовью подруги.
Перевод А. Гелескула

ЗАГРОБЬЕ

Там, где прах уж не печется о плоти,
В толчее на берегах того света
До уверившихся в вечном осоте
Не дозваться, не дождаться ответа.

Смерть, соскучась, золотым лампионом
Раздувает пепелище людское,
Привиденьицам светя несмышленым,
Чтоб играли свитой в куклу тоскою.

В засоренной пережитым зенице
По возникшему виденью квартала
Тень умершего торопится всниться
В окна комнаты, где был и не стало.

Колыхая замогильной крапивой,
Плесневелые шумят воскресенья.
Тени, тени! Где мой брат несчастливый?
Где сестра? Та, что не знала веселья.

Тени, тени, я один — вас несметно,
Но протягиваю руки пустыне.
Ведь не все из вас найдутся посмертно?
Где же те, которых нет и в помине?

Нет той смуты, что хотела так жадно
Стать душою, чтобы с вечностью слиться.
Нет той боли, что себе непонятна
И способна только длиться и длиться.

Нет померкшего небесного крова,
А распахнутая гонит могила,
Муча жаждою чего-то иного,
Но иного, чем когда-либо было.
Перевод А. Гелескула

* * *
За глухой бурьян
Помолись в дуброве,
И за смерть от ран
И за реки крови.

За ярмо судьбы
И мольбу о чаше.
И за все мольбы.
И за слезы наши.
Перевод А. Гелескула

СТЕПЬ

Степь, одна только степь, ни конца ей, ни края,
И в тиши над моей, над заблудшею тенью
Лунный свет шелестит, холодком обдавая, —
Степь уснула, а я лишь ее сновиденье.

И боюсь, что пробудится эта громада
И пушинкою сна упорхну и растаю.
Но она беспробудна — бреди кому надо, —
И бреду, а мерещится, что улетаю.

Тени тянутся в дали зеленого моря,
Где оно оторочено синей каймою,
И на краешке неба в тенетах безмолвья
Стережет бесконечность, набухшая тьмою.
Перевод А. Гелескула

ВЕЧЕРНЕЕ НЕБО

В небе вечернем, в небе недужном
Взгляд сиротеет и уплывает.
Сердцем бессонным и безоружным
Сумрак вечерний овладевает.

Вызволить душу, чтобы в полете
Бор озарила, словно зарница,
У твоих окон на повороте
Сном мимолетным себе присниться!

Пыль золотую гонит печалью —
Встречным калинам падаю в ноги
И твои губы не отличаю
От той калины на той дороге.

И твои косы путаю с ивой,
Завороженной сонным теченьем…
Тонет подолгу взгляд сиротливый
В небе недужном, в небе вечернем.
Перевод А. Гелескула

ЗАБЫТЬЕ

Если ночь я встречаю в степном запустенье
И стремлюсь угадать ее облик по тени,
Что-то в памяти будит дорога ночная,
Сокровенное что-то, а что — я не знаю.

Может быть, помолиться пытался я, грешник,
О пределах бескрайних, безвестных, нездешних,
Но слова разметало, как ветром полову,
И молиться не смог — и не помню ни слова?

Или в душу мне смерть заглянула украдкой,
Когда жизнь полагал я особенно сладкой
И забыл умереть — и не ведаю, что там,
За чертой, обозначенной вечным отлетом?

Или, может, душа наказала мне строго
Отчий кров позабыть и пуститься в дорогу,
И куда-то брести все грустней и бездомней,
Но забылось, куда — и уже не припомню?

Это память порой оставляет, тоскуя,
На губах у беспамятства след поцелуя,
Если ночь я встречаю в степном запустенье
И стремлюсь угадать ее облик по тени.
Перевод А. Гелескула

ВРАГИ

Надо мной зеленый дуб матерый
И ларец из золота и шелка,
А в ларце том лебедь белоперый
И во рту у лебедя иголка,
А на остром кончике заклята
Жизнь моего злого супостата.

Стоит только надломить иголку —
И конец коварному злодею.
Нынче ли прикончу втихомолку
Или подождать, еще успею?
Но почуял что-то хитрый ворог
И крадется к дубу. Слышу шорох…

Притворяюсь, будто я забылся
Детским сном на луговой постели.
Майский жук мне в волосы забился.
Замер дух, и руки онемели,
Не успею выпростать наружу.
Взгляд убийцы проникает в душу.

И с ножом он надо мной клонится,
Взгляд пытлив, ни мысли о пощаде.
Оплошай на миг я, взмах ресницы
Или трепет жилки — и прощайте!..
Прячусь в сон. Дышать пытаюсь ровно.
Задыхаюсь. Дуб шумит надгробно.
Перевод А. Гелескула

* * *
Мне казалось, что в мир я вбежал из потемок,
Легконог и беспечен, резвясь, как котенок.

Да, пушинка, а все же еще полетаю
И себя сочиню и судьбу подлатаю.

А расплата, казалось, когда-то — не скоро,
Как сова меня выследит в зарослях бора.

И недобрые сны — просто страхи ребячьи,
Все еще впереди… Оказалось иначе.

Надо вслушаться в зло, словно в шелест кипрея,
Легче зло обескровить, чем сделать добрее.

Ворожил по руке моей сумрак осенний,
И еще до удара не стало спасенья.

А на помощь позвал я и понял нежданно —
Телом после я стал, а сперва была рана.

И тоска, наконец-то я понял, напрасна,
Потому что всю жизнь погибал ежечасно.
Перевод А. Гелескула

ДОН КИХОТ

В замогильном саду, в подметенной крылами
Непоседливых ангелов жухлой аллее,
С деревами в наследственном лиственном хламе,
Нелюдимо, с душою свинца тяжелее,
Хоть и сбросившей иго житейского гнета,
На скамейке сутулится тень Дон Кихота,
И задумчиво — зная, что думать не надо, —
Взгляд посмертный, не дальше ладони простертый,
Мерит тьму над песчаной дорожкою сада,
Где следы прожитого старательно стерты.

А из тьмы к нему с ласковым отчим укором
Приглашая к полезным душе разговорам,
Милосердно протянута божья десница,
И, крестясь, ангелок ради гостя хлопочет,
Разгоняя потемки. Но гость сторонится
И как будто не видит и видеть не хочет.

Обращали когда-то весенние полдни
Крылья мельниц в литые мечи великаньи,
А теперь ему кажутся руки господни
Тенью мельничных крыльев в коварном мельканьи,
И с недоброй усмешкой он гонит, отпрянув,
Искушение новых безумств и обманов.

И едва замечает, как, медленно рея,
Ангел алую розу на щит ему ладит,
Знак мадонны, что помнит его в эмпирее
И за верность ему благодарностью платит.
Только рыцарь, недавно еще безупречный,
Оскорбив равнодушьем посланца и даму,

Отвернулся, доверье утратив навечно
И к цветам, и к дурманному их фимиаму.
Белый ангел клонится над жертвой неверья
И стыдливо целует, овеянный светом,
Прошептав: «От нее», — и бесшумные перья
На лету растворяются в небе. И следом
Рыцарь, искоса глянув на вестника рая
И теряя неверье, и вновь умирая,
Забывается смертью последней, такою,
Что и в день воскрешенья оставит в покое.
Перевод А. Гелескула

ГОРБУН

Горбун прощается с полем
И бабьим летом погожим
И смертью своей доволен,
Горбатой, как то, что прожил.

Затих, как перед разгадкой,
Которую жизнь искала.
А что в ней и было, краткой?
Таскала горб и таскала.

Горбом и тешил и клянчил,
Вдвоем мечтали, бывало,
Баюкал его и нянчил,
Собой кормил приживала.

И смерть заработав честно,
О прожитом не жалеет.
А горб, которому тесно,
Живет себе и жиреет.

А горб пережил верблюда
На срок, отмеренный плоти,
И тот глядит ниоткуда,
А он — на птичку в полете.

Грозит носильщику ношей,
Свою навьючив колоду:
«Уткнулся лбом в бездорожье,
Живым не давая ходу?

Лазейки во тьму так колки,
Что медлит нога босая?
На черта брал на закорки,
На полдороге бросая?

Уволь меня, ради бога,
Торчать на тебе, ледащем!
Берись за гуж, лежебока!
Куда поклажу потащим?»
Перевод А. Гелескула

СОВРЕМЕННЫЙ ПЕЙЗАЖ

Протрезвеет наш век, когда кровью упьется.
Жить так больше нельзя — и однако живется.
Что нас ждет? Есть гадалка в Париже и где-то.
Все разгадано, нет у загадки ответа.

В кабаре аплодируют так потаскухе,
Что трясутся прилипшие к лысинам мухи,
А в палатах напротив решает собранье,
Как избрать в экономике курс вымиранья.

Душегуб, в темноте поджидая клиента,
Распознал безошибочно интеллигента —
Саданул — и не в душу, витавшую где-то,
А в обличье, что так и просило кастета.

В преисподней питейной под гомон и топот
Безработную дурочку тискает робот,
Ржавый идол в любовном чесоточном зуде
Усмиряет клешнями строптивые груди.

А в кафе выпирает из тесного фрака
Депутатский загривок дородного хряка,
И с торговкою в пудре, как в белой метели,
Крутит танго трибун, наконец-то при деле.

Выступает министр, и еще спозаранку
Озабочен одним — не утратить осанку,
И с улыбкою, впрок заготовленной прежде,
Заверяет, что каждому даст по надежде.

А в серебряной слякоти жертву скитанья,
Злобе дня присягнувшего певчей гортанью
Аритмия двух крылышек мучит поэта
В долгих поисках рифмы, утерянной где-то.

Разлучая слова с бытием бессловесным,
Поскупилось прощание с ликом небесным
На посмертную маску его по затонам.
И поэт копошится в быту фельетонном.

Облегченно разделался с тайной полета
И так рад возвращению с неба в болото,
Но поскольку не греет его мостовая,
Семенит он во тьму, на бегу отставая.

И витрины манят лучезарней утопий,
И деревья горды, что торчат по Европе,
И на крышах луна, ходовая монета,
А над крышами ночь, и не будет рассвета.
Перевод А. Гелескула

ВИФЛЕЕМ

Разбудил меня сон… Явь под звездной порошей
Отоснилась. Зачем было сниться, пугая?..
За волхвами спешу в мир иной и не схожий
Ни с одним из миров. Ни с одним, присягаю!

Не догнать караван! А догнать его надо,
Хоть растет от недобрых предчувствий тревога!
Вот и первые встречные — сонное стадо
И коптилки в оконцах, не видящих Бога.

И пещера. Немедля, не то будет поздно,
Слишком поздно! Не мешкай, недоля земная!
Пастуха одинокого ночью морозной
Я бужу, вифлеемской звездой заклиная.

Где волхвы? — «Ладан, мирра и злато уплыли, —
Чужеземные гости помедлили малость
У корчмы и растаяли облаком пыли
На пути в никуда. Вот и все, что осталось».

Где Мария? — «Не знает никто в этом мире,
У небес и надгробий не спрашивай — глухи».
А Спаситель? — «Давно его нет и в помине.
Да и был ли он? Разные носятся слухи».

Магдалина? «Я пнул ее как-то — стерпела,
Заглядевшись на смерть… Возвращайся, приблуда,
Здешним нет до тебя, запоздалого, дела».
Но зачем он, возврат никуда ниоткуда?
Перевод А. Гелескула

КРЫЛАТЫЙ ДЕНЬ

Озарились две бездны — два мира в едином, —
Мы вошли в них. А день был крылом лебединым.

Никого не отпели, ни над кем не рыдали.
Помню, как размечтались о заоблачной дали,

И не молвив ни слова, понимали друг друга…
Он явился нежданно. И вздохнула округа.

Был таким он невзрачным. И венец был терновым.
На колени мы встали под сосновым покровом.

Под сосновым покровом, у зеленого лога.
И одно нас дивило — что предстал так убого.

Но глядел и глядел он. Мы клонились бурьяном,
Удивленье стихало. Все вокруг было странным…

Так и должно — вдруг поняли мы, замирая,
И что можно без счастья, и что можно без рая.

Умаляйся и никни под безмерной любовью.
Это было ответом и концом суесловью.

Что-то с этой минуты в нас навек замолчало.
Мы вернулись на место. Снова время журчало,

Зачерпнуть, искушая, как детишек обновой.
Но глядел и глядел он. И венец был терновый.
Перевод А. Гелескула

НИЩЕТА

Каждый умер иначе, по-своему трудно…
В тусклой памяти меркнут угасшие лица.
Брат, сестра и родители спят беспробудно,
И во сне умирание все еще длится.

Вновь увидеть улыбку сестры не сумею
И как на пол упала она, затихая.
Мельком брат возникает, все реже, смутнее,
И не слышит его моя память глухая.

Словно на небе знаки сквозят водяные…
Вы мертвы и еще раз умрете в могиле,
Обделенные прошлым, уже неродные,
Будто не было вас, будто вы и не жили.

Нет как не было! Пусто! Любил я химеры!
Силюсь боль сохранить еще, вымолить слезно —
Сумасброд, в силу слез не утративший веры!
Нет их. Память мертва. Горевать уже поздно.

Ночь, в небесную твердь всеребренная властно,
Если в сердце свой сумрак нацелила стылый,
Бей наотмашь, безжалостно и безучастно!
Все снесу! Человек я! Померимся силой!

Тот и жгучие слезы в ладонях остудит,
Кто уходит во тьму по следам человечьим,
Тот, кому дорожить на земле уже нечем,
У кого уже нет ничего и не будет.
Перевод А. Гелескула

ЛЮБЯЩИЕ

Лишь появилась из лесосеки,
Словно пришла с поминок,
Затрепетали мертвые веки,
Взглядом прожгли суглинок.

«Рад повидаться! Без толку тлею,
Да и не жду свиданья.
Где я — не знаю, но не в земле я,
Здесь лишь мои страданья.

Может, поведаешь над могилой,
Над богадельней гноя,
Где захоронено то, что было
И уж не будет мною?»

В детском испуге она склонилась,
Рухнула и застыла.
Видно, любила сильней, чем мнилось,
И не права могила.

В вечной той осени, где и летом
Страшно цветам и птахам,
Стихло все тело ее ответом
Над уязвленным прахом.
Перевод А. Гелескула

КОРЧМА

Между небом и пеклом, в таком бездорожьи,
Что его за версту облетает дух божий,
Приютилась корчма, где посмертной гульбою
Беспробудная голь поминает запои.
Скопидом, заглотавший остаток жемчужин,
Там найдет за два гроша и угол и ужин,
И убийца, привыкший креститься на обух,
Приглядит себе жертву в потемках загробных.
И блудница в серьгах и снотворной помаде,
На дородного призрака искоса глядя,
Брови выведет синим – известна примета,
Что покойники падки до синего цвета.
Музыканты там есть – и лежит на капелле
Вся забота о том, чтобы пили и пели,
И такой пустозвон заведен под навесом,
Что от пляса корчма так и валится к бесам –
То завалинкой топнет, то выкажет норов
Так, что искры из глаз полетят у танцоров!..
И одна лишь за печкой старушка-тихоня –
Мать пяти душегубов – уткнулась в ладони,
Притулилась посмертно и теплит в печали
Память первой любви на родном сеновале,
И тихонечко тренькает, сидя в сторонке,
Вытригоренку-польку на ржавой гребенке.
Перевод А. Гелескула

za-za.net

Русские стихи Болеслава Лесьмяна, часть 1. Книги. Болеслав Лесьмян. Безлюдная баллада. М. 2006 г

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • 🏠#ISTAYHOME
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join
  • English (en)
    • English (en)
    • Русский (ru)
    • Українська (uk)
    • Français (fr)
    • Português (pt)
    • español (es)
    • Deutsch (de)
    • Italiano (it)
    • Беларуская (be)

reweiv.livejournal.com

Русские стихи Болеслава Лесьмяна, часть 2. Лунное похмелье.

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • 🏠#ISTAYHOME
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join
  • English (en)
    • English (en)
    • Русский (ru)
    • Українська (uk)
    • Français (fr)
    • Português (pt)
    • español (es)
    • Deutsch (de)

reweiv.livejournal.com

Читать книгу Запоздалое признание Болеслава Лесьмяна : онлайн чтение

Горе

 
Когда-то казалось, что в мире широком
Иду неприступный, не связанный роком.
 
 
Казалось, на зависть хмарному миражу,
Я сам себя грежу – я сам себя лажу.
 
 
Казалось – тайком, избежав узнаванья,
Во злых сновиденьях – копится призванье.
 
 
Казалось, меня еще морок не скоро
Узнает в цветах, водворит среди бора…
 
 
Я понял – во зло надо вслушаться: зло ведь
Труднее усахарить, чем обескровить.
 
 
Мне тьма ворожила, запомнил ту тень я…
И прежде удара – не стало спасенья.
 
 
А просить о подмоге душа хотела —
Так сперва была рана, а после – тело…
 
 
И ни мига не втиснется в этом прозоре,
Чтобы я уже был и чтоб не было – горе.
 

Ночь

 
Эта ночь – небывалая! Ночь примерещий…
Из далеких загробий приходит сюда.
И не важно, как плачут усопшие вещи:
Не на всякую смерть есть бессмертья узда…
 
 
Все знакомо за гробом! В кормушке знакомой
Для слетевшихся духов – безбытья плева!
И на все, что случится, глядишь ты с оскомой,
Как на лето и зиму глядят дерева!
 
 
И спустился Снитрупок по нитке паучьей,
Зазирает в окно: мол, кому тут милы?
А на Месяце где-то, далеко за тучей,
Люди сбросили бога с Тарпейской скалы.
 

В час воскрешенья

 
В час воскрешенья Божья мощь
          Спешит событьям на подмогу.
Не все свершится в эту нощь,
          Как свыше примечталось Богу.
 
 
Бывают горла, чей призыв
          Невозвратимо смолк в могиле,
И кровь, которую пролив,
          От века дважды не пролили.
 
 
Труха, какой постыла боль
          И ужаса, и сокрушенья!
И кость, заносчивая столь,
          Что не захочет – воскрешенья!
 
 
Что толку, если трубный глас
          Нас от минувшего отколет?
Есть смех, звеневший – только раз,
          И плач, который – не позволит!
 

Одиночество

 
Вот ветер – он мастер натихнуть.
Потемок – по самую крышу.
Все глухо, и свету не вспыхнуть —
А я что-то вижу и слышу.
 
 
В бездолья трясину влекомый,
Ко мне кто-то выбросил руку,
И, слушая плач незнакомый,
Знакомую слушаю муку.
 
 
Хрипит, заклинает и стонет…
И выскочил я на дорогу,
Но вижу: кругом никого нет…
А кто-то же звал на подмогу…
 
 
То морок берез на болотце
Осипся – и душу тревожит…
Никто никого не дождется!
Никто никому не поможет!
 

Трупяки

 
Коль бедняк умирает, а смерть свое просо
Для приманки просыплет, чтоб шел себе босо,
То семья постарается, в горе великом,
На тернистую вечность обуть его лыком —
И, последними не дорожа медяками,
Купит лапти ему, что зовут трупяками.
И внезапно заметит, везя на кладбище,
Как расплакался нищий – от роскоши нищей!
 
 
Я – поэт, что хотел от нужды открутиться
И напевами вечность разбить на крупицы;
И, ограблен, глумлюсь я над жизнью бескрылой —
Ведь мои трупяки меня ждут за могилой!
То любимой ли дар, от врагов ли подмога —
Но в моих трупяках добегу я до Бога!
И там буду я шествовать шагом чванливым
То туда, то обратно по облачным гривам.
То туда, то обратно – до третьего раза,
И я буду бельмом для Господнего глаза!
Ну а ежели Бог, с изумлением глядя,
Станет брезговать прахом в крикливом наряде,
То – покудова тело трухлявится в яме —
Там на Бога затопаю я трупяками!
 

Хата

 
Как заплачется миру кровинками вишен,
Тебе хату срублю, где покой бесколышен.
 
 
Размахнусь топором, да расщепится древо,
Да небесные гвозди вгоню в его чрево.
 
 
Отворю я окно в недреманном распахе,
Чтоб по стенам ползли полудневные страхи.
 
 
Рассосновая ляжет к ногам половица,
Я светлице велю тебе в душу светиться.
 
 
Топором догладка обтешу я безбытье,
В нем загадки узорные буду чертить я.
 
 
Я поймаю рукой неухватчивость мира —
Ибо лиственной тайны сильнее – секира.
 
 
Привлащу я тебя и к деревьям, и к полю,
Тебе пошепту дам свою вольную волю!
 
 
Свою вольную волю, чтоб гордостью пыхать,
Чтоб моя белым светом владычила прихоть!
 
 
Чтоб гляделась тебе моя грозная злоба —
Лишь бы в дереве этом не выдолбил гроба!
 
 
Лишь бы в бездну летел без комарьего зуда!
Лишь бы только не домер до Божьего чуда!
 

Неверье

 
Я засыпаю – и только тьма,
          Не смех, не слезы.
И солнце канет в зубец холма,
          А Бог – в березы.
 
 
Из дола, где роз неподдельных нет,
          Я в сон изыду.
Куда же девается этот свет,
          Пропав из виду?
 
 
Неужто, подстерегая взмах
          Моей ресницы,
Все, что родили слеза и страх,
          Развеществится?
 
 
И неужели, таясь на миг
          У сна в каморе,
Не тянет к вечности тот же лик
          И то же – горе?..
 
 
Оно с тобою – теснит везде
          Смертельной хваткой, —
В твоем неверье, в твоей беде
          И в дреме краткой!
 

Прохожий

 
Трава безбрежная у шляха,
          Лиловой смерти – явь!
Просил у трав, просил у праха:
          «Избавь меня, избавь!»
 
 
И путник шел… И отчего-то,
          Но поманил к себе,
Как если бы его забота —
          Прислушаться к мольбе!
 
 
А мир в тиши как будто минул,
          И солнца край обник;
А он на тишь глазами двинул —
          И словно бы постиг:
 
 
«Нет хлеба мне, и нет мне дома!
          Нет силы для житья.
Кому несчастье незнакомо,
          Тот самый – это я!
 
 
Раскинуты у смерти бредни,
          Мне от врага – расплох.
Коль час пробили предпоследний,
          То сны сметает – Бог!
 
 
Но верю я последней дреме,
          Но сбудется хоть раз!
И что набрезжит в окоеме,
          Я разделю меж нас!»
 
 
Клялся на верность обещаний
          До смертного до дня!
И подал длани – обе длани —
          И вызволил меня!
 

Злой яр

 
Былые слезы ночью видит око:
          Соль – сном!
Вон облако, и счастье там, далеко,
          Все в нем!
 
 
Я не забыл безмерностей весенних,
          Тех чар!
Я помню чащу и в древесных тенях —
          Злой яр!
 
 
Там кто-то к горлу нож себе приставить —
          Ну что ж… —
Решился сам! Твердят, что неспроста ведь,
          Что – Нож!
 
 
Болвану солнце грело для того ли,
          Чтоб – в ночь?
А он летит, он победитель боли…
          Прочь, прочь!
 

Молитва

 
В молодые года со стыдливою страстью
Я молился о том, чтоб не сдаться несчастью,
О слезе, что в глазах потаенно росится,
Чтобы морок поить, чтобы в слово проситься.
 
 
И настала пора содроганья, распада.
Было надо стерпеть… Она знала, что надо…
И стоял за воротами Ужас, глушащий
Шум деревьев моих над всевсюдною чащей.
 
 
Ныне шорох за дверью – морозом по коже:
Я не знаю, зачем бы, не ведаю, кто же…
И с нелепыми снами сражаюсь теперь я,
Вспоминая слова своего легковерья.
 

«Я брошен Богом, не сбылось чудо…»

 
Я брошен Богом, не сбылось чудо…
И Богу худо! Я знаю – худо…
 
 
Отца погибель схватила с тылу:
Спешил домой, а попал – в могилу.
 
 
Сестрицу голод сгубил и горе,
А все спросили: с какой бы хвори?
 
 
Такая боль истерзала брата,
Что утешеньем была утрата…
 
 
И та, которая всех дороже,
Сегодня бьется на смертном ложе.
 
 
А мне – шагать по вечерней теми,
Шагать проулком – как раз в то время…
 

К сестре

 
Ты уснула сама, словно путы распались,
Отошла ты тихонько в Господень предел,
До фигурки из мела внезапно умалясь…
И пленял меня этот размученный мел!
 
 
Труп всегда одинок! Ты шагнула к приступку,
Где даже я, твой брат,
Лишь пошил тебе юбку, дешевую юбку —
Дорожный твой наряд.
 
 
Что ни смерть, то убийство, прикрытое снами,
Пускай убийцы нет…
И в уходе любого, кто жил между нами,
Повинен целый свет.
 
 
Я убийц назову! Все убийцы похожи:
Она, и он, и он!..
И я сам больше всех: хоть не сам я – но тоже…
Я тоже обличен…
 
 
Наши вины – кругом, но молчаньем покрыв их,
Твердим, что это – рок!
Так помолимся Богу, чтоб мертвых и живых
От лиха уберег!
 
 
Так боюсь, что томишься от голода, жажды,
Что будет злая весть,
Из-за гроба ко мне ты вернешься однажды
И скажешь: «Дай поесть!»
 
 
Что отвечу тогда? Есть ответы у неба,
Моя же – немота.
В целом свете уже не найти того хлеба,
Чтоб ты была сыта.
 
 
В ломовик погрузили, обыденно-ловки,
Твой гроб, как просто кладь;
И нелепицу эту, на грани издевки,
Я должен был принять!
 
 
Что сковала тебя летаргия, дремота,
Я думал, хороня…
Но ко гробу посунулся знающий кто-то
И ободрил меня.
 
 
Я дождался, и тронули нашу телегу…
И заскрипела в зной.
Ровно в полдень тебя увозили к ночлегу
Под цокот ледяной!
 
 
И остался я сам с этим солнцем и с фурой,
Смотрел в колесный след…
Здесь на свете сбеднело тщедушной фигурой —
И умалился свет!
 
 
И в тоску мою впрялось бессильное слово,
Будто паучья нить:
Я подумал, что нет человека такого,
Без кого не прожить!
 
 
При покойнике бдеть – горевать по-пустому!
В пустом дому ты гость…
Вместо глаз, вместо губ – зачернеть чернозему.
Смерть смотрит прямо в кость!
 
 
Ты сгниешь – это знаю, в темнотах безбытья
Ты держишь крестный путь;
Но к подземной Голгофе не смею ступить я,
В ночлег твой заглянуть.
 
 
Труп трезвеет – бескровный, роднящийся к доскам,
И ни на грош – мечты!
Или Бог пренебрег безымянным огрезком,
Не знав, что это – Ты?
 
 
Ты, летящий отсюда в далекие страны,
О Господи, постой —
И прижми к себе этот никем не желанный,
Но верующий гной!
 

Кладбище

 
Покосившись на жизнь, что исполнена хищи,
Странник молвил прости – и вступил на кладбище,
Где лежат корабли. Под землей воркотали
Замогильного бурей гнетомые тали.
Он почувствовал вечность у земи в утробе,
И свою тишину с тишиною надгробий
Съединил, разводя паутинные нити,
И разглядывал надпись на мшаном граните:
Я по собственной воле укрылся в пучину,
Ибо думал, что, сгинув, повторно не сгину.
Думал, нега – погубит, а гибель – понежит,
Но лукавый мой век: и не кончен, и не жит!
Здесь гроза все ужасней, а ветер капризней —
Все осталось, как в жизни, – за вычетом жизни!
И подземный останок, сбиратель пробоин,
Все достоин руля – и несчастья достоин!
Я не знаю конца – и не знаю начала:
Кто взаправду отплыл, не находит причала;
Лишь на дне пришвартуется мертвое Судно:
Там, где Вечности – много, а радости – скудно!
За ветрило, за счастье загробных кочевий
Ты, пришлец, помолись Богородице Деве!
 
 
И, нарвавши цветов, что пестрели во тлене,
Тот крестом осенился – и пал на колени.
 

За гробом

 
Где безбытье рекой загустело,
Шепчет вера стволом камышовым.
Там не в тягость ни кости, ни тело!
Там никто не обмолвится словом!
 
 
Смерть обрывки житья втихомолку
Собирает и ладит пеленку,
Из застывшей тоски балаболку
Отольет своему призрачонку.
 
 
Прожитым порошит на ресницы;
Тень покойника, вняв напомину,
Мчится улицей, чтобы восниться
В дом, где жил и где принял кончину.
 
 
Под размахи могильной крапивы
Воскресенье чудачит во плесни…
Где мой братец, такой несчастливый?
Где сестрица, не певшая песни?
 
 
Я теней не нашарю во мраке,
Не поймаю в бесплотных просветах…
Знать, и призраком – будет не всякий,
Есть такие, что попросту нет их…
 
 
Нет и мглы, что душой быть хотела
И помериться с вечностью снами!
Эта боль, что болит без предела!
И отчаянье, словно бы в яме…
 
 
Темень встала за звездной пургою,
И приюта могильного – мало:
Хочет сбыться там что-то другое,
Не такое, как все, что бывало!..
 

Убожество

 
Каждый раз – будто смерть не видал до сих пор ты!..
Тело мамы, отца, и сестрицы, и брата…
Ваши образы в памяти ныне затерты,
Погибаете вновь, как погибли когда-то.
 
 
Вот уже не увижу сестринской улыбки,
Не увижу, как падает на половицы;
И с невнятною речью, изорванно-зыбкий,
Угасающий брат мой мне торопко снится.
 
 
Похороненный – вновь умирает в могиле!
Вы на небе рисуетесь мне филигранью,
Так былому вразрез, так сродни умиранью,
Будто не было вас – никогда вы не жили!
 
 
Ничего не бывало! Не будет иначе!
Я был в одурь влюблен! И, спасаясь от хвори,
Ныне болен я верой в могущество плача!
Но закончатся слезы! Умрет мое горе.
 
 
Ты, о Ночь, всеребряясь в небесные грады,
Если хочешь излить свою темную стужу,
Ударяй меня в грудь, ударяй без пощады!
Ибо я – человек, и тебя передюжу!
 
 
Чья другая тоска – меж ладоней потонет?
Кто лишится лишеньем таким же всецелым,
Как лишен человек, у которого в белом
Свете нет ничего – ничего, ничего нет?
 

Вифлеем

 
От сна к другому сну очнулся я. К размету
Звезд на ресничинах. И мне хотелось тоже
С Волхвами выйти в мир, не схожий ни на йоту
Со всеми этими. Ни йотою не схожий.
 
 
Бегу я в мрак, бегу! Мне догонять их надо,
Хоть зло стоит овамо, поджидает семо.
Уже я вижу выгон, дремлющее стадо
И блики в богослепых окнах Вифлеема.
 
 
Передо мной вертеп. О плоть земная, ну же! —
Я буду там сейчас – иль никогда не буду.
Пастух под валуном похрапывает вчуже
К звезде над Вифлеемом, к будущему чуду.
 
 
А где ж Волхвы? – «Их нет. Кто всматривался в тени,
Твердит, что и они, и ладан их, и мирра
За поворотом тем, где выходы из мира,
Испорошились в пыль. Не боле и не мене».
 
 
А где Мария? – «Нет. Ступай вопросы эти
Ты небу задавать и задавать могиле».
А где же Бог? – «Давно, давно похоронили,
И молвят, что Его и не было на свете».
 
 
А Магдалина где ж? – «Смертям смотрела в лица
И даже мой пинок заметила едва ли.
Иди просись туда, где раньше привечали!»
Но не к кому идти – и некуда проситься!
 

По смерти

 
По облака подбою,
У выси в глубине
Теперь вдвоем с тобою
Летим в посмертном сне.
 
 
«Гляди, в пыли дорожной…» —
«Я вижу чей-то след…»
Нам нужно, неотложно
Другой увидеть свет!..
 
 
«Гляди, сродни топазу
Безбытье лощено…»
Я все узнала сразу,
Я знала все давно.
 
 
«О, как цветы не смяты,
Как роща тут щедра!»
Еще не умерла ты,
Еще не та пора…
 
 
Еще должны мы оба
Грести, за взмахом взмах,
Расстаться возле гроба
И встретиться в слезах.
 
 
«Любовь твоя – как радуг
Болезненная дрожь».
«Люби же без оглядок,
И мучай, и тревожь!»
 
 
От мук – длинней дорога,
От мук – милее сон.
«Ты не заметил?..» – «Бога?» —
«Он был тут». – «Был – не он!
 
 
То звезды, как солдаты,
Дозором – до утра:
Еще не умерла ты,
Еще не та пора…»
 
 
А нам – начать с начала
И гибнуть каждый час,
Одной же смерти – мало
Для жившего хоть раз.
 
 
«Ты слышишь – хор скворчиный?»
«То тени правят путь…»
«А правда, что с кончиной
Все кончится?» – «Ничуть!» —
 
 
Там разомглятся бредни,
Но не уйдет печаль.
И станет предпоследней
Любая наша даль!
 
 
Посмертные закаты —
Пока еще игра!
Еще не умерла ты,
Еще не та пора…
 

К безбытью дреманные шляхи

 
Порумянилось там, у небесных обочин, —
Низачем, никому и себе же во гнев…
Почему же зрачок мой источен, источен
Тем летящим на облаке контуром древ?
 
 
Отоснились к безбытью дреманные шляхи…
Я кого-то дочел – и уже не дочту…
Тебя нет и во прахе, и нет не во прахе…
Ничего не ищу – и гляжу в темноту.
 
 
Ты устами – далеко! Устами – так близко!
Отвердевшее с горя то сердце сломи!
Помнишь, мглица по саду пласталась так низко?
Эта мгла – человек, но забытый людьми.
 
 
Нашим шепотом шепчут садовые ветки —
Отзываются тени – и стал холодней
Зацелованный рот в позабытой беседке.
Так пойдем же искать незапамятных дней!
 
 
Ты узнаешь калитку, узнаешь дорожку:
Мимо целого света пройди – и войди!
Ты наденешь то платье, ту самую брошку!
И шагнешь туда первой… А я – позади…
 

Слова к песне без слов

 
Ты сама себе, жизнь, да пребудешь обнова.
Вместе с тучей зажгись, где алеются зори.
Ну а я – вспоминатель всего небылого —
Тебе близок бываю во сне или в горе…
 
 
Дола не было там – но в долу была смута…
И хоть не было фей – а шепталось о фее…
В облаках фиолет, но не въяве – а будто…
Сон косится на света пустые развей.
 
 
В пастях ночи пусть тело пугается тела.
Пусть найдется лазурь, чтоб судьбу остранить им.
А в саду моем торопко зашелестело —
Словно кто-то внезапно расстался с безбытьем.
 
 
Помню девушку я, как вздыхала глубоко,
И ответную ласку с лукавым ужимом.
И ничем не взяла, кроме смеха и рока, —
Но само это нищенство было любимым.
 
 
Знаю, как закладбищелось это обличье —
Но с матерчатой розой пошла в замогилье…
Этот свет, эти розы пытаюсь постичь я —
И себя в этом свете – и гробы – и крылья.
 
 
Знаю блеск золотой, что приснился лазори…
А бредовые сны – это людям оглодки.
Гаснул некогда вечер – и в золото зори
Я на лодке поплыл – и остался без лодки.
 
 
До небес докровились пустые полоски,
И безлюдьем становятся мерклые тучи.
Что же делать – и мне – и пруду – и березке —
С этой вечностью бурой, заразно-гнетучей?
 
 
Или тайну я в трепетах наших разранил,
Если ласками тело твое красноречил?..
Мне и мир наничтожил и наглухоманил,
И ему я нагрезил и начеловечил.
 
 
А воскреснуть – мне надобен шелест тополий,
Точно тот, что носился под замершим кровом,
И мне надобно спрятанной в звездах недоли,
Чтоб ее пережить, не обмолвясь ни словом.
 
 
Что мне сделать по смерти с собою и светом?
Золотиться слезой твоей? Прянуть полетом?
Мрак шагает по саду с беспомощным цветом —
Мы же были во мраке – и будем еще там!
 

«Я и здесь, на земле, и я в мире далеком…»

 
Я и здесь, на земле, и я в мире далеком,
Где я в небо вместился одним только боком.
Где мне дышится в воздухе песня и дрема,
Но задремное счастье мне тоже – знакомо.
И к себе самому я иду отовсюду;
Где-то шаг тороплю, где-то дольше побуду;
И, подобный моленью под небом осенним,
Не свершиться хочу, а остаться – моленьем.
 

Ранним утром

 
Когда в утреннем солнце блестит мостовая,
Вся распахнута настежь к небесным просторам,
Я гляжу на деревья, их не узнавая, —
Так безмерятся ввысь, так надышаны – бором.
 
 
Словно шелесту листьев впервые открыто,
Небывалое что-то является в кроне,
И я будто подглядчик их тайного быта
В неизведанном свете, где я – посторонний.
 
 
Но от первого голка, от жизни двойчатой
Полошится листва, притупляются чары —
И отступят в тот мир, где все образы стары
И откуда на тайну смотрел соглядатай.
 

Просьба

 
Отчего на смиренье мы были готовы? —
На обидный, больной, на раздерганный век,
Отчего мы не вырыли норки кротовой,
Чтобы счастье туда заманить на ночлег?
 
 
Мы неряшливой лаской отчаянье борем —
И мы шепчем в заката позднеющий жар…
И мы ходим, не плача, но рядышком с горем —
Ибо нам и дано, что твоих только чар…
 
 
Не устань чаровать, упасая от худа!
И пребудь в этой яви, что сродна волшбе!
И что руки твои – за пределами чуда,
Только я понимаю, прижавши к себе…
 

«Оссиановой маской себя защитив…»

 
Оссиановой маской себя защитив,
Я пою вперекор, а не миру в угоду!
И в обмане своем обретаю свободу,
Коей он бы желал, если б не был он – миф.
 
 
На своих на плечах я ношу его славу,
Его страхом боюсь, что ослабнет струна.
Из чужого житья сотворил я забаву —
И приму его смерть, что ему не дана!
 
 
И другого оплачут, меня погребая,
В моей мглице прозрят инобытный туман.
И никто не узнает, кем был для себя я, —
А для мира я буду навек Оссиан.
 
 
И такие вошли в песнопевца тревоги,
Что внезапно: «О Господи!» – вспомнил о Боге.
 
 
Я не Бог! Но мне собственной тошно приметы —
И мне впору пришлась только маска Творца:
Так, как Он, созидаю безумные светы,
Точно так же, как Он, я живу без лица!
 
 
За Него я блуждаю во мраке сокровном,
За Него я общупаю каждую пядь…
За Него умираю, привязанный к бревнам,
Как бы Он умирал, если б мог умирать!
 
 
За Него – меня гонит гонитва слепая,
За Него обезбытился я и оглох!
И никто не узнает, кем был для себя я,
А для вас, кто мне молится, – буду я Бог.
 

«Потекла душа в дорогу… Зазвонили звоны…»

 
Потекла душа в дорогу… Зазвонили звоны.
«Где вы нынче, мои рощи, где мои затоны?»
 
 
Зазывали перелески стрекотней мотыльей:
«Упокойся в нашей тени, свои слезы вылей!»
 
 
«Как же мне укрыться в тени, где мне оборона,
Коль сама я стала тенью, не дающей схрона?»
 
 
Зазывают луговины, росяноголосы:
«Ты с косою приходи к нам, да коси покосы!»
 
 
И является Всевышний, наигравшись в прятки:
«Возлюби меня на небе, где услады сладки!»
 
 
«Ах, любовь моя, Всевышний, мне полыни горче,
Коль тебя я полюбила – умиравшим в корче!»
 
 
«Я лишил тебя и света, и холма, и лога,
Чтоб тебе деваться было некуда от Бога!»
 
 
«После поля, после маков слепну я в могиле.
Где же ты мечи запрятал, что меня пронзили?»
 
 
«Никуда я их не прятал, их ношу поныне.
Упокойся, бедолага, в облаке-перине!»
 
 
«Как же буду я ложиться в мягкую перину,
Если я леса отрину и луга отрину?»
 
 
«Ты поплачь в мои одежды, что белее лилий.
Кликну ангелов небесных, чтоб развеселили».
 
 
«Как же мне развеселиться, да лежать на ложе,
Если смерти твоей жажду, Господи мой Боже!»
 
 
И взирая друг на друга, стали равноросты —
А под ними вьюжились вечности захлесты.
 

«Как мало понятий у нищего тела…»

 
Как мало понятий у нищего тела,
Чтоб все это выразить, что наболело…
И не отболит ни на миг ни единый.
Гляжу я, гляжу я, как будто в пучины;
И, стукнут ли в тишь, я прислушаюсь чутко,
Хоть видеть и слышать – не дело рассудка.
И губы бледны – не затем, что в могиле,
А лишь оттого, что безмерно любили.
На них мимолетом присела улыбка,
Но это не радость, а просто ошибка.
А вспомню тебя – и смеркается сразу,
Но только затем, что так хочется глазу!
И руки ломаю совсем не в надломе,
Но просто бессилен – иначе и кроме.
 

От переводчика

Я долго не хотел переводить Лесьмяна. Сужу даже не по своим ощущениям, а по простым фактам.

Еще в конце 80-х годов Галина Михайловна Гелескул, сестра Анатолия Михайловича, втолковывала мне, почему Лесьмян главный польский поэт: тогда еще надо было втолковывать. И я начал читать его по-польски – и прекратил. В 1991 это же мне объясняла моя замечательная познанская знакомая, полонист Ася Обрембская. Тут уже я полюбил Лесьмяна безоглядно – и вновь предоставил этой любви пребывать там, где, по выражению одного литературного героя, ей пребыть надлежит, то есть в душе. И только в 1997 году я получил последний толчок: я поехал стажироваться в Варшаву, и мне дали за лекции в тамошнем университете такой царский гонорар, что нельзя было не купить за безумные для меня тогда деньги своего «собственного» Лесьмяна, а купив, не сесть за переводы, которые полились сперва Ниагарой, потом рекой, потом уже не так щедро, но до конца этот поток уже никогда не иссякал.

Мне кажется, и вопрос, почему я так старательно пытался уклониться, и вопрос, почему же Лесьмян меня в конце концов настиг, имеют один и тот же ответ. Лесьмян вообще никого не отпускает, поэтому боязно, поэтому не отвертишься.

Много писали о взаимопроникновении и взаимослиянности всего и вся в его поэзии. Это не только встречи жизни со смертью, ангелов, загробных странников и просто всякой нечисти с посюсторонним наблюдателем-автором и с его обычно ледащенькими героями, уродства с красотой, это еще и схождение в одном слове не слишком сродственных друг с другом корней, либо корня и приставки или корня и суффикса (имею в виду всепроникающую лесьмяновскую неологизацию), схождение грамматических, как будто уже не слишком зависимых от «мира сего» или «мира не сего» феноменов: прошедшего времени с настоящим и будущим, первого лица со вторым и третьим, сослагательного наклонения с изъявительным, существительного, которое в принципе предназначено относить нас к предмету, к устойчивой, не текучей во времени сущности, – с именно такую сущность обычно описывающим глаголом.

Эта взаимослиянность – от, как выразился Довлатов о Пушкине, сочувствия к не отдельным сторонам жизни, но к самому ее движению, от неустанного бдения, от страха в душевном смысле упустить что-либо из мира и из его бессчетных замирий. Редко в чьей поэзии столь сильно чувство неразрешенности, или, если воспользоваться удивительно подходящей здесь калькой с польского языка, неразгрешенности, неотвратимости наших попыток разрешить и разгрешить.

Даже у таких трагических поэтов, как, например, О. Мандельштам или Ф. Пессоа, всегда остается хотя бы малое пространство для отступления: из трагизма (а может быть, и прежде трагизма?) рождается катарсис, а потом – хотя бы на мгновение – «выпрямительный вздох», возможность, перифразируя все того же О. Мандельштама, пожить от себя вдалеке. Лесьмян как будто и не помнит, что бывают выпрямительные вздохи: у него каждое задыхание – прелюдия к другому задыханию, всякая безысходность – только поблажливое подобие той последней безысходности, которая невыразима, но ради которой говорится все, что удается сказать.

Каким бы «крайним» ни казался надрыв у М. Цветаевой, он скорее эмоциональный, а значит, заведомо преходящий. Лесьмян интеллектуальнее, отстраненнее, у него конечное по природе чувство вливается в бесконечную по природе мысль и оттого обретает особую, одновременно ему и иноприродную, и созидающую его неизбывность. Такую, уйти из которой можно лишь туда, где вообще нет и не может быть этих стихов.

А пока не решишься порвать с ними бесповоротно, ты обречен вживаться в те первые судьбосотворяющие движения души, точнее даже в далекие и как будто не способные существовать «мимо слов» их предвозвестия, – в открытости которым, быть может и коренится наше божеское начало.

iknigi.net

Лесьмян, Болеслав — Википедия

Боле́слав Ле́сьмян (настоящая фамилия Лесман, польск. Bolesław Leśmian; 22 января 1877, Варшава — 5 ноября[2]1937, там же) — польский поэт еврейского происхождения, писавший на польском и русском языках[1]. Член Польской академии литературы.

Внук издателя Бернарда Лесмана (1815—1878, польск.), правнук писателя Антония Эйзенбаума (1771—1852, польск.). С 1881 года жил в Киеве. В 1895 году по протекции старшего двоюродного брата, поэта Антония Ланге, дебютировал стихотворением «Секстины» в журнале «Wędrowiec» («Странник»), затем печатался во второстепенных журналах, так как респектабельные издания отвергали его произведения. В 1896 году, окончив гимназию, поступил на юридический факультет Киевского университета святого Владимира. В 1897 году появилась первая публикация, подписанная предложенным Ланге псевдонимом «Лесьмян». В 1898 году был отмечен на конкурсе сонетов престижного краковского журнала «Życie». Посещал литературные салоны, путешествовал по Украине, участвовал в тайных патриотических кружках польских студентов; за декламацию вольнолюбивых стихов несколько недель провёл в тюрьме.

В 1901 году, по окончании университета, переехал в Варшаву. Работал помощником юрисконсульта на железной дороге. Под покровительством Ланге вошёл в столичные литературные круги.

В октябре 1903 года приехал в Париж. Жил впроголодь в дешёвых пансионах. Переводил стихотворения П. Верлена, Э. Верхарна, новеллы Эдгара По; для заработка анонимно публиковал переводы в журналах. Летом 1904 года познакомился с художницей Зофьей Хылинской (польск.), через год они поженились; в сентябре 1905-го у них родилась дочь Мария-Людвика. Познакомился с русскими символистами — К. Бальмонтом, Д. Мережковским, З. Гиппиус, А. Белым, В. Ходасевичем.

В конце 1906 года вернулся в Польшу. В 1906—1907 годах в журналах «Весы», «Золотое руно» и «Перевал» появились циклы его русских стихотворений. В 1908 году в семье родилась вторая дочь — Ванда. В 1909—1913 годах публиковал рецензии на литературные и театральные новинки в «Новой газете».

С конца 1911 до осени 1914 гг. жил с семьёй в Италии и Франции. По возвращении в Польшу с началом Первой мировой войны временно передал дочерей на воспитание друзьям и родственникам. В 1916 г. по приглашению Януша Орлинского переехал в Лодзь, где работал литературным руководителем Польского театра. Весной 1917 года вернулся в Варшаву.

2 августа 1918 года по протекции родственников жены был назначен на должность нотариуса в Грубешове. В 1922 г. переведён в ипотечный отдел мирового суда в Замостье старшим уездным нотариусом, в 1923 г. назначен старшим нотариусом.

В 1929 г. ревизией была вскрыта растрата в 30 000 злотых, возникшая по недосмотру Лесьмяна из-за махинаций его канцеляриста, который пустился в бега. Лесьмяну грозила тюрьма; он вынужден был продать драгоценности жены и приобретённые им ранее земельные участки в Варшаве, влезть в долги, из которых не выбрался до конца жизни.

Осенью 1932 г. пережил сильный сердечный приступ. Поэт Казимеж Вежиньский, благодаря связям в правительстве, добился списания большей части инкриминированной Лесьмяну растраты.

В 1934 году был избран членом Польской академии литературы с пожизненным денежным пособием. В 1935 г. по собственному желанию вышел в отставку и переехал с семьёй в Варшаву.

Двоюродный брат — писатель Ян Бжехва. Дядя — Антоний Ланге.

Один из самых нехарактерных и оригинальных авторов начала XX века. Литературовед Пётр Лопушанский условно разделил творческий путь Лесьмяна на четыре периода[3]:

  1. символистско-импрессионистический (1895—1901)
  2. парнасский (1901—1910)
  3. открытие и кристаллизация собственной поэтики: витализм, влияние идей Бергсона (1910—1928)
  4. экзистенциализм (1929—1937)

В произведениях Лесьмяна вещи, мысли, явления начинают жить собственной жизнью, реальный мир постепенно растворяется в мифическом. На основе славянских мифов создал свой, фантастический ландшафт.

Произведения Лесьмяна с русского языка на польский переводил Ежи Фицовский.

Среди переводчиков Лесьмяна — Анатолий Гелескул, Геннадий Зельдович, Борис Пастернак, Сергей Петров, Мария Петровых, Давид Самойлов, Борис Слуцкий, Олег Хаславский, Алексей Цветков, Сергей Шоргин.

  • «Сад на перепутье» (1912)
  • «Луг» (1920)
  • «Студеное питье» (1936)
  • «Лесное действо» (опубликовано посмертно, 1938)
  • Стихи. М.: Художественная литература, 1971.
  • Безлюдная баллада, или Слова для песни без слов. М.: Рипол-Классик; Вахазар, 2006.
  • Запоздалое признание / Пер. Г. Зельдовича. М.: Водолей, 2014.
  • Trznadel J. Twórczość Leśmiana. Warszawa: PIW, 1964
  • Studia о Leśmianie. Warszawa, 1971
  • Nyczek T. Bolesław Leśmian. Kraków: Zakład Narodowy im. Ossolińskich, 1976
  • Rymkiewicz J.M. Leśmian: encyklopedia. Warszawa: Sic!, 2001
  • Łopuszański P. Bolesław Leśmian: marzyciel nad przepaścią. Warszawa: Wydawnictwo Książkowe «Twój Styl», 2006

ru.wikipedia.org

Читать книгу Запоздалое признание Болеслава Лесьмяна : онлайн чтение

Ядвига

 
Тень за тенью мчит вдогонку, за шишигою – шишига:
Разрыдалась в чащобе нелюбимка Ядвига.
 
 
«Я неласканое тело лучше выброшу собакам,
Чем любви не узнаю хотя бы с вурдалаком!»
 
 
Тут как тут червяк из грязи выползает кольцеватый:
«Тебе надобно ласки? Так нашла ты, нашла ты!»
 
 
Оглянулась на дорогу, за дорогой – хмарь сплошная.
«Лишь тебе, червячине, в целом свете нужна я!»
 
 
Ей постель была – из дерна, подголовье – из булыжка.
Разроняла слезинки – все, что было добришка.
 
 
«Ну – ласкай же! Без пощады! Вся твоя – твоя приблуда!
Не затем я в чащобе, чтобы выйти отсюда…»
 
 
Ветерок трепал ей плечи, перескакивал на горло.
Обмирала Ядвига, червя счастьем расперло.
 
 
Морду властил и воблазнил в эти груди, будто груши,
Аж Ядвига обмякла и стенала все глуше.
 
 
Кровь ее в ушах заныла погребальным дальним звоном:
Это смерть ворохнулась в существе обреченном.
 
 
«Я не тот, кто сторонится с хворой кровушкой любавы:
Мне сгодится, сгодится даже остов трухлявый!»
 
 
Доласкался, дозмеился самых косточек до недра —
Никого не голубил так несыто и щедро!
 
 
Не дознаться, что за шумы в ту минуту отшумели, —
Но скелет испростался, белым-белый, как в меле!
 
 
И по-майскому свежели чаща, роща и расстанок:
Дело делалось в мае – вот и всех-то приманок.
 
 
А в лесу толокся ветер, хрущевел промежду сучьев —
И скелетина вспряла, кулаки закорючив.
 
 
«Где же, червь, мой путь на небо – что обещан, что дарован?»
Тот же глянул – и только: не нашел, видно, слов он.
 
 
«Молви, знает ли Всевышний про житье горчей полыни?
И на небе Он есть ли – или нету в помине?»
 
 
Тот усищами подергал, принюхнулся к белу свету —
И вильнулся, что нету, ибо попросту – нету!
 
 
И ко сну, который вечен, примостив щеку несмело,
Заглянула в загробье, там же – небыть кишела!
 
 
Там же – падально зияло все от высей до подмостий!
И ощеренным плясом понеслись ее кости…
 

Шмыгоньи Явронь

 
В колпаке-невидимке был Шмыгонь-кромешник,
Когда к Явроню вкрался – да прямо в черешник.
 
 
Возле пасеки – Явронь, при лучшем наряде.
«Это кто там бестелый шурует во саде?
 
 
Слышу топот отважный, а вора – не вижу.
Воплотись и открой мне – кого ненавижу!..»
 
 
«Кто неведомый враг, ты по голосу вызнай:
Моему преступленью ты стал укоризной!
 
 
Ибо – в улье мои ты запрятал провины,
А в другом – держишь душу убитой дивчины.
 
 
И без них во дворце я не счастлив ни часу,
Ты отдай их, отдай – злодеянья украсу!..»
 
 
«Это ты – чужекрад, огудала-хмурила!
Не тебя, а меня эта девка любила…
 
 
И едва углядела меня средь черешен —
Ты уже подоспел, на расправу поспешен!
 
 
Ты убил ее в яре – стократы убивый —
И на ней свое имя ты выгрыз – крапивой!
 
 
Оторвал ты девице и губу, и руку!
Я девицу нашел. – Значит, мука – за муку!»
 
 
И крестом осенил себя свято-пресвято —
И зашарил мечом, чтоб найти супостата.
 
 
Издевается враг: «Позабавимся в прятки!
Может, хочешь присядки, а может – покатки?..
 
 
Ну а я – не люблю я бесчестную травлю,
Потому свой клинок – твоему я подставлю!..»
 
 
И мечи размахнули в воинственном взмете.
Там один был из плоти, другой – не из плоти.
 
 
И сцепились вплотную – сплелись без разнима.
Но из двух – лишь один ратоборствовал зримо.
 
 
Морок смерти к обоим на цыпочках прядал,
Но лишь только один было видно – как падал.
 
 
И когда уже солнышко робко утрело,
Наконец провиднелось то темное дело.
 
 
Провиднелись два трупа – и рядом два улья —
И колпак-невидимка, подглядчик разгулья!..
 

Смеркун

 
В можжевеловых тенях дремала враскидку,
А из лесу Смеркун – да учуял сновидку.
 
 
Золотые жуки излупились из грезы
И в косматую грудь залегли, как занозы.
 
 
И глядел на пустоты – он знал наизусть их —
На кусты – на нее – на безбытье в закустьях.
 
 
И жаднелись в мозгу ядовитые смуты,
И подполз – в белизну ее хищно всмехнутый.
 
 
Смрадным духом уткнулся в ее опояску:
«Или смерть – или ласка!..» – И выбрала – ласку!
 
 
И в далеком во саде, в его семигущах —
Были взмахи ладоней, к небытью плывущих.
 
 
И жалели друг друга – в морщинном заломе;
И дождило в саду – и дождило во дреме.
 
 
И сплетались в молитве, суставы корявя,
И хотели из морока вырваться к яви.
 
 
Но порой тяготились их собственным весом,
Если слишком уж бурно ласкалось – под лесом.
 

Снигробок

 
Он лазурно глядел, как леса пожелтели,
Оттого что глодала их несметь упырья, —
И взблеснул золотым – из замирья в замирье —
И воснулся в страну полудуш-полутелий.
 
 
Полюбил на раздолье ту мглу-неберушку,
Ту, что навзничь – поет, на коленях – мертвится,
А порою – стройнеет, подобно девице,
Потерявшей судьбу, как теряют игрушку.
 
 
«Завязила я душу в сиреневой ветке,
Я цветам подарю – лишь сырую дождину…
Полюби меня с тем, что усопшие предки
Омрачили мой век – но без этого сгину!»
 
 
И ответил он ей: «Нам безбытье в подмогу!
Ибо чище отрада – в ничейной отраде.
И слезинкой своей ты приближена к Богу:
Так приди – и рази в обоснившемся саде!» —
 
 
И – разила в уста, и менялась – обличьем —
Недоснулые чары, пугливая сказка;
И влюбленно приластился к дымкам девичьим,
Где и смерть ворожит, и гадается ласка.
 
 
И привык он к безмерью, прижился к объятью
Золотистых темнот и лазурных захмарок —
И он умер, послушный тому внебовзятью,
Что от траурной ленты досталось в подарок.
 
 
И, скитаясь в древах, доскитался до гроба.
Тени всех отошедших – по-нищему серы —
Закопали Снигробка для вечной неверы
Во всех ямах огулом и в каждой – особо.
 
 
Мгла в могилу бросала небесные блестки,
И весь мир, уже было содеявшись ложью,
Захотел перейти на иные подмостки,
В обновленные нети, к другому ничтожью.
 
 
И хотя был припутан к молочным туманам,
Потрясал обессмысленных судеб вериги
И поржавленным снился себе шарабаном,
Колесящим в нутре у затрепанной книги.
 

Корчма

 
Между небом и пеклом, где в морок неезжий
Божий дух норовит заноситься пореже,
Есть корчма, в коей призраки умерших пьяниц
Затевают пиры и пускаются в танец.
Для скупца, что пред смертью глотал аметисты,
Здесь ночлежек навечный, не больно клопистый;
И вложившего душу в ножовое лезо,
Жертвы сами найдут своего живореза;
И беспутница с ладанкой наизготове
Тут же купленной синью раскрасила брови;
И какой-то жирняк принимается охать —
Разобрала его замогильная похоть.
И грохочет в корчме удалая капелла,
Чтобы вся эта нечисть плясала и пела;
И такую отжарит запевку-запарку,
Что корчма и танцоры несутся насмарку —
И орут запивохи в таком заполохе,
Что запрыгали в бельмах кровавые блохи.
Только баба, что встарь онемела со страху,
Пятерых сыновей проводивши на плаху,
Хочет в смрадном запечке прожить изначала
Ту любовь, что вершилась во тьме сеновала,
Вспоминает о детях – о каждом ребенке —
И пиликает польку на ржавой гребенке.
 

Ангел

 
Этот ангел – зачем он так низко парил?
Надышаться хотел свежескошенным сеном?
И белелся непятнаной свежестью крыл,
И чернел по-невольничьи черным коленом…
 
 
Он безлюбьем власы опалил домедна,
И не наше безумье во взгляде горело;
Был собою тот ангел ни муж, ни жена —
А одна недосказанность чистого тела…
 
 
Видно, слишком я верил тому, чего нет,
Чересчур столбенел в середине дороги…
А в глазах его вспыхнул неведомый свет,
Когда тужил крыла и распрастывал ноги.
 
 
На безгрешных губах еще зябла роса —
Но воспенился к небу с единого рыва,
И потом разглодали его небеса —
И с тех пор в небеса я гляжу боязливо…
 
 
И когда забредаем в глухие места,
Где распластанный месяц изнежил аллею,
Я целую уста – но твои ли уста? —
И, как прежде, люблю – и внезапно жалею…
 

Невидимки

 
Неиссчетно созданий с незримым обличьем:
То ли нам – двойники, то ли мы им – двойничим…
 
 
Они где-то вблизи – в воскресенья и в будни,
И нельзя – чтоб тесней, и нельзя – обоюдней…
 
 
И мы возле друг друга не ищем приюта,
Но бывает – закат, и бывает – минута…
 
 
Кто-то лодку мою привязал неотгрызно,
И вода-самосонка – ей гроб и отчизна.
 
 
И колышется челн – от стократных касаний;
А кругом зелено, только зелень в тумане…
 
 
Зачарованы лодкой, пловучьем-челночьем, —
И уплыть бы хотели, да только невмочь им…
 
 
Только вмочь им сочиться к смертям недорослым,
Да затерпло плечо, да рука – не по веслам.
 
 
А хочу, чтоб тянули тяжелые тони,
Чтоб ладонь их в моей – да осталась ладони…
 

Горилла

 
Из чащи леса космач-горилла
На мир подлунный глаза лупила.
 
 
Орла дразнила, когда – подранком —
Вихляво ползал живым останком.
 
 
И льва кривляла, когда в берлогу
С клыков оскалом ломился к Богу.
 
 
Глазела в вечность, сумнясь ничтоже,
И ей паячьи кроила рожи.
 
 
Но смерть в салопе пришла к резвунье —
И та бледнеет, что перья луньи.
 
 
Дразнить хотела – да смякло тело,
Понять хотела – но не умела.
 
 
Невесть с чего бы – упасть пришлось ей
Да заходиться скулежкой песьей.
 
 
А та тихонько, как спят в могиле,
Впирала ногу во грудь горилле…
 
 
И бесподобна, невыдразнима,
Она смотрела на гибель мима.
 

Мнимобыльцы

 
Еще не светало, и в мир не пришли мы,
Мы – род Мнимобыльцев, бесчисленный род, —
А жил человек, одночасьем живимый,
И верил, и верил, что чудо придет.
 
 
И нас изволшебить из темени вражьей
Без нашего плача однажды сумел…
А это случилось тогда же – тогда же,
Когда бытие потеряло предел.
 
 
Он грезил в пространстве, и все ему было
Далеким, будящим и вздох, и не вздох.
Рыдала во времени слез его сила,
Покуда не минул наплаканный Бог.
 
 
Ни меры, ни времени нам уж не надо,
Теперь свершены мы в своем существе;
И что нам тот некто, на краешке сада
Случайное слово шептавший листве?
 
 
Тогда отчего же так пристально снится,
Кто нам заповедал триумф без конца?
И если друг дружке засмотримся в лица,
Мерещится образ – того же лица?
 

В тучах-желви

 
В тучах – желви мостятся…
Воды с высью – единопрознатцы.
Тайну скрыть мудрено им,
И цветы повещают о ней
С дрожью – замершим травам,
Зеленеющим, желтым, коржавым.
Солнце пламенным зноем
Впилось в брызги разляпых огней.
 
 
Кони облачной масти
Мчат аллеей несбыточных счастий;
И загробное – настежь,
Лишь бы ужас – да минуть добром,
Словно Бог… Но легколь нам
В небе – парусом остроугольным?
Ты ж, дорога, что ластишь, —
Вейся золотом и серебром!
 
 
Ищет мир – не решится,
Что милее – коралл или мглица…
Та запутала счеты,
Где коралловый счислен захлеб.
Недостижность распада…
Молви слово. – Я молвил: «Надсада». —
А второе. – «Слепоты». —
Молви третье! – «Последнее – гроб!»
 
 
Спят зарытые судьбы!
Еще раз небеса обмануть бы…
Вейся, морок, и вествуй,
Что ушла – та, которой уж нет.
На изгаре заката
Умерла как бы чуть виновато…
Что сокрылся за лес твой
В нашу подлинность веривший свет.
 
 
Листья в водном зерцале
Видно так, что чем ближе – тем дале…
Взор теряется между
Близких плесков и дальних небес…
Допытайся орешин,
Мир недвижимый – свят или грешен?
В водах ищет надежду…
Вот погиб! – И пропал! – И воскрес!
 

Утро

 
Кто на Троицу в поле пойдет за цветами,
Он срывает дождя – о таком говорится,
Будто это и впрямь, охмелясь небылицей,
Дождь нахлынет, заплещется в радостном гаме!
 
 
Нас уводит межа. Стебельками ладоней
Ты вживайся в цветок, в это солнце и росы!
Вон – под вербами ветер запрятался босый,
Вон – замирные тиши в кузнечика звоне!
 
 
Мы срываем дождя! По такому призванью
Хорошенько вздохнуть – и выводятся ноты!
Погляди в небеса: облаков почкованью
Вторит смена окрасок, совсем без охоты.
 
 
Мы отсюда видны мирозданьям и высям,
Мы вглубляемся в синь, ворожим о перуне.
Проходи меж цветов, и замедли, и снись им…
Мы срываем дождя! Мы срываем июня!
 

Вол весноватый

 
Первый зной по весне, мураву изумрудя,
Заслепляет оконца и воду в запруде.
Мухи скачут без дела, зато деловито,
И любовной попляской жара перевита.
Подняв ногу, сверчок не скребнется ни звуком,
А цветочное горлышко давится буком —
Только вол, от весеннего чада унылый,
В чистом поле маячит рогатой могилой!
 
 
Еле дышит, от шкуры остался истерок,
И в слепые глаза ему валится морок…
В первый раз пошатнулась земля под копытом
И уходит, уходит! Со всем пережитым!
Чтоб жалеть – грузноватый, для спячки – брюхатый,
А сморился весной – так зовут Весноватый.
 
 
А лилась ему в губы молочная пена,
А дышал он испариной свежего сена.
И губою водицу засасывал чутко,
И следил, как бренчала по донцу желудка…
И давил на песке золотистые вязи
Остриями копыт с коростинками грязи.
И негаданно как при рассвета предвестье
Затевал с окоемом шальное совместье.
Он явился – и прожил средь сонных бездоний,
И далился в полях, сиротился в загоне…
 
 
И зрачком, что тоскует, житью не переча,
Он гляделся в меня – в полумрак человечий.
Верил в Бога, не зная, не видя примеру;
От межи до межи он волок свою веру.
Не братался он с телом, живущим в недоле:
То болело, а сам он резвился на воле.
А теперь надорвался, костлявая груда,
От весны без отрады, апреля без чуда.
 
 
Он пугается солнца, смертями влекомый…
И целую я лоб, обмутившийся дремой,
Твердый, будто булыга, не знавшая ига…
Неужели сломится – такая булыга?..
 
 
И лежит он… И спину он выставил мухам…
И лежит, и в безбытье толкается брюхом —
И язык отвалился и в судорге сладкой
Лижет гибель, что сахарной стала привадкой…
 
 
Время опорожненное мычется гулко,
Яр осою бубнит, как пустая шкатулка.
Тишина отстоялась в горячечном поле,
А высоко над нею, подобьем мозоли, —
Прошлых жизней отлита загинувшей кровью,
Тишина, загущенная в тушу воловью.
 

Перед рассветом

 
Тьма делается редкой,
Спит небо над беседкой.
 
 
Блестит вода в потоке —
Уж видно, что глубокий…
 
 
Сверчок уже шумливей
В лачуге и в крапиве…
 
 
Попробуй углядеть их —
Воробышков на плетях.
 
 
Хоть образы все зримей,
Но не приемлют имя.
 
 
Им сон бросать обидно:
И не видать, а – видно.
 

Из детских лет

 
Помню все – что забвенью не отдал в добычу:
И трава – и весь мир… – И кого-то я кличу!
И мне нравится кликать, мне нравятся тени,
Этот солнечный луч на тимьяне – на сене.
 
 
А еще – что еще мне из давности мглится?
Сад, в котором знакомы и листья, и лица —
Только листья и лица!.. Так лиственно-людно!
Смех мой слышен в аллее – и слышен повсюдно!
Я бегу – голова моя в тучи подкладе!
Небо дышит – в груди! – Островершки – во взгляде!
 
 
И грохочут шаги – на мосту, у потока.
И слыхать их далеко – чудесно далеко!
И – обратно домой, по траве – без оглядки,
И по лестнице, любящей звонкие пятки…
Тишина, что наполнена днем отгорелым
И моим средь заулков раскрошенным телом…
И губами – к окну, к застеколью, загранью —
Всей душой, всеми силами – к существованью!
 

Воскресенье

 
Воскресенье кругом, безысходное время:
Отодвинулось небо подальше от земи.
 
 
Двое нищих бледны от любви и опаски,
Сотворяя в канаве поспешные ласки.
 
 
Льнет к сухарной ладошке, к ладошке-приблуде —
Озорная затряска издержанной груди.
 
 
Те, кому белый свет задневел черноземом,
Не подарком дают – отнимают отъемом.
 
 
Как смешно для горячки искали остуду,
Как ледаще предались проворному блуду!
 
 
В ее волосы льнул, будто мышь в мышеловку, —
Только пару словечек промямлил враздевку…
 
 
И она притулялась, но искоса, боком,
Целовнула лишь раз – и почти ненароком.
 
 
И мучительно так на кровати без пуха
Выкресали огонь из голодного брюха!
 
 
Даже в сладостной дреме – занозы и сучья:
Доласкаться бы им до беззвучья, безмучья…
 
 
Так свирепо прильнули голуба к голубе:
Долюбиться бы им до истерзанной глуби…
 
 
Так любились в канаве, в вонючей канаве
Урывали крупицу взаправдашней яви.
 
 
Где-то свадьба играла – а двум полутеням
Было вдоволь, что мир – натихал Воскресеньем!
 

Предвечерье

 
Не вечер, хоть очи исходят печалью,
Что бывшее близью – окажется далью.
Не шепот – немоты себе ищут пару:
Их разминовенье виднеется яру.
 
 
И сад накипает иным, невеселым,
Засмотрен то солнцем, а то – частоколом.
Теперь убедись, что цветы если тронем,
Они отзываются потусторонним!
 
 
Не сон – а клубление тихой погоды:
В пруду под водою – не прежние воды…
Не блики в глазах – а в тени-лесорубе
Засмерклась листва на светающем дубе!
 
 
Не гибель, а просто сомревший колодец
Манит, чтоб щекою прильнул мимоходец…
И ломится в мир то, что крови багровей,
Не кровью самой – а назрелостью крови.
 

Возвращение

 
Краснота вечереющей дали
Затеряться хотела в просинке —
И в косе твоей затрепетали,
Потекли к бытию моросинки.
 
 
Пусть крупинкой заяснится время
На окне – и в извилистом яре.
И к лесной мы отправились теми.
Так чего же хочу я от хмари?
 
 
Я к глазам что-то тулю в испуге —
Явь деревьев и неба секреты.
И синявились хворью синюги,
И кровавили золотоцветы.
 
 
И безмерье лилось по чащобам,
И дивилось грядущего прытям.
Твои чары постиг я – ознобом,
А ладонь – поцелуев наитьем.
 
 
И мы длились одни – средь поляны:
Тень твоя там шныряла несыто.
Мир исчезну л, никем не желанный, —
И вернулся в объятия быта.
 
 
Он вернулся на твой заоконок,
Он светился в негаданой доле,
И в глазах у девиц-судьбосонок,
И повсюду, где не был дотоле.
 

Предвечерье

 
Нет уж луга совсем! Как в неведомом крае,
Громоздятся сугробы, чтоб землю умалить,
И ослепла от зорей лоснистая наледь,
Не то искоса вспыхнув, не то – умирая.
 
 
Розовея от блеска и в снежной оправе,
С гроздью гнездышек ветки сквозят небосклоном,
И, в одном направлении клювы наставя,
Там удобно моститься бездвижным воронам.
 
 
И манят заблудиться те белые чары,
Что безыменят мир, потерявший границы.
И легко не узнать ни овраги, ни яры
И, зрачок замороча, от стежки отбиться.
 
 
Что за мир перелетный является глазу,
Что за снежные страны упали у дома?
И зачем так отрадно не сразу, не сразу
Узнавать то, что с вечера было знакомо?
 

После дождя

 
Дождик, спугнутый солнцем, шурнул у забора
И унес к запределью убогие слезки.
Небо замерло в луж назеркаленном лоске,
И теперь облаками вода белопера.
 
 
То прильнет к паутинам, на листьях распятым,
То исчезнет сверканье запрятливых радуг;
То какая-то небыть швыряется златом
На бубнилку пчелу, что хлопочет у грядок.
 
 
На былинке видны водяные сережки;
То к беде, то обратно качает былинку —
Словно в песенке этой, где мальчики-крошки
В такт погибели носят свою Магдалинку.
 
 
А как ту Магдалинку когда-то отпели,
Любят ангелы вспомнить в небесном синклите —
И, с туманным бессмертьем устав от сожитии,
Молодят свои крылья в остатках капели.
 
 
И смягчится бессмертье под ангельским крыльем,
И они – то роями, то в горстках, то в парах
На припеке круженьем кружатся мотыльим,
Как порхун, что радеет о собственных чарах.
 

Из цикла «Мимоходом». «Что-то там блеснуло будто…»

 
Что-то там блеснуло будто
          Мимо водопада —
Что-то там росою вздуто
          За оградой – сада!
 
 
Чем-то вскрылилась минута
          Над поспешным цветом!
Что-то Божье всполохнуто
          Между мной и светом!
 

Поток

 
Мрак со мраком сравнялся, печалью ничтожа
Не угадано что, опоздавшее с блеском;
А ручей отступился от старого ложа,
Стал собою самим и потек перелеском.
 
 
Там, где, звездному в небе не веря посеву,
Бесконечность скрепляется вздохами мяты,
Припечалился грудью ручьистой ко древу
И повис, на кресте добровольном расклятый.
 
 
Для чего же крестовное это бессонье?
И кого ты собой откупаешь от худа?
– Тех, чьи прожиты воды и прожиты донья,
Тех, кому уже некуда вытечь – оттуда.
 

Зверинец

 
Фламинго, над водами зарозоватясь,
Похож на молчанья изящную затесь,
И даль в нем так ловко нашла свои лица,
Что в лете и в дреме – едино далится.
 
 
За солнцем верблюд семишажится следом,
Как Божье орудье под порванным пледом.
И мир, угрызенный своим недолюдьем,
Безмолвно подперся горбатым орудьем.
 
 
Слепые – им солнце и сызблизи дальне —
Глядят из раскриканной той сукновальни,
Где мрак по-тигровьи скакнул к оплотненью —
Тот мрак, что в саду был березовой тенью.
 

Тьмы

 
Неустанно идут, из неслышья к неслышью,
Псы, и вербы, и тьмы, то белесы, то серы,
Как залепка пустот, не заполненных мышью,
И замок на раскрытые жизнью ощеры.
 
 
И бездонье идет, заплетенное в травы,
И девчонки с глазами из горнего града,
И пролет облаков, над землей величавый,
Вместе с верой, что надо – что так вот и надо…
 
 
И приходят молитвы о горшей печали,
Злые боги и весны с туманом гробовым,
Тьмы безвидные с тьмами оттенка сусали —
И ты сам, что тоскуешь над собственным словом…
 

Воспоминание

 
Та тропа, те ребячьи ботинки —
Где они? Где их встретишь еще ты?
Расплылись, как слезинки,
И скатились в пустоты!
 
 
Просыпался от сырости свежей —
И ко мне выплывало из сони
Солнце дальнебережий,
Солнце добрых бездоний…
 
 
Кто заклятвенно смотрит отсюда,
Как блистанье безмолвьем плотнится,
Тот однажды увидит и солнце-верблюда,
И разбойника с солнцем в зенице…
 
 
Я на завтрачной скатерти видел картину:
Я бродяга-разбойник… Скачу я по свету…
А отец будто знал, что его я обмину, —
И листал безмятежно газету…
 
 
Было красно, и желто, и сине
В троерадужном блеске кувшина.
То ль оса заблудилась в гардине —
То ли нитью бренчала гардина…
 
 
И зеркалился пол, подавшись к занавеске,
Отпечатками листьев со светлым исподом —
Но в таком примутненном, разбавленном блеске,
Словно зелень плеснули туда мимоходом.
 
 
Все лысей и морщинней,
Кресло вжилось во время…
Сахар искрою синей
Прорезался из теми…
 
 
Вытрясали часы из пружинных извилин
Бесконечную ноту.
И был каждый бессмертен, был каждый всесилен,
Дни тянулись без счету…
 
 
А потом налетело – потом налетело…
Я робел от удара к удару…
И споткнулась душа о безмежное тело —
И умирали на пару…
 

Сон

 
Мне приснилось, что гинет цветов худосочье,
Что пресытился сад листвяного житья
И что смерть и его раздирает на клочья,
И тебя раздирает, вещунья моя.
 
 
И роняет житье золотую одежку,
Выцветает погост, и осунулся гроб;
Исчезает и лес, где я вытоптал стежку
Победительной явью заблудшихся стоп.
 
 
И бессмысленный труд не бурлит в околотке,
Не безбытится смех, не горюет печаль;
Ни к чему облака – ясных зорь подзолотки,
Облака – божества – и бессмертье – и даль.
 
 
Только я еще длюсь – на развалинах рая,
Где темнот кудлобровых мне щерится дщерь, —
Ввечеру мою дверь поплотней запирая —
Ибо надо на свете укрыться за дверь.
 
 
Только длится сверчок, тарахтящий в запечье,
Ангел вьюжит крылами белесую ночь…
Для сверчка и для ангела длю свою речь я,
Потому что невмочь мне – на свете невмочь.
 

iknigi.net

Болеслав Лесьмян - «За переживших дно и берега...» (стихи) » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

Болеслав Лесьмян (1877 — 1937) «За переживших дно и берега…» (стихи)

Предисловие Алексея Цветкова

В годы моей юности польский язык был для многих из нас своеобразным эквивалентом греческого для римлян, окном в культуру, к которой не было иного доступа. Параллель, впрочем, не очень точная. Греческий для римлян был самоцелью, потому что выше тогдашней греческой культуры они ничего не знали; для нас же польский был в основном транспортным средством, потому что в польских переводах, которые продавались в сети книжных магазинов «Дружба», можно было знакомиться с образцами западной литературы, еще не проникшими в Россию. Таким вот странным способом мне впервые попала в руки, например, проза Уильяма Фолкнера.

Но даже в поезде, ожидая места назначения, поневоле знакомишься с попутчиками и входишь в их обстоятельства. Неожиданно оказалось, что этот польский поезд кое в чем интереснее места назначения — в первую очередь это касалось польской поэзии, которую я поначалу читал наугад, совершенно в ней не ориентируясь.

Болеслав Лесьмян мне попадался на первых порах лишь в коротких подборках антологий, но даже из них было очевидно, что имеешь дело с айсбергом, до огромной подводной части, существующей пока только в подозрениях, подмывало добраться. Удалось мне это в начале семидесятых годов, когда Библиотеку иностранной литературы перенесли из снесенной под гостиницу «Москва» церквушки в новое огромное здание и доступ к ее фондам стал проще. Это «окно в Европу» сыграло огромную роль в моем образовании — все-таки иностранные языки были серьезным подкопом под коммунистическую крепость. В моей жизни было немного открытий более ошеломительных, чем поэзия Лесьмяна, и это впечатление не изгладилось по сей день.

Когда критику нечего сказать о превозносимом им авторе, он прибегает к штампу, объясняя нам, что тот создал «своеобразный поэтический мир». Но к Лесьмяну это клише можно применить буквально: созданный им мир — не тот, в котором мы живем, он населен не нами. Это некие полуфольклорные существа с выдуманными именами и названиями, способными сокрушить любую попытку перевода, живущие под знаком постоянного сомнения в собственном существовании. Но при этом они не предстают стандартными модернистскими ухищрениями, взывающими о милосердии к угадываемому автору. Место автора в этом мире занято Богом, но и Бог тут не вполне ординарный — в нем нет и тени всемогущества, он поминутно извиняется перед творением за свое бессилие, и творение отвечает ему попеременно то состраданием, то ненавистью. Нередко герои этих стихотворений — просто неодушевленные предметы, обретшие волю и желания, столь же бессильные, как воля и желания духа, правящего этим миром: двенадцать молотов, затонувшее судно, зачастую просто лес или луг. Для того, чтобы заставить их говорить, поэт изобретает для них особый язык, полный неологизмов и необычных грамматических поворотов.

Польша во времена молодости поэта входила в состав Российской империи, сам он какое-то время жил в Киеве и теоретически вполне мог состояться как русский поэт. Его русские стихи, появлявшиеся в свое время в известном журнале «Весы», хоть и немногочисленны, принадлежат, на мой взгляд, к числу лучших поэтических публикаций той эпохи — вот пример.

Ночь

Огнем трепещет ночь, и мрак-звездопоклонник
Чуть-чуть колышется под говор тишины —
Луною мраморной обрызган подоконник,
И тени наших рук на нем удлинены…

Теперь — виднее сон, теперь — забота краше,
И полусветит мир в эфире полутьмы,
И тени наших рук нам кажутся не наши,
Как будто у окна сошлись не только мы!..

Как будто кроме нас — любовней и бессонней
Заслушались мечтой немые существа,
Что с небом связаны мечтой потусторонней
И шаткой тайною воздушного родства!

Для них сплетеньями серебряных извилин
Туманится ручей в полуночном огне,
Он углублен в себя и грезой обессилен,
И край русалочный он видит в полусне.

Привольней облакам блестится и живется,
Слышнее, как цветы, задумавшись, цветут…
Душа внимательно и жутко спознается
С неуловимостью восторгов и причуд!

Теперь — виднее сон, теперь — забота краше,
И полусветит мир в эфире полутьмы,
И тени наших рук нам кажутся не наши,
Как будто у окна сошлись не только мы…

(«Весы», 1907, № 10)

Здесь, конечно, еще очень много от символизма, но уже явно заметны характерные для зрелого Лесьмяна черты: мерцание и двоение мира, его сомнение в самом себе. Можно только гадать задним числом, что потеряла русская поэзия, когда на этой развилке Лесьмян все-таки выбрал родной язык, но мы хорошо знаем, что обрела польская.

Впрочем, до недавнего времени об этом знали далеко не все. На протяжении всей своей жизни поэт сторонился политических коллизий, которым была подвержена его страна, и хотя безвестным не оставался, его всегда отодвигали на второй план, предпочитая голоса погромче. Увы, сыграло свою роль и еврейское происхождение поэта, не добавлявшее ему очков в глазах некоторых литературных современников. Мне случалось, и не раз, открывать глаза на его существование вполне образованным полякам. Справедливость с тех пор восторжествовала, и одним из первых о том, что Лесьмян, может быть, лучший польский поэт XX века, заявил Чеслав Милош — подтвердив, что я, сидя в Иностранке в начале 70-х, не ошибся в своей догадке.

Два слова о моих принципах перевода. Часть стихотворений Лесьмяна написана традиционной польской силлабикой, тринадцатисложником, для которого в русской поэтике вроде бы нет живого эквивалента, остальные — силлаботоникой, заимствованной позднее из русской практики. В свое время я, под несомненным влиянием Лесьмяна, стал употреблять тринадцатисложник для собственных нужд, хотя не очень соблюдая цезуру, поскольку она кажется моему уху слишком механической. Поэтому было вполне естественным применить эту технику и в переводе. Предлагаемые стихи были переведены мной в разное время исключительно ради собственного удовольствия, без расчета на публикацию, но теперь, благодаря инициативе «Нового мира», предстают более широкой аудитории, и я буду рад, если инфекция, поразившая меня в свое время, найдет себе новые жертвы.

Нечто без лица, навзничь в звездах, непреложно
Дремлет в метели искр, никак не проснется.
Тебе в доме над рекой за меня тревожно.
Завтра точно буду! Нынче грустить придется.

Сиротский ствол березы в слезах у дороги.
Крест на пригорке в пропасть хочет провалиться!
Этой ночью как один вымерли все боги.
Теперь нет никого, кому бы мог молиться!

Ни поклона вечности, ни стона из горла!
После гибели молитв рук не поднять к свету!
А ты сейчас за меня ладони простерла,
Зная: кроме них, ничего надо мной нету!

Лишь одна пустота, куда солнце струится
Чарами, чтоб ублажить мглу, склонить к покою.
Эта пустота, цветы, деревья, птицы,
Птицы, деревья, цветы — и дом над рекою…

Возвращусь после долгой разлуки —

Вот твои торопливые руки.

Все как раньше, но начато снова,

Пыль дороги, и жест твой, и слово.

Вот проходим просторами дома

Снова вместе по комнатам оба.

Не заметил я нового платья,

Ты смеешься, что гость без понятья.

Вон в цветочках, укажешь рукою,

Переклеила всюду обои.

Вот письмо мне, чуть начато раньше:

«Пустяки… Только жалобы… Дальше…»

Вдруг наотмашь окно и прохлада —

Вроде незачем, вроде так надо.

Руку к сердцу — как быстрые волны,

Бьется, слышу, но губы безмолвны.


Снится село мне, и часто ночами,
Взглядом веля, придаю ему дленье,
Видя, как держит мое принужденье
Грезу, в тот миг как назначу очами
В воздухе сретенье сна с небесами,
Где их раскинуло воображенье.
Вот ниоткуда деревьев рожденье,
Листья чуть позже врываются сами,
Ветка, влетевшая в точке излома
Сна, вылетает во тьму окоема…
Вечер над миром сдвигается шторой,
Девушки с поля идут через лето,
Юбками плещут в траве, о которой
Сон мой запомнил, что снится все это.
Шаг этих девушек ненастоящий,
Одновременный и странно дразнящий,
Словно идут лишь затем, чтобы верил
В истинность их, в эту пыль из-под стоп их
К зорям. И как это чудится в стольких
Снах, если жизнь в них ворвется, как ветер,
Все о них знаю… Они мое знанье
Видят насквозь, и внутри оно пусто,
Движутся дальше сквозь трав колыханье,
Только уста растворяют искусно,
Словно поют. И хоть сцена немая,
Знаю, что песня. Движенью внимая
Губ их, безмолвных навек и мгновенно,
Словно слова узнаю постепенно:
«Кто нас при грезил? И в чем наша доля?
Правда ль, что мы возвращаемся с поля?
Правда ль, что жизнь в нас таится без фальши?
Будем же сниться послушно и дальше!»
Слов этих нет, но для слуха как милость
В миг, как подумаю, что неизбежны.
Вот и звезда над рекой наклонилась,
В золоте воды реки безмятежны.
В бельмах береза, черешня лоснится —
Все это снится.

Все это снится. Чуть голову ниже,
Головы девушек тоже клонятся…
Вот они движутся лесом, я вижу,
Как ниоткуда он стал появляться —
Сразу, в сеть сна неожиданно впущен,
Весь расцветает навстречу идущим
Зеленью первой, так буйно шумящей,
Непредсказуемой и настоящей,
Жизнь в ней кипит вперемешку с закатом,
В листьях светясь проницающим светом,
Пурпуровея кренящимся летом.
Меркнет вдали, нанесло облака там.
Тени ложатся от девушек в чаще
Одновременно и странно дразняще,
Как бы приснившись и врезавшись в память,
Чтоб показать мне, на что им тут падать
И от кого… Мотыльки, вдруг мелькая,
К форме пробиться пытаются точной.
Вот этих девушек в пене цветочной
Пробую счесть — их примерно такая
Сумма, точней не покажется глазу,
Но понимаю навылет и сразу
Цифру, как будто не цифра, а градом
Падают в пропасть разверстого духа.
Знойный июнь воцарился над садом,
В доме — июльские полночи глухо,
Август в полях угасает сквозь ставень.
Что мне за месяц весь сон переставил?
Быстрый сентябрь на дворе золотится —
Все это снится.

Все это снится! И меркнет и рвется,
Не проходя. А село остается
И вечер в блестках закатного клина.
Как же давно ниоткуда и длинно
Девушки эти идут небывало!
Я вслед за ними, меня обуяла
Жажда пребыть, где синеет прохлада
Леса внезапного в пойме распадка.
Только не втиснуться внутрь без остатка
В сон — сам себе остаюсь, как преграда,
Хоть и брожу в нем, ладонью касаюсь
Листьев, но нет меня здесь, опасаюсь.
Девушки вместе глазами своими
Точно укажут, где нет меня с ними,
Сад, где я мог бы, запомнив их лица,
Ждать среди яблонь туда их прихода.
И у плетня, где в расцвете природа,
Сядут еще на минуту посниться,
Грезить, чем сердце неволится к бою —
Жизни концом или жизнью самою?
Или о том, что прекрасней для тела —
В пламени сон, или явь, что сгорела?
Или о том, какова у них доля —
Правда ли, что возвращаются с поля?
Правда ли, что в тишине убыванья
Грудь их жива только эхом дыханья?
Так вот и снятся, охотно и дружно,
Жизнь прижимая ладонью, где нужно.
А кто доснится, та гаснет — за средней
Крайняя меркнет. Уже и в последней
Слабого сна огонек дотлевает,
Отблеском алым заря обливает.
Вот и последняя гаснет не больно,
К смерти привыкнуть спешит добровольно,
К ночи безбрежной, где день — не граница.
Все это снится.

nice-books.com

Лесьмян, Болеслав - это... Что такое Лесьмян, Болеслав?

Боле́слав Ле́сьмян (настоящая фамилия Лесман, польск. Bolesław Leśmian; 22 января 1877, Варшава — 7 ноября 1937, там же) — польский поэт еврейского происхождения, писавший на польском и русском языках[1]. Член Польской Академии Литературы.

Биография и творчество

Родился в Варшаве, вырос на Украине, по окончании Киевского университета эмигрировал во Францию, в 1918 вернулся в Польшу и почти до конца жизни служил провинциальным нотариусом. Один из самых нехарактерных и оригинальных авторов начала XX века. Начав с символизма, к 1930-м годам Лесьмян вырабатывает специфическую «одушевляющую» лирику, в его текстах вещи, мысли, явления начинают жить собственной жизнью, реальный мир постепенно растворяется в мифическом. На основе славянских мифов Лесьмян создает свой, фантастический ландшафт. Кроме того, Лесьмян перерабатывал народные сказки.

Переводил новеллы Эдгара По. Произведения Лесьмяна с русского языка на польский переводил Ежи Фицовский.

Племянник видного польского поэта, переводчика и литературного критика, одного из основателей и теоретиков польского символизма Антония Ланге.

Переводы на русский язык

Могила Болеслава Лесьмяна на кладбище Повонзки

Стихи Лесьмяна переводили Борис Пастернак, Мария Петровых, Борис Слуцкий, Давид Самойлов, Анатолий Гелескул, Олег Хаславский, Алексей Цветков и другие.

Издания

  • «Сад на перепутье» (1912)
  • «Луг» (1920)
  • «Студеное питье» (1936)
  • «Лесное действо» (опубликовано посмертно, 1938)

Публикации на русском языке

  • Стихи. М.: Художественная литература, 1971.
  • Безлюдная баллада, или Слова для песни без слов. М.: Рипол-Классик; Вахазар, 2006

Литература

  • Trznadel J. Twórczość Leśmiana. Warszawa: PIW, 1964
  • Studia о Leśmianie. Warszawa, 1971
  • Nyczek T. Bolesław Leśmian. Kraków: Zakład Narodowy im. Ossolińskich, 1976
  • Rymkiewicz J.M. Leśmian: encyklopedia. Warszawa: Sic!, 2001
  • Łopuszański P. Bolesław Leśmian: marzyciel nad przepaścią. Warszawa: Wydawnictwo Książkowe "Twój Styl", 2006

Ссылки

Примечания

  1. 1 2 Edward Boniecki, Archaiczny świat Bolesława Leśmiana. Studium historycznoliterackie (Gdańsk: słowo / obraz terytoria, 2008) ISBN 978-83-7453-798-8

biograf.academic.ru

Лесьмян, Болеслав - это... Что такое Лесьмян, Болеслав?

Боле́слав Ле́сьмян (настоящая фамилия Лесман, польск. Bolesław Leśmian; 22 января 1877, Варшава — 7 ноября 1937, там же) — польский поэт еврейского происхождения, писавший на польском и русском языках[1]. Член Польской Академии Литературы.

Биография и творчество

Родился в Варшаве, вырос на Украине, по окончании Киевского университета эмигрировал во Францию, в 1918 вернулся в Польшу и почти до конца жизни служил провинциальным нотариусом. Один из самых нехарактерных и оригинальных авторов начала XX века. Начав с символизма, к 1930-м годам Лесьмян вырабатывает специфическую «одушевляющую» лирику, в его текстах вещи, мысли, явления начинают жить собственной жизнью, реальный мир постепенно растворяется в мифическом. На основе славянских мифов Лесьмян создает свой, фантастический ландшафт. Кроме того, Лесьмян перерабатывал народные сказки.

Переводил новеллы Эдгара По. Произведения Лесьмяна с русского языка на польский переводил Ежи Фицовский.

Племянник видного польского поэта, переводчика и литературного критика, одного из основателей и теоретиков польского символизма Антония Ланге.

Переводы на русский язык

Могила Болеслава Лесьмяна на кладбище Повонзки

Стихи Лесьмяна переводили Борис Пастернак, Мария Петровых, Борис Слуцкий, Давид Самойлов, Анатолий Гелескул, Олег Хаславский, Алексей Цветков и другие.

Издания

  • «Сад на перепутье» (1912)
  • «Луг» (1920)
  • «Студеное питье» (1936)
  • «Лесное действо» (опубликовано посмертно, 1938)

Публикации на русском языке

  • Стихи. М.: Художественная литература, 1971.
  • Безлюдная баллада, или Слова для песни без слов. М.: Рипол-Классик; Вахазар, 2006

Литература

  • Trznadel J. Twórczość Leśmiana. Warszawa: PIW, 1964
  • Studia о Leśmianie. Warszawa, 1971
  • Nyczek T. Bolesław Leśmian. Kraków: Zakład Narodowy im. Ossolińskich, 1976
  • Rymkiewicz J.M. Leśmian: encyklopedia. Warszawa: Sic!, 2001
  • Łopuszański P. Bolesław Leśmian: marzyciel nad przepaścią. Warszawa: Wydawnictwo Książkowe "Twój Styl", 2006

Ссылки

Примечания

  1. 1 2 Edward Boniecki, Archaiczny świat Bolesława Leśmiana. Studium historycznoliterackie (Gdańsk: słowo / obraz terytoria, 2008) ISBN 978-83-7453-798-8

dal.academic.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.