Стихи анищенко михаил


Настоящая поэзия. Михаил Всеволодович Анищенко

Много поэтов «хороших и разных» живёт сегодня в нашей стране! А эпитеты эти я взял в кавычки только потому, что принадлежат они Владимиру Маяковскому. Причём живут не только и не столько в столице, а в российской провинции. Замечательный безо всяких кавычек поэт Михаил Анищенко был нашим современником. Познакомились мы давным-давно в Москве и встречались там же мимоходом несколько раз. Честно сказать, высочайший уровень его мастерства понял я не сразу. Может быть, как раз из-за краткости минут общения. Но вот нет его на белом свете уже пять лет, а о его стихах до сих пор спорят. Значит, они живут и действуют!
К примеру, на портале «Российский писатель» совсем недавно была горячая полемика о давнем уже стихотворении Михаила Анищенко. Кто из нас не помнит трогательной и печальной истории, рассказанной Иваном Тургеневым! А ведь в сюжет знаменитой «Муму» писатель положил реальную историю из своего детства. Говорю об этом только для того, чтобы никто из читателей не упрекнул покойного поэта в фамильярности: почему это он, мол, называет великого русского прозаика Ваней?

* * *
Боль запоздалая. Совесть невнятная.
Тьма над страною, но мысли темней.
Что же ты, Родина невероятная,
Переселяешься в область теней?

Не уходи, оставайся, пожалуйста,
Мёрзни на холоде, мокни в дожди,
Падай и ври, притворяйся и жалуйся,
Только, пожалуйста, не уходи.

Родина милая! В страхе и ярости
Дай разобраться во всём самому…
Или и я обречён по ментальности
Вечно топить собачонку Муму?

Плещется речка, и в утреннем мареве
Прямо ко мне чей-то голос летит:
«Надо убить не собаку, а барыню,
Ваня Тургенев поймёт и простит».

Каждому, кто впервые прочёл сейчас это стихотворение Михаила Анищенко, желаю его же словами «разобраться во всём самому». И непременно прочесть другие стихи мастера, вошедшие в подборку, которой мы продолжаем рубрику «Настоящая поэзия».

Юрий Щербаков

МИХАИЛ ВСЕВОЛОДОВИЧ АНИЩЕНКО

Михаил Всеволодович Анищенко родился в 1950 году в Куйбышеве. Работал фрезеровщиком, слесарем, сантехником, сторожем, журналистом. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького. Первая книга стихов «Что за горами» вышла в 1979 году. Затем появились «Не ровен час» (1989), «Ласточкино поле» (1990), «Оберег» (2008) и другие. Печатал стихи в журнале «НС» (1999, №9; 2000, №5, 12). Лауреат Всесоюзной премии им. Николая Островского (1980), премия журнала «Наш современник» (2000). Скончался в 2012 году. Жил в Самаре.

РОДИНЕ

Я ступаю по тонкому льду
Над твоею холодной водою.
Только чувствую: эту беду
Не утянешь на дно за собою.
Впереди — беспросветная ночь,
За спиною — полоска разлада.
Дорогая, хорошая! Прочь!
Ничего от тебя мне не надо!
Я прощаюсь с твоей красотой,
С незадачей твоей избяною…
Я не знаю, что стало с тобой,
Ты не знаешь, что будет со мною.
Не жалей, не зови, не кричи.
Никуда возвращаться не надо.
В тихом омуте стынут ключи
От небесного рая и ада.
Мне теперь что назад, что вперёд,
Спотыкаться, скользить и кружиться…
Но на веру твою, как на лёд,
Я уже не могу положиться.
Оглянусь: ты стоишь у плетня,
Ожидая, что всё-таки струшу…
И жалеешь, и любишь меня,
Как свою уходящую душу.

ЗА

Оказался прав мессия:
Гибнет русская земля.
И шепчу я от бессилья:
Где теперь моя Россия
С дальним криком журавля?
В том же платьице из ситца,
С телом гибким, как лоза,
Где она? Летит, как птица,
Или, может быть, таится
В безответном слове «за».
За рекой, за старой лодкой,
За туманами долин,
За отцовскою пилоткой,
За снегами, за решёткой,
За страданием моим.

* * *
В доме моем ничего не осталось.
Ночь на исходе. Но время темнит.
В озере ночью вода отстоялась,
Цапля, как облако, в небе стоит.
Льется с берез золотая усталость,
Киноварь с охрой летят на испод.
В доме моём ничего не осталось,
Кактус завял и сломался иссоп.
Счастье ушло. Но осталась свобода –
Та, что похожа на полный расчет,
Та, что случается после ухода
Тех, кто уже никогда не придет.

ПЕРВЫЙ СНЕГ

На темном крыльце, замерзая,
Теряя ко мне интерес,
Ты что-нибудь знаешь, родная,
Про снег, убежавший с небес?
Здесь ночи из черного крепа,
И голос прощальный дрожит…
Зачем же он с ясного неба
На темную землю бежит?
Прощаясь со мной на пороге,
Скажи, на ладони дыша,
Зачем он лежит на дороге,
Растоптанный, словно душа?
И нет в нем ни злости, ни гнева.
И кто в том, скажи, виноват,
Что снег, убегающий с неба,
Не помнит дороги назад?..

НЕ НАПРАСНО

Не напрасно дорога по свету металась,
Неразгаданной тайною душу маня…
Ни врагов, ни друзей на земле не осталось…
Ничего! никого! – кто бы вспомнил меня!
Я пытался хвататься за тень и за отзвук,
Я прошел этот мир от креста до гурта…
В беспросветных людей я входил, словно воздух,
И назад вырывался, как пар изо рта.
Переполненный зал…
Приближенье развязки…
Запах клея, бумаги и хохот гвоздей…
Никого на земле! Только слепки и маски,
Только точные копии с мертвых людей.
Только горькая суть рокового подлога
И безумная вера – от мира сего.
Подменили мне Русь, подменили мне Бога,
Подменили мне мать и меня самого.
Никого на земле… Лишь одни лицемеры…
Только чуткая дрожь бесконечных сетей…
И глядят на меня из огня староверы,
Прижимая к груди не рожденных детей.

ЕСЕНИНУ

Пора в последнюю дорогу.
Пришла повестка – не порвёшь.
И мы уходим понемногу,
Туда, где ты теперь живёшь.
Глаза прищурены до рези…
Во тьме, за линией судьбы,
Мы тоже жили в «Марсельезе»
И Русь вздымали на дыбы.
Мы тоже видели с пригорка
Погосты, храмы и кресты,
И золотой закат Нью-Йорка
Мы ненавидели, как ты.
Но снова сумрак над землёю,
Народец холоден и сер;
И свято место под петлёю
Свободным держит «Англетер».
Давай, Серёжа, громко свистнем,
И, в ожидании весны,
В одной петле с тобой повиснем,
Как герб утраченной страны.

ПОБЕДА

Необъятный простор мне отцом заповедан!
На девятом листке не горит календарь.
Вся Европа сжимается в слове «Победа»,
Как шагренева кожа, в дрожащую тварь.

Ещё вынесет много обмана бумага,
Ещё бросят историю под ноги злу…
Но проходит сквозь дыры победного флага
Вся история мира, как нитка в иглу.

* * *
Под корягой, на дне, за кривою излукой,
Видно, зря покрывался я новым жирком.
Я счастливый карась, недоеденный щукой,
Но уже заглотнувший крючок с червяком.
Меня тянет наверх чья-то страшная сила.
Знать, напрасно кручу я остатком хвоста…
И напрасно вчера моя мать голосила,
Припадая во тьме к отраженью креста.
Так кончается прошлое – зло и убого,
Поднимается к облаку кончик уды…
Ослепительный свет. Вижу старого Бога,
Что стоит вместе с сыном у самой воды…

* * *
Когда всю ночь трещат морозы,
Хочу, потерянный, как «ять»,
Стереть с твоих подглазий слёзы,
Последний скарб в охапку взять.
Пойти продать штаны и платья,
Купить конфет, сказать: «Люблю!»
Потом шагнуть в твои объятья,
Как Франсуа Виньон в петлю.

ЛЮБОВЬ. ГОРАЦИЙ

К стопам Мельпомены суровый Гораций
Припал лишь на миг. Но — за гранью ума —
Рождалась волна незнакомых вибраций,
Вставала предчувствий неведомых — тьма.

Двоилась судьба, как змеиное жало,
Слова появлялись из умерших слов…
Так в церкви венчаются роза и жаба
По воле поэта, любимца богов.

Так гордость выходит из белого платья,
Так возят царей на хрипящих ослах.
Так в лунную ночь накануне зачатья
Две бездны кричат и сияют в телах.

* * *
Опять проигран бой за «это»,
За радость честного труда;
И ужас Ветхого Завета
Заносит наши города.
Плывёт по Родине зараза,
И, вытирая пот с лица,
Мечтает Ваня Карамазов
Убить уснувшего отца.
Я по ночам стою у порта,
Где корабли страшнее плах,
Где вся икра второго сорта
Уже у рыбы в животах.

* * *
Утыкаясь в пламя кос,
Плачет Таня на рассвете:
«Мама, мама! Карлик Нос
Точит зубы на портрете!»
Мама, сторож зимних дач,
В темноту идёт, вздыхая:
«Тише, Танечка, не плачь,
Это сон, моя родная».
«Спи, не глядя в темноту,
Спи, над облаком летая»…
«У него клыки во рту!» —
Безутешно плачет Таня.
Мама смотрит на портрет,
Говорит с тоской святою:
«Это, Таня, президент,
Нашей родины с тобою».
«Спи, родная. Всюду сонь…
Становись во сне добрее…»
«Мама, мама! Брось в огонь,
Брось в огонь его скорее!»
Мама, сторож зимних дач,
В темноту идёт, вздыхая:
«Таня, Танечка, не плачь!»
Это сон такой, родная!»

* * *
Спи, моя родина, спи, неутешная.
Ночь за окошком опять.
Светлая-светлая, грешная-грешная,
Надо подольше поспать.

Спи, моя родина, спи, мое горюшко.
Горе еще не беда.
Если погасло осеннее солнышко,
Выйдет на небо звезда.

Спи, моя родина, спи, горемычная.
Мучаясь, плача, скорбя,
Я непременно отраву столичную
Выведу всю из тебя.

Спи, моя родина. Тучка осенняя
Тает, бессонницу лья.
Где-то рождается час воскресения,
С печки слезает Илья.

Спи, моя родина: сени, наличники,
Лавочка, печь, домовой…
Завтра умоем мы грязное личико
Мертвой водой и живой.

Спи, моя родина. Светлыми, юными
Будут грядущие дни;
И полетят над тобой Гамаюнами
Лучшие чувства мои.

ВДОХНОВЕНИЕ

Я к тебе заглянул на проруху,
Но следов не увидел нигде.
Ты пропала. Ни слуху ни духу,
Ни петли, ни кругов на воде.

В темной комнате тихо и снуло,
Только чайник открытый зевал.
Никого! Как корова слизнула!
Словно дьявол в гостях побывал.

Твои кошки за двери просились,
Под накидкой кричал какаду.
А в тетради слова шевелились,
Словно волосы русских в аду.

Строки выли от злости и боли,
Не желали жалеть и любить…
И в тетрадь, как на минное поле,
Мне уже не хотелось входить.

Я отпрянул и выдохнул: «Боги!
Это строки пропащей страны!»
Подкосились усталые ноги,
И я долго сидел у стены.

Но стена надо мной зашаталась,
И страна зашаталась за ней…
Это ты из стихов выбиралась,
Как гадюка из кожи своей.

И, дрожа нагишом под луною,
Прошептала ты с детской виной:
«Я не помню, что было со мною.
Ты не знаешь, что было со мной?»

РОДНЫЕ

И день — святой, и ночь — святая.
Весь год под Богом и луной
Я говорю тебе: «Родная», —
Ты откликаешься: «Родной».

«Родной!» — в ночи и на рассвете,
Вплоть до скончания времен…
Как будто нам до самой смерти
Не надо собственных имен.

А если смерть разрубит нити
Судеб, что сделались одной,
Пускай напишут на граните:
«Здесь спят родная и родной».

НОВЫЙ МОНОЛОГ ГАМЛЕТА
Рука, котору ты всего милей считалъ,
Стремится въ грудь твою вонзить теперь кинжалъ…

Быть, как будто не быть. Вот ответ? Или это вопрос?
В океане судьбы я всё ближе к девятому валу…
Я отныне не принц, а застигнутый штормом матрос,
Я вцепился в штурвал, но рули не послушны штурвалу.

Так нужна ли борьба? Или время – отдаться судьбе,
Оборвать паруса, переполниться дымом и ромом;
И, как сонная рыба, бессмысленно плавать в себе,
Забывая, как быть молодым и растерянным громом.

Умереть, как уснуть – перед самою страшной чертой,
За один только миг от предсказанной тьмы пораженья…
Быть, как будто не быть… Но пронзителен ужас святой,
Что глубок этот сон, и не ведает он пробужденья.

Я отброшу кинжал, против ветра направлю фрегат,
Поцелую штурвал, подтяну ослабевшие снасти…
«Принимаю тебя, бесконечное море утрат,
Свет коварной луны, и туман очарованной страсти!»

Возвращаюсь к себе, слово к северным рекам мороз.
Где ты, глупая смерть? Где твоё ядовитое жало?
Видишь? — держит штурвал в моём сердце усталый матрос,
И уходит на дно серебристая змейка кинжала.

Затихают ветра. В глубине проясняется суть,
Словно смотрят со дна никому неизвестные лица…
О, Офелия, жизнь! Мне с тобой никогда не уснуть,
Так встречай же меня на причале безумного принца!

Я, как рана, открыт, для твоих обречённых очей,
Принимаю тебя и твою роковую беспечность…
И мерцает в глазах у твоих и моих палачей –
Вечность.

ТОСКА ПО ГОГОЛЮ

Во власти Бога, весь во власти, он, с озареньем на челе,
Давил нечаянные страсти, как тараканов на столе.

Он ждал какой-то доброй вести, и пил смирение до дна.
Но мертвецы из «Страшной мести» всегда стояли у окна.

Гремела цепь былых привычек, не позволяя дальше жить.
В его душе сидел язычник, и он не мог его убить.

А тот смотрел светло и юно, и Гоголь буйствовал, без сна,
Ломая ребра Гамаюна, сжимая горло Перуна.

Он сдал Царь-град и предал Трою, поджег Диканьку, не дыша.
И роковому перекрою подверглась русская душа

Он жил в аскезе и в запрете, и быстро высох, как тарань.
Но даже в мутном Назарете, была его Тьмутаракань.

Жизнь становилась слишком узкой, как сток для крови на ноже.
Он говорил: «Какой же русский!..», но ездил медленно уже.

Нелепый, согнутый вопросом, он никого уже не звал.
Лежал один. И длинным носом почти до Бога доставал.

КУРОЧКА РЯБА

Старик и старуха у печки сидят,
И тихо о жизни они говорят.
– Земля погибает от крови и зла…
– А курочка Ряба яичко снесла…
– Река обмелела, и лодка сгнила…
– А курочка Ряба яичко снесла…
– Твой сын куролесит похлеще козла…
– А курочка Ряба яичко снесла…
– Обрушится небо, и Бог упадёт…
– А курочка Ряба яичко снесёт…
– Да где же снесёт, коли лопнет земля?
– Найдёт, где снести, поперечная тля!
Снесёт под сиренью и возле крыльца…
– Так что же, старуха, не будет конца?
– Не знаю, не знаю… Но ты помолчи…
И молча сидят у горячей печи.
Сидят и молчат под скорлупкой яйца,
И нет нам начала, и нет нам конца.

ДЛЯ МАЛОГО СТАДА

Больше тайна не скрыта печатями. Прочитай до конца и держись.
Приговор утверждён окончательно: «Мир погибнет. Останется жизнь».

Не спасутся артисты и зрители, всё свершается ныне и днесь.
Это нам предстоит упоительно потерять всё, что было и есть.

Скоро с бледной усмешкою гения, словно в строчках босого Басё,
Из туманного лона знамения выйдет месяц, решающий всё.

Вот и жди, умирая от нежности, разводя разноцветный туман,
Тридцать дней и ночей неизбежности, что предсказывал нам Иоанн.

Засияют небесные лезвия, станут пылью земной торгаши;
И откроется (после возмездия) невозможная тайна души.
19.11.2012

БЕГСТВО

Пробираюсь к ночному Бресту, по болотам в былое бреду,
Потерял я свою невесту в девятьсот роковом году.

Я меняю лицо и походку, давний воздух вдыхаю вольно.
Вижу речку и старую лодку, вижу дом на окраине. Но…

Полыхнуло огнём по детству, полетел с головы картуз.
Я убит при попытке к бегству… Из России – в Советский Союз.
19.11.2012

ОКТЯБРЬ

За десять лет, прошедших с октября,
Когда меня расстреливали танки,
Страна жила бессмысленно и зря.
Мы в темноте таились, как подранки.

Не сосчитать теперь уже потерь,
Напрасно к Богу Родина взывает:
И тот, кто грабил, грабит и теперь,
Кто убивал, всё так же убивает.

Сгорело всё — от сердца до звезды,
Погибли люди близкие по духу
За десять лет разрухи и беды,
За десять лет хождения по мукам.
4 октября 2003 года

Я ВОДУ НОШУ

Я воду ношу, раздвигая сугробы.
Мне воду носить все трудней и трудней.
Но как бы ни стало и ни было что бы,
Я буду носить ее милой моей.
Река холоднее небесного одра.
Я прорубь рублю от зари до зари.
Бери, моя радость, хрустальные ведра,
Хрусти леденцами, стирай и вари.
Уйду от сугроба, дойду до сугроба,
Три раза позволю себе покурить.
Я воду ношу – до порога, до гроба,
А дальше не знаю, кто будет носить.
А дальше – вот в том-то и смертная мука,
Увижу ли, как ты одна в январе,
Стоишь над рекой, как любовь и разлука,
Забыв, что вода замерзает в ведре…
Но это еще не теперь, и дорога
Протоптана мною в снегу и во мгле…
И смотрит Господь удивленно и строго,
И знает, зачем я живу на Земле.

ШИНЕЛЬ

Когда по родине метель
Неслась, как сивка-бурка,
Я снял с Башмачкина шинель
В потёмках Петербурга.
Была шинелька хороша,
Как раз – и мне, и внукам.
Но начинала в ней душа
Хождение по мукам.
Я вспоминаю с «ох» и «ух»
Ту страшную обновку.
Я зарубил в ней двух старух,
И отнял Кистенёвку.
Шинель вела меня во тьму,
В капканы, в паутину.
Я в ней ходил топить Муму
И – мучить Катерину.
Я в ней, на радость воронью,
Возил обозы хлеба,
И пулей царскую семью
Проваживал на небо.
Я в ней любил дрова рубить,
И петли вить на шее.
Мне страшно дальше говорить,
Но жить еще страшнее.
Над прахом вечного огня,
Над скрипом пыльной плахи,
Всё больше веруют в меня
Воры и патриархи!
Никто не знает на земле,
Кого когда раздели,
Что это я сижу в Кремле –
В украденной шинели.

***

Оказалась мёртвой Родина.
Как ни взглянешь – всё тоска.
На цепи сидит юродивый,
Строит замки из песка.
Одесную тьма шевелится,
А за тьмою блеск и шик.
Скоро память перемелется,
Пар поднимется, как «пшик».
Всё предсказано, измерено.
Как всегда, под звон оков,
Крысы выстроят империю,
Гимн напишет Михалков.

***

Не смотри, не смотри ты вослед журавлю,
Не грусти у ночного порога…
Всё равно я тебя больше жизни люблю,
Больше Родины, неба и Бога!
Возле мокрых заборов, соломы и слег
Я люблю тебя тихо и нежно –
Не за то, не за то, что, как дождик и снег,
Ты была на земле неизбежна.
Не за то, что сгорала со мною дотла
И неслышно в сторонке дышала,
А за то, что всё время со мною была,
И как смерть – мне ни в чём не мешала!

АРЛЕГ И СНЕГ

Это было до первого снега,
У речного вокзала, в беде,
Где высокая тайна побега
Замерзала – по горло в воде.
Я был пьяный, отчаянный, грешный,
Но рвалась Ариаднова нить.
«Выходи из воды, сумасшедший!»
«Я не знаю, куда выходить!»
И пока чуть заметно светлело,
И считала круги вережа,
Стыло в Волге проклятое тело,
Но сияла над телом душа.
И стоял в ожидание снега,
Согревая и воду и кровь,
Падший ангел с глазами Арлега,
Познающий земную любовь.

* * *

Ушёл без нас последний омик,
И на корме фонарь погас.
Мы возвратились в старый домик,
Остывший полностью без нас.
Скрипела дверь. Сквозили щели
Еще невидимой бедой…
Но журавли не улетели,
Как будто ждали нас с тобой.
В полнеба листья трепетали,
Метались ветви в полумгле,
Как будто нас с тобою ждали –
Одни оставшись на земле.
И над обрывом, над рекою,
Над всей незыблемою тьмой –
Такой повеяло тоскою,
Таким сиротством… Боже мой!
И ты к лицу прижала руки,
Чему-то тайному внемля…
Стояла ночь. И для разлуки
Была открыта вся земля.

ДУША

По улицам дура гуляет.
Опавшей листвою шурша,
Танцует, поёт и не знает
О том, как она хороша.
Не знаю, что будет в итоге,
Но вижу чудесный пролог:
Какой-то дурак на дороге
Целует следы её ног.
Целует и след пропадает,
С дороги ведет в облака.
Смешно вам? А дура летает
По небу того дурака.

ОТЧАЯНИЕ

Тянет гниющей травою из лога,
Дождик косой, как сапожник идёт.
Родина горькая, словно изжога,
Мучит ночами, и спать не даёт.
Жутко на родине, словно на плахе.
Люди мычат только «мэ» или «бэ».
Всюду бандиты, ворьё, олигархи
И берегущая их ФСБ.
Пьяненький Филя кричит за осотом,
Небо, пронзая обломком весла:
«Мне бы командовать натовским флотом,
Чтоб уничтожить империю зла».
Тьма вызревает на гаснущих сводах,
Звёзды над нами светить не хотят.
И на идущих во тьму теплоходах
Иерихонские трубы гудят.

МОЕ ЛЮБИМОЕ
Сане Рожкову

Чары Чуровой долины
Начались на чердаках,
Где мерцали паутины
И орлы на пятаках.
Свечи. Ладанки. Иконы.
А случится – час ночной:
Чьи-то вздохи, чьи-то стоны,
Чьи-то тени за спиной.
Окаянное пространство!
Наползает, хоть реви!
Запах беглого дворянства,
Беглой веры и любви.
Где вы, тётя, в карты дулись?
Где куснули ананас?
Почему вы не вернулись –
Хоть разок взглянуть на нас?
Волга. Родина. Отрава.…
То ли небыль, то ли быль…
И высок сундук, как слава,
А откроешь – только пыль.
Времена, как льдины, тают…
Что ты, маленький, не спишь?
Тени снова улетают
На Мальорку и в Париж.
Долетели. Не разбились.
Облачились в жемчуга.
А вот гуси возвратились.
Гуси, гуси! Га-га-га!

И ТОГДА…

Ангел книги святые листает,
Видит дальше и глубже листка.
Не трава на лугах подрастает,
А великая наша тоска.
Я проснусь, как убитый провидец,
Поломаю на тайне печать;
В облака и в березовый ситец
Буду русскую мысль облачать.
Постелю я солому в вертепе,
Дам волхвам путеводную нить;
Потрясая небесные цепи,
Трын-траву буду в поле косить.
Про последние дни памятуя,
Озаряясь собой, как дурак,
Ангел книгу отбросит святую
И впервые увидит он, как —
Оживают мечты и калеки,
А по руслам великой любви
Из морей возвращаются реки,
Чтобы вспомнить истоки свои.
И тогда, в мельтешение моли,
Разорвав вековечность оков,
Прикурю я от грома и молний,
Чтобы пепел стряхнуть на врагов.

СКАЗКА

Ухожу от державного гнева.
В темноте, за кленовым мостом
Надо сделать три шага налево
И три шага направо потом.

Я впервые бегу из неволи,
Разрываю постылую связь.
Надо бросить расческу на поле,
Чтоб лесами она поднялась.

У Твери и у тихого Дона,
Где казацких костей не собрать,
Рассыпаю я зубы дракона,
Чтобы выросла русская рать.

В Севастополе и Краснодаре,
Где поганое царство опять,
Надо вилами в землю ударить,
Чтобы прадедам веки поднять.

Не спасут меня ярость и злоба,
Не укроет сибирская ширь…
Я ударю булавочку об пол
Чтоб проснулся Сосна-богатырь.

Проясняется небо над Нерлью,
Расцветает сирень над крыльцом;
Ударяется сокол о землю
И встает удалым молодцом.

Надо верить в волшебную утку
И над пламенем стрелы калить;
Надо дуть в тростниковую дудку,
Чтоб хромых и кривых исцелить.

Я отныне стенаньям не внемлю,
Я со свитков срываю печать.
Надо соколом биться о землю,
Надо русские сказки читать!

«ВАРЯГ»

Я зажгу последнюю свечу,
Приоткрою верную бойницу,
Карандаш под совесть заточу
И открою новую страницу.

Эта ночь — как вечности зачин,
Где на свет Андреевского стяга
Выплывают строки из пучин,
Как матросы крейсера «Варяга».

Их дыханье всходит, как туман,
Пробуждает ворога и друга,
И кипит Индийский океан
От никем не сломленного духа.

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

День Победы. Смертная тоска.
Как вагон, Россию отцепили…
Подменили даты и войска
И героев павших подменили.

Мир спасен. Америке — виват!
Для России — водка и корыто.
Что ты плачешь, маленький солдат,
За проклятым Одером зарытый?

Возрождайся, память, из обид
Под сияньем воинского флага!
Что Париж, Варшава и Мадрид,
Что весь мир без взятия Рейхстага?

Русский дом измазали смолой,
Оплели лукавыми словами.
Встань, солдат, над пеплом и золой,
Посмотри в утраченное нами.

Там, вдали, где праведники лбом
Бьются в пол святого каземата,
Спит Земля в сиянье голубом
Под пилоткой русского солдата.

СМЕРТЬ

Я знаю: смерть не помнит зла
Не причиняет людям боли.
Она всю жизнь меня ждала,
Как обезумевшая Сольвейг.
Ждала под снегом, под дождем,
Болела, мучилась, искала,
Но в одиночестве своем
Ни чем меня не попрекала.
Ну что же, смерть, свечу задуй,
Ликуй и радуйся на тризне,
И подари мне поцелуй
Длиннее всей прошедшей жизни.

ЧИЧИКОВ КУПИЛ

Родина — опасная, как бритва,
Мне грозит сумою и тюрьмой.
Кажется, спасения не видно,
Но чудесен промысел святой!
Зарастает рана ножевая,
Гильотина горло не берёт.
Тот, кто умер, снова оживает.
Тот, кто ожил, снова не умрёт.
Не подвластны мороку и зелью,
Сиротливо помня обо всём,
Мы, как снег, спускаемся на землю,
Как морозы, зреем и растём.
Пусть сменились облики и лица,
Подчиняясь беглым временам.
Мы приходим к тем, кто нас боится.
Мы их знаем всех по именам.
Мы идём меж пепла и окалин,
Как когда-то Разин на Москву.
Так коса ломается о камень,
Так алмаз проходит по стеклу.
Не спасут ни доллары, ни злато
Тех, кто мир насилия лепил.
Вот и всё, наперсники разврата.
Бог вас выдал. Чичиков купил..

Поделиться:


Возможно, Вас заинтересуют:

souzpisatel.ru

Золотые русские стихи. Литературный журнал Москва.

Круги


Под глазами круги, словно адовы круги,
Лукоморье пропало в моей бороде.
Я один на земле. Все друзья и подруги
Разошлись в темноте, как круги по воде.

Двадцать лет темнота над родимой землею,
Я, как дым из трубы, еще пробую высь...
Но кремнистый мой путь затянулся петлею,
И звезда со звездою навек разошлись.

Истощилось в писаньях духовное брашно,
Я устал и остыл. Я лежу на печи.
Умирать на земле мне почти и не страшно,
Но весь ужас скрывается в этом «почти»...

Мне прилечь бы...

Мне прилечь бы, пасмурная родина,
Под кустом растаять, как сугроб...
Чтобы снова белая смородина
Красной кровью капала на лоб.

Чтоб забыть всю злость и наущения,
Жажду мести, ставшую виной.
Чтобы белый ангел всепрощения,
Словно дождик, плакал надо мной.

Чтоб платить и ныне, и сторицею
За судьбу, сиявшую в глуши.
Чтобы гуси плыли вереницею
В небеса распахнутой души.

Великан

На столе тетради — пятнами, в стопке — горе и туман.
Бормоча слова невнятные, ходит пьяный великан.
То смеется, то ругается, то дымится, то горит,
О порожек спотыкается, старой печке говорит:
«Из беды себя не вызволишь. Заходи, беда, во тьму!
У моей любимой выкидыш... Там-тарам... Конец всему.
Обещал засыпать золотом, возвести до неба храм...
А извел родную голодом... Там-тарам, тарам-тарам...
Ни Тургенева, ни Врубеля, ни надежды... Ничего...
Кровь свернулась. Тара-бумбия... Охо-хонюшки, хо-хо...»
Постепенно ночь кончается. Он в саду глотает ком.
И луна над ним качается, как петля под потолком.

Полковник СССР

В деревне, в отсутствие Бога,
Сжигая надежды в печи,
Он темен и дик, как берлога,
И дышит туманом в ночи.

Сливается киноварь с охрой,
Пылают размывы рябин.
Он хочет напиться и сдохнуть,
Но пить не умеет один.

Родная ушла и пропала,
Черны в небесах облака;
И Волга черна, и опала
Протяжна, как стон бурлака.

Он в дали земные зевает
И знает, как свет и вода:
Обратных дорог не бывает
И он не вернется туда,

Где светятся звезды и сабли
И кони встают на дыбы,
Где лучшие годы, как капли,
Впитала пустыня судьбы.

О Русь! Только пена и кипеж!
Но он еще смотрит в окно
И верит в спасенье, как Китеж,
Навеки ушедший на дно.

Дорога

В эту ночь — без родины, без Бога, без сиянья вечного огня,
Выхожу один я. Но дорога сквозь туман уходит от меня.

Убегает зло и сиротливо, в темноте уходит из-под ног,
Словно кто-то нитку торопливо в небесах мотает на клубок.

Я не верю дьяволу и Богу. «Ты не выдай, верная рука!»
И клюкой цепляюсь за дорогу, улетает верная клюка!

Я стою, растерянный, у тынов и не вижу, глядя в облака,
Как призывно Бела и Мартынов мне руками машут с Машука.

Я ругаю дьявола и Бога, только нечет выглядит как чет.
Мне под ноги падает дорога и в другую сторону ведет.

Бегство

Пробираюсь к ночному Бресту, по болотам в былое бреду,
Потерял я свою невесту в девятьсот роковом году.

Я меняю лицо и походку, давний воздух вдыхаю вольно.
Вижу речку и старую лодку, вижу дом на окраине. Но...

Полыхнуло огнем по детству, полетел с головы картуз.
Я убит при попытке к бегству... из России — в Советский Союз.

* * *
Спи, моя родина, спи, неутешная.
Ночь за окошком опять.
Светлая-светлая, грешная-грешная,
Надо подольше поспать.

Спи, моя родина, спи, мое горюшко.
Горе еще не беда.
Если погасло осеннее солнышко,
Выйдет на небо звезда.

Спи, моя родина, спи, горемычная.
Мучаясь, плача, скорбя,
Я непременно отраву столичную
Выведу всю из тебя.

Спи, моя родина. Тучка осенняя
Тает, бессонницу лья.
Где-то рождается час воскресения,
С печки слезает Илья.

Спи, моя родина: сени, наличники,
Лавочка, печь, домовой...
Завтра умоем мы грязное личико
Мертвой водой и живой.

Спи, моя родина. Светлыми, юными
Будут грядущие дни;
И полетят над тобой Гамаюнами
Лучшие чувства мои.

Пророк

Я услышал историю эту и украсил стихами засим.
Повстречался в пустыне поэту окрыленный собой Серафим.

Поднял он над поэтом денницу, разливая то уксус, то мед,
Говорил про змею и орлицу и про ангелов горний полет.

Говорил о неведомой тайне, а потом до скончания лет
Растворился в осеннем тумане... И подумал печально поэт:

«Не сказал он про смертные свечки, про мученья последнего дня,
Хоть и бродит сейчас возле речки, где когда-то застрелят меня».

Вдохновение

Я к тебе заглянул на проруху,
Но следов не увидел нигде.
Ты пропала. Ни слуху ни духу,
Ни петли, ни кругов на воде.

В темной комнате тихо и снуло,
Только чайник открытый зевал.
Никого! Как корова слизнула!
Словно дьявол в гостях побывал.

Твои кошки за двери просились,
Под накидкой кричал какаду.
А в тетради слова шевелились,
Словно волосы русских в аду.

Строки выли от злости и боли,
Не желали жалеть и любить...
И в тетрадь, как на минное поле,
Мне уже не хотелось входить.

Я отпрянул и выдохнул: «Боги!
Это строки пропащей страны!»
Подкосились усталые ноги,
И я долго сидел у стены.

Но стена надо мной зашаталась,
И страна зашаталась за ней...
Это ты из стихов выбиралась,
Как гадюка из кожи своей.

И, дрожа нагишом под луною,
Прошептала ты с детской виной:
«Я не помню, что было со мною.
Ты не знаешь, что было со мной?»

Песочные часы

Враждебны ангелы и черти. Не помнит устье про исток.
Из колбы жизни в колбу смерти перетекает мой песок.

Любовь, и ненависть, и слезы, мои объятья, чувства, речь,
Моя жара, мои морозы — перетекают. Не сберечь.

Сижу на пошлой вечеринке, но вижу я, обречено,
Как больно, в этой вот песчинке мой август падает на дно!

Часы не ведают страданья, и каждый день, в любую ночь —
Летят на дно мои свиданья, стихи и проза... Не помочь.

И трудно мне, с моей тоскою, поверить в нечет, словно в чет, —
Что кто-то властною рукою часы, как мир, перевернет.

И в стародавнем анимизме, чтоб жить, любить и умирать,
Из колбы смерти в колбу жизни песок посыплется опять.

Опять я буду плавать в маме, крутить по комнате волчок...
И станут ангелы чертями, и устье вспомнит про исток.

Неважно

Неважно, Леша, как мы пели,
Неважно — пить или не пить...
Мы только то, что не успели
С тобой при жизни полюбить.

Нас жизнь лепила и ваяла,
Но, Леша, Леша, в смертный час
Мы только то, что просияло
И навсегда погасло в нас.
Мы жили, Леша, врозь и розно,
Бессильно чувствуя во мгле,
Что мы живем то слишком поздно,
То слишком рано на Земле.

Что слезы, Леша, гнев и сила,
Святых писаний парафраз?
Мы только то, что нас манило
И не сбывалось каждый раз.

Судьба не стала больше слова,
Струна не стала тетивой...
И потому мы будем снова
Меняться судьбами с тобой.

По воле Зевса и Эреба,
Без слов, без крика, без следов,
Мы будем снова падать с неба
В тоску соседних городов.

И что нам, Леша, брызги славы,
Туман в глазах и в горле ком?
Мы только крик и стон державы
С давно простреленным виском...

Сказка

Ухожу от державного гнева.
В темноте, за кленовым мостом
Надо сделать три шага налево
И три шага направо потом.

Я впервые бегу из неволи,
Разрываю постылую связь.
Надо бросить расческу на поле,
Чтоб лесами она поднялась.

У Твери и у тихого Дона,
Где казацких костей не собрать,
Рассыпаю я зубы дракона,
Чтобы выросла русская рать.

В Севастополе и Краснодаре,
Где поганое царство опять,
Надо вилами в землю ударить,
Чтобы прадедам веки поднять.

Не спасут меня ярость и злоба,
Не укроет сибирская ширь...
Я ударю булавочку об пол
Чтоб проснулся Сосна-богатырь.

Проясняется небо над Нерлью,
Расцветает сирень над крыльцом;
Ударяется сокол о землю
И встает удалым молодцом.

Надо верить в волшебную утку
И над пламенем стрелы калить;
Надо дуть в тростниковую дудку,
Чтоб хромых и кривых исцелить.

Я отныне стенаньям не внемлю,
Я со свитков срываю печать.
Надо соколом биться о землю,
Надо русские сказки читать!

Новый год
(10-й класс)

Как это вышло? Не знает никто.
Там, где мы чуда хотели,
Ты, словно елка, в зеленом пальто
Вышла из белой метели.

Елки зеленые! Запах коры!
Давних загадок посевы!
А у меня — золотые шары,
Бусы — из слез королевы!

Правую руку подав январю,
Встав на пути снегопада,
«Девочка, Оля, — сказал я, — дарю!»
Ты прошептала: «Не надо».

И пролетело вдоль окон цветных,
Мимо пивнушек и чайных:
«Я не люблю украшений пустых
И увлечений случайных!»

Как это вышло? Обида и шок.
Крикнул я в долю-недолю:
«Я не срублю тебя под корешок
И никому не позволю!»

Ты уходила. Я стыл на ветру,
Злой и бессильный, как кукиш.
«Если уйдешь, я напьюсь и умру!» —
«Что же, умри, если любишь!»

Ты оглянулась из тучи людей
Тайной неведомой девы.
И засияли на шее твоей
Бусы из слез королевы.

Любовь. Гораций

К стопам Мельпомены суровый Гораций
Припал лишь на миг. Но — за гранью ума —
Рождалась волна незнакомых вибраций,
Вставала предчувствий неведомых — тьма.

Двоилась судьба, как змеиное жало,
Слова появлялись из умерших слов...
Так в церкви венчаются роза и жаба
По воле поэта, любимца богов.

Так гордость выходит из белого платья,
Так возят царей на хрипящих ослах.
Так в лунную ночь накануне зачатья
Две бездны кричат и сияют в телах.

Прорубь

Однажды мы под вечер оба...

1

Вот она, что мне жизнь исковеркала.
Позабыв, что мы в доме вдвоем,
Открывает все тайны для зеркала
И сияет, как солнышко, в нем.

Она смотрит куда-то царевною,
И в холодном стеклянном огне —
Отражаются грудь откровенная
И лицо — незнакомое мне.

Она смотрит и даже не косится,
Красит веки, снимает кольцо...
«И летит моя трость в переносицу...» —
Я шепчу, закрывая лицо.

2

Пиво пью, грущу над пиццею, примиряю «нет» и «да».
Не хочу самоубийцею становиться навсегда.
Голова болит от музыки. Ни к чему я не готов.
Не хочу в петельке узенькой капать на пол из штанов.
Тайна русская отгадана, птица в клетке не живет.
«Ничего уже не надо мне...» — кто-то в розовом поет.
Выйду прочь. Летают голуби, на дороге — гололед...
Я усну у самой проруби. Может, кто-нибудь столкнет.

3

Замерзал я. Мне снилась акула...
Бедуины, верблюды, ишак...
Подошла ты — и в прорубь столкнула
И сама в нее сделала шаг.

Погрузились, и выплыли оба,
И вцепились руками в мечту.
Ты кричала: «Навеки, до гроба!»
Задыхалась: «На старом мосту!»
Мы с тобою на лед выбирались,
Сбросив цепи и гири вины,
И до дома потом целовались,
Как влюбленные после войны.

И над тьмой мирового отстоя,
Где безумцы давно не в чести,
Я сказал: «Это дело — святое:
Утопить для того, чтоб спасти».

Без тоски, без грехов, без пороков
Мы вернулись в земную тщету.
И грустил на портрете Набоков,
Как когда-то на старом мосту.

Я собою был горд, словно всадник,
Ты безумием сделала злость.
А наутро в холодный курятник
Я отнес свою черную трость.

Родные

И день — святой, и ночь — святая.
Весь год под Богом и луной
Я говорю тебе: «Родная», —
Ты откликаешься: «Родной».

«Родной!» — в ночи и на рассвете,
Вплоть до скончания времен...
Как будто нам до самой смерти
Не надо собственных имен.

А если смерть разрубит нити
Судеб, что сделались одной,
Пускай напишут на граните:
«Здесь спят родная и родной».

Девятое мая

Ругаясь, сбиваясь, хромая,
Идет бутафорский парад.
Но праздник Девятого мая
Проходит глазами назад.

Летит к Сталинграду уазик,
К Смоленску торопится груз...
И все поезда в этот праздник
Уходят в Советский Союз.

Победа

Необъятный простор мне отцом заповедан!
На девятом листке не горит календарь.
Вся Европа сжимается в слове «Победа»,
Как шагренева кожа, в дрожащую тварь.

Еще вынесет много обмана бумага,
Еще бросят историю под ноги злу...
Но проходит сквозь дыры победного флага
Вся история мира, как нитка в иглу.

Стихи курносого мальчика

Лунным светом выстлана дорога, тает ночь быстрее крем-брюле.
«Радуйся, любимая! Не много радости осталось на земле...
Прилетай к знакомому крылечку самой белой бабочкой в ночи...
Я задул оплавленную свечку, не сгоришь ты в пламени свечи.
У меня, дурного и босого, есть три розы в синем хрустале...»
А в ответ ни слова, ни полслова... Я один сегодня на земле.
Спят еще и суслики, и киска, длится сон лягушки и сурка...
Как твоя прощальная записка, ночь в июне очень коротка.

Пьянка

Я спутался, сбился... Не спится! Хоть боль на мизинец вяжи...
Давно уже хочется спиться, сжечь дом и податься в бомжи.

Я болен. У печки, в пижаме, сижу у березовых дров...
Но снова друзья приезжают, что будут похлеще врагов.

И снова становятся близки они через двадцать минут —
Под пиво, под водку, под виски, под «путинку» и «абсолют»...

Рябиной играет настойка, в наливке алеет восток...
Душа — как трактирная стойка, где плачет прикованный Блок.

«Варяг»

Я зажгу последнюю свечу,
Приоткрою верную бойницу,
Карандаш под совесть заточу
И открою новую страницу.

Эта ночь — как вечности зачин,
Где на свет Андреевского стяга
Выплывают строки из пучин,
Как матросы крейсера «Варяга».

Их дыханье всходит, как туман,
Пробуждает ворога и друга,
И кипит Индийский океан
От никем не сломленного духа.

Алеша

Помню я и омут, и фарватер,
И чужой квартиры дребедень,
Где меня откачивал Ивантер,
На Адасько, в доме номер семь.

Было жалким пьяное обличье,
Время спотыкнулось и не шло.
И мое грядущее величье
На игле нарколога жило.

Тяжела сомнительная ноша,
Никому не нужен этот труд...
Но меня над пропастью Алеша
Продержал четырнадцать минут.

Снова жили клеточки и фибры...
Словно он, прощая мне грехи,
Собирал из мусора верлибра
Золотые русские стихи.

Поэт умирает...

Поэты всегда одиноки.
А рядом, где вечная тьма,
Ухмылки ползут и намеки
Мокрицами злого ума.

Невинны табак и стаканы
И домыслы деда Пихто.
Поэт умирает от раны,
Которой не видит никто.

Дым

В тени речного краснотала,
Над голубой вселенной мха
Он жил сердито и устало
В избушке прежнего греха.

Он собирал на старость деньги
И жил, соседей не смеша.
Но тихо скрипнули ступеньки
И в домик женщина вошла.

Земля под домиком качнулась,
Пошли старинные часы,
Спина больная разогнулась,
И к небу вскинулись усы.

Отдав ему все тайны тела,
До часа божьего суда
Она в судьбе его горела,
Не погасая никогда.
От дальней фермы, от обочин,
Через уснувшее село
Она к нему вбегала ночью,
И в доме делалось светло.

И все могло бы быть прекрасно,
Когда б не плакал он во сне:
«Я не могу гореть всечасно
В твоем негаснущем огне».

Она однажды утром встала,
На стол поставила пирог,
Огонь ногами затоптала
И тихо вышла за порог.

За ней он следом не метнулся:
К чему пустая беготня?
Вздохнул, уснул и задохнулся
В дыму от мертвого огня.

Элегия

Надрывается ветер заблудший,
Колобродит всю ночь в камыше.
И чем хуже погода, тем лучше
Почему-то теперь на душе.

Ничего, я с дороги не сбился
И совсем незнаком с ворожбой.
Я в счастливой рубахе родился
И снимал ее только с тобой.

А теперь возле дома слепого
Я хожу, словно вор, без огня...
Хорошо, что ты любишь другого,
Как когда-то любила меня.

Хорошо, что без боли и страху
Ты мне машешь рукой на ходу,
Что мою голубую рубаху
Носит пугало в вашем саду.

День Победы

День Победы. Смертная тоска.
Как вагон, Россию отцепили...
Подменили даты и войска
И героев павших подменили.

Мир спасен. Америке — виват!
Для России — водка и корыто.
Что ты плачешь, маленький солдат,
За проклятым Одером зарытый?

Возрождайся, память, из обид
Под сияньем воинского флага!
Что Париж, Варшава и Мадрид,
Что весь мир без взятия Рейхстага?

Русский дом измазали смолой,
Оплели лукавыми словами.
Встань, солдат, над пеплом и золой,
Посмотри в утраченное нами.

Там, вдали, где праведники лбом
Бьются в пол святого каземата,
Спит Земля в сиянье голубом
Под пилоткой русского солдата.

Прощевай

Прощевай, моя опушка,
Прощевай, тропа в бору!
Ухожу... Но, словно Пушкин,
Весь я тоже не умру.

Положил себя, как требу,
Я на камушек лесной...
Журавли летят по небу,
Словно ангелы — за мной.

В час распада и распыла
Грешный мир нам не указ.
Не страшусь... Все это было
И со мною много раз.

Поклонюсь Борису, Глебу...
И над Родиной святой
Буду гром возить по небу
На телеге золотой!

moskvam.ru

Михаилу Всеволодовичу Анищенко-Шелехметскому ~ Поэзия (Стихи, не вошедшие в рубрики)

Флярик       19.12.2019   21:16:05

А это - его стихи!!!

Михаил Анищенко-Шелехметский.

С моей точки зрения - настоящий большой русский поэт, автор трагически-напряжённой гражданской лирики, философской, философски-мистической, пронзительной, горькой, ни на кого не похожей - любовной...
Думаю (надеюсь!), настоящее признание ещё ждёт его. Ведь у поэтов есть-таки жизнь после жизни...

Евгений Евтушенко писал о нем в 2007 году: "И вот появился поэт, далеко не 22-летний, но красивый своей мудрой детской исповедальностью, поэт не случайный в компании таких бесстрашно бескожих людей, с ханжеской точки зрения, непутевых, зато умевших быть нежными к родине, женщинам и природе, как Сергей Есенин, Николай Рубцов, да и Веничка Ерофеев. Есть у Михаила Анищенко черты и других сильных поэтов – Юрия Кузнецова и Сергея Клычкова, но всё это не вычитанное, а вчитанное.
..сразу понял, что наконец-то пришел долгожданный большой русский поэт. Михаил Анищенко – лучший подарок читателям поэзии за последние лет тридцать, если не больше.
Такие люди иногда валяются на дорогах.
Но такие поэты на дороге не валяются.
Не прогляди этого поэта, Самара. И ты не прогляди, Россия. Мы же тебя называем Россией-матушкой. Так будь матерью своим поэтам."

СТИХИ

"И смотрит Господь удивленно и строго,
И знает, зачем я живу на Земле..."

(эту цитату я отобрала для названия подборки)

Первый снег

На темном крыльце, замерзая,
Теряя ко мне интерес,
Ты что-нибудь знаешь, родная,
Про снег, убежавший с небес?

Здесь ночи из черного крепа,
И голос прощальный дрожит…
Зачем же он с ясного неба
На темную землю бежит?

Прощаясь со мной на пороге,
Скажи, на ладони дыша,
Зачем он лежит на дороге,
Растоптанный, словно душа?

И нет в нем ни злости, ни гнева.
И кто в том, скажи, виноват,
Что снег, убегающий с неба,
Не помнит дороги назад?..

Ну что же, родная, ну что же!
Побег – он на то и побег,
Чтоб не было снега дороже,
Чем этот растаявший снег!

Прощай же на вечные веки!
Нас больше с ума не сведут
Ни беглые снеги, ни реки,
Которые в горы текут.
Летит по дорогам остуда.
И ты, не оставив следа,
Пришла неизвестно откуда,
Ушла неизвестно куда.
Случилось ни мало, ни много…
Сентябрь… Следы на снегу…
Неужто я тоже от Бога
На темную землю сбегу?

РУБАШКА

Сею замыслы, всходят промашки.
Завивается память винтом.
«Я родился в счастливой рубашке!
Но куда она делась потом?»

Помню, помню, как страшная сила,
Под сгоревшей до срока звездой,
Нас с тобой на земле разводила,
Разливала студёной водой.

Что за жизнь? На испод, нараспашку...
И какого нам надо рожна?
Ты врывался, снимая рубашку:
«А вот эта тебе не нужна?»

Просыпались и плакали дети,
И жене, подбегавшей ко мне,
Говорил я: «Любимая, ветер!
Это ветер свистит в тишине!»

Это ветер - во сне и на деле...
Забежал бы, Сергей, сгоряча!
Я скажу, что в роддоме надели
Мне рубашку с чужого плеча.

Может быть, мы уснём и проснёмся,
Так, где молодость, дым и вино,
И рубашками снова махнёмся,
Как случилось когда-то давно!

ЖЕНА И АНГЕЛ

И отныне мне с круга не сбиться,
Не исчезнуть в снегах декабря.
Даже Богу жена не приснится
Совершенней и чище тебя.

Сколько раз ты уже, обмирая,
Словно строчка в горящем письме,
Босиком убегала из рая,
Чтоб меня отыскать на земле.

И пройдя по дремучей дороге,
Потрясая остатками крыл,
Оставалась со мною в берлоге,
Где я морду полгода не мыл.

Голодала, чесалась, дрожала,
И, расхожий меняя сюжет,
Темноту, что меня окружала,
Превращала в негаснущий свет.

СТИХИ НА ВЕТЕР

Хорошо, что я круглый дурак,
Что хочу и зимою, и летом
Жить одною тобою, но так,
Чтобы ты не узнала об этом.

Да, конечно, я круглый дурак.
Но я тайному голосу внемлю,
Понимая, что именно так
Любит Бог человека и Землю.

ПАЛЬЦЫ

Поэты, странники, скитальцы,
Всю жизнь, где таял вечный мрак,
Мы были равные, как пальцы,
Страною сжатые в кулак.

Но за чертою «или-или»,
Где умерла любовь и честь,
Нам всё, что было, подменили
И отравили всё, что есть.

И там, где вечные паяцы
Победой пирровой горды,
Кричат отрубленные пальцы
И запечатанные рты.

И я кричу в ночи: «Родные!
В разливе морока и тьмы,
Вот эти, жалкие и злые,
Неужто это тоже мы?»

Ликуют турки и китайцы,
Высоцкий плачет: «Всё не так!»
Но растопыренные пальцы
Уже не сложатся в кулак.

РОДИНА НЕ ВИНОВАТА

Дремлет шестая палата.
Врач говорит над врачом:
«Родина не виновата,
Не виновата ни в чём».

Тихо, уже на рассвете,
Тает дыханье врача:
«Я бы хотел перед смертью
Поцеловать палача».

Очи потом пятаками
Врач закрывает врачу.
Боженька над дураками
Держит святую свечу.

И от зари до заката
Плачет палач с палачом:
«Родина не виновата,
Не виновата ни в чём».

НЕ ОТВЕТИШЬ

Навалилась усталость...
За окошком темно.
Что прошло, что осталось?
Да не всё ли равно!

Что за страшная сила
И откуда, бог весть,
Нам с тобой подменила
Всё, что было и есть?

Мы не те и не эти
В нас клубится тоска.
И рождаются дети
С сединой на висках.

Тлеет Русь, словно ветошь,
Гаснет меч-кладенец...
И отцу не ответишь,
Наш ли Ржев наконец...

ОТ ВОЛОКОЛАМСКА ДО ИСТРЫ (Моё любимое!!)

От Волоколамска до Истры,
Не сбросив цепей и оков,
Лежат под землёю горнисты
Сибирских и прочих полков.

Поникли сосновые кроны,
И снова, пророча беду,
Кружатся над Русью вороны,
И Сталин смеётся в аду.

Туманы скользят по низовью,
Ночное безмолвие для...
И всё ещё дымом и кровью
Родимая пахнет земля.

Но зреют другие погоды,
Где мы, изгибаясь в дугу,
Все крепости наши и доты
Без выстрела сдали врагу.

От Истры до Волоколамки,
В тумане то клином, то в ряд,
Как будто немецкие танки,
Бандитские замки стоят.

ВХОДИТ МАТУШКА...

Чтоб войти и поклониться, тихо скрипнет половица –
В невесомости.
Сердце сердцу откричало. Нет конца и нет начала
Поздней повести.
Что за звуки? Что за лица? Плакать мне или молиться?
Входит матушка.
Руки пахнут чем-то пряным, позабытым, безымянным…
- Где ты, лапушка?
Хлопнут двери за порогом, вместе с дьяволом и богом
Входит батюшка.
Руки пахнут давним лугом, подпоясанный испугом…
- Где ты, лапушка?
Конь заржёт у коновязи. Из тумана, как из казни,
Входит дедушка.
Руки пахнут, как напасти, весь разорванный на части…
- Где ты, лапушка?
Даль туманом полонится. Снова скрипнет половица.
Входит бабушка.
Руки пахнут Ленинградом, ожиданием и адом…
- Где ты, лапушка?
Пахнет порохом и сеном, и расколотым поленом,
Дымом космоса…
То ли очи? То ли зенки? И стоят они у стенки,
Все без голоса…
Я смотрю в худые лица, вот отец в окне клубится,
Тает бабушка.
Что за муки? Что за повесть? То ли морок? То ли совесть?
- Где ты, лапушка?

Я воду ношу

Я воду ношу, раздвигая сугробы.
Мне воду носить все трудней и трудней.
Но как бы ни стало и ни было что бы,
Я буду носить ее милой моей.
Река холоднее небесного одра.
Я прорубь рублю от зари до зари.
Бери, моя радость, хрустальные ведра,
Хрусти леденцами, стирай и вари.
Уйду от сугроба, дойду до сугроба,
Три раза позволю себе покурить.
Я воду ношу – до порога, до гроба,
А дальше не знаю, кто будет носить.
А дальше – вот в том-то и смертная мука,
Увижу ли, как ты одна в январе,
Стоишь над рекой, как любовь и разлука,
Забыв, что вода замерзает в ведре…
Но это еще не теперь, и дорога
Протоптана мною в снегу и во мгле…
И смотрит Господь удивленно и строго,
И знает, зачем я живу на Земле.

www.chitalnya.ru

Поэт Михаил Анищенко (Шелехметский). 24 ноября – День Памяти — Самарские судьбы

Автор шести книг, обладатель премии «Народный поэт», поэт и прозаик, член Союза писателей России, лауреат Всесоюзной премии им. Николая Островского Михаил Анищенко в основном писал о современности, о жизни в России, о согражданах. Его имя ставят в одном ряду с именами Сергея Есенина, Николая Рубцова, Юрия Кузнецова... Последний был его «крестным отцом» в литературе.

С эмоциями, которые автор вкладывал в каждое стихотворение, порой не в силах совладать даже опытные чтецы. Творческое наследие Михаила Анищенко - на уровне лучших достижений современной литературы.

А оставил автор после себя немало. Только в свою последнюю осень он написал 400 стихов.

Михаил Анищенко был известен не только своими стихами, собранными в сборники «Оберег», «Поющая половица» и другие, но и как автор романов и биографического исследования о жизни Вильяма Шекспира «Открылась бездна звёзд полна».

После того как Евгений Евтушенко дал высокую оценку творчеству самарского поэта Михаила Анищенко, сказав, что «его стихи – лучшее, что появилось в русской поэзии за последние тридцать лет», и включил его произведения в «Антологию русской поэзии», это имя оказалось на слуху у любителей изящной словесности.

«И вот появился поэт, далеко не 22-летний, но красивый своей мудрой детской исповедальностью, поэт не случайный в компании таких бесстрашно бескожих людей, с ханжеской точки зрения, непутевых, зато умевших быть нежными к родине, женщинам и природе, как Сергей Есенин, Николай Рубцов, да и Веничка Ерофеев. Есть у Михаила Анищенко черты и других сильных поэтов – Юрия Кузнецова и Сергея Клычкова, но всё это не вычитанное, а вчитанное, - писал Евгений Александрович в «Новых известиях».

«Когда я прочел три его стихотворения, напечатанные Олегом Хлебниковым, то сразу понял, что наконец-то пришел долгожданный большой русский поэт. Михаил Анищенко – лучший подарок читателям поэзии за последние лет тридцать, если не больше.

Михаил родился в рабочей семье. Родители были литейщиками, да и он сам – поначалу. Но крестьянская кровь предков сказалась в характере, потянула к природе, к народным песням, а потом уже и к собственным стихам. В 1977 году его приняли в Литинститут. В 1979-м вышла в Самаре первая книга – «Что за горами». ЦК комсомола дал ему премию Николая Островского. Комсомольским боссам требовались поэты, которых можно было бы выставить против шестидесятников. Но Анищенко не давался в руки, как, впрочем, и Рубцов, с которым у меня была самая братская дружба.

Но, как Есенина и Рубцова, московская псевдобогемная воронка закрутила, завертела Мишу. Его трижды исключали из института – за что, объяснять не надо, – и он получил диплом лишь в 1988 году. Каким-то образом во время перестройки стал одним из помощников самарского мэра. Но, увидев, как люди не выдерживают испытания властью и деньгами, проникся идиосинкразией к политике. Уехал в деревню, несколько лет пытался жить одним огородом. Раздражал своей откровенностью и непохожестью тех, кто любит паханствовать. Из зависти и в отместку его начали преследовать, даже избили. Когда я дозвонился до него и спросил, чем он занимается, невесело ответил: «Бомжую…» А потом прислал мне две дискеты со стихами – одно лучше другого. Я тут же составил его книгу, назвал ее по одному из стихотворений – «Оберег». Ищу издателя.

Такие люди иногда валяются на дорогах.

Но такие поэты на дороге не валяются.

Не прогляди этого поэта, Самара. И ты не прогляди, Россия. Мы же тебя называем Россией-матушкой. Так будь матерью своим поэтам». (Е.Евтушенко)

А вот из заметки «Новая жизнь Михаила Анищенко» Вадима Карасёва:

«Его поэтический мир пропитан запахом трав и речной воды возле причала. Этот мир наполнен небом и безбрежными российскими просторами:

В моей душе одна любовь,
Одна, но вечная зарница!
Мне отдают сегодня кровь
Ромашки, бабочки и птицы.

В этом мире Волга становится пограничной рекой, за которой «вековой разлад», и возникает ощущение, что заплутал человек в погоне за призрачными благами, очутившись в кабале города.

Несколько лет назад поэт ушел со службы в городской администрации, долгое время он прожил в уединении в Шелехмети. Тема бегства, прощания одна из ключевых в его поэзии.

Во второй половине 80-х годов Анищенко работал в газете «Волжский комсомолец».

От квартир унылых и от буден
Выбросили верные ключи.
Жить теперь по-новому мы будем?
«Будем!» — откликался я в ночи.
Тополя шумели у причала,
Теплоход спасительный кричал.
Мы с тобою все начнем сначала?
«Да, начнем!» — тебе я отвечал.

Человек и поэт совпали. Реальная отрешенность Михаила Анищенко от быстро текущей жизни с ее страстями стала не поэтическим образом, а правдой. В этом его спасение и судьба.
Враки, что кончилось счастье,
Что подступает беда.
Просто в такое ненастье
Мало кто едет сюда.

Во многих его стихах трогательная, почти безнадежная попытка достучаться до сердца человека, оказавшегося в кабале цивилизации, чтобы освободился он от шелухи буден и оказался один на один с огромным, бесприютным, но свободным миром природы.

Забудь слова, приметы, лица
И, счеты с миром не сводя,
Попробуй взять и раствориться
В холодных капельках дождя.
Попробуй тихо, неумело
Войти в деревья и ветра.
Пусть без тебя побудет тело
На мокрой лавке до утра.
Но и вдали от города и его страстей нет покоя человеческому сердцу:
Старый дом. Нелепый случай.
Ничего здесь не найти.
Есть куда податься тучам.
Небу некуда пойти...
Как все пусто и нелепо
На любом земном пути.
Вот и все. И мне, как небу,
Больше некуда пойти.

Поэт космически одинок. По определению.

Хорошо мне от тихого дождика.
Хорошо, что у храмов и слег
Для святого отца и безбожника
Одинаково сыплется снег».

Перед самарской литературной публикой Михаил Анищенко появлялся редко. Но каждое его выступление в Самаре становилось событием. Так, он встречался с самарскими студентами на фестивале «Созвездие мысли, слова, образа и звука». Главный наказ, который им дал поэт, был таким: «Никогда ничего не бойтесь. Дорожите теми днями, которые у вас есть. Надо торопиться. И если что-то пишется, надо писать».

Творчество любого большого поэта – переплетение противоположностей. Дом и дорога. Бесконечное одиночество и страстное желание пережить духовный опыт других. Смертельная тоска и радость жизни. Все эти противоположности сходятся в поэзии Анищенко. Из противоречий соткан любой большой поэт. Михаил Анищенко – тоже. Он и сам пишет о двойственности своей натуры.

И я надеждою измеря
Пространство памяти своей,
Таю в душе тревогу зверя
И нежность белых лебедей.

Известен такой факт, что для газетных статей Михаил придумал себе псевдоним, сохранявший некоторую родственность с фамилией — А. Нищенка.

Но удивительное дело – в самых безнадежных его строчках нет уныния, нет сетований на судьбу.

Анищенко Михаил Всеволодович родился в 1950 году 9 ноября в Куйбышеве.

Но жил Михаил Анищенко не в Самаре, а в Шелехмети, мордовском селе на Самарской луке. «Шелехметский поэт». Часто свои стихи поэт так и подписывал Анищенко-Шелехметский.

Большой поэт жил и творил вольно, широко, размашисто, разговаривая на берегах Волги со звёздами, богами, стрекозами, Шекспиром, рыбами, русалками, космонавтами, Христом, друзьями, врагами и любимой женщиной, Татьяной, которую называл Омелией.

В официальных справках пишут: «Работал фрезеровщиком, слесарем, сантехником, сторожем, журналистом. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького…» Но ведь есть исповедальная автобиография Михаила – она-то и «расскажет» нам сегодня - сам поэт о себе, человеке и поэте.

«Михаил Анищенко – это я, а, может быть, кто-то другой, умный, талантливый, добрый и нежный, входящий в меня и выходящий из меня помимо моей воли и моего желания...
Я родился в бараке сталинской поры и запомнил сиротливое тепло материнского тела, бездомный холод отцовских глаз и тиканье больших настенных часов под названием «ходики».
Здесь, в тесной лубяной комнате, я как-то странно, с недетским, гибельным восторгом, почувствовал, что человеческий возраст не определяется прожитыми летами. Произошло это в те дни, когда мама стала читать русских поэтов: сначала «Руслана и Людмилу», затем – «Валерик» Лермонтова, и что, совершенно удивительно, лирику Тютчева.

Завтра день молитвы и печали,
Завтра память рокового дня…
Ангел мой, где б души не витали,
Ангел мой, ты видишь ли меня?

В те дни я не только слышал, но и видел!»
(Опыт автобиографии)

«Русские сказки, мифы и легенды были как будто растворены в молоке моей матери. Припадая к её груди, я вбирал в себя любовь к России. Эта Россия, как и материнское молоко, была безмолвной, безымянной, безнадёжной, застенчивой, невидимой, предназначенной только для меня одного.
Сказки – единственная религия моего детства.
Помнится, я любил забираться на материнские колени, и она, поглаживая меня по голове, начинала рассказывать самые необыкновенные, самые волшебные истории, когда-либо просиявшие в потёмках человеческих судеб.
Все свои истории она завершала одними и теми же словами: «Главное, никогда ничего не надо бояться. Сначала надо пойти, а полюбить и поверить можно потом».
– Я никогда ничего не буду бояться, мама! – отвечал я со слезами на глазах».

(Опыт автобиографии. Анищенко)

«Дальнейшая жизнь складывалась как у всех. Школа меня не обрадовала. В это время я уже прочитал «Графа Монте-Кристо» и начал писать роман о пяти мушкетёрах. Первая учительница заставляла меня читать по слогам, а я умел читать так же хорошо, как и она. Так я впервые столкнулся с человеческой ненавистью. Однажды она не отпустила меня в туалет, и вскоре классная комната наполнилась запахом детской неожиданности.
Мне захотелось расплакаться, расхохотаться и больше никогда не жить на этой земле.
Но в школу приходилось ходить каждый день. От нашего дома до неё было больше километра. Раньше я мог лететь над дорогой, мог любоваться синим лесом на севере от меня, Бабушкиным озером, где мы с отцом большими самодельными сачками ловили циклопов для аквариумных рыбок….
Теперь эта дорога превратилась в бесконечную дорогу страдания и страха».

(Опыт автобиографии. Анищенко)

«... когда я стал писать стихи? Не помню, я ничего не помню о многих последующих годах!
И вот только теперь, на исходе жизни, я пишу неизвестно откуда взявшиеся стихи и понимаю, что таким образом бог попустил мне вспоминать свою жизнь. А, может быть, жизни… «
(Опыт автобиографии. Анищенко)

В Интернете - легко можно найти и стихи Поэта, и многочисленные песни на стихи Анищенко, и стихи-посвящения памяти Михаила Анищенко.

Стихи Михаила Анищенко
***

Вот избушка.
Лес да кукушка.
Хлам наворочен
Возле обочин.
Ну а если на небе луна,
Падают звёзды
Справа и слева,
Появляется тут же она,
Королева.
Она дует в пастушью дудку,
Открывает собачью будку.
Улыбается мне: «Вассал,
Что ты нового написал?»
А потом говорит: «Да, да,
Снова та же с тобой беда».
И даёт мне ошейник – носи.
Так положено на Руси.
***
И я начинал понимать напоследок,
Как любит солома лобзанье огня.
Любовь, как деление раковых клеток,
Во мне умножалась, съедая меня.
Вот так наступала пора для признанья,
Что жизнь, как и прежде, скудна и сера,
Что я марширую по плацу незнанья
Всё в той же потешной шеренге Петра.
Ветер
Один, на рассвете, с тоскою ворон,
Беснуется ветер на сорок сторон.
Играет ладами кромешной тоски
Над долгими льдами кричащей реки.
Ломает суставы промокших лесов,
Сметает заставы уснувших богов,
Беснуется узник над крышей тюрьмы,
Где шариком в лузе качаемся мы.
Срывает одежды, бросает в гробы
Осколки надежды, обрывки судьбы;
Уносит, что было, потёмки и рань,
Вселенское быдло, да богову срань.
Он мстит и карает, клянётся в любви,
И лёд отрывает, как тромбы в крови.
И вновь, без вопросов, как боль или стон,
Двенадцать матросов идут за Христом.
***
Вечером квасу спросила,
Лук полила на окне…
Всё напоследок простила
Родине, Богу и мне.
Так и остыла под пледом.
Господи, что тут сказать!?
Завтра с поддатым соседом
Буду я доски стругать.
Буду я стыть у овина,
Возле кнутов и подпруг.
Будет всю ночь домовина
Пахнуть, как скошенный луг.
Тесно, но ширится память,
Колется, словно жнивьё.
Мне теперь падать и падать
В бездну прощенья её.
Кладбище, гроб да могила,
Грустный помин при луне…
Всё напоследок простила
Родине, Богу и мне.
Родине
Я ступаю по тонкому льду
Над твоею холодной водою.
Только чувствую — эту беду
Не утянешь на дно за собою.
Впереди — беспросветная ночь,
За спиною — полоска разлада.
Дорогая, хорошая! Прочь!
Ничего от тебя мне не надо!
Я прощаюсь с твоей красотой,
С незадачей твоей избяною…
Я не знаю, что стало с тобой,
Ты не знаешь, что будет со мною.
Мне теперь — что назад, что вперед,
Спотыкаться, скользить и кружиться…
Но на веру твою, как на лёд,
Я уже не могу положиться.
Оглянусь — ты стоишь у плетня,
Ожидая, что всё-таки струшу…
И жалеешь, и любишь меня,
Как свою уходящую душу.

А кто-то помнит их и по памяти...

Михаил Анищенко скончался 24 ноября 2012 года.

С 21 по 23 ноября 2014 года в нашем городе проходил всероссийский литературный фестиваль имени самарского поэта Михаила Анищенко. По итогам конкурса выйдет выпуск литературного журнала “Молодежная волна” с произведениями участников. Лучшие конкурсанты по решению оргкомитета и жюри получат право на участие во всероссийском этапе фестиваля им. Анищенко.
Учредитель конкурса - департамент культуры, туризма и молодежной политики администрации Самары, организаторы - Самарская областная организация молодых литераторов и реготделение Союза писателей России.

«Михаил Анищенко — передатчик традиций настоящей культуры, идущих из глубины веков. Мне кажется, внимательный читатель, прочитавший произведения самарского поэта Михаила Анищенко лет через сто (хочется надеяться, что такой будет), получит представление о том, что мучило и что радовало талантливого и совестливого русского человека времён распада империи». (Вадим Карасёв)

24 ноября 2014 года. Светлой памяти Человека, Гражданина и Поэта, нашего Земляка – Михаила Анищенко-Шелехметского.

Источники:

Энциклопедия Самарские судьбы

Веничка Ерофеев из Самары

Михаил АНИЩЕНКО 1950, Куйбышев (теперь – опять Самара)

Из антологии Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии»

ТРК "ТЕРРА": http://www.trkterra.ru/tag/mihail-anishchenko

«В моей душе - одна любовь…» Вадим. Карасёв. Заметки о творчестве Михаила Анищенко из книги "В моей душе одна любовь..."(Сборник статей / Сост. А.В. Громов. — Самара: Русское эхо, 2012

samsud.ru

Поэзия Михаила Анищенко

МАТУШКА У ОКНА

 

Дышат спокойно уснувшие дети,

Спит моя родина, словно жена.

Желтым окошком из домика смерти

Смотрит на русскую землю луна.

 

В домике этом, худом и бессонном,

Матушка ходит, молчанье храня.

Грустно, наверно, ей в домике темном,

Возле окна дожидаться меня.

 

Письма печальные шлет она Богу,

Вечером поздним бранит беглеца…

А ведь сама собирала в дорогу

И провожала меня до крыльца.

 

***

 

Помню тихий рассвет Святогорья,

Дух пшеничный и рыбий жар…

На прощанье иконку Егорья

Подарил мне отец Макар.

 

Много лет с той поры пролетело.

И безжалостно, как на войне:

Чья-то совесть, как порох, сгорела,

Чья-то честь – догнивает на дне.

 

Время бедствия, время оргий.

Чёрный змей завладел Москвой.

На иконке моей Георгий

Закрывает лицо рукой.

 

***

Выйду к берегу устало,

Заслоню лицо рукой…

Мать честная! Волга стала

Пограничною рекой!

 

Вековой разлад итожа,

Под ногой моею, тля,

Как шагреневая кожа

Тает русская земля.

 

И опять в ночном тумане,  

Погляди-тка, Симеон,

Точат стрелы басурмане,

Коим имя – легион.

 

Запах пота, кокаина,

Безнадёга и тоска…

Волга. Матушка. Чужбина.

Пограничная река…

 

***

РОДИНЕ

Я ступаю по тонкому льду

Над твоею холодной водою.

Только чувствую – эту беду

Не утянешь на дно за собою.

Впереди – беспросветная ночь,

За спиною – полоска разлада.

Дорогая, хорошая! Прочь!

Ничего от тебя мне не надо!

Я прощаюсь с твоей красотой,

С незадачей твоей избяною…

Я не знаю, что стало с тобой,

Ты не знаешь, что будет со мною.

Мне теперь – что назад, что вперед,

Спотыкаться, скользить и кружиться…

Но на веру твою, как на лёд,

Я уже не могу положиться.

Оглянусь – ты стоишь у плетня,

Ожидая, что всё-таки струшу…

И жалеешь, и любишь меня,

Как свою уходящую душу.

 

НЕ НАПРАСНО

 

Не напрасно дорога по свету металась,

Неразгаданной тайною душу маня…

Ни врагов, ни друзей на земле не осталось…

Ничего! никого! – кто бы вспомнил меня!

Я пытался хвататься за тень и за отзвук,

Я прошёл этот мир от креста до гурта…

В беспросветных людей я входил, словно воздух,

И назад вырывался, как пар изо рта.

Переполненный зал… Приближенье развязки…

Запах клея, бумаги и хохот гвоздей…

Никого на земле! Только слепки и маски,

Только точные копии с мёртвых людей.

Только горькая суть рокового подлога

И безумная вера – от мира сего.

Подменили мне Русь, подменили мне Бога,

Подменили мне мать и меня самого.

Никого на земле… Лишь одни лицемеры…

Только чуткая дрожь бесконечных сетей…

И глядят на меня из огня староверы,

Прижимая к груди не рождённых детей.

 

ТОСКА ПО ГОГОЛЮ

 

Во власти Бога, весь во власти, он, с озареньем на челе,

Давил нечаянные страсти, как тараканов на столе.

 

Он ждал какой-то доброй вести, и пил смирение до дна.

Но мертвецы из «Страшной мести» всегда стояли у окна.

 

Гремела цепь былых привычек, не позволяя дальше жить.

В его душе сидел язычник, и он не мог его убить.

 

А тот смотрел светло и юно, и Гоголь буйствовал, без сна,

Ломая ребра Гамаюна, сжимая горло Перуна.

 

Он сдал Царь-град и предал Трою, поджег Диканьку, не дыша.

И роковому перекрою подверглась русская душа

 

Он жил в аскезе и в запрете, и быстро высох, как тарань.

Но даже в мутном Назарете, была его Тьмутаракань.

 

Жизнь становилась слишком узкой, как сток для крови на ноже.

Он говорил: «Какой же русский!..», но ездил медленно уже.

 

Нелепый, согнутый вопросом, он никого уже не звал.

Лежал один. И длинным носом почти до Бога доставал.

 

***

Поздно руки вздымать и ночами вздыхать.

Этот мир повторяет былые уроки.

Всюду лица, которым на всё наплевать,

Всюду речь, у которой чужие истоки.

 

Я закрою глаза, я закроюсь рукой,

Закричу в темноте Гефсиманского сада:

– Если стала Россия навеки такой,

То не надо России… Не надо… Не надо.

 

Перепуганный насмерть, забытый в ночи

Посреди иудейского вечного царства

Я пойму перед смертью: кричи не кричи,

А придётся пройти через эти мытарства.

 

Что ж, идите, идите к подножью Креста,

По такому знакомому следу мессии…

Было грустно, евреи, вам после Христа,

Погрустите немного и после России.

 

РОДНЫЕ

 

Память – базарная площадь.

Сердце – холодное дно.

Русские русским не помощь,

А наказанье одно.

Так вот, увязли в делёжке.

Ссорятся, бесятся, врут.

Словно живут понарошке

И понарошке умрут.

 

ПОЛОВОДЬЕ

Склоны сопок оползли,

В воду канули деревья.

Пядь за пядью край земли

Приближается к деревне.

Поздно, милый, морщить лоб,

Лодку старую латая.

Это даже не потоп,

Это ненависть святая.

В небе грозно и светло.

Напрочь срезана дорога.

Позабыв про барахло,

Люди вспомнили про Бога.

И сосед мой в небеса

Смотрит грустно, как калека…

За такие вот глаза

Бог и любит человека.

 

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

День Победы. Смертная тоска.

Как вагон, Россию отцепили…

Подменили даты и войска,

И героев павших подменили.

Мир спасён. Америке – виват!

Для России – водка и корыто.

Что ты плачешь, маленький солдат,

За проклятым Одером зарытый?

Возрождайся, память, из обид

Под сияньем воинского флага!

Что Париж, Варшава и Мадрид,

Что весь мир без взятия Рейхстага?

Русский дом измазали смолой,

Оплели лукавыми словами.

Встань, солдат, над пеплом и золой,

Посмотри в утраченное нами.

Там, вдали, где праведники лбом

Бьются в пол святого каземата,

Спит Земля в сиянье голубом

Под пилоткой русского солдата.

 

ПРОЩЕВАЙ

 

Прощевай, моя опушка,

Прощевай, тропа в бору!

Ухожу… Но, словно Пушкин,

Весь я тоже не умру.

Положил себя, как требу,

Я на камушек лесной…

Журавли летят по небу,

Словно ангелы – за мной.

В час распада и распыла

Грешный мир нам не указ.

Не страшусь… Всё это было

И со мною много раз.

Поклонюсь Борису, Глебу…

И над Родиной святой

Буду гром возить по небу

На телеге золотой!

 

ВЕТЕР

Один, на рассвете, с тоскою ворон,

Беснуется ветер на сорок сторон.

Играет ладами кромешной тоски

Над долгими льдами кричащей реки.

Ломает суставы промокших лесов,

Сметает заставы уснувших богов,

Беснуется узник над крышей тюрьмы,

Где шариком в лузе качаемся мы.

Срывает одежды, бросает в гробы

Осколки надежды, обрывки судьбы;

Уносит, что было, потёмки и рань,

Вселенское быдло да богову срань.

Он мстит и карает, клянётся в любви,

И лёд отрывает, как тромбы в крови.

И вновь, без вопросов, как боль или стон,

Двенадцать матросов идут за Христом.

 

ПОСЛЕ…

 

Холодно. Топится баня.

Полоз ползёт под лопух.

Словно кричащее пламя,

В небо взлетает петух.

Это под Суздалем? Или

Где-то в рязанском селе?

Как же мы это любили

В прошлом году. На земле.

 

writercenter.ru

Стихи Михаила Анищенко в журнале "Москва"

http://www.moskvam.ru/zhurnal/publication/?id=754

Потрясающей силы большая подборка недавно ушедшего поэта.
Вот только три стихотворения из неё:

Полковник СССР

В деревне, в отсутствие Бога,
Сжигая надежды в печи,
Он темен и дик, как берлога,
И дышит туманом в ночи.

Сливается киноварь с охрой,
Пылают размывы рябин.
Он хочет напиться и сдохнуть,
Но пить не умеет один.

Родная ушла и пропала,
Черны в небесах облака;
И Волга черна, и опала
Протяжна, как стон бурлака.

Он в дали земные зевает
И знает, как свет и вода:
Обратных дорог не бывает
И он не вернется туда,

Где светятся звезды и сабли
И кони встают на дыбы,
Где лучшие годы, как капли,
Впитала пустыня судьбы.

О Русь! Только пена и кипеж!
Но он еще смотрит в окно
И верит в спасенье, как Китеж,
Навеки ушедший на дно.

Дорога

В эту ночь — без родины, без Бога, без сиянья вечного огня,
Выхожу один я. Но дорога сквозь туман уходит от меня.

Убегает зло и сиротливо, в темноте уходит из-под ног,
Словно кто-то нитку торопливо в небесах мотает на клубок.

Я не верю дьяволу и Богу. «Ты не выдай, верная рука!»
И клюкой цепляюсь за дорогу, улетает верная клюка!

Я стою, растерянный, у тынов и не вижу, глядя в облака,
Как призывно Бела и Мартынов мне руками машут с Машука.

Я ругаю дьявола и Бога, только нечет выглядит как чет.
Мне под ноги падает дорога и в другую сторону ведет.

Алеша

Помню я и омут, и фарватер,
И чужой квартиры дребедень,
Где меня откачивал Ивантер,
На Адасько, в доме номер семь.

Было жалким пьяное обличье,
Время спотыкнулось и не шло.
И мое грядущее величье
На игле нарколога жило.

Тяжела сомнительная ноша,
Никому не нужен этот труд...
Но меня над пропастью Алеша
Продержал четырнадцать минут.

Снова жили клеточки и фибры...
Словно он, прощая мне грехи,
Собирал из мусора верлибра
Золотые русские стихи.

Вот здесь - очень много стихов Михаила: http://www.stihi.ru/avtor/sevapastushok

yanb.livejournal.com

Светлой памяти Михаила Анищенко-Шелехметского ~ Поэзия (Стихи, не вошедшие в рубрики)


24 ноября 2о12 года ушёл из жизни
замечательный русский Поэт
Михаил Анищенко-Шелехметский.
http://stihi.ru/avtor/sevapastushok

Много можно рассказать об этом замечательном человеке и поэте,
но лучше всего о нём расскажут его стихи - вот некоторые из них:

"Я воду ношу"
Михаил Анищенко-Шелехметский

Я воду ношу
Я воду ношу, раздвигая сугробы.
Мне воду носить все трудней и трудней.
Но как бы ни стало и ни было что бы,
Я буду носить ее милой моей.
Река холоднее небесного одра.
Я прорубь рублю от зари до зари.
Бери, моя радость, хрустальные ведра,
Хрусти леденцами, стирай и вари.
Уйду от сугроба, дойду до сугроба,
Три раза позволю себе покурить.
Я воду ношу – до порога, до гроба,
А дальше не знаю, кто будет носить.
А дальше – вот в том-то и смертная мука,
Увижу ли, как ты одна в январе,
Стоишь над рекой, как любовь и разлука,
Забыв, что вода замерзает в ведре…
Но это еще не теперь, и дорога
Протоптана мною в снегу и во мгле…
И смотрит Господь удивленно и строго,
И знает, зачем я живу на Земле.

"Худо, Ване..."
Михаил Анищенко-Шелехметский

Худо Ване, одиноко.
Он не бреется, не спит.
Над потёртой книгой Блока,
Как над пропастью стоит.
От раздумий тает парень.
Есть в стихах и тьма, и свет,
Бог и дьявол, лёд, и пламень,
А чего-то всё же нет.
Прочитав пятьсот поэтов,
Он в тетрадке пишет стих:
«У поэзии секретов
Больше нету никаких!»
Под луною плачет Ваня,
Молча мечется в ночи,
С головой уходит в плавни,
Гусем раненым кричит.
От мостков уводит лодку,
Возвращается седой,
Достаёт из шкафа водку,
Вместе с завтрашней бедой.
Головой трясёт повинной,
От беды на волосок...
Дед уже для домовины
Приготовил пять досок.
Ваня падает, как камень,
В разлитой по койке бред.
«Есть в стихах и лёд, и пламень,
А чего-то всё же нет».
И однажды, до рассвета,
Ваня вскрикнул и затих.
«У поэзии секретов
Больше нету никаких!»

"Дорога"
Михаил Анищенко-Шелехметский

Положим, просёлок, дорога,
И лес утопает во мгле…
Положим, что это не много
Для счастья на этой земле.
Положим, что это не много.
Но как хорошо, что во мгле
Есть именно эта дорога,
На именно этой земле!

"Вишенка"
Михаил Анищенко-Шелехметский

Наклонилась вишенка.
Смотрит и сопит.
Михаил Анищенко
Спит себе и спит.
День уже кончается.
Сына ищет мать.
А над ним качается
Божья благодать.
И звучит над кручами
Голос неземной:
«Это сын мой мученик,
Пьяный и босой».
И заходит солнышко
За гнилой умёт.
И всё так же матушка
Сына не найдёт.
Даром эта лишенка
Бродит по Руси.
Михаил Анищенко,
Господи, спаси…

проза и, конечно, он сам:
http://www.45parallel.net/mikhail_anischenko/

Михаил Анищенко
Сказки – религия детства
(Опыт автобиографии, фрагмент эссе)

Михаил Анищенко – это я, а, может быть, кто-то другой, умный, талантливый, добрый и нежный, входящий в меня и выходящий из меня помимо моей воли и моего желания...
Я родился в бараке сталинской поры и запомнил сиротливое тепло материнского тела, бездомный холод отцовских глаз и тиканье больших настенных часов под названием «ходики».
Здесь, в тесной лубяной комнате, я как-то странно, с недетским, гибельным восторгом, почувствовал, что человеческий возраст не определяется прожитыми летами. Произошло это в те дни, когда мама стала читать русских поэтов: сначала «Руслана и Людмилу», затем – «Валерик» Лермонтова, и что, совершенно удивительно, лирику Тютчева.

Завтра день молитвы и печали,
Завтра память рокового дня…
Ангел мой, где б души не витали,
Ангел мой, ты видишь ли меня?

В те дни я не только слышал, но и видел!
Сомнений быть не могло. У Руслана было моё лицо. Людмила любила меня и только меня.
Память рокового дня витала надо мной, и это я, а не Тютчев, брёл без веры и надежды по бесконечной русской дороге.
Через много-много лет я узнаю, что память о прошлых жизнях называют глубинной, потому что доступна она не каждому – в отличие от обычной памяти. Не знал я, конечно же, и о том, что Павел Флоренский всю жизнь дышал воздухом шестнадцатого столетия, где были истоки его веры и любви.
Потом, много позже, я буду думать о том, что жизнь человеческая не имеет ни конца, ни начала, и никто не знает, кому сколько лет.
Русские сказки, мифы и легенды были как будто растворены в молоке моей матери. Припадая к её груди, я вбирал в себя любовь к России. Эта Россия, как и материнское молоко, была безмолвной, безымянной, безнадёжной, застенчивой, невидимой, предназначенной только для меня одного.
Сказки – единственная религия моего детства.
Помнится, я любил забираться на материнские колени, и она, поглаживая меня по голове, начинала рассказывать самые необыкновенные, самые волшебные истории, когда-либо просиявшие в потёмках человеческих судеб.
Все свои истории она завершала одними и теми же словами: «Главное, никогда ничего не надо бояться. Сначала надо пойти, а полюбить и поверить можно потом».
– Я никогда ничего не буду бояться, мама! – отвечал я со слезами на глазах.
К пяти моим годам мама стала пересказывать мифы и легенды различных древних народов. Не знаю почему, но самое сильное впечатление на меня произвела история любви Тристана и Изольды, королевы с золотыми волосами.
– А Тристан ответил, – шептал я, вжимаясь в мамины колени: – «Да исполнится уготованное Господом, будь то жизнь или смерть. Не знаю, что будет, но знаю, что такая смерть меня нимало не страшит. И если погибелью моей станет Изольда, я с радостью пойду и на вечную смерть».
Уже в пять лет я решил, что буду достоин такой любви и такой смерти.
Когда мне было шесть лет, бабушка, вдова погибшего на войне комиссара танкового корпуса, взяла меня в невероятное путешествие в Сибирь. Тогда, сидя у окна вагона, я впервые вобрал в себя великие просторы моей Родины. В городе Сталинске мы жили в стареньком финском доме. Я тяжело заболел ангиной и воспалением лёгких, в горячечном бреду прокусил грелку с кипятком и обварил себя от губ до живота. Мучаясь от боли, я не выпускал из рук беленький двухтомник Аркадия Гайдара и плакал над осколками голубой чашки, и задыхался от счастья, когда Чук и Гек слушали куранты Спасской башни.

Дальнейшая жизнь складывалась как у всех. Школа меня не обрадовала. В это время я уже прочитал «Графа Монте-Кристо» и начал писать роман о пяти мушкетёрах. Первая учительница заставляла меня читать по слогам, а я умел читать так же хорошо, как и она. Так я впервые столкнулся с человеческой ненавистью. Однажды она не отпустила меня в туалет, и вскоре классная комната наполнилась запахом детской неожиданности.
Мне захотелось расплакаться, расхохотаться и больше никогда не жить на этой земле.
Но в школу приходилось ходить каждый день. От нашего дома до неё было больше километра. Раньше я мог лететь над дорогой, мог любоваться синим лесом на севере от меня, Бабушкиным озером, где мы с отцом большими самодельными сачками ловили циклопов для аквариумных рыбок….
Теперь эта дорога превратилась в бесконечную дорогу страдания и страха.
Целый год во мне сидел страх, как будто всю человеческую жизнь я видел до того, как появился на свет.
Казалось, что моё детство давно уже перевалило через сто лет; что мои зубы выпадают не от того, что так бывает у всех детей, а от того, что я, как усталый Пушкин, пережил все свои желания и разлюбил все свои мечты.
Может быть, именно тогда я стал писать стихи? Не помню, я ничего не помню о многих последующих годах!
И вот только теперь, на исходе жизни, я пишу неизвестно откуда взявшиеся стихи и понимаю, что таким образом бог попустил мне вспоминать свою жизнь. А, может быть, жизни…

Не прогляди поэта, Россия!
(Евгений Евтушенко о Михаиле Анищенко)

Для всех нас и Пушкин, и Лермонтов, и Есенин, и Анна Ахматова, и Пастернак, и Маяковский – это живые, близкие люди, хотя нам известно и про их слабости и недостатки, которые мы им прощаем, как своей родне.
Прозаики же очень редко воссоздают себя полностью. Мы порой запутываемся в их характерах, а вот у больших поэтов всё как на детской открытой ладошке. Знаете, почему у нас после стольких постшестидесятнических поколений никак не могут появиться «красивые, двадцатидвухлетние»? Да потому что они играют в прятки с читателями, вместо того чтобы открыть свою душу, свою жизнь, свою любовь, таятся, ускользают, избегают исповедальности – и интимной, и гражданской, – и как же можно почувствовать их родными людьми, то есть русскими национальными поэтами?
И вот появился поэт, далеко не 22-летний, но красивый своей мудрой детской исповедальностью, поэт не случайный в компании таких бесстрашно бескожих людей, с ханжеской точки зрения, непутевых, зато умевших быть нежными к родине, женщинам и природе, как Сергей Есенин, Николай Рубцов, да и Веничка Ерофеев. Есть у Михаила Анищенко черты и других сильных поэтов – Юрия Кузнецова и Сергея Клычкова, но всё это не вычитанное, а вчитанное.
Когда я прочёл три его стихотворения, напечатанные Олегом Хлебниковым, то сразу понял, что наконец-то пришел долгожданный большой русский поэт. Михаил Анищенко – лучший подарок читателям поэзии за последние лет тридцать, если не больше.
Михаил родился в рабочей семье. Родители были литейщиками, да и он сам – поначалу. Но крестьянская кровь предков сказалась в характере, потянула к природе, к народным песням, а потом уже и к собственным стихам. В 1977 году его приняли в Литинститут. В 1979-м вышла в Самаре первая книга – «Что за горами». ЦК комсомола дал ему премию Николая Островского. Комсомольским боссам требовались поэты, которых можно было бы выставить против шестидесятников. Но Анищенко не давался в руки,
как, впрочем, и Рубцов, с которым у меня была самая братская дружба.
Но, как Есенина и Рубцова, московская псевдобогемная воронка закрутила, завертела Мишу. Его трижды исключали из института – за что, объяснять не надо, – и он получил диплом лишь в 1988 году. Каким-то образом во время перестройки стал одним из помощников самарского мэра. Но, увидев, как люди не выдерживают испытания властью и деньгами, проникся идиосинкразией к политике. Уехал в деревню, несколько лет пытался жить одним огородом. Раздражал своей откровенностью и непохожестью тех, кто любит паханствовать. Из зависти и в отместку его начали преследовать, даже избили. Когда я дозвонился до него и спросил, чем он занимается, невесело ответил: «Бомжую…» А потом прислал мне две дискеты со стихами – одно лучше другого…
Такие люди иногда валяются на дорогах.
Но такие поэты на дороге не валяются.
Не прогляди этого поэта, Самара. И ты не прогляди, Россия. Мы же тебя называем Россией-матушкой. Так будь матерью своим поэтам.

Евгений Евтушенко

Первоисточник:
«Новые известия», 3 августа 2007 года,
статья «Веничка Ерофеев из Самары»

Мелькнул на Сайте метеором,
но как же ярок его след!

Не мне писать стихи о том,
кто Волгой-матушкой в стихах пролился,
кого увёз в туман паром,
откуда им не возвратиться.

И всё же, всё же строчек грусть
на гладь реки ложится плачем,
скорбит сегодня тихо Русь,
свернувшись с горечка в калачик.

Скорбит, скорбит, язык скорбит,
что им вытаскивался к свету,
с ушедших в глушь и мрак орбит,
с забитых сленгами кюветов.

Скорбит страна и я скорблю
по чисто русскому Поэту
и не стыжусь сказать: "люблю"
тому, кто Русь вытаскивал из гетто.

Рад, что успел прикоснуться к творчеству Михаила ещё при жизни.
Вдвойне рад, что успел с ним пообщаться и даже поспорить.
Искренне сражён и огорчён его столь неожиданной и преждевременной смертью.
Скорблю со всеми.

24-25.11.2012г

www.chitalnya.ru

Памяти Михаила АНИЩЕНКО

По Артюру Рембо


Когда опять здесь стадо соберется,
Глаза и юбки низко опустив,
Из-за кулис божественных прольется
Из века в век заученный мотив.
Опять зажгут заплаканные свечи
И на земле забытые рабы
Начнут клонить измученные плечи,
Начнут крестить безжизненные лбы.
И так всегда — зареванные бабы
Суют детей раскрашенным богам,
Юродивые ползают, как крабы,
Грозя каким-то призрачным рогам.
Пропахшие прокисшими супами,
Старухи деревянные до пят,
За смрад души, изъеденной клопами,
За все, за все Христа благодарят.
За все, за все — за слезы и увечья,
За слепоту, за пролитую кровь,
За немоту, за проруби злоречья,
За веру, утопившую любовь.
И так всегда — от века и до века.
Кромешный ад ликует неспроста.
Я не нашел живого человека
У бледных ног распятого Христа.
Одни попы, качая животами,
Плывут в дыму придуманного дня.
Дорога в ад — усыпана цветами,
Растущими из вечного вранья.
Вблизи от храма птицы не летают,
Не пьют жуки студеную росу.
Здесь даже с кленов листья опадают
На две недели раньше, чем в лесу.
Чиновники
Они прижились у подножия правил,
Они научились подолгу молчать.
Круги под глазами, как будто поставил
На каждую морду антихрист печать.
Как ртуть тяжелы ядовитые чресла,
Глаза, как гнилушки в могильной черни.
Их кожа становится кожею кресла,
Но кожу меняют, как змеи, они.
Они, как грибы на жаре, пропадают,
Зеленая плесень им красит виски.
Когда они дышат, — цветы опадают
И жабы кричат от безумной тоски.
Они управляют делами мирскими,
Они не выносят ветров и невежд.
Тяжелые папки лежат перед ними,
Как будто гробы для убитых надежд.
Чиновники млеют в объятиях лени,
Улитки, как слёзы, ползут по щекам.
Болотною ряской покрыты колени,
Лишайник ползет по холодным рукам.
Но если придется им встать над собою,
Когда вы случайно войдете в их сон,
Они станут яростью, пулей, метлою
И подлостью низкою, словно поклон.
Бегите, бегите скорее, бедняжки,
Забывших о жизни, живые не злят.
А то их медали, погоны и пряжки,
Любого заблудшего испепелят.
Блеснет в темноте золотая коронка,
Слепого презрения хлынет поток,
И вас поглотит вихревая воронка,
И сделает пеплом невидимый ток.
Потом, как огромные черные птицы,
Опустятся снова они на места.
Но будут их мертвые губы кривиться,
Как губы упавшего с неба Христа.
А позже, оттаяв уже, на закате,
За вечным безмолвьем высоких столов
Приснится им рай и резные кровати,
И кресла из меха седых облаков.
Приснятся им девочки в солнечном небе,
И руки, и губы, кричащие «Да!»,
Но член, как засохший соломенный стебель,
Во тьме их штанов не встает никогда…

tearful-sky.narod.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.