Стихи анатолий аврутин


Анатолий Аврутин. Любимые стихи (10). Часть 1: neznakomka_18 — LiveJournal

Сегодня открыла для себя новое имя и познакомилась с замечательными стихами выдающегося поэта Анатолия Аврутина. Все утро взахлеб читала его стихи. Давно не получала такого наслаждения от настоящей поэзии.

Анатолий Юрьевич Аврутин (род. 3 июля 1948, Минск) — русский поэт, переводчик, публицист, литературный критик Беларуси. Имеет множество наград, лауреат нескольких десятков премий.

Название "Поэт Анатолий Аврутин" в 2011 году присвоено звезде в Созвездии Рака.

***

Мне казался февраль
        воплощением дерзостной муки,
Мне казалось – отныне
       все грешное разрешено.
Если снег на дворе…
Если снова такие минуты,
Что страна и судьба
      умещаются в это окно.
А вдали – как всегда! –
      чередою безлистые клены,
И в крылечке все та же,
      поющая тихо доска…
Но какой горизонт!
Но какой горизонт просветленный!
И до полного сходства –
      каких-то четыре мазка.
И вбирая в гортань
      подмороженный привкус рябины,
И по стареньким сходням
      сбегая почти напрямки,
Я все слышу гудки за дорогой –
      короткий и длинный –
И манят, и тревожат
      далекие эти гудки.
Занеможется вдруг…
Занеможется и закричится…
Ого-го! Месяц ясный,
      а жизнь-то еще ничего!..
И появится в небе
      какая-то странная птица,
И подхватит стоусто,
      подхватит твое: «Ого-го-о!»
А потом – тишина!
А потом и хмельно, и не сладко.
До заплаканной свечки
      невольно сужается свет.
И во мгле не понять –
      то ль в снегу затерялась перчатка,
То ль вчерашняя птица
      когтями оставила след?..

***
Да, мы такие...Нечего пенять.
Уходят божества. Минуют сроки.
Но вновь: "Умом Россию не понять..."
Но вновь: "Белеет парус одинокий..."

С какой бы скорбной думой на челе
Мы не брели сквозь ужас и забвенье,
Опять: "Свеча горела на столе..."
Опять: "Я помню чудное мгновенье..."

И сам, итожа свой последний час,
Короткий путь служения земного
Прошепчешь чуть дыша: "Я встретил Вас...",
"Я встретил Вас..."
И больше ни полслова.

***
Заслушавшись молчанием твоим,
В неслышном крике будто цепенею.
И черный шарф удавкой давит шею,
Как знак любви, в которой нелюбим.

Как знак любви… Как тяжко отличить,
Где золото, где только позолота,
Где истина, где истовое что-то,
Где нитка, где не рвущаяся нить.

Пусть душит крик, судьбе равновелик,
В напрасной тишине не слышно крика –
Она сама судьбе равновелика,
Которая, по сути, тоже крик…

Что мне теперь? В знобящий час ночной
Лишь на портретах всматриваться в лица.
И цепенеть… И криком становиться…
А если так, то, значит, и судьбой…

* * *
Эх, с каким остервенением стирала,
Сколько вывернула в ванную всего,
Как выкручивала, тёрла, выжимала
Изо всех пододеяльников его.

Колыхалась над тазами двоеруко,
Подливала освежителя вдвойне,
Чтоб ни запаха, ни отзвука, ни звука
Не застряло в неповинной простыне.

На балконе вытрясала одеяло,
Колотила выбивалкой, а потом
Всё утюжила, да так утюг швыряла,
Будто вслед ему швыряла утюгом.

Даже тапочки и те вспорола шилом,
И забросила в помойку, на откос.
Только розу почему-то засушила --
Ту, что перед расставанием принес…

***

Съёжился день… Журавли улетели.
В свете померкшего дня
Тихо сопит на несмятой постели
Мальчик, забывший меня.

Мечется время… То камни, то комья…
Там, в параллельном краю,
Кроткая женщина бродит, не помня
Про позабытость мою.

То ли от ревности, то ли из мести,
То ли устав от потерь,
Если и встретимся, не перекрестит,
Вновь провожая за дверь.

Я б ей шепнул: «Как опять молода ты,
Как я мгновению рад!..»
Только утраты, утраты, утраты –
Целая вечность утрат.

Каждая – прежней утраты огромней –
Страсти… Записочки… Пыл…
Только одно мне останется – помнить,
Что я их всех позабыл.

И не сдаваясь житейским громадам
Даже в свой жертвенный час,
Так и брести мне с невидящим взглядом
Мимо невидящих глаз.

* * *
Эх, неужели, неужели
Моя любимая в постели
С каким-то странным человеком,
Который ей -- законный муж?..
И отражается во взгляде
Его -- со страстью! -- бога ради…
Не вырывается… Не бьется…
И улыбается к тому ж…

Ведь повторяла: «Милый… За́ю…
Тебе я с мужем изменяю…
И всякий раз потом -- без кожи!--
Днем перед зеркалом реву.
Как будто солгала святому…»
А я мечусь, мечусь по дому --
Зачем-то пью, зачем-то плачу,
Зачем-то грежу наяву.

Он обхватил ее за плечи…
К чему, к чему мне эти речи?
Они ведь венчаны… Всевышним
Она назначена ему.
Без счета чарку поднимаю,
Но все равно не понимаю --
Ну, почему такая мука,
Ну, почему?.. Ну, почему?..

За стенкой воет ветер зимний
И от себя куда уйти мне?
Моя… Любимая… Другому
Дари́т судьбу и бытиё.
Я -- третий лишний… Хата с краю…
Молю… Зову… Не понимаю,
Зачем сквозь боль и расстоянье
Ловлю дыхание твое?

***
Веранда. Полдень. Дождь отвесный.
На всем напрасности печать.
И мне совсем не интересно
От женщин письма получать.

Хотя лежит на стуле венском,
Не раз прочитано, не два,
Письмо, где крупный почерк женский,
Где очень грешные слова.

Грешил… Грешу… И словом грешным
Меня случайно не пронять.
Но этот голос безутешный
Мне вдруг почудился опять.

Как не поверить этой муке,
Не отозваться, не дерзнуть?
А эти скрещенные руки,
Напрасно прячущие грудь…

А этот ворот, ставший тесным,
Ладонь, где жилки – на просвет?
Веранда… Полдень… Дождь отвесный…
И этим письмам – тридцать лет…

***
Накинь вуаль, когда погаснет свет
В моих очах… И этим тайну выдай
Двух таинств, двух просторов, двух планет,
Не защищенных Богом и Фемидой.

Не опускай истерзанных очей,
Услышав колкий шепот за спиною.
Я был ничей… И снова стал ничей…
Кто виноват?.. Я сам тому виною.

А что толпа? Толпа всегда слепа,
Толпе и на кладбище горя мало.
Накинь вуаль… Пусть думает толпа,
Что ты хоть миг, но мне принадлежала…

***

Пусть скачет жених – не доскачет!
Чеченская пуля верна.

Александр Блок, 1910г.

Четвертый час… Едва чадит жасмин.
Бессонница… Рассвета поволока.
И чудится, что в мире ты один,
Кто этакой порой читает Блока.

Причем тут Блок? Талантливый пиит,
Скончался молодым… В своей постели.
Тем лучше – как Есенин, не убит,
Как Мандельштам, в ГУЛАГе не расстрелян.

У нас проблемы новые, свои,
И с блоковскими сходятся едва ли --
Кто пробовал то «золото аи»,
Кто незнакомкам розы шлет в бокале?

Блок это Блок!.. Прозрение не лжет,
Какие бы ветра вокруг ни дули.
Прошло столетье… Вновь десятый год…
Не доскакал жених… Чечня… И пуля…

***
…И выдох мой пускай зовется Русью,
И пусть зовется Русью каждый взгляд.
Вберу я Русь в зрачки… И не согнусь я,
Когда враги согнуться повелят.

А Русь моя пускай зовется мною,
Я – щит ее, она мне – тоже щит.
Я заболею – скажется больною,
Я возлечу – пусть тоже возлетит.

И будем мы парить над миром тленным,
Парить в больной, раздумчивой тиши.
Совсем одни, одни во всей вселенной,
Лишь я и Русь… А больше – ни души…

neznakomka-18.livejournal.com

Анатолий АВРУТИН. НЕСТЕРПИМАЯ МУЗЫКА. Стихи

 

Анатолий АВРУТИН

НЕСТЕРПИМАЯ МУЗЫКА

 

* * *

Серебряный ветер врывается в дом из-под шторы,

Чумная газета от ветра пускается в пляс.

И чудится Гоголь… И долгие страшные споры,

Что вел с непослушным Андрием чубатый Тарас.

 

И что-то несется сквозь ночь… На тебя… Издалёка…

И тайно вершится не божий, не праведный суд.

И чудятся скифы… И черная музыка Блока…

Кончаются звуки… А скифы идут и идут.

 

Полночи без сна… И едва ли усну до зари я…

Приходят виденья, чтоб снова уйти в никуда.

И слышно, как бьется пробитое сердце Андрия,

И слышно, как скачет по отчим просторам Орда.

 

На мокнущих стеклах полуночных фар перебранка,

И тени мелькают – от форточки наискосок.

А где-то, как некогда, тихо играет тальянка,

И в душу врывается старый, забытый вальсок…

 

Полоска рассвета, как след от веревки на вые…

Задернется штора… Отныне со мной навсегда

Года роковые, года вы мои ножевые,

Почти не живые, мои ножевые года.

 

Всё смолкнет внезапно…

Поверишь, что лопнули струны.

Спохватишься – где он, главу не склонивший редут?

Иное столетье… И это не скифы, а гунны,

Зловещие гунны в тяжелых доспехах идут…

 

* * *

Октябрь… Во мгле ощетинились ели,

Потупила женщина раненый взгляд.

Намокли кусты… Журавли улетели.

А я всё хочу воротиться назад.

 

Туда, где туман над тропинкою ранней,

На луг васильками стекли небеса,

Где первые искорки робких желаний,

Зрачок о зрачок! – высекают глаза.

 

Где плющ закурчавился возле беседки,

Где гроздья рябины кровавят закат,

Где чахлое солнце повисло на ветке,

А я все хочу воротиться назад.

 

Туда, где поспела уже ежевика,

Где осы роятся … Ужалят… Не трожь!

И где позади журавлиного крика

Несжатой полоскою стелется рожь.

 

Где сад сторожит дед с берданкою злющей,

Где все заголовки нахально кричат

О светлом пути, о счастливом грядущем…

А я всё хочу воротиться назад.

 

* * *

Золотистым нерезким просветом

Осень тихо на кроны сползла.

И такое явилось при этом,

Что в душе – ни печали, ни зла.

 

Осветила… Зажгла… Заалела…

Утолстила нагие стволы.

У хатенки, что никла несмело,

Сразу сделались ставни белы.

 

И среди векового раздора,

Где овраг, запустенье и глушь,

Чей-то голос запел без укора,

Будто вспомнив июльскую сушь.

 

Ну а после, чуть солнце в печали

Утонуло средь пней и грибниц,

Долго птицы о чем-то кричали,

Хоть казалось, что нет уже птиц…

 

* * *

О, женских имен нестерпимая музыка!

Как много их было, как мало осталось!

Но каждое делало чуть седоусее,

Но каждое тихо ночами шепталось.

 

Одни оглушали звучаньем тревожащим,

Другие горчили в набухшей гортани.

– Зачем я их помню? – твердил себе. – Вот еще…

Марина, Валюшенька, Олечка, Таня…

 

Записки… Улыбочки: «Будьте серьезнее…

Я замужем, мне флиртовать не пристало…».

И долго болело – напрасное, позднее:

«Эльвира…». И глухо звучащее: «Алла…».

 

А дома ждала меня женщина хмурая,

С глазами, в которых таилось такое,

Что взглядом проплачет: «Какая же дура я!..».

И ходишь, и молишь: «Ну, Зоенька… Зоя…».

 

Зароешься носом в роскошные волосы,

Смиренно попросишь тряпчонку для пыли…

Тайком к телефону… И тихо, вполголоса:

«Хорошая, вы так давно не звонили…».

 

Достанешь порою блокнотик зелененький,

Где блеклые строчки видны еле-еле…

Неведомо где и Марины, и Оленьки,

И все телефоны давно устарели.

 

А в женщине встречной, судьбою зашуганной,

Узнаешь вдруг ту, что казалась святою,

Но женщина только посмотрит испуганно,

И, взгляд опустив, обойдет стороною…

 

* * *

Узколицая тень всё металась по стареньким сходням,

И мерцал виновато давно догоревший костер…

А поближе к полуночи вышел отец мой в исподнем,

К безразличному небу худые ладони простер.

 

И чего он хотел?.. Лишь ступней необутой примятый,

Побуревший листочек все рвался лететь в никуда.

И ржавела трава… И клубился туман возле хаты…

Да в озябшем колодце звезду поглотила вода.

 

Затаилась луна… И ползла из косматого мрака

Золоченая нежить, чтоб снова ползти в никуда…

Вдалеке завывала простуженным басом собака

Да надрывно гудели о чем-то своем провода.

 

Так отцова рука упиралась в ночные просторы,

Словно отодвигая подальше грядущую жуть,

Что от станции тихо отъехал грохочущий «скорый»,

Чтоб во тьме растворяясь, молитвенных слов не спугнуть…

 

И отец в небесах…

И нет счета все новым потерям.

И увядший букетик похож на взъерошенный ил…

Но о чем он молился в ночи, если в Бога не верил?..

Он тогда промолчал… Ну а я ничего не спросил…

 

* * *

Шепоткам назло, глазам колючим,

Недругам, что ждут невдалеке,

Я пишу на русском, на могучем,

На роднящем души языке.

 

Я пишу… И слышится далече,

Сквозь глухую летопись времен,

Исполинский рокот русской сечи,

Звонниц серебристый перезвон.

 

И живот в бою отдав за друга,

Друг уходит в лучшие миры…

И по-русски просит пить пичуга,

И стучат по-русски топоры.

 

И рожден родного слова ради,

Будет чист прозренья чудный миг,

Как слезинка кроткого дитяти,

Что стекла на белый воротник…

 

* * *

                     Валерию Хатюшину

Мы пришли в этот мир

Из холодных квартир,

Где под примус скворчала картошка,

Где за стенкою жил отставной конвоир,

Всё приученный слушать сторожко.

Где динамик хрипел от темна до темна

И нигде его не выключали –

Вдруг внезапно объявят, что снова война

И по радио выступит Сталин?..

Этот круглый динамик меня одарил

Знаньем опер, столиц и героев.

Душу «Валенки» грели,

«Орленок» парил,

И танкистов-друзей было трое…

А Утесов хрипел нам про шар голубой,

Но мы знали – объявят тревогу,

И пойдем «на последний, решительный бой»,

Так что, «смело, товарищи, в ногу…».

А теперь ни динамиков нет, ни святынь…

И давно нет в быту керосина.

Телевизор посмотришь: «Нечистая, сгинь…».

Где был дух, там одна Хиросима.

Слышу старых друзей голоса из-под плит –

Им так больно, что мир разворован!

И отрада одна – белый аист летит

Все же выше, чем каркает ворон…

 

* * *

Догорала заря…Сивер выл над змеистым обрывом,

Умерла земляника во чреве забытых полян…

А он шел, напевая… Он был озорным и счастливым…

– Как же звать тебя, милай?.. И вторило эхо: «Иван…».

 

Он шагал через луг… Чертыхаясь – несжатой полоской,

Ну а дальше, разувшись, по руслу засохшей реки.

– И куда ты, Иване? – Туда, где красою неброской

Очарован, стекает косматый туман со стрехи…

 

– Так чего тут искать? Это ж в каждой деревне такое,

Это ж выбери тропку и просто бреди наугад.

И увидишь туман, что с утра зародясь в травостое,

Чуть позднее стекает со стрех цепенеющих хат…

 

Эх, какая земля! Как здесь всё вековечно и странно!

Здесь густая живица в момент заживляет ладонь.

Здесь токует глухарь… И родится Иван от Ивана –

Подрастет и вражине промолвит: «Отчизну не тронь!».

 

Нараспашку душа… Да и двери не заперты на ночь.

Золотистая капля опять замерла на весу…

– Ты откуда, Иван? – Так автобус сломался, Иваныч,

Обещал ведь Ванюшке гостинца… В авоське несу…

 

* * *

                       А я любил советскую страну…

                                      Геннадий Красников

Скорей не потому, а вопреки,

Что над страной моей погасло солнце,

Я вас люблю, родные старики,

Матросова люблю и краснодонцев.

 

О, сколько было строек и атак

В моей стране, исчезнувшей!.. Однако

Ее люблю, не глядя на ГУЛАГ

И несмотря на травлю Пастернака.

 

Теперь она отчетливей видна,

Там дух иной и истинность – иная,

Где радио хрипело допоздна,

Что широка страна моя родная.

 

Мне до сих пор ночами напролет,

Из памяти виденья доставая,

Русланова про «Валенки» поет

И три танкиста гонят самураев…

 

Там Сталинград еще не Волгоград,

Там «Тихий Дон», там песенное слово.

И в ноябре, как водится, парад –

Под первый снег… В каникулы… Седьмого…

 

Мне в детские видения слова

Впечатались, чтоб нынче повториться:

«Столица нашей Родины – Москва…»

Я там же… Не Москва моя столица…

 

Смахну слезу… На несколько минут

Прижмусь щекой к отцовскому портрету.

Седьмое ноября… У нас – салют…

Во славу той страны, которой нету.

 

* * *

Что лучше – слава иль безвестность?..

Я к лишним спорам не привык,

Мне мама – русская словесность,

Отец мне – русский мой язык.

Так и живу в краю прозрений,

Где воинство – певучесть строк,

Где вся политика – Есенин,

А вся величественность – Блок.

Где словом жалуют на царство,

Где бессловесен пистолет,

Где слово – высшее бунтарство,

И жизнь, и музыка, и свет…

 

* * *

Такое вот имя – Ирина, Арина…

Слегка – журавлино, слегка – голубино,

Слегка снегопадно, слегка февралёво,

Но вечно – небесного чувства основа.

 

Ирина – Арина… Ирина – Арина.

Глаза обманувшие смотрят невинно.

А как вы хотели, чтоб очи глядели,

Когда в них горят золотые апрели?

 

Ирина – Арина, Ирина – Арина…

О, как бы скрипела под нами перина,

Когда б ты явилась, безбрежно нагая,

К себе – от себя – стороной убегая…

 

Ирина – Арина… Как шепчутся звуки

Моих непростительных боли и муки,

Как жаждется имя шептать, задыхаясь,

И снова грешить – не стыдясь и не каясь.

 

Ирина – Арина… Взгрустнулось немного.

Мне поздно влюбляться… И ты – недотрога.

Напрасные грёзы во всем виноваты.

И нет никого… Только простыни смяты…

 

* * *

Когда подступает обид череда,

И мир покидают хорошие люди,

Я в миг роковой вспоминаю всегда,

Что лучше не будет…

 

И в небе напрасную птицу слежу,

И взгляд мне звезда обжигает всевластно.

Но я всё о том же твержу и сужу –

Мол, всё не напрасно…

 

Никем не отменится час роковой…

И слепо бредя по пузырчатой луже,

Шепчу еле слышно: «Гордись, что живой…

Бывает и хуже…».

 

Пусть целит судьба, чтоб ударить под дых,

И звезды тускнеют в неоновом свете,

Пусть ветер свистит в колокольнях пустых,

Он все-таки ветер…

 

* * *

                         Свеча горела…

                             Борис Пастернак

Дрожат небесные лучи

Меж тонких веток.

Судьбу с реальностью сличи –

И так, и этак…

 

Мерцает тихо вновь и вновь

Средь снегопада

Свеча-судьба, свеча-любовь,

Свеча-отрада.

 

И невозможно оторвать

Свой взор усталый,

Следя – струится благодать

Над снегом талым.

 

Всё бренно… Ниточка слаба,

Но длят мгновенья

Свеча-печаль, свеча-судьба,

Свеча-прозренье.

 

Куда ни глянь, чего ни тронь –

В любовном стоне

Пусть тонет женская ладонь

В мужской ладони.

 

И пусть не меркнут в толще лет,

Средь лжи и смрада,

Свеча-закат, свеча-рассвет,

Свеча-отрада…

 

* * *

                     …что русский исход тяжелей, чем еврейский исход…

                                                       Надежда Мирошниченко

А время кричало в пустом и безветренном поле,

Что русский исход тяжелей, чем еврейский исход.

И аист кружил… Он в полете не думал о воле –

Не думает вовсе о воле свободный народ!..

 

И что-то мешало идти и не думать о бренном,

И что-то велело укрыться в свое забытьё.

А это Россия торопко струилась по венам,

В висках выбивая росистое имя свое.

 

И что-то гудело в далекой, не хоженой чаще,

Да так, что казалось – вот-вот и уже бурелом…

Но аист летящий, но аист о чем-то кричащий,

Взрезал беспросветность своим осторожным крылом.

 

И вроде светлело… Все больше являлось народу –

Следили за птицей, чубы к поднебесью задрав.

И вброд перешли они стылую черную воду,

Что в скользких обломках несла очертанья держав.

 

И даль содрогнулась… И что-то вдали заалело.

И плечи не гнулись под вечное: «Мать-перемать…».

А тело болело… Да в венах Россия гудела,

И в тромб собиралась, готовая сердце взорвать…

 

ПРОЩАНИЕ С АВГУСТОМ

Позднее светает… Уносят тепло

Смущенные аисты.

Пока что не осень, но время пришло

Прощания с августом.

 

Молоденькой прелью пропахший овраг

Грустит в одиночестве.

Приходит к нему только Ванька-дурак…

Растрёпа… Без отчества…

 

Чадит костерок.

– Подходи, посидим –

Вот здесь, под березою…

Но Ванька питается духом грибным

И дымкою розовой.

 

– Эй, Ванька, чего это в душах свербит,

Вот ёлки зеленые!

Он лишь отмахнется и что-то бубнит

Свое, забубённое.

 

О чем ни спроси, Ванька врать не мастак:

«Не знаю… Не ведаю…».

Прощается с августом Ванька-дурак,

А мы тут с беседою.

 

Тридцатое августа… Голос далёк.

Редеет дубравушка.

А истину знают лишь ванькин киёк

Да вдовый журавушка.

 

* * *

Чуть курчавится дым от воткнутой в салат папиросы,

Не идет разговор… И не пьется… И мысли не в лад.

Все ответы даны… Остаются все те же вопросы:

«Что же делать теперь?..». И, конечно же: «Кто виноват?».

 

Да, характер таков у смурного от жизни народа,

Всё: «Авось, перебьемся… Авось, доживем до поры…».

Будут мёд добывать, а себе не останется меда,

Воздвигают палаты, а хаты кривы и стары.

 

Угорая в чаду, что дарит позабытая вьюшка,

Всё боятся чего-то и вечен тот давящий страх.

Но наутро из хаты – чуть свет! – выбегает девчушка,

И сама, как росинка, и солнце несет в волосах.

 

И ее узнают и деревья, и рыбы, и птахи,

И листок золоченый всё тщится в ладошку слететь…

Крикнет: «Папа, гляди!..». И отцы забывают про страхи,

И шеломистый купол на Храме спешит золотеть.

 

Засочится смола вдоль недавно ошкуренных бревен,

Мужики пожалеют, что вечером слабо пилось…

– Кто виновен? – спроси. И ответят: «Никто не виновен…».

– А что делать-то нужно? – Так выживем, людцы… Авось…».

 

* * *

Первое августа. Завтра Илья.

Серым дождям ни конца, ни начала.

Сохнет-не высохнет стопка белья,

Что накануне жена настирала.

 

Лето на позднем своем рубеже,

Сколько Илью ни зовите Илюшей…

И поселяется осень уже

Первого августа в стылую душу.

 

Значит, мне старые книги листать,

В небе выискивать светлые пятна.

Значит, мне с птицами вдаль улетать,

Точно не зная – вернусь ли обратно?..

 

* * *

Разбавляешь памятью вино

Или же вином разводишь память…

По большому счету, все равно –

Падать в пропасть или в бездну падать.

 

И когда рассыплется блокнот,

Из случайно выпавшей записки

Донесется целый хоровод

Голосов, чарующих и близких.

 

Память-память… Зыбкая стена—

Ни туда, в забвенье, ни оттуда.

Отзовутся разве без вина

Памяти капризные причуды?

 

Может, чай? Какой, простите, чай,

Если день такой сегодня странный,

Если огнегрудая печаль

Булькает в граненые стаканы.

 

Бьется синим – жилка у виска,

Розовеет юность – рядом, близко.

И чернеет серая тоска,

И кружится желтая записка.

 

* * *

Средь вселенского накала,

Впереди высоких вод,

Что-то тайное звучало,

Подпирая небосвод.

 

Очищали эти звуки

Весь внимающий распах

И от боли, и от муки,

И от горечи в зрачках.

 

И внимало божье око

Гулу, шедшему извне,

Чтоб светло и одиноко

Раствориться в тишине.

 

От листвы ржавела бровка,

Божий свет сдувало с плеч…

И по зернышку, неловко,

Но проклевывалась речь.

 

* * *

Хоть и солнечно, иней белеет,

Ну а листья летят и летят

Над пустой и безлюдной аллеей –

То ли вкось, то ли вкривь, то ли в лад…

 

И с какой-то неясною силой

Изменяя их стылый полет,

Ветер северный, ветер унылый,

Об оставленных гнездах поет.

 

Он поет, разбиваясь о сучья,

Быстролётно обшарив дупло,

В нем какая-то хитрость паучья,

Для которой пространство мало.

 

А листва, а листва заревая,

Среди парка, что грустен и нем,

Всё кружится, полет продлевая,

Всё кружится, не зная зачем…

 

 

denliteraturi.ru

Анатолий АВРУТИН. ЕСЛИ ВДРУГ НА ЧУЖБИНУ… Стихи

 

Анатолий АВРУТИН

ЕСЛИ ВДРУГ НА ЧУЖБИНУ…

 

ГРУШЕВКА

Стирали на Грушевке бабы,

Подолы чуток подоткнув.

Водою осенней, озяблой,

Смывали с одежки войну.

 

Из грубой дощатой колонки,

Устроенной возле моста,

Прерывистой ниточкой тонкой

В корыта струилась вода.

 

От взглядов работу не пряча

И лишь проклиная ее,

Стирали обноски ребячьи

Да мелкое что-то свое…

 

И дружно глазами тоскуя,

Глядели сквозь влажную даль

На ту, что рубаху мужскую

В тугую крутила спираль…

 

* * *            

...Наш примус всё чадил устало,

Скрипели ставни… Сыпал снег.

Мне мама Пушкина читала,

Твердя: «Хороший человек!».

Забившись в уголок дивана,

Я слушал – кроха в два вершка, –

Про царство славного Салтана

И Золотого Петушка…

В ногах скрутилось одеяло,

Часы с кукушкой били шесть.

Мне мама Пушкина читала –

Тогда не так хотелось есть.

Забыв, что поздно и беззвёздно,

Что сказка – это не всерьез,

Мы знали – папа будет поздно,

Но он нам Пушкина принес.

И унывать нам не пристало

Из-за того, что суп не густ.

Мне мама Пушкина читала –

Я помню новой книжки хруст…

Давно мой папа на погосте,

Я ж повторяю на бегу

Строку из «Каменного гостя»

Да из «Онегина» строку.

Дряхлеет мама… Знаю, знаю –

Ей слышать годы не велят.

Но я ей Пушкина читаю

И вижу – золотится взгляд…

 

ВДАЛИ ОТ РОССИИ

Вдали от России

               непросто быть русским поэтом,

Непросто Россию

                   вдали от России беречь.

Быть крови нерусской…

             И русским являться при этом,

Катая под горлом великую русскую речь.

 

Вдали от России

                   и птицы летят по-другому –

Еще одиноче безрадостно тающий клин…

Вдали от России

                   труднее дороженька к дому

Среди потемневших,

                    среди поседевших долин.

 

Вдали от России…

              Да что там – вдали от России,

Когда ты душою порой вдалеке от себя…

Дожди моросили…

              Дожди, вы у нас не спросили,

Как жить вдалеке от России, Россию любя?..

 

Вдали от России

                    круты и пологие спуски,

Глухи алтари,

             сколь ни падай в смятении ниц.

Но крикни: «Россия» …

                  И эхо ответит по-русски,

Ведь русское эхо нерусских не знает границ…

 

* * *  

В годы войны на территории Беларуси

фашисты создали 14 лагерей, в которых

полностью забирали кровь у детей,

переливая её своим раненым. Тела детишек сжигали.

 

– Я з Крыніц… Жыва пакуль…

Зваць Алеся.

– З Докшыц я… А ты адкуль?

– Я з Палесся…

 

Кровь возьмут до капли, всю,

Без разбору.

Было б восемь Михасю,

Шесть – Рыгору.

 

А Алесе скоро семь…

Время мчится.

Было б лучше им совсем

Не родиться.

 

Горе-горюшко родне…

Крови алость,

Что немецкой солдатне

Доставалась.

 

В госпитальной чистоте

Бывшей школы

Перелили в вены те

Кровь Миколы.

 

Заживляла след от пуль

Кровь Алеси,

Что шептала:

Ты адкуль?

Я – з Палесся…

 

И фашист, набравшись сил,

Встав с кровати,

Нет, не «мутер» говорил,

Плакал: «Маці…»

 

И не мог никак понять,

Хромоножка,

Почему назвать кровать

Тянет «ложкам»?

 

Ведь не знал он этих слов…

Как, откуда

У немецких докторов

Вышло чудо?

 

Не понять ему – бандит –

В мракобесье:

Кровь Миколы говорит,

Кровь Алеси…

 

* * *           

                   Памяти друзей-писателей

1.

Как летят времена! –

Был недавно еще густобровым.

Жизнь – недолгая штука,

Где третья кончается треть…

Заскочу к Маруку,

Перекинусь словцом с Письменковым,

После с Мишей Стрельцовым

Пойдем на «чугунку» смотреть.

 

Нынче осень уже,

И в садах – одиноко и голо.

Больше веришь приметам

И меньше – всесильной молве.

Вот и Грушевский сквер…

Подойдет Федюкович Микола,

Вспомнит – с Колей Рубцовым

Когда-то учились в Москве.

 

Мы начнем с ним листать

О судьбе бесконечную книгу,

Где обиды обидами,

Ну а судьбою – судьба.

Так что хочешь не хочешь,

И Тараса ты вспомнишь, и Крыгу…

Там и Сыс не буянит,

Печаль вытирая со лба.

 

Там – звенящее слово

И дерзкие-дерзкие мысли.

Скоро – первая книга,

Наверно, пойдет нарасхват…

Там опять по проспекту

Бредет очарованный Кислик

И звонит Кулешову,

Торопко зайдя в автомат.

 

А с проспекта свернешь –

Вот обшарпанный дом серостенный,

Где Есенин с портрета

Запретные шепчет слова,

Где читает стихи только тем, кому верит

Блаженный…

Только тем, кому верит…

И кругом идет голова.

 

Что Блаженный? – И он

Перед силой природы бессилен.

Посижу – и домой,

Вдруг под вечер, без всяких причин,

Позвонит из Москвы мне, как водится,

Игорь Блудилин,

А к полуночи ближе, из Питера,

Лёва Куклин…

 

Неужели ушло

Это время слепцов и поэтов? –

Было время такое,

Когда понимали без слов.

Вам Володя Жиженко

Под вермут расскажет об этом…

И Гречаников Толя…

И хмурый Степан Гаврусёв…

 

Не толкались друзья мои –

Истово, злобно, без толку.

И ушли, не простившись –

Негромкие слуги пера.

Вот их книги в рядок,

Все трудней умещаясь на полку.

Там и мест не осталось,

И новую вешать пора…

 

2.

Время метаний… Основа основ.

Пусто и голо.

Вроде Микола стоит Лупсяков…

Як ты, Мікола?

 

Переступлю через снежный сумёт,

Прошлое – рядом.

Толя Гречаников руку пожмет:

«Што з перакладам?..»

 

От недовольных супружниц тайком,

Ближе к вечерне,

С Мишей Стрельцовым пойдем с коньяком

К Хведару Черне.

 

Гришка Евсеев, Володя Марук:

«Вып”ем і годзе…».

По корректуре размашисто: «Ў друк!»

Павлов Володя.

 

Небо нахмурилось, тени струя.

Стежечка в жите.

Где вы?.. В какие уплыли края?

Хлопцы, гукніце!..

 

А с поднебесья: «Ушедших – не тронь!..»

Грозно и строго.

Толькі валошка казыча далонь…

Цёмна… Нікога…

 

* * *  

Бредет навстречу дряхленький Мирон,

Еще с войны контуженный, живучий.

Извечный завсегдатай похорон

Других солдат, что в мир уходят лучший…

 

Он сдал в музей медаль и ордена,

Он потерял жену, а с ней – рассудок.

И встречного: «Закончилась война?..» –

Пытает он в любое время суток.

 

«Да-да, Мирон, закончилась… Прости,

Что мы тебе об этом не сказали…».

Он расцветает… И звенят в горсти

Монеты на бутылку от печали.

 

Бутылка так… На первом же углу

Он встречного о том же спросит снова:

«Закончилась?..». Морщинки по челу

От радости бегут не так сурово.

 

Проклятый век… Шальные времена…

В соседней Украине гибнут дети.

А здесь Мирон: «Закончилась война?..».

И я не знаю, что ему ответить…

 

* * *  

Если вдруг на чужбину

            заставит собраться беда,

Запихну в чемодан,

         к паре галстуков, туфлям и пледу,

Томик Блока, Ахматову…

                Вспомню у двери: «Ах, да…

Надо ж Библию взять…».

                   Захвачу и поеду, поеду.

 

Если скажут в вагоне,

             что больно объемист багаж

И что нужно уменьшить

                     поклажу нехитрую эту,

Завяжу в узелок

        пестрый галстук, простой карандаш,

Томик Блока и Библию –

               что еще нужно поэту?

 

Ну а если и снова

          заметят, что лишнего взял:

«Книги лучше оставить…

            На этом закончим беседу…».

Молча выйду из поезда,

                молча вернусь на вокзал,

Сяду с Блоком и Библией…

                          И никуда не поеду.

 

* * *  

То ли это судьба… То ли так, по наитью,

Я забрел в этот маленький камерный зал…

Помню женщину в белом… И мальчика Митю,

И оркестрик, что Моцарта тихо играл.

 

Крепко спал билетер… Никаких декораций.

Прямо в сердце со сцены лилась ворожба.

Мне казалось – вот так Ювенал и Гораций

Тоже звукам внимали, а муза ждала.

 

Я спешил… И ушел посреди перерыва,

Тихо вышел, прикрыв осторожную дверь.

И вослед мне сквозь окна плыла сиротливо

Эта музыка частых разлук и потерь.

 

Есть предел… Но есть нечто еще за пределом,

И являются, если с душой не в ладу,

Этот камерный зал… Эта женщина в белом…

Этот стриженый мальчик в десятом ряду.

 

* * *  

Догорала заря… Сивер выл над змеистым обрывом,

Умерла земляника во чреве забытых полян…

А он шел, напевая… Он был озорным и счастливым…

– Как же звать тебя, милай?.. И вторило эхо: «Иван…».

 

Он шагал через луг… Чертыхаясь – несжатой полоской,

Ну а дальше, разувшись, по руслу засохшей реки.

– И куда ты, Иване? – Туда, где красою неброской

Очарован, стекает косматый туман со стрехи…

 

– Так чего тут искать? Это ж в каждой деревне такое,

Это ж выбери тропку и просто бреди наугад.

И увидишь туман, что с утра зародясь в травостое,

Чуть позднее стекает со стрех цепенеющих хат…

 

Эх, какая земля! Как здесь всё вековечно и странно!

Здесь густая живица в момент заживляет ладонь.

Здесь токует глухарь… И родится Иван от Ивана –

Подрастет и вражине промолвит: «Отчизну не тронь!».

 

Нараспашку душа… Да и двери не заперты на ночь.

Золотистая капля опять замерла на весу…

– Ты откуда, Иван? – Так автобус сломался, Иваныч,

Обещал ведь Ванюшке гостинца… В авоське несу…

 

РУССКОЕ СЛОВО

Не умею сказать по-французски

Ни «природа», ни «блузка», ни «лес»…
У француженок яркие блузки,

Видел всяких – и в блузках, и без…

 

Всё блуждается в том, полудетском

Восприятьи… Что Бог триедин

Не умею сказать на немецком,

Хоть мы некогда брали Берлин.

 

Не умеешь… Не знаешь… Не видишь…

О, словесности водораздел!

Ни иврит мне неведом, ни идиш,

И английского не одолел.

 

Всё на русском… Конечно же, плохо

Помнить лишь «камарад» и «капут»!

Но, когда озверела эпоха,

Только крикни: «Ура!»… И поймут…

 

 

denliteraturi.ru

Анатолий Аврутин. Стихи - Новый Свет

***

По русскому полю, по русскому полю

Бродила гадалка, вещая недолю.

Где русская вьюга, там русская вьюга,

Там боль и беда подпирают друг друга.

Там, слыша стенанья, тускнеют зарницы,

Пред ворогом там не умеют клониться.

Там ворон кружит, а дряхлеющий сокол

О небе вздыхает, о небе высоком…

 

О, русское поле! Гадала гадалка,

Что выйдет мужик, и ни шатко-ни валко,

Отложит косу и поднимет булаву

За русское поле, за русскую славу.

И охнет…Но вздрогнут от этого вздоха

Лишь чахлые заросли чертополоха…

Лишь сокол дряхлеющий дернет крылами

Да ветер шепнет: «Не Москва ли за нами?..»

 

О, смутное время! Прогнали гадалку…

И в Храме нет места ее полушалку.

Кружит воронье, а напыщенный кочет

О чем-то в лесу одиноко хохочет.

Аль силы не стало? Аль где эта сила,

Что некогда ворога лихо косила,

Что ввысь возносила небесные Храмы?..

Куда ни взгляни -— только шрамы да ямы.

 

Лишь пес одичавший взирает матеро,

И нету для русского духа простора.

В траву одиноко роняют березы

Сквозь русское зарево русские слезы…

 

 

***

Взъерошенный ветер к осине приник…

Одна вековая усталость,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась.

 

На бой не взывают ни горн, ни труба,

Вдали не рыдает гармошка…

Лишь тополь печаль вытирает со лба

Да птицы воркуют сторожко.

 

Вражина коварен и так многолик!..

Но воинство насмерть сражалось,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась.

 

О, смерд, погибающий в час роковой --

Ему ни креста, ни могилы.

Зарублен, он вновь становился землей,

И голубь взлетал сизокрылый,

 

Когда он предсмертный выдавливал рык,

И падал… Все с пеплом мешалось,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась.

 

Заброшено поле… Не скачет гонец.

Давно покосились ворота.

Неужто все в прошлом?.. Неужто конец?..

Неужто не вышло полета --

 

Туда, где лебяжий предутренний крик,

Где спеет рассветная алость,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась?..

 

 

***

...Наш примус все чадил устало,

Скрипели ставни… Сыпал снег.

Мне мама Пушкина читала,

Твердя: «Хороший человек!»

Забившись в уголок дивана,

Я слушал -— кроха в два вершка, --

Про царство славного Салтана

И Золотого Петушка…

В ногах скрутилось одеяло,

Часы с кукушкой били шесть.

Мне мама Пушкина читала --

Тогда не так хотелось есть.

Забыв, что поздно и беззвездно,

Что сказка -— это не всерьез,

Мы знали -— папа будет поздно,

Но он нам Пушкина принес.

И унывать нам не пристало

Из-за того, что суп не густ.

Мне мама Пушкина читала --

Я помню новой книжки хруст…

Давно мой папа на погосте,

Я ж повторяю на бегу

Строку из «Каменного гостя»

Да из «Онегина» строку.

Дряхлеет мама… Знаю, знаю --

Ей слышать годы не велят.

Но я ей Пушкина читаю

И вижу -— золотится взгляд…

 

 

***

Бредет навстречу дряхленький Мирон,

Еще с войны контуженный, живучий.

Извечный завсегдатай похорон

Других солдат, что в мир уходят лучший…

 

Он сдал в музей медаль и ордена,

Он потерял жену, а с ней -— рассудок.

И встречного: «Закончилась война?..» --

Пытает он в любое время суток.

 

«Да-да, Мирон, закончилась…Прости,

Что мы тебе об этом не сказали…»

Он расцветает… И звенят в горсти

Монеты на бутылку от печали.

 

Бутылка так… На первом же углу

Он встречного о том же спросит снова:

«Закончилась?..» Морщинки по челу

От радости бегут не так сурово.

 

Проклятый век… Шальные времена…

В соседней Украине гибнут дети.

А здесь Мирон: «Закончилась война?..»

И я не знаю, что ему ответить…

 

 

***

Вьюги поздним набегом

Города замели…

Я шептался со снегом

Посредине земли.

 

В суете паровозной,

У хромого моста,

Стылой ночью беззвездной,

Что без звезд -— неспроста…

 

Я со снегом шептался,

Мне казалось, что он

Только в мире остался --

Ни людей, ни времен.

 

Хлопья рот забивали

И горчили слегка.

Комья белой печали

Все сжимала рука.

 

Я шептался со снегом,

Я доверил ему,

Что спасаюсь побегом

В эту белую тьму.

 

Так мне видится зорче,

Если вьюга и мгла--

Обхожусь, будто зодчий,

Без прямого угла.

 

А потом -— перебегом --

По дороге ночной…

Я шептался со снегом,

Он шептался со мной.

 

Снег пришел осторожно

И уйдет невзначай,

Как попутчик дорожный,

Что кивнул -— и прощай…

 

 

***

Который день, который год,

Труд не сочтя за труд,

И в урожай, и в недород

Их сумрачно ведут.

 

Штыками тени удлиня,

Ведут, как на убой.

Лениво чавкает земля

От поступи больной.

 

Лениво падает лицом

Один -— в сплошную грязь.

О нет, он не был подлецом,

Но жизнь не задалась.

 

Лениво обойдет конвой

Обочиной его.

Лишь ворон взмоет по кривой,

А больше -— ничего…

 

И снова, унося в горбах

Свою святую Русь,

Идут кандальники впотьмах

И шепчут: «Я вернусь…»

 

И снова падает другой

На этот грязный снег.

И год иной… И век иной,

Но тот же -— человек.

 

Негромкий выстрел… Глохнет тишь

От поступи колонн.

Куда отсюда убежишь? --

Из плена да в полон.

 

Да и не думают бежать

Бредущие толпой.

Они и есть -— Святая Рать,

Когда нагрянет бой.

 

Им просто выдадут штыки,

Ружье на восемь душ…

И станут звезды высоки,

И ворог бит к тому ж…

 

И, значит, тень свою влача,

Топтать им мерзлый наст.

А орден с барского плеча

Страна конвойным даст…

litsvet.com

Анатолий Аврутин. Любимые стихи (11). Часть 2: neznakomka_18 — LiveJournal

***
Бредет навстречу дряхленький Мирон,
Еще с войны контуженный, живучий.
Извечный завсегдатай похорон
Других солдат, что в мир уходят лучший…

Он сдал в музей медаль и ордена,
Он потерял жену, а с ней – рассудок.
И встречного: «Закончилась война?..» –
Пытает он в любое время суток.

«Да-да, Мирон, закончилась…Прости,
Что мы тебе об этом не сказали…»
Он расцветает… И звенят в горсти
Монеты на бутылку от печали.

Бутылка так… На первом же углу
Он встречного о том же спросит снова:
«Закончилась?..» Морщинки по челу
От радости бегут не так сурово.

Проклятый век… Шальные времена…
В соседней Украине гибнут дети.
А здесь Мирон: «Закончилась война?..»
И я не знаю, что ему ответить…

   ***
Переулок… Ни собак, ни лая.
Только клен безлистый вдалеке.
О своем глаголет мостовая
На древнебулыжном языке.

Где мой дом? Стою, а дома нету…
Не война, да только вышло так –
Провода железные продеты
Сквозь судьбою снесенный чердак.

И сидит нахохленная птаха,
Напряженья вовсе не боясь,
Где сушились папина рубаха
И моя пеленочная бязь.

Птахе что? Довольна. Когти цепки.
Ну а мне все чудится впотьмах –
Где болталась мамина прищепка,
Что-то заискрило в проводах.

***
Я иду по земле…
               Нынче солнце озябло…
Перепутались косы на чахлой ветле.
За спиною –
              котомка подобранных яблок,
И я счастлив, что просто иду по земле.
Что могу надышаться –
                    без удержу, вволю,
Что иду,
       отражаясь в болотце кривом,
Мимо русского леса,
                по русскому полю,
Где мне русский журавлик
                  помашет крылом…

***
        В Россию можно только верить
                                Федор Тютчев

Хмур проводник… В одеяле прореха…
Старой любви не зову.
Кто-то в истории, помнится, ехал
Из Петербурга в Москву.

Кучер был хмур… Дребезжала карета.
Лошади хмуро плелись.
Хмуро вплывало тягучее лето
В хмурую русскую высь…

Тысячи раз отрыдала валторна,–
Мир без концов и начал.
Помнится, памятник нерукотворный
Кто-то уже воздвигал.

Нету концов… Позабыты начала.
Прежний отвергнут кумир.
Вспомнишь с трудом две строки про мочало,
Что нам твердил «Мойдодыр»…

Вспомнишь… Под визг тормозов на уклоне
Вытащишь хлеб и вино.
Снова умом ты Россию не понял,
Снова лишь верить дано…

***

В найсложнейшей из механик
Ты – последний шут,
Повторяя: «Кнут и пряник…
Кнут и пряник…
Кнут…»

А шуту чего стыдиться?
Проще говоря,
Те же лики, те же лица:
«Кнут и пряник…
Пря…»

Кто-то выклянчит… Воспрянет
Духом… Но потом,
Получивший этот пряник
Будет бит кнутом.

А, чтоб шкура не дымилась,
За подкнутный труд,
Может быть, как божью милость,
Пряника дадут.

И метаться будешь, гордый –
(Пусть прознают все!) –
Между пряником и поркой,
Белкой в колесе…

***
Привык рубить сплеча
Да без помарок.
Я думал – ты свеча,
А ты – огарок.

Все вышло, как всегда,
Как повторенье.
Я думал – ты звезда,
А ты – затменье.

Бреду по мостовой
В день суховейный.
Я думал, что я твой,
А я – ничейный.

Во сне иль наяву,
Средь лжи и шума,
Я думал, что живу…
Напрасно думал.

***

В сердце бродят стихи…
Не поверишь, но все еще бродят.
Хоть поблекли афиши и поздние звезды тихи.
И пора б не бродить, и пора б успокоиться вроде…
Но, как пенная брага, в предсердии бродят стихи.

И я – вечный батрак все того же презренного слова,
Что придет и раздавит, а после – поднимет опять.
Всё пытаюсь писать… Поднимаюсь и падаю снова,
Всё пишу и пишу те слова, что нельзя написать.

Что-то ухнет в ночи,
Полыхнет на полнеба зарница,
И тяжелое слово набухнет, как будто зерно.
Хоть пиши – не пиши, ничего и нигде не случится:
И душа отгорела, и слову не верят давно.

И тропы не видать – всё ухабы, разломы, овраги,
А скользя по оврагу, не больно-то строчку шепнешь…
Но не станет стихов – и не станет ни хлеба, ни браги,
И померкнут рассветы, и рано осыплется рожь.

Потому и кричу, что до неба нельзя докричаться,
Потому и пытаюсь дозваться ушедших навек,
Что сквозь толщу веков лишь зерно и строка золотятся,
Лишь с зерном и строкой понимаешь, что ты – человек…

***
Привычно лампу прикручу,
Устроюсь с краю…
Еще шепчу, еще свечу,
Еще сгораю.

Взгляну в холодное окно
На миг буквально.
Там всё темно, там всё черно,
Там всё печально.

И не видны сквозь толщу рам
Во тьме вселенской
Ни ближний сквер, ни дальний храм,
Ни образ женский.

И только ниточка в душе
Звенит протяжно:
Ты что-то понял… Здесь…Уже…
А что – неважно…

* * *

В годы войны на территории Белоруссии фашисты создали 14 лагерей, в которых полностью забирали кровь у детей, переливая ее своим раненым. Тела детишек сжигали.

--Я з Крыніц… Жыва пакуль*…
Зваць Алеся.
--З Докшыц я… А ты адкуль**?
--Я з Палесся…

Кровь возьмут до капли, всю,
Без разбору.
Было б восемь Михасю,
Шесть -- Рыгору.

А Алесе скоро семь…
Время мчится.
Было б лучше им совсем
Не родиться.

Горе-горюшко родне…
Крови алость,
Что немецкой солдатне
Доставалась.

В госпитальной чистоте
Бывшей школы
Перелили в вены те
Кровь Миколы.

Заживляла след от пуль
Кровь Алеси,
Что шептала:
--Ты адкуль?
Я -- з Палесся…

И фашист, набравшись сил,
Встав с кровати,
Нет, не «мутер»*** говорил,
Плакал: «Маці…»

И не мог никак понять,
Хромоножка,
Почему назвать кровать
Тянет «ложкам»****?

Ведь не знал он этих слов…
Как, откуда
У немецких докторов
Вышло чудо?

Не понять ему -- бандит--
В мракобесье:
Кровь Миколы говорит,
Кровь Алеси…
______
*Пакуль (бел.) -- пока
** Адкуль (бел.) -- откуда
***Мутер (нем.) -- мама
****Ложак (бел.) -- кровать

***
Если вдруг на чужбину
              заставит собраться беда,
Запихну в чемодан,
              к паре галстуков, туфлям и пледу,
Томик Блока, Ахматову…
Вспомню у двери: «Ах, да…
Надо ж Библию взять…»
              Захвачу и поеду, поеду.

Если скажут в вагоне,
              что больно объемист багаж
И что нужно уменьшить
              поклажу нехитрую эту,
Завяжу в узелок
              пестрый галстук, простой карандаш,
Томик Блока и Библию –
              что еще нужно поэту?

Ну а если и снова
              заметят, что лишнего взял:
«Книги лучше оставить…
              На этом закончим беседу…»
Молча выйду из поезда,
              молча вернусь на вокзал,
Сяду с Блоком и Библией…
И никуда не поеду.

neznakomka-18.livejournal.com

Фабрика Литературы | Литературный Журнал: Аврутин Анатолий. Стихи

Стансы

Алесю Мартиновичу

Чудесная пора, когда два гибких тела
Сплетаются в одно по десять раз на дню…
И страсть обожествлять не ведает предела,
А снимки и стихи не преданы огню.

Порою -- по три дня ни хлеба и ни денег…
Но в планах -- не проесть заветный гонорар.
Ведь денежки спустить способен и бездельник.
Вот Белого б купить… На книжный… На базар…

Туда, на Птичь… В лесок… Чтоб книг «наряд» не отнял --
Запретное читать -- почти преступный труд.
Там Белый -- за полста, а Черный -- и за сотню…
И, к счастью, «Целину»* в нагрузку не дают.

И можно поглазеть, коль денег нет в кармане,
На редкий фолиант… Взглянул и положи.
Уже в ходу Бальмонт… Еще не издан Ганин…
В журналах Рыбаков огромнит тиражи.

Чудесная пора… Давно написан «Вертер».
И Дант полузабыт… И можно возмечтать,
Когда придет ответ в расцвеченном конверте,
Что вдруг твои стихи отобраны в печать...

Наивный новичок… Иди-ка лучше к маме --
Та, даже не поняв, не скажет, что плохи,
Наивный новичок… Куда ты со стихами,
Когда в журнал берут лишь то, что не стихи?..

С утра опять в депо… Поэт, а в телогрейке.
Хоть счастье -- это труд, но ты труду не рад…
Чудесная пора… Газета -- две копейки,
А за копейку даст напиться автомат.

Все так и пронеслось…Куда, мечта, куда ты?
Осталась только боль на кончике пера…
В газетах -- пустота… Исчезли автоматы…
Вот раньше… Ведь была чудесная пора.

*«Целина» -- книга воспоминаний Л.Брежнева

***

Не со щитом, так хоть на щит…
Средь росной рани
О чем там иволга кричит
На поле брани?

Неужто, вовсе ни о чем,
Как на погосте?
Где тот, что шел сюда с мечом? –
Истлели кости.

Хоть сечь опять сменяет сечь,
Но с нами Боже!
Где тот, что только точит меч?—
Истлеет тоже.

А следом – новая напасть,
Жить не успеешь…
Вон тот родился, чтоб напасть –
Расти… Истлеешь…

Опять идут за татью тать,
Гремя в тумане.
И нету времени вспахать
То поле брани.

Не всякий павший – знаменит…
У раздорожья
О чем там иволга кричит? --
Так птичка ж божья…

***

Снова мокрый декабрь… Очертанья не резки…
Тьма во тьму переходит, что хуже всего.
Я не знаю, курил или нет Достоевский,
Но вон тот, с сигаретой, похож на него.

Так же худ… И замызганный плащ долгополый,
Не к сезону одетый, изрядно помят.
Он в трамвай дребезжащий шагнет возле школы,
На прохожих метнув с сумасшедшинкой взгляд.

Что с того? Те же тени на стеклах оконных,
Та же морось… И те же шаги за спиной.
Но теперь на «униженных» и «оскорбленных»*
Все прохожие делятся в дымке сквозной…

*«Униженные и оскорбленные» -- роман Ф.М.Достоевского

***

Скупой слезой двоя усталый взгляд,
Вобрал зрачок проулок заоконный.
И снова взгляд растерянно двоят
В биноклик слез забившиеся клены.

Через слезу до клена – полруки,
Пол трепетного жеста, полкасанья…
Сбежит слеза… И снова далеки
Вода и твердь, грехи и покаянья.

Вот так всегда…
Как странен этот мир,
Как суть его божественно-двояка!
Вглядишься вдаль – вот идол… вот кумир…
Взглянешь назад – ни памяти… ни знака.

***

Писать стихи,
пить водку,
верить в Бога…
И Родиной измученной болеть…
Одна поэту русскому дорога --
Чуток сверкнуть
и рано отгореть.
А отгоришь,
не понят и не признан,
Останутся худые башмаки,
Пустой стакан,
забытая Отчизна,
Божественность
нечитанной строки…

***

Прогорклое небо под серым осенним дождем,
И сколько ни мучись, напрасны все эти уроки.
Не надобно спешки… Мы просто тебя подождем,
Как я поджидаю вот эти неспешные строки.

Закрыты ворота… Другой бы сказал ворота…
Забытая форточка будто бы бьется в падучей.
Не то настроенье… И морось ночная – не та,
И ты себя больше напраслиной этой не мучай.

Нам завтра по черной, по мокрой дороге идти,
Нам слушать и слушать, как чавкает эта дорога.
Дороги сойдутся… Расходятся наши пути.
Вина не осталось… И хлеба осталось не много.

Нахохлится ворон… В ночи загудят провода.
Захлопнется дверца. По-зимнему скрипнет телега.
И складочки лягут вокруг почерневшего рта,
Стемнеет в душе, ожидающей белого снега.

Случайный прохожий осклабится: «Волчая сыть…»,
И спрячет под лацканы в матовых трещинках руки.
И странно, и пусто… Но надобно, надобно жить,
Хоть небо прогоркло, и в сердце – ни боли, ни муки…

***

День отгорит. Сомнение пройдет.
Иным аршином жизнь тебя измерит.
Вновь кто-то – исповедуясь – солжет,
И кровной клятве кто-то не поверит.

Иной простор… Иные времена…
Надушенных платков теперь не дарят.
Здесь каждый знал, что отчая страна
В лицо – солжет, но в спину – не ударит.

А что же ныне? Как ни повернись,
А все равно удар получишь в спину.
Жизнь Родины?.. Где Родина, где жизнь? –
Понять хотя бы в смертную годину.

И ту годину нет, не торопя,
Себе б сказать, хоть свет давно не светел:
«Пусть Родина ударила тебя,
Но ты ударом в спину не ответил…»

***

И предо мною люди в белом
Поставят бледную свечу.
Александр Блок
Снега или снеги? Теней вереницы…
Неузнанной птицы медлительный лёт…
В такие часы – лишь рыдать да молиться,
Но губы не шепчут, слеза не течет.

Неровная стёжка… То кочка, то яма.
И томик под мышкою… В бренности дней
Я тоже придумал Прекрасную Даму –
Еще не известно, какая чудней.

Как долго до этого строчки молчали,
Душа обмелела до самого дна…
Я тоже послал бы ей розу в бокале,
Но роза моя ей совсем не нужна.

Бокал разобью… Отложу полотенце,
Не помня – родился какого числа?..
Я тоже бы принял чужого младенца,
Когда бы младенца она принесла.

А приняв бы – понял, что время не лечит,
Изранит, а после – кричи не кричи,
Хоть кто-то всё носит мне бледные свечи,
А после до хрипа рыдает в ночи…

***

С кареглазых холмов
всё сбегают потоки босые,
Ноздреватая дымка
ползет с побледневших полей.
И летят журавли
Над холодной и мокрой Россией,
И в России темнеет
без белых ее журавлей.

Снова листья кружат…
Покружив, сухо щелкают оземь.
Все прозрачней становится
голый запущенный сад.
Всё слышней поутру,
как свистит желтоблузая осень,
Как цепляясь за бренность,
последние листья кружат.

Но порою мелькнет…
Чуть погаснет… Опять загорится…
То ли свет предвечерний,
то ль блики с далеких болот.
А потом то ли зверь,
то ли просто пугливая птица
Вспорет серую дымку…
Над сгорбленным садом мелькнет.

И запомнишь навек,
Не забудешь и в ярости лютой,
Этот свет неизбывный,
буравящий пасмурность дней.
Тот, что будет парить
над твоею последней минутой…
Над забытой Отчизной…
Над горькой печалью твоей…

***

Тленом станут и эти смешливые губы,
И медовая млечность мерцающих плеч,
И улыбка, с которой юнец редкозубый
Обещает навеки любовь уберечь.

Все уйдет, как вечернее солнце над кленом,
Как сосулька на позднем изломе зимы,
Как сиянье на божьем челе просветленном,
Что четыре столетья тревожит умы…

Все уйдет, как уходят аккорды и звуки,
Но под модный мотив, что опять завели,
Позабыв обо всем, чуть прозрачные руки
На уже чуть прозрачные плечи легли…

***

Я случайно родился на самой смурной из планет,
Я случайно подслушал, что небо вещает народу…
И шальное перо окуная в чернёную воду,
Соловьиную душу роняю в соленый рассвет.

А в ответ лишь звезда умирает за дальним холмом
Да какая-то птица в заре обожгла себе крылья.
И душа вопрошает другую, устав от бессилья:
--И давно так живете?..
--Давно… Только мы не живем…

И родится не слово, а некий скрежещущий звук,
И родится не речь, а все то же скрипучее слово…
И больная душа понесет его, словно больного,
И подбитая птица над ним совершит полукруг.
Ну и что из того?.. Эти губы не мне суждены…
А тоска и печаль вновь остались тоской и печалью.
И все те же овраги за этой обугленной далью,
И все то же в душе обостренное чувство вины.

Так всегда и во всём…Тихо скрипнет сухой бересклет,
Глухо ухнет сова… Чавкнет грязь на пустом огороде.
Ты природу поёшь, а тебя уже нету в природе,
Ты всё бродишь по свету, не зная, что кончился свет.

***

Я еще не ушел,
оборвав скоротечные нити,
Недописанной строчкой
вконец поперхнувшись в ночи.
Я еще не ушел…
Так что вы ликовать не спешите,
И не вам я оставлю от вечной тревоги ключи.
Впрочем, вам ни к чему
даже вечная эта тревога,
Что покинула строчка
и может назад не прийти.
К сокровенному слову одна –
потайная – дорога,
На нее не выводят окольные ваши пути.
И не надо твердить, что вы есть,
а все прочее – ложно,
Что умеете тайну
болезной души разгадать.
Не тревожьте других,
если в душах у вас не тревожно –
Даже Каин не смоет с лица роковую печать.
Если лживы слова,
лживы будут и гимны, и свечи,
Будет лжив поминальный,
роскошно уставленный стол.
Позовете меня –
я услышу, но вам не отвечу…
И дрожите…
И бойтесь…
И знайте, что я – не ушел…

fablit.blogspot.com

Стихи — Журнальный зал

Анатолий Юрьевич Аврутин родился в Минске, окончил БГУ. Автор двадцати поэтических книг, изданных в России, Беларуси и Германии, двухтомника избранных произведений «Времена». Главный редактор журнала «Новая Немига литературная». Член-корреспондент Академии поэзии и Петровской академии наук и искусств (Россия). Лауреат многих международных литературных премий. Название «Поэт Анатолий Аврутин» в 2011г. присвоено звезде в созвездии Рака. Живет в Минске.

 

Вьюги поздним набегом
Города замели…
Я шептался со снегом
Посредине земли.

В суете паровозной,
У хромого моста,
Стылой ночью беззвездной,
Что без звезд – неспроста…

Я со снегом шептался,
Мне казалось, что он
Только в мире остался –
Ни людей, ни времен.

Хлопья рот забивали
И горчили слегка.
Комья белой печали
Всё сжимала рука.

Я шептался со снегом,
Я доверил ему,
Что спасаюсь побегом
В эту белую тьму.

Так мне видится зорче,
Если вьюга и мгла, –
Обхожусь, будто зодчий,
Без прямого угла.

А потом – перебегом –
По дороге ночной…
Я шептался со снегом,
Он шептался со мной.

Снег пришел осторожно
И уйдет невзначай,
Как попутчик дорожный,
Что кивнул – и прощай…

* * *
По русскому полю, по русскому полю
Бродила гадалка, вещая недолю.
Где русская вьюга, там русская вьюга,
Там боль и беда подпирают друг друга.
Там, слыша стенанья, тускнеют зарницы,
Пред ворогом там не умеют клониться.
Там ворон кружит, а дряхлеющий сокол
О небе вздыхает, о небе высоком…

О, русское поле! Гадала гадалка,
Что выйдет мужик и, ни шатко ни валко,
Отложит косу и поднимет булáву
За русское поле, за русскую славу.
И охнет…Но вздрогнут от этого вздоха
Лишь чахлые заросли чертополоха…
Лишь сокол дряхлеющий дернет крылaми
Да ветер шепнет: «Не Москва ли за нами?..»

О, смутное время! Прогнали гадалку…
И в Храме нет места ее полушалку.
Кружит воронье, а напыщенный кочет
О чем-то в лесу одиноко хохочет.
Аль силы не стало? Аль где эта сила,
Что некогда ворога лихо косила,
Что ввысь возносила небесные Храмы?..
Куда ни взгляни – только шрамы да ямы.

Лишь пес одичавший взирает матёро,
И нету для русского духа простора.
В траву одиноко роняют березы
Сквозь русское зарево русские слезы…

* * *
Все это читается между строк,
Предрекает – кажется, быть беде.
Звезды дружно ринулись в водосток,
Разбродились ангелы по воде.

Хоть давно рябине пора поспеть,
До сих пор не алы ее плоды.
Нынче даже певчий не хочет петь,
Нынче даже клены не золоты.

Лишь осинка призвана под ружье,
Охраняет пустошь, во тьме дрожа.
Да сосед ругается: «Ё-моё…
Кто-то снес канистру из гаража…»

Воронье на проводе – набекрень,
Всё глумливо каркает: «Быть беде…»
И дрожит, и ёжится белый день,
Весь в своей неласковой правоте.

И устанешь воду зазря толочь,
О звезду шершавую взор слепя.
Ведь потом останется только ночь,
Где не будет истины и тебя.

* * *
По раскисшей тропе, оступаясь, пройти
И в конце зарыдать почему-то.
Оттого ли, что прочие сбились с пути,
Оттого ли, что в памяти люто…

Ну, а следом, упав на жестокий песок,
Пропускать сквозь тщедушное тело
Тот глубинный, колючий, но сладостный ток,
От которого высь закипела.

И когда все терзания вверх воспарят,
Все метания, стоны и плачи,
Ты оставишь себе только память и взгляд,
Чтобы взгляд этот память иначил.

Пусть замечется он, робок и одинок,
Чуть отметив, что дождик закапал,
Чтобы выхватить челку… И пальчики ног…
И одежду, упавшую на пол…

Только миг просветленья… А после – провал,
После – черная эта минута.
Будто брел человек и куда-то пропал,
И забыли его почему-то…

* * *
Расстегнутый ворот… Спеши – не спеши,
Уже ничему удивляться не надо,
И тихая боль одинокой души
Не тише, чем шепот уснувшего сада.

И каждая буковка, как полустон,
Что в горле твоим же рыданьем задушен.
И в мире уже ни концов, ни сторон,
А только одни заплутавшие души.

Им больно вставать со скрипучих колен
И больно нести пустоту и усталость…
И гул не идет от натруженных вен,
Где в тусклой крови и мечты не осталось.

Лишь утлая лужа звездáми полна
Да клёкот сменил соловьиное пенье.
А были ведь песни на все времена…
Но то времена… А теперь безвременье…

 

magazines.gorky.media

Анатолий Аврутин. РОССЫПЬ МИНУТ » Лиterraтура. Электронный литературный журнал

В ТРИДЦАТЬ ЛЕТ...

Да было ли? — Стекло звенело тонко;
Я слушал, очарован и влюблен,
Как ты шептала: «Не хочу ребенка...
Ведь, хоть немного, нас разделит он».
Мне тридцать лет. Морщины огрубели.
Курю... Не спится... Полуночный час.
Кудрявый мальчик плачет в колыбели,
И только он соединяет нас.

* * *  

Свет вечерний, тихий свет вечерний,
Звёздный пруд, как золото на черни.

На воде, к волне склонившись косо,
Чёрный лебедь, чёрный знак вопроса.

А волна ласкает взгляд, ласкает,
Никуда тебя не отпускает.

Свет вечерний, тихий свет вечерний,
Мало было звёзд и много терний.

Жизнь идёт... Вторая половина.
Я же всё привязан пуповинно

К уголку, что истины безмерней,
Где струится тихий свет вечерний.

* * *

Ты только глаз не открывай...
Почувствуй венами и кожей,
Что это я стою в прихожей...
И в сентябре наступит май.
Ты только глаз не открывай...

Ты только глаз не открывай –
Так ближе истина и вечность.
А плеч фарфоровую млечность
Моим дыханьем согревай.
Ты только глаз не открывай...

Ты только глаз не открывай,
Являя в этот мир подлунный
Прозрачность пальцев, трепет юный...
И чувства хлынут через край.
Ты только глаз не открывай...

* * *

Гудок. Погода ржавая.
Темно совсем.
«Не спи, вставай, кудрявая...»,
Динамик. Семь.

Глазунья. Сени темные.
Сальца не трожь.
«Вставай, страна огромная...»,
И ты встаешь.

В любую непогодину
Вперед, за дверь.
«Была бы только Родина...»,
А что теперь?

Былая жизнь с невзгодами
В смурной дали.
«Ходили мы походами...»,
К чему пришли?

И помыслы греховные,
И в душах тлен.
«Среди долины ровныя...» –
Не встать с колен...

* * *

Полусвет... Моя тень на стене
Твоей тени коснуться посмела.
Сквозь обои, на той стороне,
Проступили два любящих тела.

И крестилась старуха: «Свят!.. Свят!..»,
Что с видением делать, не зная.
И качала двух сонных внучат,
Их полой от стены закрывая.

Ну а там, где по стенке пошла
Злая трещинка, странная сила
Разделила и наши тела,
И с тобою навек разлучила.

Я давно уже стал домовит,
Дочь старухи – заходишь – зевает.
Но, как мать, все на стенку глядит
И, крестясь, от внучат заслоняет.

* * *

Швырнули речке в душу камень.
Швырнули просто, не со зла.
По глади утренней кругами
Обида тихая пошла.
Но всё минуло в одночасье.
И в успокоенной волне
Круги дрожащие угасли...
Но камень...
Камень-то на дне.

* * *

У окна в притихшей электричке
Женщина читала письмецо,
К свету близоруко, по-привычке,
Обратив усталое лицо.
Письмецо...
А как она читала! –
Полстранички – целых полчаса.
Удивлённо брови поднимала,
Прикрывала влажные глаза.

И, чему-то веря, улыбалась
И, не веря, хмурила лицо.
Женская доверчивая жалость
Куталась в худое пальтецо.
И гадал, забывший о покое
Путник, что покинул дом и мать, –
Написал ли он письмо такое,
Сможет ли такое написать?..

* * *

Тихо шепнётся... И ветви, скрипя,
Будут дрожать, повторяя:
«Младшему б сыну не отдал тебя –
Ты для него молодая...»

Сыну б не отдал... И в дочки не взял –
Больно уж поздняя дочка.
Вдруг бы не вырастил, не воспитал?
Что-то случится... И точка...

И не познать непонятную суть
Этой напрасности сладкой –
Только услышать бы... Только взглянуть...
Только б коснуться украдкой...

* * *

Ей не подал... Прошёл стороной.
А она: «Сохрани тебя Боже!»
Как петлёю, сдавило виной,
На другую вину непохожей.

Воротиться? Неловко теперь.
Убежать? Будет только стыднее.
Указует на дальнюю дверь
Чёрный шарф на простуженной шее.

И бредёшь через россыпь минут,
Помня - этим уснуть? Не уснётся!
Если вдруг.. Если не подадут?..
Что вослед неподавшим шепнётся!

ГРУШЕВКА

Стирали на Грушевке бабы,
Подолы чуток подоткнув.
Водою осенней, озяблой,
Смывали с одёжки войну.
Из грубой, дощатой колонки,
Устроенной возле моста,
Прерывистой ниточкой тонкой
В корыта струилась вода.
От взглядов работу не пряча
И лишь проклиная её,
Стирали обноски ребячьи
да мелкое что-то своё.
И дружно, глазами тоскуя,
Глядели сквозь влажную даль
На ту, что рубаху мужскую
В тугую крутила спираль...

_________________________________________

Об авторе: АНАТОЛИЙ АВРУТИН

Родился в Минске. В 1972 году окончил исторический факультет Белорусского государственного университета. Работал слесарем-инструментальщиком в Минском вагонном депо, педагогом-организатором, литконсультантом газеты «Железнодорожник Белоруссии», старшим литературным редактором журнала «Служба быту Беларусі», заместителем главного редактора журнала «Салон», главным редактором журнала «Личная жизнь», обозревателем газеты «Советская Белоруссия», первым заместителем главного редактора газеты «Белоруссия», редактором отдела поэзии журнала «Нёман», первым секретарём Правления Союза писателей Беларуси (2005—2008 гг.).

Как поэт дебютировал в 1973 году на страницах газеты «Железнодорожник Белоруссии». Автор многочисленных сборников стихов, изданных в Беларуси, России и Германии. Публиковался во многих литературных изданиях. В том числе: «Литературной газете»,, журналах «Москва», «Нева», «Аврора», «Молодая гвардия», «Наш современник», «Смена», «Юность», «Сибирские огни» и др.

Член Союза писателей Беларуси. Член-корреспондент Российской Академии поэзии и Петровской Академии наук и искусств. Лауреат ряда литературных премий. Живёт в Минске. Главный редактор журнала "Новая Немига литературная".скачать dle 12.1

literratura.org

Литературный европеец - № 50. Анатолий Аврутин. Стихи о любви.

Анатолий Аврутин

 

Стихи о любви

 

 

***

 

Привык рубить сплеча

Да без помарок.

Я думал - ты свеча,

А ты ‑ огарок.

 

Все вышло, как всегда,

Как повторенье.

Я думал ‑ ты звезда,

А ты ‑ затменье.

 

Бреду по мостовой

В день суховейный.

Я думал, что я твой,

А я ‑ ничейный.

 

Во сне иль наяву,

Средь лжи и шума,

Я думал, что живу…

Напрасно думал.

 

 

Женщина

 

Вот ты стоишь, недвижна, у окна…

Пускай темно ‑ с тобой светлее дали.

О, женщина, прости мои печали!

Но ты молчишь… И плачет тишина…

 

О, женщина! С беспамятных времен

Тобой пьянились сильные мужчины.

Прелестница, ты стольких войн причина,

Что убиенных не смолкает стон.

 

И объяснить не сможешь ты сама,

Всегда всесильна и всегда бесправна,

О чем в Путивле плачет Ярославна

И плачем сводит воинов с ума.

 

О, женщина! С молитвой проводи,

Потом живи на черном пепелище,

Где только очумевший ворон рыщет

И каркает, что бездна впереди.

 

О, эта скорбь очей, где умер страх,

Что не солгут, что любят ‑ ненавидя.

Я вот такие некогда увидел,

Шепнул: «Тону…» И утонул в очах…

 

О, женщина! Я вечный пленник твой,

Хоть ты всерьез твердишь, что повелитель.

Пока ты есть ‑ светла моя обитель,

Хоть черный ангел вьется над трубой.

 

 

***

 

Давно не ревную, давно не ревнуют меня,

Но все же порою накатит в минуту иную…

И женские очи являются, сутки длиня,

И я эти очи к очам позабытым ревную.

 

Берешь фотоснимок, на трещинку молча глядишь,

А кромка резная шершавит ладонь осторожно.

Умолкшие звуки сливаются в гулкую тишь,

И в этой тиши и тревожно душе, и осторожно…

 

Не нужно ответа… Давно постарели уста.

На фото и та же улыбка, и та же тревога.

И вдруг понимаешь, что снимок хранил неспроста,

Хоть юность вдали и всё ближе до Господа Бога…

 

И только под утро ты снимку прошепчешь: «Пока,

Теперь я не скоро твою позабытость нарушу…»

Всё тот же анапест… Всё так же тревожна строка…

И женские очи глядят в заскорузлую душу.

 

 

 

***

 

Смотрю женатыми глазами,

Как у тебя вдовеет взгляд…

Мы сняли кольца… Между нами

Одни сомнения парят.

 

Слегка приглушен звук… Россини

Нам обнажает соть и суть.

Да лучик солнца апельсинит

Нагие плечики и грудь…

 

Еще и простыни не смяты,

Еще и плоть не обожгла…

‑ А как до этого жила ты?..

‑  Как я жила?.. Я не жила…

 

И всё… Гудок сиренозвукий,

Кивок ‑ уже издалека…

Остались музыка и руки,

А дальше ‑ память коротка…

 

 

 

 

 

 

***

 

Укрыть простынею…

Уйти, не помедлив ничуть,

Оставив себе в утешенье довольствие малым.

И знать, что придумано всё…

Но опять не уснуть,

Чтоб мучиться ‑ холодно,

надо б укрыть одеялом…

 

И чувствовать явственно

чудо дыханья в ночи,

И видеть волнующий вырез расшитой сорочки…

И шарить на столике…

Ручку… Расческу… Ключи…

Сгрести и зачем-то

вытаскивать поодиночке.

 

С печалью подумать:

«Фантазии… Так… Ерунда…

Ты только бумаге истории этой не выдай…»

Один… Полнолунье…

Но как оказалась тогда

Вот эта заколка

в ладони моей нераскрытой?

 

 

 

 

le-online.org

Анатолий АВРУТИН. КУДА ТЫ, ОТЧИЗНА? КУДА ТЫ?.. Стихи

 

Анатолий АВРУТИН

КУДА ТЫ, ОТЧИЗНА? КУДА ТЫ?..

 

ГРУШЕВКА

Стирали на Грушевке бабы,

Подолы чуток подоткнув.

Водою осенней, озяблой,

Смывали с одёжки войну.

 

Из грубой дощатой колонки,

Устроенной возле моста,

Прерывистой ниточкой тонкой

В корыта струилась вода.

 

От взглядов работу не пряча,

И лишь проклиная её,

Стирали обноски ребячьи

Да мелкое что-то своё…

 

И дружно глазами тоскуя,

Глядели сквозь влажную даль

На ту, что рубаху мужскую

В тугую крутила спираль…

 

* * *           

...Наш примус всё чадил устало,

Скрипели ставни… Сыпал снег.

Мне мама Пушкина читала,

Твердя: «Хороший человек!».

Забившись в уголок дивана,

Я слушал – кроха в два вершка, –

Про царство славного Салтана

И Золотого Петушка…

В ногах скрутилось одеяло,

Часы с кукушкой били шесть.

Мне мама Пушкина читала –

Тогда не так хотелось есть.

Забыв, что поздно и беззвёздно,

Что сказка – это не всерьез,

Мы знали – папа будет поздно,

Но он нам Пушкина принес.

И унывать нам не пристало

Из-за того, что суп не густ.

Мне мама Пушкина читала –

Я помню новой книжки хруст…

Давно мой папа на погосте,

Я ж повторяю на бегу

Строку из «Каменного гостя»

Да из «Онегина» строку.

Дряхлеет мама… Знаю, знаю –

Ей слышать годы не велят.

Но я ей Пушкина читаю

И вижу – золотится взгляд…

 

* * *

Что не по-русски – всё реченья,

Лишь в русском слове слышу речь,

Когда в небесном облаченье

Оно спешит предостеречь

От небреженья суесловий,

Где, за предел сходя, поймешь,

Что языки, как группы крови,

Их чуть смешаешь – и умрешь.

 

* * *

                                                         Николаю Рубцову

Не брести, а скакать

                          по холмам помертвелой Отчизны,

На мгновенье споткнуться, ругнуть поржавелую гать,

Закричать: «Ого-го-о…»,

                              зарыдать о растраченной жизни…

Подхватиться и снова куда-то скакать и скакать.

 

Только стайка ворон

                              да вожак её странно-хохлатый

Будут видеть, как мчишься, как воздух колеблет вихры…

Да забытый ветряк,

                              будто воин, закованный в латы,

Тихо скрипнет крылом… И опять замолчит до поры.

 

Только черная рожь

                              да какая-то женщина в белом,

Что остались одни одиноко под небом стоять,

Могут встретить коня

                              вот с таким седоком неумелым –

Он кричит против ветра, но мчится опять и опять.

 

Завтра солнце взойдет,

                              из-за тучи восторженно брызнет.

И никто не припомнит, ловя озорные лучи,

Как нелепый седок

                              среди ночи скакал по Отчизне,

И рыдал…

               И метался…

                              И сгинул в беззвездной ночи.

 

* * *

Взъерошенный ветер к осине приник…

Одна вековая усталость,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась.

 

На бой не взывают ни горн, ни труба,

Вдали не рыдает гармошка…

Лишь тополь печаль вытирает со лба

Да птицы воркуют сторожко.

 

Вражина коварен и так многолик!..

Но воинство насмерть сражалось,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась.

 

О, смерд, погибающий в час роковой –

Ему ни креста, ни могилы.

Зарублен, он вновь становился землей,

И голубь взлетал сизокрылый,

 

Когда он предсмертный выдавливал рык,

И падал… Всё с пеплом мешалось,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась.

 

Заброшено поле… Не скачет гонец.

Давно покосились ворота.

Неужто всё в прошлом?.. Неужто конец?..

Неужто не вышло полета –

 

Туда, где лебяжий предутренний крик,

Где спеет рассветная алость,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась?..

 

* * *

…И голою грудью Отчизна коснулась меня,

А я растерялся, привычный к тоске и безлюдью…

Но пел жаворонок, трава набухала, звеня,

И голую грудь я почувствовал голою грудью.

 

И прямо сквозь кожу вливались в голодную плоть

Рябиновый воздух и звезды, упавшие в реку.

И сердце устало всю жизнь ожидать и колоть,

Когда человечье шепнет человек человеку?

 

Вилась паутина… Куда-то печаль отошла…

Но травы звенели о скорой и долгой разлуке.

И вещая птица в реке полоскала крыла,

А в крыльях всё зрились зовущие женские руки.

 

И стало тревожно стоять среди шумного дня,

Схватясь за лицо, что, казалось мне, стало безлико.

Так пепел не знает, что он – продолженье огня,

Тиши невдомек, что она – продолжение крика.

 

Куда ты, Отчизна, куда ты? Я так изнемог!

Ты белою кожей от женщины неотличима.

Туманится небо… На теле саднящий ожог…

Уснувший огонь, обернувшийся струйкою дыма…

 

* * *

Средь стольких ближних – близких не видать,

Средь пишущих так мало написавших…

И – высшим благом – божья благодать

Не дав упасть, мешает встать упавшим.

 

Как это все в метаниях мирских

Становится напрасным и надмирным,

Когда есть ночь с купелью на двоих,

И тишина с дыханием эфирным.

 

Как это всё становится тщетой,

Снежинкою в косом метанье света,

Когда ты здесь с единственною – той,

Чья чистота к прозрачности воздета.

 

Греховен ты… И в помыслах не свят.

Есть женщина, и с ней – светлее дали.

Об остальном пусть птицы голосят

На рубеже бесчестья и печали.

 

* * *

Иных пустынь иные миражи

Иные тайны явят по-иному.

И в мир иной с иной шагнешь межи,

Иной тропой бредя к иному дому.

 

Иное всё: общенье с тишиной,

Литые свечи в тусклом абажуре…

Иная тишь… И сам простор иной –

Иные в нем сомнения и бури.

 

Иная гладь зеркального стекла,

Иное там лицо с твоей морщиной,

Иная складка возле губ легла

От сумрачной тоски небеспричинной.

 

Знакомых щек совсем иная дрожь,

Иного взгляда быстрое скольженье.

Отступишь ты… Но так и не поймешь –

Где человек, где только отраженье…

 

* * *

Детство… Палочки, буквы, счёты,

Хитрый соседский кот.

Папа скоро придет с работы,

Мама блины печет.

 

С папой рядом – никто не страшен,

С мамой – светлее свет.

Есть морковка… И быт налажен.

Жалко, картошки нет.

 

«Сам читаешь? Заплакал? Что ты? –

Девушка оживет…».

Папа скоро придет с работы,

Мама блины печет.

 

Две липучки… А на карнизе

Ткет свою сеть паук.

«Вдруг к Октябрьским цены снизят,

«выбросят» масло вдруг?..».

 

Детство, где ты? В сто тысяч сотый

Раз про себя шепчу:

«Папа, папа, вернись с работы…

Мама, блинов хочу…».

 

* * *

Если вдруг на чужбину

Заставит  собраться беда,

Запихну в чемодан,

К паре галстуков, туфлям и пледу,

Томик Блока, Ахматову…

Вспомню у двери: «Ах, да…

Надо ж Библию взять…»

Захвачу и поеду, поеду.

 

Если скажут в вагоне,

Что больно объемист багаж

И что нужно уменьшить

Поклажу нехитрую эту,

Завяжу в узелок

Пестрый галстук, простой карандаш,

Томик Блока и Библию –

Что ещё нужно поэту?

 

Ну а если и снова

Заметят, что лишнего взял:

«Книги лучше оставить…

На этом закончим беседу…».

Молча выйду из поезда,

Молча вернусь на вокзал,

Сяду с Блоком и Библией…

И никуда не поеду.

 

* * *

По русскому полю, по русскому полю

Бродила гадалка, вещая недолю.

Где русская вьюга, там русская вьюга,

Там боль и беда подпирают друг друга.

Там, слыша стенанья, тускнеют зарницы,

Пред ворогом там не умеют клониться.

Там ворон кружит, а дряхлеющий сокол

О небе вздыхает, о небе высоком…

 

О, русское поле! Гадала гадалка,

Что выйдет мужик, и ни шатко-ни валко,

Отложит косу и поднимет булаву

За русское поле, за русскую славу.

И охнет… Но вздрогнут от этого вздоха

Лишь чахлые заросли чертополоха…

Лишь сокол дряхлеющий дернет крылами

Да ветер шепнет: «Не Москва ли за нами?..».

 

О, смутное время! Прогнали гадалку…

И в Храме нет места её полушалку.

Кружит вороньё, а напыщенный кочет

О чем-то в лесу одиноко хохочет.

Аль силы не стало? Аль где эта сила,

Что некогда ворога лихо косила,

Что ввысь возносила небесные Храмы?..

Куда ни взгляни – только шрамы да ямы.

 

Лишь пёс одичавший взирает матёро,

И нету для русского духа простора.

В траву одиноко роняют березы

Сквозь русское зарево русские слезы…

 

* * *

От забытой сторожки

                                 до самого лобного места,

От безвестной криницы

                до вспененной гривы морской,

Там, где звон соловья так же ранит,

                                                     как звон Благовеста,

А над росным покоем возносится Вечный покой;

Там, где зелень травы

                           лиц измученных не зеленее,

А смиренные очи лампадами в Пасху горят,

Там, где чуешь топор

                         над своею испуганной шеей

На вчерашней аллее,

                                  а пни оскопленные – в ряд;

Где бесцельная жизнь остается единственной целью,

И где с млеком впитали извечное «Горе уму»,

Где божились – купелью,

                                      суставы кромсали – куделью,

А наследство отцово вмещалось в худую суму, –

Непонятно откуда, являются тайные знаки:

Душу вынь да положь! –

                                   И положат… И дело с концом.

А хмельной замухрышка, извечно охочий до драки,

В миг единый трезвеет

                                     давно не трезвевшим лицом.

И тогда грозный час именуют: «Лихая година»…

Распахнув те ворота,

                                что вымазал дегтем вчера,

Выдыхает шельмец:

               «Ты дождись… И роди…

                                                      Лучше – сына…».

А валторны рыдают,

                        что парню в бессмертье пора…

Вот такая земля…

                   Вот такие юдоли-чертоги.

Чуть утихнет

                        и снова извечное «Горе уму»…

Но на небо

                   отсюда

                               восходят угрюмые боги,

По-сыновьи даря в благодарность извечную тьму…

 

* * *

                                                           «Ни души…».

                                                   Игорь Северянин

Не проще тени… Не светлей звезды…

Не сумрачней обиженной дворняги,

Не тише вековечной немоты

И не живей рисунка на бумаге –

Она парит, прозрачная душа,

Уносится в трубу со струйкой дыма,

С туманами ночует в камышах,

Везде одна, везде неуловима.

Когда бредешь в раздумчивой тиши,

Наедине с ночным небесным светом,

Есть ночь и высь… А больше – ни души,

Но всё душа… Но всё душа при этом…

 

* * *

                                                   Станиславу Куняеву

По пыльной Отчизне, где стылые дуют ветра,

Где вечно забыты суровой судьбины уроки,

Бредем и бредем мы… И кто-то нам шепчет: «Пора!

Пора просыпаться… Земные кончаются сроки…».

 

Алёнушка-мати!  Россия… Унижен и мал

Здесь каждый, кто смеет отравной воды не напиться.

Иванушка-братец, напившись, козленочком стал,

А сколько отравы в других затаилось копытцах?

 

Здесь сипло и нудно скрежещет забытый ветряк

И лица в окошечках, будто бы лики с иконы –

Морщиночки-русла от слез не просохнут никак,

И взгляд исподлобья, испуганный, но просветленный.

 

Здесь чудится медленным птицы беспечный полет,

Светило в протоку стекает тягуче и рдяно.

Поется и плачется целую ночь напролет,

И запах медвяный… Над росами запах медвяный.

 

Дорога раскисла, но нужно идти до конца.

Дойти… Захлебнуться… И снова начать с середины.

Кончается осень… Кружат золотые сердца…

И лёт лебединый…

                              Над Родиной лёт лебединый…

 

* * *

Снова мокрый декабрь… Очертанья не резки…

Тьма во тьму переходит, что хуже всего.

Я не знаю, курил или нет Достоевский,

Но вон тот, с сигаретой, похож на него.

 

Так же худ… И замызганный плащ долгополый,

Не к сезону одетый, изрядно помят.

Он в трамвай дребезжащий шагнет возле школы,

На прохожих метнув с сумасшедшинкой взгляд.

 

Что с того? Те же тени на стеклах оконных,

Та же морось… И те же шаги за спиной.

Но теперь на «униженных» и «оскорбленных»*

Все прохожие делятся в дымке сквозной…

----------------------------------------------------------------------------

*«Униженные и оскорбленные» – роман Ф.М. Достоевского

 

* * *

Не закрыта калитка…

                 И мох на осклизлых поленьях.

На пустом огороде

                       разросся сухой бересклет…

Всё тревожит строка,

Что «есть женщины в русских селеньях»…

Но пустуют селенья,

              и женщин в них, в общем-то, нет.

 

У столетней старухи

                           белесые, редкие брови,

И бесцветный платочек

                       опущен до самых бровей.

Но осталось навек,

             что «коня на скаку остановит…».

Две-три клячи понурых…

                       А где ж вы видали коней?..

 

Поржавели поля,

               сколь у Бога дождя ни просили.

Даже птенчику птица

                       и та не прикажет: «Лети!..».

И горячим июлем

                        всё избы горят по России,

Ибо некому стало

                          в горящую избу войти…

 

* * *

Бредет навстречу дряхленький Мирон,

Ещё с войны контуженный, живучий.

Извечный завсегдатай похорон

Других солдат, что в мир уходят лучший…

 

Он сдал в музей медаль и ордена,

Он потерял жену, а с ней – рассудок.

И встречного: «Закончилась война?..» –

Пытает он в любое время суток.

 

«Да-да, Мирон, закончилась… Прости,

Что мы тебе об этом не сказали…».

Он расцветает… И звенят в горсти

Монеты на бутылку от печали.

 

Бутылка так… На первом же углу

Он встречного о том же спросит снова:

«Закончилась?..». Морщинки по челу

От радости бегут не так сурово.

 

Проклятый век… Шальные времена…

В соседней Украине гибнут дети.

А здесь Мирон: «Закончилась война?..».

И я не знаю, что ему ответить…

 

ПРЕДШЕСТВЕННИКИ

Вы, наверно, о нас?.. Мы степенной походкой пройдем

Мимо вспомненных дат, мимо праха великих сражений.

Может, шли мы неверно объявленным «верным путем»,

Но мы видели свет… И казался нам сумрачным гений…

 

Пусть зловещие орды всё мнили пойти на восток,

Мы мгновенно разбить их наивно и яростно мнили.

Был их замысел – низок, полет наших мыслей – высок,

И врагов обращал он в ничтожное месиво гнили.

 

Мы домой возвращались, не очень-то зная – куда,

Где был дом пепелище, а женщин – болезные вдовы.

Мы скрипели зубами… А силы сбирала Орда –

Дым Отечества нашего был им, как запах медовый.

 

И Орда одолела… Не нас – тех, кто следом пришел,

Тех, кто вытравил память из шариков гемоглобина.

Им чванливо велели, и ноги поставив на стол,

Потешались: «Плевать им, что  харкает кровью рябина…».

 

И они растоптали – и знамя, и наших вождей,

И державных поэтов, и эти багряные грозди.

Это было о нас: «Гвозди б делать из этих людей!..».

А у них в дефиците и люди, и души, и гвозди…

 

Ну, так в чем нас винить? Мы своё отстрадали и так.

Нету праздников наших… Зато процветает химера.

Мы пока что молчим… Но очнется матрос Железняк,

И ещё громыхнет вороненая сталь револьвера…

 

denliteraturi.ru

Литературный европеец - № 42. Анатолий Аврутин. Стихи.

Анатолий Аврутин

 

***

 

 

Не слышен голос – только голоса

Сквозь тихий плач, скрывающий рыданья.

И одиноко катится слеза –

Бесслезной ночи робкое касанье.

 

Два костерка цепляют дым за дым

Под дальний рокот, ветром доносимый.

И я опять печально не любим

Печальницей, единственно любимой.

 

Небесный луч колеблется едва,

Дрожит в ознобе зябкая Пальмира,

Как-будто ложь, что хлынет синева

Из этой тьмы, окутавшей полмира.

                     

 

          ***

 

 

Под пеленою хмурого дождя

Едва чернеет смутная дорога,

От бренных мыслей к Богу уводя,

И в бренность приводящая от Бога.

 

Что нам осталось? Несколько часов,

Помноженных на таинство речений…

Уже я слышу, слышу этот зов,

Что выше всех прикрас и отречений.

 

Пора прощаться…Ты мне не сестра –

За чаем – ночью – можно лишь с сестрою.

Да, ты нежна…И ты ко мне добра,

Но я – без чувства – доброты не стою –

 

Последний вздох…Печальница моя,

Венчальницей не ставшая моею.

И у фаты истрепаны края,

И я ничуть о прошлом не жалею.

 

А ты оставишь белое шитье,

И я перчатки черные заброшу.

А дальше – тишь, где каждому свое –

Иль тяжкий груз, иль тягостная ноша.

 

***

 

Ты воротишься в пламенность зрачков,

Душа моя, не верящая в чудо.

И будет этот день вдвойне суров –

Суровей, чем любовная остуда.

 

Ты воротишься в кличи журавлей,

Душа моя, привязанная к дому.

Легко кружа над ржавостью полей,

Минувшего не видя по-другому.

 

Ты воротишься… Только воротись,

Преодолев мелодию пространства.

И близью станет завтрашняя близь,

Не знающая лжи и постоянства.

 

Как хорошо! Как сладко!.. Почему

Туманен гул с небес и колоколен?

Но этот свет, давно презревший тьму…

Но этот дух, что искренностью болен…

 

Не прекословь! Бреди, пока бредешь,

Мирское исполняй предназначенье.

И не гадай – откуда эта дрожь

И стылых глаз высокое свеченье?

 

                                              ***

 

 

Кромешную единственность твою

Осознаю – чем дальше, тем страшнее.

Все ближе край… Но только на краю

Душа – душевней, слезы – солонее…

 

Стою один у темного окна,

 И не пойму – так что же это было?

Душа одна… И ты в душе одна…

Да в небе одинокое светило.

 

 

***

 

Откуда свеченье?

Не знаю… Не знаю…

Какие-то тени проходят по краю,

Мелькают какие-то странные лица,

С иконы Христос призывает молиться,

Безлисто октябрь за окном непогодит,

И с каждой секундою что-то уходит.

Уходит из памяти и устремлений

В сплошном ореоле каких-то свечений.

Откуда свеченье?

Не знаю… Не знаю…

Мечусь по квартире и пальцы ломаю.

Стучу по стене, натыкаюсь на звуки,

Тяну к батарее застывшие руки,

В зеркальном стекле отражаюсь зеркально…

Дышу аномально, живу аномально.

И только в себя прихожу на мгновенье,

Как снова является это свеченье.

Откуда свеченье?

Не знаю… Не знаю…

Но только опять пустоту осязаю,

Роняю блокноты, хватаю стаканы,

Кричу отраженью: «Отстань, окаянный!»

Какие-то ложки, какие-то книги,

Будильник… Открыточки с видами Риги.

Очки…С прошлогодним докладом газета…

И снова являются лучики света.

Откуда свеченье?

Не знаю… Не знаю…

 

                                  ***

 

Д.К.

 

Ты смотришь сквозь меня…

Превыше всех пророчеств,

Превыше вечеров у зябкого огня,

Когда нельзя на «Вы»,

Когда не помнят отчеств…

Обидно и светло

Ты смотришь сквозь меня.

 

А я забыл слова,

Я помню только звуки…

Дыхание – и то забилось под гортань.

Ты смотришь сквозь меня…

Без горечи, без муки.

Так смотрит пустота в простуженную рань.

 

И холодно глазам,

И холодно ресницам…

Молчанием своим молчание длиня,

Ты смотришь сквозь меня,

Чтоб снова мне присниться,

И в том, грядущем сне,

Ты смотришь сквозь меня.

 

***                  

 

Накинь вуаль, когда погаснет свет

В моих очах… И этим тайну выдай

Двух таинств, двух просторов, двух планет,

Не защищенных Богом и Фемидой.

 

Не опускай истерзанных очей,

Услышав колкий шепот за спиною.

Я был ничей… И снова стал ничей…

Кто виноват?.. Я сам тому виною.

 

А что толпа? Толпа всегда слепа,

Толпе и на кладбище горя мало.

Накинь вуаль… Пусть думает толпа,

Что ты хоть миг, но мне принадлежала…

 

***

 

Как тихо!.. Подойди... Испей

Такой мучительной прохлады.

Печаль и все, что перед ней –

Касанье рук, записки, взгляды, –

Все это скоро отойдет,

Все в повседневном растворится:

Листвы медлительный полет

И эти заспанные лица.

И будет незачем совсем

Неволить громкость в аппарате –

Он больше не трезвонит в семь,

Домашних разбудив некстати.

А дальше что? Куда спешить,

Когда и боли не осталось,

Когда само понятье «жизнь»

Сменилось горестным «усталость»?

Когда и звезды ниже крыш

Ползут в прощальном хороводе,

Когда подпрыгнуть норовишь,

А все упавшего обходят?..

 

 

***

 

 

Расхристан вечер… Сумрак виноват,

Что мысленно все прожито стократ,

И на закат так быстро повернуло.

А месяц что? Двенадцатая часть…

Хотя бы не споткнуться, не упасть –

Пусть не с высот, с расшатанного стула.

 

Еще когда бы чеховских мужчин,

Их душами пленясь не без причин,

Тургеневские женщины любили,

То был бы смысл иной у бытия,

Был светел духом, может быть, и я…

А так… И дух, и трепет позабыли.

 

А черен день еще и потому,

Что сколько ни пытаюсь, не пойму –

За что тебе любовь и безголосье?

Ведь это же так просто! – рюмку хрясь!

Вторую, третью… И душою в грязь,

Туда ж – портки, обувку и волосья.

 

А так душа – один сплошной озноб…

Пытаюсь петь, как в юности, взахлеб,

Когда шептали мы: «Любовь до гроба…»

Не ведали, заложники судьбы, –

Уйдет любовь, останутся гробы…

Любовь уж больно нервная особа.

 

И все… Не знаешь, нечет или чет…

И что-то, жизнью названо, течет…

Цена? Давно забытая полушка.

И снова беспросветны вечера,

И снова щеки мокрые с утра,

Как будто ночью плакала подушка…

 

***

 

 

Хватаю газету, листаю программу:

Какое-то шоу, потом – мелодрама…

 

А мне бы другое средь хмурого века –

Мне что-нибудь вроде «Найти человека»…

 

Чтоб люди рыдали…Чтоб слезы по лицам…

Чтоб мог бы и я, не стыдясь, прослезиться.

 

Да чтоб домочадцы не поняли – плачу

Я не потому, что смотрю передачу.

 

Мне просто иначе бы сил не хватило

Припомнить, как ты навсегда уходила…

***

 

И те, кто под крестом, и те, кто на кресте –

Напрасно все же вы пустились брат на брата.

Кто прав из вас теперь в загробной темноте,

Зачем свои мечи вы подняли когда-то?

 

Где все решает меч, там правда ни причем!

Когда в бою рука становится десницей,

Прощают и казнят единственно – мечом,

И брат мой дорогой, и отрок бледнолицый.

 

А что не меч – то страх, а что не страх – то меч,

Все остальное – тлен, сгоревшее, пустое…

Нам нечего сказать, нам некого беречь –

Последняя звезда сгорела в травостое.

 

Но дух превыше звезд, превыше плоти – дух,

Превыше высоты и вечного молчанья.

С ним видит, кто не зряч, с ним слышит тот, кто глух,

С ним кается, кто век не верил в покаянье.

 

Пусть всё вокруг  – не то, пусть мы давно не те,

Пусть слышим сквозь века лишь окрики и стоны,

Чей дух в себе несем, пока не на кресте?

Чью робкую мечту?.. Чей образ просветленный?..

***

 

И все прошло… Остался звук бездомный

Да тень дыханья в комнате пустой,

Где потолок, заляпанный и темный,

И тусклый свет оплавлен темнотой.

 

Здесь помнится молчанье, а не речи,

Надсадный скрип проржавленных пружин,

И два часа той самой первой встречи,

И скорого прощания – один…

 

Уже ничто так сладко не любимо,

Уже ничем не мучима душа.

И – прежде нестерпимая – терпима

Та боль, что медлит, памятью дыша.

 

И только сердце враз отяжелело,

Нервозной дробью выбивая вслух,

Что тело без души – уже не тело,

И дух без плоти – все-таки не дух…

le-online.org


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.