Стихи александр величанский


Стихотворения Александра Величанского — Wikilivres.ru

Материал из Wikilivres.ru

Перейти к навигацииПерейти к поиску

Стихотворения Александра Величанского

Сборники
Воспоминания о сущем (Величанский), 1969–1970
  1. «Эту серую сирень…» ∞
  2. «Научусь тебе, мгновенье…» ∞
  3. «Ты прости моим словам…» ∞
  4. «Почернеют звёзды…» ∞
  5. «Вдали вдоль погоды…» ∞
  6. «О, этот миг пропащий…» ∞
  7. «Время небывалое…» ∞
  8. «Потянулись минуты…»
  9. «Ты не плачь, моя прекрасная…» ∞
  10. «По чужим октябрям…» ∞
  11. «И вдруг она покинула меня…» ∞
  12. «Не заходите в березняк…» ∞
  13. Столько нежности сжалось во мне
  14. «Осени плачевной…»
  15. «А если вправду только грусть…» ∞
  16. «Твоё дыхание всё призрачней и тише…» ∞
  17. «Мы долго искали…»
  18. «Есть тишь царскосельского чуда…»
  19. «Тяжёлый снежный лес…»
  20. Под музыку Вивальди
  21. «Быстро блекнут зим покровы…» ∞
  22. «Если все открылось разом…»
  23. «Темнота предместий…» ∞
  24. «Да знаешь ли, о чем она молчит…»
  25. «Твой город укромный…» ∞
  26. «В ней спокойствие есть молодое…» ∞
  27. «Ты умеешь чувство придержать…»
  28. «Мне хочется не красоты пустячной…» ∞
  29. «Что больней — расставанье?..» ∞
  30. «А в женской мысли, нежной и незрячей…» ∞
  31. Есть мученье душ холодных ∞
  32. (Комарово)
  33. «С каждым днём для меня всё ясней твоё имя…» ∞
  34. «Ничего, ничего, ещё будет в чести…»
  35. «Кто уничтожит волю злую…» ∞
  36. «Случись со мною сказка…» ∞
  37. «А если станет тяжелей…»
Солцестоянье, 1970
  1. «Только летом, только летом…»
  2. «Летом из холодной печки…» ∞
  3. «Деревьев новые овины…»
  4. «Вот у нас какие маки…»
  5. «Мы растворяемся в погоде…»
  6. «Был день от зноя лиловатый…»
  7. «Май на одуванчик дунет…»
  8. «Мы поедем без билета…» ∞
  9. «Был ли каждый Божий миг…» ∞
Пылающее очертанье , 1970-1971
  1. «Гасите верхний свет и со стекла…»
  2. «В декабре не рассветает вовсе…»
  3. «Глотайте зимний дым!..»
  4. «Заполночь. Захвачены такси…»
  5. «Зажглось окошек решето…» ∞
  6. Сумерки
  7. «Замело метелью перепутья…»
  8. В метро
  9. Окраина
  10. «Правда ли, что Дельвиг спился…»
  11. «Декабрьский снег — напоминание…» ∞
  1. «Все на свете мне помеха…»
  2. «Что надобно для красоты?..» ∞
  3. «Что горше горя?..» ∞
  4. «Когда цветут деревья…» ∞
  5. «Когда приходит ясность…»
  6. «Сольчей, чем соль, печаль твоя…» ∞
  7. «Может быть, всего мудрее…» ∞
  8. «Наш город картонажный…»
  9. «Во время оно…»
  10. «Уважаемая мисс Дикинсон…»
  11. «Не глупая игра в лото…» ∞
  12. «Пускай за горечь прорицаний…» ∞
  13. «Сгорела ветвь дотла…» ∞
  14. «Это легкость паденья…» ∞
  15. «Выходи на воздух вешний…»
  16. В ранних сумерках под утро ∞
  17. «За одиночество, мой друг…»
  18. Говорящий скворец
  19. 1. «Окурки. Книги. Водки…»
  20. 2. «Скворец говорливый…» ∞
  21. «Что за странный предвечерний…»
  22. «Люблю их всех — красивых и дурных…»
  23. Ноктюрн ∞
  1. Арлекин, Пьеро и Коломбина
  2. Выходцы
  3. «Безумен утверждавший…» ∞
  4. «Безоглядна мысли гладь…» ∞
Из книги «Баста» 1973-1975
  1. Съезд ∞
  2. Эпизод ∞
  3. Всех ли погубил потоп ∞
  4. Такая ясность ∞
  5. День базарный бел, как мельник ∞
  6. Ах, от худа кроме худа ∞
Из книги «Речитатив» 1974–1975
  1. Посвящение ∞
  2. 37. «Не рыдайте, спутники…» ∞
  3. 72. «Сизой весною…» ∞
  4. 105. «Бесплотно время, говорят…»
Подземная нимфа, 1976–1977
  1. Подземная нимфа (1)
  2. Ева (1) ∞
  3. Девочка ∞
  4. Пастушка
  5. Магдалина ∞
  6. Всё нормально ∞
  7. Ева (2) ∞
  8. Голосок
  9. Молитва Рахили
  10. Недоуменье ∞
  11. Подземная нимфа (2) ∞
  12. Рука ∞
  13. Сестры ∞
  14. Членство
  15. Роман
  16. Крещенье ∞
  17. Сходство ∞
  18. Она любила каждого из тех (десять стихотворений)
  19. Жестокий романс
  20. Про мово
  21. Плясовая
  22. Концы с концами
  23. Встреча
  24. Лесная нимфа средней полосы
  25. Напрасно
  26. Рай ∞
  27. Ненавижу
  28. Фавн ∞
  29. Ночь
  30. Ламентация ∞
  31. Словно
  32. Видит бог
  33. Подземная нимфа (3) ∞
  34. Чудо
  35. Спутница
  36. Душа моя
  37. В свет
  38. Изгнание
  39. Портрет
  40. Во Сретенье
  41. Для кота
  42. Лица ∞
  43. Ничего
  44. Среди людей
  45. Гагры
  46. Посвящается всем им
  47. Подземная нимфа (4)
  48. Быть может, там
  49. Осеннее видение ∞
  50. Вечная женственность ∞
  51. Баллада
  52. Незримо и грозно
  53. Старики
  54. Отраженья ∞
  55. Впрок ∞
  56. Подземная нимфа (5) ∞
Инверсии, 1980
  1. «То ли дело: среди ночи…» ∞
  2. «Гол король от веры в перья…» ∞
  3. «Человек, как волк обложен…» ∞
  4. «Мы, как сплетни, пересуды…» ∞
  5. «Хоть отъявленною явью…» ∞
  6. «Сообщилось судно течью…» ∞
  7. «В чём сосудов сообщенье?..» ∞
  8. «Уходите без оглядки!..» ∞
  9. «Звук, я чист перед тобою…» ∞
  10. «Близ холма, что всем известен…» ∞
  11. «Было как-то ненароком…» ∞
  12. «Зренье видит всё заранье…» ∞
  13. «Кладбище желтее птицы…» ∞
  14. «Ради боли утоленья…» ∞
  15. «На людское поголовье…» ∞
  16. «Выдохся июль. Всё шире…» ∞
  17. «Отвлекаясь от бумаги…» ∞
  18. «Не ночами — утром к чаю…» ∞
  19. «Не запомнил я, казалось…» ∞
  20. «Годы сменит вдруг година…» ∞
  21. «Как сквозь землю провалилось…» ∞
  22. «Ты ушла из жизни. Да, я…» ∞
  23. «Воробьи. Скворцы. Вороны…» ∞
  24. «Не склониться мне привычно…» ∞
  25. «Глухоты лохань…» ∞
  26. «Сторонитесь душ…» ∞
  27. «Ночь. Кварталов электрички…» ∞
  28. «В бурю, в вёдро, как младенцев…» ∞
  29. «Истеричная беспечность…» ∞
  30. «Лот в Содоме мимоходом…» ∞
  31. «Сосны в синеве и бельма…» ∞
  32. «В душной дюне навзничь лягу…» ∞
  33. «Оттепель теперь — наслышка…» ∞
  34. «Рос я при социализме…» ∞
  35. «Пропаганды гной ли, бомбы…» ∞
  36. «Облик ли, душа ль из слов, не…» ∞
  37. «А на улице-тихоне…» ∞
  38. «Сердце суть насос из мышц и…» ∞
  39. «Вопросил приятель в раже…» ∞
  40. «Снег завесил угасанье…» ∞
  41. «Но в стране такой ничейной…» ∞
  42. «Из сторожки душной мы с ней…» ∞
  43. «Не была, а показалась…» ∞
  44. «Сгоряча и на крылечко…» ∞
  45. (Цитата) ∞
  46. «Мозг горазд. Душа кривая…» ∞
  47. «Речи почву под ногами…» ∞
  48. «Непричастность к речи вязкой…» ∞
  49. «За грехи себя карая…» ∞
  50. «Грех судить эгоцентриста…» ∞
  51. «Пепел влас ли, нос ли, брови ль…» ∞
  52. «Смолкла семиструнна лира…» ∞
  53. «Крупноблочен монолитный…» ∞
  54. «Ты бесследнее тех пеших…» ∞
  55. «Так из праха в прах — но самый…» ∞
  56. «Над огромной и багровой…» ∞
  57. «Праха горсть, часть отчей почвы…» ∞
  58. «Средь крыловского оркестра…» ∞
  59. «Изваяние из звука…» ∞
  60. «От стихов и до оконца…» ∞
  61. «Под серебряною дранкой…» ∞
  62. «Зорька в небе беспризорном…» ∞
  63. «Прячется за косогоры…» ∞
  64. «Криво в горнице и гнило…» ∞
  65. «Средовечие не душ, а…» ∞
  66. «Вы мне на слово не верьте…» ∞
  67. «Леты мы пойдем по брегу…» ∞
  68. «Чтоб не унижались горы…» ∞
  69. «Дуализм любви нагляден…» ∞
  70. «Произвол окрестных склонов…» ∞
  71. «У пивных ломают руки…» ∞
  72. «Печь из мела и из сажи…» ∞
  73. «Над подвыпившею дачей…» ∞
  74. «За окном — холмы, холмы и…» ∞
  75. «Отрешён от мира толщей…» ∞
  76. «Праха ль гной, зерна полон ли…» ∞
  77. «Позади Романов, иже…» ∞
  78. «Женской преданности стансы…» ∞
  79. «К ноябрю вода в пруду вдруг…» ∞
  80. «Храм он пуст, но пуст, как прах он…» ∞
  81. «Так о чём же тосковати…» ∞
  82. «О клише в мышленье или…» ∞
  83. «Расставаться нам…» ∞
  84. «Вот с известием ужасным…» ∞
  85. «Между тем, сама…» ∞
При слиянии, 1982—1983
  1. «Нет, ни в верстах и не в часах дорожных…»
  2. «Во Изборске Старом…»
  3. «И в Запсковье — закат…»
  4. «А Великая река…»
  5. «Тиха Пскова — и рыба не плеснула…»
  6. «Не слыхали, не наслышались…» ∞
  7. «А Великая река…»
  8. «Спины и плечи…» ∞
  9. (Кром. Приказные палаты)
  10. «Уж хорош Никола, что от Торга…»
  11. Часовня «Неугасимая Свеча» ∞
  12. «Звонница Вознесения…»
  13. «Купол Спас…» ∞
  14. «Круг Козьмы и круг Демьяна…» ∞
  15. «Поминутно ходит солнце средь ветвей…»
  16. «Как под травами — коренья…»
  17. «Облака стали плотью…»∞
  18. «А у храмов здешних…» ∞
  19. «А разводы-валики…» ∞
  20. «А под куполом идёт…» ∞
  21. «Втиснут в ряд с домами…»
  22. «Было дерево карим…» ∞
  23. «А каково теням вольготно…»
  24. «А как они дышат?..»
  25. «Храмы-то набухли…» ∞
  26. «Дерево — цветений сплав…» ∞
  27. «Серебрится, яко…»
  28. «Что же видят издалече…» ∞
  29. «Есть и люди во Пскове…»
  30. «Улеглось волненье…»
  31. «Летом далече до ночки…» ∞
  32. «После зорьки алой…» ∞
  33. «Солнце вечное…»
  34. «Богородица ходила…»
  35. Из Софийской первой летописи
  36. «С той поры, как царь Иван Васильевич…»
  37. «Ищи ветра в поле…»
  38. «Каждый храм во Пскове…»
  39. «Ан не вывернуть нам…»
  40. «Знать теснее извне, чем внутри…» ∞
  41. «Чрез звонницы основу…» ∞
  42. «Пуста, аки бездна…» ∞
  43. «Расцвет — он мастера, как сок…»
  44. «По обету кончане…» ∞
  45. «Безымянные зодчие…» ∞
  46. «Из земли они восстали…» ∞
  47. «У Пароменья в Примостье…» ∞
  48. «На тесноте замешан…» ∞
  49. «Пусть проста простота…» ∞
  50. «Жаль, что с нами не было…» ∞
  51. «Кабы звёзды виделись…» ∞
  52. «Как во Пскове стоят…» ∞
  1. 1. Отец Александр
  2. 2. Мысль
  3. 3. Питирим
  4. 4. Март 1969
  5. 5. Двое
  6. 6. Отец Алипий
  7. 7. Алексей
Кахетинские стихи, 1985—1986
  1. «Чтоб уразуметь Алмати…» ∞
  2. «Далеко ли от Алмати…» ∞
  3. «Чуть исчезла солнца кромка…» ∞
  4. «С трёх сторон вокруг Алмати…» ∞
  5. «По-над впадиною речки…» ∞
  6. «А названия окрестных…» ∞
  7. «Храм в селе напротив — „Хмала“…» ∞
  8. «Где ж разрушенные храмы?..» ∞
  9. «Осень поздняя блаженна…» ∞
  10. «На дворе ноябрь, но лето…» ∞
  11. «Кабаны, медведи, лисы…» ∞
  12. «Вепри? — нет: за перевалом…» ∞
  13. «Ночь, конечно, очевидней…» ∞
  14. «За горой восточной где-то…» ∞
  15. «От зимы зимою, братцы…» ∞
  16. «Не видны — слышны скорее…» ∞
  17. «Высоко на горных кручах…» ∞
  18. «Но и здесь печальна осень…» ∞
  19. «Почвы серой и зернистой…» ∞
  20. «Утро. Горы неподвижны…» ∞
  21. «Как в любой другой деревне…» ∞
  22. «Взобрался соседский мальчик…» ∞
  23. «Мрак предутренний — старухой…» ∞
  24. «Вырубить в горах окрестных…» ∞
  25. «Или быть весёлым старцем…» ∞
  26. «Иль зайти к соседу утром…» ∞
  27. «Или сшить такую бурку…» ∞
  28. «Иль старухами вкруг жарких…» ∞
  29. «Или стариком бессильным…» ∞
  30. «Если ж молод ты, как утро…» ∞
  31. «Иль пируй с заезжим гостем…» ∞
  32. «Иль поймать лису…» ∞
  33. «Или бросив молодую…» ∞
  34. «Или будь самой лисицей…» ∞
  35. «Этот край ветхозаветен…» ∞
  36. «Иль будь осликом, который…» ∞
  37. «Или стань таким шофером…» ∞
  38. «Или с девушкой (с невестой)…» ∞
  39. «Есть у каждого в Алмати…» ∞
  40. «Иль пойти взглянуть, как строит…» ∞
  41. «Иль испечь в старинном тонэ…» ∞
  42. «Или взять и побраниться…» ∞
  43. «Иль красавицею местной…» ∞
  44. «Или будь вдовою — что же…» ∞
  45. «А ведь мы ещё недавно…» ∞
  46. «Или к родственнице дальней…» ∞
  47. «Быть работником отменным…» ∞
  48. «Лишь в Алмати в предрассветной…» ∞
  49. «Алматинские крестьяне…» ∞
  50. «О рождении Гомера…» ∞
  51. «Бог живёт в горах — известно…» ∞
  52. «Очертанья гор старинных…» ∞
  53. «Поелику прочно связан…» ∞
  54. «С небесами селянина…» ∞
  55. «С пышных гор, что к ночи солнце…» ∞
  56. «Ах, не вздумайте, батоно…» ∞
  57. «Э! Никто в домишке этом…» ∞
  58. «Если же на галерее…» ∞
  59. «Мы — заезжие профаны…» ∞
  60. «Если кто-то умер в доме…» ∞
  61. «Два бездомных пса при доме…» ∞
  62. «Дева в трауре прозрачном…» ∞
  63. «- Ненадёжен ваш обычай…» ∞
  64. «Недосуг крестьянам здешним…» ∞
  65. «Всяк грузин наполовину…» ∞
  66. «Эта речь — сама горячность…» ∞
  67. «А в устах прекрасных женщин…» ∞
  68. «Вот он завтрак наш воскресный…» ∞
  69. «Ни при чём в краю отрадном…» ∞
  70. «Нёс я лестницу, что утром…» ∞
  71. «- Мне приснился, генацвале…» ∞
  72. «Не достроен дом Зураба…» ∞
  73. «Воздух здешний золотистый…» ∞
  74. «Раз уж выпили за встречу…» ∞
  75. «Выпьем за непониманье!..» ∞
  76. «Кахетинское младое…» ∞
  77. «Выпьем же за дом Зураба!..» ∞
  78. «Вчуже край чужой прелестней…» ∞
  79. «Кисть, чья зелень — словно окись…» ∞
  80. «Описать размером древним…» ∞
  81. «Всяк народ — урок другому…» ∞
  82. «Будь же, речь моя, прощаньем…» ∞
  83. «Нет, не женщины, а звёзды…» ∞
  84. «Звездочёты-книгочеи…» ∞
  85. «Хоть в своём огромном небе…» ∞
  86. «Труден сельский труд, как всякий…» ∞
  87. «Или полдень средь Алмати…» ∞
  88. «Тяжела и камениста…» ∞
  89. «В городе, где под асфальтом…» ∞
  90. «Песнь грузинская: прекрасен…» ∞
  91. «Красота, как пропасть, та, что…» ∞
  92. «Грузии издревней слава!..» ∞
  93. «Всё сказал я, как казалось…» ∞
  94. «Строгий переписчик Торы…» ∞
Вплоть (1984–1989)
Часть 1
  1. «Не открой свово сердца всякому…»
  2. «То-то зима натекла…» ∞
  3. «В войны последней…» ∞
  4. «Время, срок — и в этом суть…» ∞
  5. «Господи, отчего тиранов…»
  6. «Леска микрорайонного края…»
  7. «Как пришла бодлива корова…»
  8. «Наша с соседом обитель (палата т. е.)…»
  9. «Могильщик крикнул не грубей…»
  10. «Совсем вблизи она походит на…»
  11. «Понуро, обречённо…» ∞
  12. «Сначала меньше…» ∞
  13. «Уж туч октябрьских толща…» ∞
  14. «Как возродился всё же…» ∞
  15. «Человек — лишь состоянье…» ∞
  16. «Лишь тонкой коркой сна…» ∞
  17. «Чуть от тела оттает…» ∞
  18. «Стена стволов…» ∞
  19. «Землёй была им вера…» ∞
  20. «Торопясь на постой…» ∞
  21. «Когда бы был я…» ∞
  22. «Тьма: сумерек осенних…» ∞
  23. «Поначалу лишь обрядом скорби…»
  24. «Не таскать нам воду…»
  25. «Бескрылых деревьев слетаются стаи — пора…»
  26. «Чтоб вам провалиться…» ∞
  27. «То лета красного пылища…» ∞
  28. «Я побывал у подножья берёз…» ∞
  29. «Удаляясь по алее…» ∞
  30. «Забвения лёд…» ∞
  31. «Довольно дури!..»
  32. «Сухая пустынность весенних бессолнечных дней…»
  33. «Стволы берёз, как свитки…» ∞
  34. «Я так привык к упрёкам, что иной…»
  35. «В нашей плоти провал и проруху…»
  36. «Ангел крылами…» ∞
  37. «Мятежи: вакханалия грез или грозных заоблачных планов…»
  38. «А может быть, премудрый Боже…»
  39. «Махровые маки, черемухи ль дымный Эдем…»
  40. «Ясность это — тайны…» ∞
  41. «Была одна вода…» ∞
  42. «Осенний дом, а возле…» ∞
  43. «Вы наконец нашли врага…» ∞
  44. «Захотелось травине…»
  45. «Мне страшно слушать говорящих…» ∞
  46. «Извилистая нежность…» ∞
  47. «Пусть, как позёмка низок…»
  48. «Холодные астры…» ∞
  49. «Позднее лето. Голубое поле капусты…»
  50. «Флот тонет в море. Пир — в вине…» ∞
  51. «Дождь перестал…» ∞
  52. «Первая жёлтая прядь…»
  53. «Член ИКП анкетный…»
  54. ««Раз заходил ко мне сей правоверный еврей…»
  55. «Сорока — запустенья птица…» ∞
  56. «Пустыня. Люди в разных позах…» ∞
  57. «На востоке тайной…» ∞
  58. «Тогда мы с милой жили, словно…»
  59. «Сошлись деревья…»
  60. «Успокойся, дружище…» ∞
Часть 2
  1. «Страшный Суд вверяя Богу…» ∞
  2. «А истина? — а истина…» ∞
  3. Улица Красикова ∞
  4. «Сгорблена его душа…» ∞
  5. «В январе полуодета…» ∞
  6. «Крапива. Забор…» ∞
  7. «Зимы белый свет…» ∞
  8. «Любите самовлюблённых…» ∞
  9. (Прич., 25,20)
  10. «Земля кружится, воздухом прикрыв свои края…»
  11. «Не римлянин, не иудей, не грек…»
  12. «Суждений порывы…» ∞
  13. «Завиднелся лес…» ∞
  14. «Спасенья ищи от унынья-греха…»
  15. «Вечернею зарёю…» ∞
  16. «Калиостро (не граф)…»
  17. «Не пренебрегайте…»
  18. «Как странник, что из рока…» ∞
  19. «Непониманье — стена крепостная…» ∞
  20. «Отрезвитеся пьяницы…» ∞
  21. «С волками живший…» ∞
  22. «В священных словах покружив…» ∞
  23. «Скорый в заступленьи…» ∞
  24. Баллада о захолустье
  25. «Сам будучи хлебом, что с неба грядет…»
  26. «В главе 4-й от Луки Диавол…» ∞
  27. «Связует нас ненастье…» ∞
Часть 3
  1. «Слёз наготу не обнажая, скорбных…»
  2. «Кругом топтались ноги…» ∞
  3. «Всё ближе твой уход…» ∞
  4. «Смерть — водопад недвижного потока…»
  5. «Твоё наследство не только труд, но веха…»
  6. «Иль — вверх, иль — вниз…» ∞
  7. «Стал ты теперь причастен миру мертвых…»
  8. «Знать, ни сумы, ни посоха не надо…»
  9. «Свет ОДИН. Мы не живём…»
  10. «Стихи — это радость…»
  11. «Эх, Джемали, вправду мы ли…»
  12. «Рад или не рад я…»
  13. «На реках Вавилонских…»
  14. «Твоя дорога из дорог…»
  15. «Запомнить сразу…» ∞
  16. «У веселия на дне…» ∞
  17. «Ветер с рощей ссорятся…»
  18. «Что ж душа? — Иль воздух-вздох?..»
  19. «Печальная отчизна…» ∞
  20. «Он поэт безупречный, и это не лесть…»
  21. «За душой — ни гроша…»
  22. «Утренний лес…»
  23. «Пленяли нас не раз…»
  24. «Никогда не увидите вы…» ∞
  25. «Всей силой древа свет вберет…» ∞
  26. «Теперь я птица: у меня…»
  27. По пуху серому Оки
  28. «Ниже выцветшей зари…» ∞
  29. Набросок портрета одной поэтессы
  30. «Всю зиму снег…»
  31. «Морей раскинутые сети…»
  32. «Здесь зимою, куманёк…»
  33. «Судьба, что колечко…» ∞
  34. «Хлебниковская русалка?..»
  35. «Не злорадствуй, милый мой…»
  36. «На земле стоит напев…»
  37. «Тот, кто родился в Назарете…» ∞
  38. «Невеста неневестная…»
  39. «Сусальна золота сентябрьская гарь…»

wikilivres.ru

Александр Величанский — Журнальный зал


От публикатора

Александр Величанский родился в 1940-м Москве. Несколько лет до школы провел в Греции с родителями (его отец был корреспондентом ТАСС, мать работала на радио в иновещании). После школы работал на 2-м Государственном шарикоподшипниковом заводе, туда же вернулся и после трех c половиной лет службы в армии. Затем учился в МГУ на истфаке, одновременно будучи ассистентом режиссера на “Центрнаучфильме”. С 70-х годов работал сторожем и в то же время — внештатно — переводчиком ТАСС.

Начал писать стихи в 60-е. Зарабатывал исключительно переводами с английского, новогреческого и грузинского: стихов, художественной прозы и научной, гуманитарной литературы (философия, история). К переводческой работе относился ответственно — для перевода выбирал то, что близко и нравится, так что и тут нередко приходилось работать в стол. В первую очередь Эм.Дикинсон (эти переводы Иосиф Бродский при встрече назвал вторым делом его жизни), а еще Шекспир, Донн, Кавафис и многое другое.

Со школьных времен, с 8-го класса, ездил в археологические экспедиции, а после и служба в армии, и работа в кино, и даже переводческие занятия были связаны с поездками по стране. В Грузии провел больше года: перевел сборник стихов Анны Каландадзе, изучал и сравнивал грузинский и русский фольклор; из впечатлений того времени родился стихотворный сборник “Кахетинские стихи”.

Первая большая публикация — в 1970-м, в последнем номере “Нового мира” при Твардовском. В том же году Совещание по работе с молодыми писателями рекомендовало его, по выбору Слуцкого, в Союз писателей, а также к изданию сборника стихов. Время было уже плохое, и Величанский эту рекомендацию не использовал: по его словам, “вступать в Союз писателей, из которого гонят Окуджаву и ему подобных, — негоже”.

В те же годы было еще несколько публикаций: в “Юности”, в “Днях поэзии”. Потом полное молчание. После долгого перерыва, уже в 1988-м, — публикация стихов в “Октябре” по рекомендации Юнны Мориц. В 1990-м вышел, наконец, авторский сборник в издательстве “Современник”, еще при жизни Величанского. Он успел увидеть сигнал. Составляли книгу в издательстве, но единственное условие Величанского — не менять ни строк, ни слов — было соблюдено. С конца 80-х в издательстве “Прометей” вышли очень небольшим тиражом за счет средств автора (и спонсора Д.Орлова) несколько сборников стихотворений, объединенных по годам написания. Но их мало кто прочел. Публикуемые ниже стихи — из этих книжек.


 

Александр Величанский

ЕЛИ


День сырости, когда грибы растут
то там, то тут.
Когда стекают крылья елей
зеленою водой — на самом деле.
Такой неясный день от утренней поры
до вечера. Огромны комары.
И горько, горько лесу дождевому
в свой подъеловый опускаться омут.

КОЛЬ СУЖДЕНО ВАМ УТОНУТЬ


Коль суждено вам утонуть
в безвкусном и бессмысленном Байкале,
вы долго будете идти, идти ко дну
и не дойдете — далеко
до дна его, до тайников:
пора всплывать. Вас ищут. Далеко ли
теперь до верхних синих волн? — ох, далеко!
Лишь люди с катера на них глядят до боли.
(1966—1968)

*   *   *

Смерть в том, что Пушкин Блока не прочел.
Жизнь в том, что Блок всю жизнь бормочет с Тютчевым.
И все бы проще, все бы нипочем,
да жаль его — проклятого грядущего.
 
Лишь в замыслах чуть теплится оно
(ведь выраженье — замыслу отместка).
И Пушкин чувствовал “Возмездье” Блока, но
ему об этом, к счастью, было неизвестно.

*   *   *

Нет, лучше уж октябрь —
отчаявшийся, грязный:
он горевал хотя б
над жизнью безобразной,
 
пустую глину ел
и воду пил из лужи.
А снег уж слишком бел,
жесток и равнодушен,
 
как будто из забвения он к людям прилетел.
(1969)

*   *   *

К чему, и сам я толком не пойму,
но только вот о чем ты мне напомни:
три дня лил дождь, и нынче потому
луна явилась в свет почти что полной,
зеленоватой, но видать,
и ей желтеть и увядать.
(1972—1973)

*   *   *

Во всех землях все по зe╢мну —
всё в Русее — по небесну:
в небе — солнце, в Руси — солнце,
в небе — месяц, в Руси — месяц,
в небе — звезды, в Руси — избы,
в небе — тучи, в Руси — вечер:
то-то диво русским людям,
то-то диво русским птицам,
то-то диво русским зверям,
то-то диво русским гадам!
(1979—1980)

*   *   *

Музыка, ты родилась не подобно Киприде из пены
постепенных морей — не из безмолвия волн, —
нет, как Зевесова дочь, из его волосатого уха
грозно возникла в душе во всеоружии вдруг.

*   *   *

В жизни у каждого есть такое десятилетье —
то не начнется никак, то вдруг оно позади.

*   *   *

Нежилые леса, за лесами — поля, перелески,
скатертью стелется степь до нагороженных гор,
безнадежно пусты окружные моря и пустыни —
сколько же правды уйдет на всероссийскую ложь?

*   *   *

После смерти само время длится, как волосы, ногти
на покойном… Нагой время невнятно душе.

*   *   *

В космосе — хаос. Комет летают какие-то камни.
Дикий доныне тунгус верует в метеорит.
1980—1981

*   *   *

Отвлекаясь от бумаги,
ну, хотя б на миг,
скажем, что у нас в продмаге
(прямо в нем) мясник
удавился. Были толки,
отчего и как.
Но никто не смыслил толком
в смерти, в мясниках.

*   *   *

Изваяние из звука,
разве это — ты? —
лишь набросок ног и рук и
прочей наготы.
Все подобья лгут, исход свой
обратив в абсурд.
Не бывает в мире сходства:
бесподобна суть.

*   *   *

Криво в горнице и гнило.
Три оконца — глянь.
Телевизора горнило.
Алая герань.
А из красного угла-то,
кружевцем убрa╢н,
Николай Угодник свято
смотрит на экран.
(1980)

НАТЮРМОРТ


Наставник наш боролся с эстетизмом.
Мы малевали под его эгидой
картофель, что отечественной почвой
обмазан был, как печь; селедку с синим
отливом иль ломоть ржаного хлеба —
чтоб передать его съестную ноздреватость,
мы собирались с нюхом…
                             “Натюрморт
есть вспышка жизни, — говорил учитель, —
которая, на первый взгляд, мертва, как
вот эта кружка из ничтожной жести,
но, дети, сколько цвета в ней одной:
в ней вся зима, все тесное ненастье
осенних дней, все серебро застолья
изысканного, царского… Да что там! —
все серебро безвкусного Ватто”.
Тут принимались мы за акварели
и с колонковой неуклонной кисти —
роскошный дар китайских рикш и кули —
поспешно сглатывали цвет или оттенок,
чтоб в ту же сырость жизни и бумаги
внести другой и дать смешаться им
естественно…
                             В застенке тусклом класса
всевластно пахло масляною краской
и растворителем настырным. За окном —
обшиты пышным снегом — театрально
краснели третьяковские хоромы,
очерченные грязной желтизною
Замоскворечья. Как купец, был скуп
декабрьский сумрак по утрам, но все ж он
сгущался в крыши, трубы, колокольни,
в деревья, что росли на кровлях храмов,
и, наконец, устало разрастался
в непоправимый кистью натюрморт
Москвы пятьдесят первого…
                             Учитель,
не впрок пошел мне ваш урок предметный —
чугун копченой утвари и глина
всех кринок треснувших, и патоки потеки
на булках с марципаном, хоть и вкусных,
но приторно бликующих… Вещей
не ощущаю я средь вещей жизни,
а ощущаю, разве, ощущенья
да бьюсь, как в каземате, в тесной мысли,
хотя бы в той — пустой, бездарной, косной,
в которой стыл, как самовар, аморфный
тех лет непроходимый натюрморт.

*   *   *

Из леса вышел человек,
он вышел по-людски.
Лежали плеч его поверх
иголки и листки.
Он был непоправимо сед,
непоправимо рус.
И лес глядел ему вослед
насмешливо, боюсь.
 
Из леса вышел человек
печальный, как ручей.
В карманах, окромя прорех,
ни денег, ни ключей,
ни паспорта, ни адресов,
ни пропуска — на кой? —
он сам был замкнут на засов
улыбочкой такой.
Из леса вышел человек,
веселый… абы как.
В его котомке — смех и грех —
краюха и табак,
бутылка липкого вина
и книжица о том,
как мы из леса, старина,
и снова в лес идем.

*   *   *

Дачи заколочены.
Ночи безоглядны.
Дай нам Бог собачьего
лая за версту.
Дай нам хоть обочину
от пути… и ладно,
и довольно — нечего
клянчить попусту.

*   *   *

Уж коли из смерти в мир мы
явились, как из-за ширмы,
 
чтоб жить и достигнуть снова
лишь небытия былого,
 
то песенка наша спета —
мы выходцы с того света,
 
мы сами — посланцы смерти.
Но это не так, поверьте.

*   *   *

Обладают ли душой
ангелы? Иль сплошь
из души они одной
состоят? А рожь
их кудрей, а облак крыл,
взор острей ножа —
неужели, Азраил,
все это — душа?
(1981—1983)

*   *   *

За окном — холмы, холмы и
вновь — холмы, холмы.
Небо маленькое в мыле
облачности. Тьмы
до явления окольной
из щелей, застрех —
в косяке оконца — хo╢лмы,
хo╢лмы, хo╢лмы… эх!
(1982—1983)

*   *   *

Вот Дантов, как в призме,
но пляж, а не ад.
Валяются жизни,
и судьбы лежат.
Вот рок без покрова.
Но тешатся, ишь —
и старец лиловый,
и сизый малыш.

*   *   *

Из золотой волны волос
своих возникнув словно,
спит дева в клевере — он рос
вот также въявь укромно —
вся — то падение, то взлет,
то встреча, то разлука…
И по бедру ее ползет
всевидящая муха.

*   *   *

Надворных бликов пляска.
Поблескиванье лиц.
В тени в своих колясках
младенцы родились.
Отец ушел в газету.
Мать торопливо спит.
Высоцкий с того света
им песенку хрипит.

*   *   *

Взрыв грозового дыма.
Как паровик, гроза
прогрохотала мимо,
пустивши пыль в глаза —
земную и из влаги…
Вкруг ветра-сорванца
деревья, как собаки,
отряхиваются.

*   *   *

Серая иль синяя —
какая ни есть —
БЕЗУСЛОВНА линия
горизонта здесь.
Вдоль нее стоят суда —
танкер, сухогруз…
(Я уехал и сюда
больше не вернусь.)

*   *   *

Мужчины, женщины и дети
в прибое, засучив штаны
иль подобрав подол, — при свете
заката как они видны? —
сначала полусилуэты,
а после — вовсе силуэты,
а после недо-силуэты
опять — уже на фоне тьмы
сгущающейся — полудымки,
а после — вовсе невидимки —
теперь они идут домой,
став окончательною тьмой.

*   *   *

Удаляясь по аллее
от ночного фонаря,
с каждым шагом все длиннее,
все бледнее тень моя —
так иду я среди ночи —
мне ж навстречь от фонаря
следующего — все короче
тень идет, но не моя.

*   *   *

Морей раскинутые сети,
вершины храмов, гор прибой —
как много, Господи, на свете
еще не виданного мной…
 
Но разве невидали эти
сравнятся с невидалью ТОЙ?

*   *   *

Удел двоих
любить сквозь грех
сперва на миг,
потом навек —
и вы правы,
когда вдвоем
схватились вы
с небытием.
(1984—1989)

Публикация Елизаветы Горжевской

magazines.gorky.media

Александр Величанский. Стихи


***

В чем сосудов сообщенье? –     

в том ли, что ни коей щелью

не пренебреглa

влaгa спрохвaлa?

В том ли, что чекушку, скaжем,

мы до днa допьем

и ее нaполним нaшим

недобытием?
 

***

Спасу нет от зелена вина,

сладу нет со сладкой водочкой,

спросу нет с медов беспросыпных,

***

У пивных ломaют руки

стaрикaм их, aй дa, внуки,

бьют по синякaм

и ведут… к сынкaм

в околоток среди aлых

кленов… иже в генерaлaх

 – синь кaк высоки –

те же стaрики. 

***

Лист оборвавшийся в каменном городе кружит.
В каменном городе – синие стекла да камни.
Камнем упала огромная первая капля
в полуистлевшие старые пыльные лужи.

Красный трамвай через мост продвигается синий.
Черная очередь вьется у желтой палатки.
Серые листья на землю лиловую падки.
Водки зеленой куплю поскорей в магазине. 
 

СУМЕРКИ

«Папа, ты такой дурак –
это же не наш барак,
и крыльцо совсем не наше,
и не наш внизу овраг», –
говорит отцу Наташа.

«Не садись же, говорят!
Видишь, окна не горят,
и из труб не пышет сажа,
наших нет нигде ребят», –
говорит отцу Наташа.

«Ну, проснись же, ну, проснись!
Видишь, сколько кошек – брысь!
а людей не видно даже,

только вон один, кажись...»

Нет, их четверо, Наташа.

пени нет на пиво пенное:

как веселье тулится за забытье,

а уж забытье таится за похмельице, 

а заутра на похмельице и лица нет –

нет лица у молодца  ответ держать. 
  

***
Оттепель теперь – нaслышкa.
Стужa: ни гу-гу.
Слесaрю, что, выпив лишку,
ночь проспaл в снегу,
aмпутировaли пaру
тaровaтых рук: 
«Уж не то слесaрить, пaдло,
нечем выпить, друг!»  

*** 

Вопросил приятель в рaже

литрa нa двоих:

«Чья же все ж стрaнa-пропaжa –

нaшa или их?» –

Их охрaнa и острaсткa,

стрaх, кaк у ворья.

Нaши – стрaсть и стрaхa ряскa.

А стрaнa – ничья. 

***
***

Ради красного денька
пропьёт рыба рыбака,
попадья пропьёт попа,
старуха – старика,
корова – телка,
а бык – рога,
избу – друга,
а уж реченька пропьёт
оба берега.

Вот с известием ужасным

прибыл вестник, но
не допущен к пировавшим,
коим все равно.
Вот другой за первым сразу
мчится... Нет конца
здравицам, пока проказа
не пришлет гонца.
 

 

nepsis.ru

Александр Величанский. ОСТАВАТЬСЯ ВОВНЕ » Лиterraтура. Электронный литературный журнал

СУМЕРКИ

«Папа, ты такой дурак —
это же не наш барак,
и крыльцо совсем не наше,
и не наш внизу овраг», —
говорит отцу Наташа.

«Не садись же, говорят!
Видишь, окна не горят,
и из труб не пышет сажа,
наших нет нигде ребят», —
говорит отцу Наташа.

«Ну, проснись же, ну, проснись!
Видишь, сколько кошек — брысь!
а людей не видно даже,
только вон один, кажись...»

Нет, их четверо, Наташа.

* * *

Уж мы резали его —
Андрея Боголюбского.

Крепок, крепок наш Андрей —
мертвый вышел из дверей.

Из дверей он из ворот...
Сохранились петли — вот.

* * *

Нет, не стать мне конформистом,
дорогой товарищ.
Чистый, чтобы подкормиться,
звук не отоваришь.
Мне не петь в народном хоре
лихо, разудало:
«Во Содоме, во Гоморре
девица гуляла...»

* * *

О, концептуализм! – не брак – любовь по расчёту.
И по расчёту лишь на столь вожделенный успех.

* * *

Наблюдают недотроги,
как, от них зачав,
родина, раскинув ноги,
корчась, не крича,
не на белоснежном ложе —
за сарай зайдя,
ты рожаешь, и быть может,
мертвое дитя.

* * *

Когда убили одного,
все спрашивали: кто? кого?
когда? с какою целью?
солдат ли? офицер ли?

Когда убили десять лиц,
все вслух позорили убийц,
запомнив благосклонно
убитых поименно.

Когда убили сто персон,
никто не спрашивал имен —
ни жертв, ни убивавших,
а только — наших? ваших?

Когда убили миллион,
все погрузились в смертный сон,
испытывая скуку,
поскольку сон был в руку.

* * *

Сегодня возили гравий.
И завтра —
возили гравий.
Сегодня в карты играли,
и завтра —
в карты играли.

А девочки шлют фотографии,
и службы проходит срок.
Вот скоро покончим с гравием
и будем возить
песок.

* * *

Столько нежности сжалось во мне,
столько горькой тоски по тебе я вобрал в свою душу,
что порой удивительно даже,
как ты можешь ещё оставаться вовне,
как ты можешь ещё оставаться снаружи –
на чужбине ноябрьской стужи,
на бульваре пустом с ледяною скамьёй наравне.

ДЕТСТВО

Нагревается белый кафель.
Там за кафелем – наш картофель
зашипел... На зелёной стене –
наши трещины в старой краске:
горы, головы, войны, сказки...
И окно начинает синеть –
становиться всё гуще, гуще...
занавески слипаются... Вмиг
исчезает из печки пища,
исчезают из комнаты вещи –
вещь за вещью... и даже спящий
навсегда исчезает в них.

_________________________________________

Об авторе: АЛЕКСАНДР ВЕЛИЧАНСКИЙ

(1940 – 1990)

Родился в Москве в семье журналистов.  Окончил школу в 1958, год работал на 2-м Государственном шарикоподшипниковом заводе, три с половиной года служил в армии, откуда вернулся на тот же завод. После чего учился на историческом факультете МГУ. Работал ассистентом режиссёра на студии «Центрнаучфильм», затем сторожем и одновременно внештатным переводчиком ТАСС.
Стихи начал писать в 60-х годах, с 70-х переводил как художественную, так и научную литературу  (с английского, новогреческого, грузинского).
Входил в поэтическую группу «СМОГ».
При жизни у Александра Величанского вышел всего один сборник стихов, остальные публикации журнальные и в сборниках.

Библиография:            
Времени невидимая твердь: стихотворения — Современник, 1990.
Удел: избранные стихотворения 1966—1973. — Москва: Прометей, 1989.
Баста. Речитатив. 1973—1975. — Москва: Прометей, 1989.
Подземная нимфа 1976—1977. — Москва: Прометей, 1990.
Помолвка (несостоявшийся роман) 1976—1977. Стихи. — Москва: Прометей, 1990.
Бездонный челн. — Москва: Прометей, 1990.
Кахетинские стихи 1985—1986. — Москва: Прометей, 1991.
Вплоть. Стихи 1983—1990 — Москва: Прометей, 1991.
 Охота на эхо. Сост. Е.Д. Горжевская. Стихотворения. Переводы. В приложении 3 статьи. — Москва: Прогресс-Традиция, 2000.
Мгновения ока. Лирика. — Москва: Прогресс-Традиция, 2005.
Пепел слов (двухтомное издание) — Москва: Прогресс-Традиция, 2010.скачать dle 12.1

literratura.org

Александр Величанский — Радио ВЕРА

Поделиться

Здравствуйте. У микрофона Павел Крючков. С вами программа «Рифмы жизни», программа о поэзии и поэтах. Мы читаем и слушаем русские стихи, созданные на протяжении последних двух столетий, – включая и начало нынешнего века.

Деревянная махорка. Спичек нету.

От «Известий» длинные клочки.

К моему двоюродному деду

ниточкой привязаны очки.

 

Он читает графа Л. Толстого –

из «Войны и мира» два листа:

не красоты замысла и слога –

лишь иноязычные места.

 

Бабушки готовят и ругаются,

разгребая в печке красный пыл,

оттого, что несожжённого Брокгауза

и Эфрона дедушка пропил…

 

И вот, в конце этой совсем не короткой истории, названной просто «Снег», –когда дед кончил пьянствовать и, умиротворившись, занялсяÏ садом-огородом да внуками…

…Стряпал. И ребят любил. И минуло

столько лет, на сколько стало сил.

Умер, обирая куст малиновый:

отдохнуть на лавочку присел.

 

Бабушки жалеют деда мертвого

и о нем умеют горевать:

каждый год в день ангела имённого

ездят снег от деда отгребать.

Поэт, стихи которого я читаю сегодня (а то, что слышали, помню и на память), прожил на свете ровно пятьдесят лет.

Александр Величанский родился 8-го августа, за год до войны, и покинул мир в августе же 1990-го. В неподцензурной литературе он был легендой; на излете советской власти будущий нобелевский лауреат Иосиф Бродский, спрашивал у ещё прибывающих на Запад литературных изгоев: «Почему вы не рассказываете мне о Величанском, ведь он – единственный из нас, кто знает английскую и американскую поэзию лучше меня».

Величанский, действительно, знал ее превосходно: много переводил Джона Донна и Эмили Дикинсон, посвящал этим старинным поэтам стихи, которые читал на квартирах и дарил в виде самиздатских сборничков.

А однажды он напечатался официально, и сразу – в «Новом мире». Александр Трифонович Твардовский, уже теснимый из своего журнала, сказал тогда: «Простые люди этих стихов не поймут». «Быть может, поймут их дети» – ответил молодой автор.

Что ж, отдельные любители поэзии стихи Александра Величанского знают и ценят, а «в народ» давно ушла пропетая супругами Никитиными на его стихи песня «Под музыку Вивальди»…

Но по-настоящему поэт ещё не прочитан.

Впрочем, как было замечено, «это проблема никак не поэзии Величанского, но – тех, кто живет в начале XXI века…»

Этот «с лица необщим выражением» лирик был ещё и удивительным религиозным поэтом, возможно, самым сильным в своем поколении. С этими его стихами сравнимо, пожалуй, лишь гениальное «Сретение» того же Бродского.

…Вот одно из них, маленькое:

 

Так всякий миг земли вокруг

сияет солнце где-то,

и ночи чёрный полукруг

вневременен – он властен

над местом лишь (и тем темней

всё зло его), но света,

но Тайной Вечери Твоей

мир всякий миг причастен.

И в последнем стихотворении, написанном за три дня до ухода, Александр Величанский обращал свою мысль к Спасителю:

…Раньше или позже,

но в урочный час,

удаляясь, Боже,

оглянись на нас

ещё не испиÏтых

судьбою до дна,

пока даль путей Твоих

не отдалена.

 

С вами была программа «Рифмы жизни» и её ведущий Павел Крючков.

 

 

radiovera.ru

Александр Величанский | Стихотворение дня

8 августа 1940 года родился Александр Леонидович Величанский. Скончался 10 августа 1990 года.

«Но я другому отдана;
Я буду век ему верна»

Мы с Женькой встретились сперва,
когда мои хозяева
свезли меня на дачу.
Все лето прогуляли ТАК.
Он на гармошке был мастак.
Но подступаться начал.

Однако я себя блюла.
Хоть лапал он меня дотла.
В Москве по нем томилась.
Он приезжал по выходным.
В подъезде мы стояли с ним —
хозяйка не бранилась.

Потом он в армию ушел.
Сказал, не дожидайся, мол.
И писем мне не слал он.
Но я ждала его — с ума,
видать, сошла, хоша сама,
но ТАК с одним гуляла.

Он с армии привез жену
себе. Фабричную одну.
Видать, поила шибко.
Кудрей-то, Господи, кудрей! —
да шестимесячны у ней
и брюхо, и завивка.

Он, как пришел, — сейчас ко мне.
А я ему: ступай к жене —
она вить губки красит.
Тут он мне в морду этак во —
ему подружка про мово
насказывала басен.

Сама позарилась, поди.
А он и рад. Ну, погоди.
Ходил один за мною
лет пять: тихоня и не пьет.
А мне уж двадцать пятый год.
И я пошла женою.

Ну, от хозяев, ясно, взял.
Пошла я в дворники. Подвал
нам в новом доме дали.
И Женька — тут как тут. Да я
поди, сумею устоять,
хоть дрался он вначале.

Ведь мой-то что — уж больно стар:
и заступаться бы не стал —
куда ему — портянка.
А Женька, Женька — парень. Вить
я жду, когда он снова бить
придет меня по пьянке.

Столько нежности сжалось во мне,
столько горькой тоски по тебе я вобрал в свою душу,
что порой удивительно даже,
как ты можешь ещё оставаться вовне,
как ты можешь ещё оставаться снаружи —
на чужбине ноябрьской стужи,
на бульваре пустом с ледяною скамьёй наравне.

«Папа, ты такой дурак —
это же не наш барак,
и крыльцо совсем не наше,
и не наш внизу овраг», —
говорит отцу Наташа.

«Не садись же, говорят!
Видишь, окна не горят,
и из труб не пышет сажа,
наших нет нигде ребят», —
говорит отцу Наташа.

«Ну, проснись же, ну, проснись!
Видишь, сколько кошек — брысь!
а людей не видно даже,
только вон один, кажись…»

Нет, их четверо, Наташа.

Ради красного денька
пропьёт рыба рыбака,
попадья пропьёт попа,
старуха — старика,
корова — телка,
а бык — рога,
избу — друга,
а уж реченька пропьёт
оба берега.

Страшный Суд вверяя Богу —
пусть со страху, сгоряча —
может быть, я с веком в ногу
и простил бы палача,
но не названы ни имя,
ни вина его черна —
от того и непростима
непростимая вина.

poem-of-day.rifmovnik.ru

rrulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : (Комарово) : Александр Величанский : читать онлайн : читать бесплатно

(Комарово)


Я писал о себе —
или нет – о любимой,
нет – о времени тонком,
как небес полутон,
но всегда оставлял
этот день нелюдимый,
ну, хотя бы назавтра,
навсегда, на потом.


Но когда вспоминал,
то шептал я невольно,
каждый нынешний день
отгоняя от глаз,
мы приехали к Вам
со своею любовью,
ни о чем не жалея,
ничего не стыдясь.


Мы приехали в тишь
перелесков предзимних,
где в небесных озерах
плавал листьев кумач,
где сквозят в сосняке,
как в забвенье бессильном,
и без признаков жизни —
только призраки дач.


Та дорога сквозь лес
не вела, не кружила —
оставалась на месте
возле крепких оград.
И сосновых высот
не скрипели пружины.
Лишь шагов наших шорох
возвращался назад.


По чужим октябрям
чьи-то птицы кричали,
оставляя всю тишь
лишь тогдашнему дню:
мы приехали к Вам
в той светлейшей печали,
что походит на осень,
если не на весну.


Мы приехали к Вам —
не к живой, не к почившей
и не к жившей когда-то
и не к сущей поднесь.
(Если можно сказать,
отчего же молчишь ты:
только небыли нет —
то, что было, то есть).


Мы глядели на тень:
по цветам на могиле
солнце быстро бежало,
очертанья теней
искажались легко,
зябко ежились, жили —
тень стального креста,
тень голубки стальной.


Мы приехали к Вам.
Был невидимый полдень.
Жег кладбищенский сторож
погребений труху —
ленты тленных венков,
хвою, стебли – но полно —
их осенний дымок
так витал наверху.


Мы молчали вдвоем.
Было легким молчанье.
И взглянуть друг на друга
мы боялись вдвоем.
Тень отбрасывать тень
наземь не в состояньи:
свет проходит насквозь
очертанья ее.


Но нельзя горевать.
Не печально, не больно —
только странно и трудно
все додумать до дна:
мы приехали к Вам
со своею любовью,
прихватив по дороге
сигарет и вина.


…А сегодня зима,
и достаточно снега,
чтобы всё, что угодно,
этой явью затмить.
Но таков был тот день —
будто вовсе он не был,
ну, а то, чего не было,
невозможно забыть.

«С каждым днем для меня всё ясней твое имя…»


С каждым днем для меня всё ясней твое имя
и лица перемены, и рук безутешная гладь.
Нужно очень спешить: ты изменишься непоправимо
через день, через миг – даже рук не успеем отнять.


Станешь новой, а та, что осталась в безжизненном прошлом
(как я помню сейчас этот чуткий наклон головы)
несказанною станет, неясной, совсем невозможной.
Я и сам невозможен. И старые строки новы.

«Ничего, ничего, еще будет в чести…»


Ничего, ничего, еще будет в чести
эта малость тепла в человечьей горсти —
стает снег во дворе под твоею озябшею тенью —
только ты не забудь, не отчаивайся и прости.


Ничего, ничего…

«Кто уничтожит волю злую…»


Кто уничтожит волю злую,
вражды безбожную межу —
затем, что руки ей целую,
в глаза счастливые гляжу,
затем, что мучаюсь разлукой
и задыхаюсь счастьем встреч,
за все отчаянье, за звуки,
которым счастья не сберечь.

«Случись со мною сказка…»


Случись со мною сказка,
чтоб шелковый клубок
катиться до развязки
передо мною мог.


Но вот уже калитка —
искомый терем, сад…
И остается нитка,
ведущая назад.

«А если станет тяжелей…»


А если станет тяжелей,
о счастии не сожалей:
не изменяй ему случайно —
печалуйся одной печалью,
и будет счастие целей.

СОЛНЦЕСТОЯНЬЕ

1970

«Только летом, только летом…»


Только летом, только летом
есть в году такой пробел:
перед зеленью и светом
слабый сумрак оробел.
В эту пору, в эту пору
свет всеобщий, мрак – ничей.
Это тот пробел, в котором
катятся черемух горы
в прорубь черную ночей.

«Летом из холодной печки…»


Летом из холодной печки
пахнет стужею и сажей.
На плите неразогретой —
полстакана молока,
пачка соли, нож и спички
и еще комок бумажный
из засаленной газеты
от январского денька.

«Деревьев новые овины…»


Деревьев новые овины
прикрыли день наполовину.
Вблизи от зарослей малины,
явившись призрачно и вдруг,
стоят огромные люпины
и озираются вокруг.

«Вот у нас какие маки…»


Вот у нас какие маки:
восклицательные знаки! —
поглядят на них и, глядь —
начинают восклицать
все окрестные соседи и зеваки.

«Мы растворяемся в погоде…»


Мы растворяемся в погоде,
прозрачной, словно благодать.
Хоть дни подобны длинной оде —
солнцестоянье на исходе —
и что-то надо предпринять.

«Был день от зноя лиловатый…»


Был день от зноя лиловатый.
Шиповник цвел аляповатый.
Кричали малые ребята.
И лаял пес.
И лаял пес.
По рытвинам между берез
тащился облачный обоз
и нас с тобою вез да вез
куда-то.

«Май на одуванчик дунет…»


Май на одуванчик дунет —
целый месяц улетит.
Что прозрачнее июня
зорька узкая глядит.
А в июле
нам вернули
года пыльный монолит.

«Мы поедем без билета…»


Мы поедем без билета
в убывающее лето.
Пассажиров сквозь газеты,
как сквозь сито протрясло.
Оттого в пустом вагоне
никого сегодня нету:
на платформе, как в июне,
пусто: пусто и светло.

«Был ли каждый Божий миг…»


Был ли каждый Божий миг
мал, как мотылек?
Иль, как небо, был велик
и, как даль, далек?


Уместился в коробке
спичечном моем —
иль, как камушек в реке,
мир исчезнет в нем?

«Только летом, только летом…»


Только летом, только летом
есть в году такой пробел:
перед зеленью и светом
слабый сумрак оробел.
В эту пору, в эту пору
свет всеобщий, мрак – ничей.
Это тот пробел, в котором
катятся черемух горы
в прорубь черную ночей.

«Летом из холодной печки…»


Летом из холодной печки
пахнет стужею и сажей.
На плите неразогретой —
полстакана молока,
пачка соли, нож и спички
и еще комок бумажный
из засаленной газеты
от январского денька.

«Деревьев новые овины…»


Деревьев новые овины
прикрыли день наполовину.
Вблизи от зарослей малины,
явившись призрачно и вдруг,
стоят огромные люпины
и озираются вокруг.

«Вот у нас какие маки…»


Вот у нас какие маки:
восклицательные знаки! —
поглядят на них и, глядь —
начинают восклицать
все окрестные соседи и зеваки.

«Мы растворяемся в погоде…»


Мы растворяемся в погоде,
прозрачной, словно благодать.
Хоть дни подобны длинной оде —
солнцестоянье на исходе —
и что-то надо предпринять.

«Был день от зноя лиловатый…»


Был день от зноя лиловатый.
Шиповник цвел аляповатый.
Кричали малые ребята.
И лаял пес.
И лаял пес.
По рытвинам между берез
тащился облачный обоз
и нас с тобою вез да вез
куда-то.

«Май на одуванчик дунет…»


Май на одуванчик дунет —
целый месяц улетит.
Что прозрачнее июня
зорька узкая глядит.
А в июле
нам вернули
года пыльный монолит.

«Мы поедем без билета…»


Мы поедем без билета
в убывающее лето.
Пассажиров сквозь газеты,
как сквозь сито протрясло.
Оттого в пустом вагоне
никого сегодня нету:
на платформе, как в июне,
пусто: пусто и светло.

«Был ли каждый Божий миг…»


Был ли каждый Божий миг
мал, как мотылек?
Иль, как небо, был велик
и, как даль, далек?


Уместился в коробке
спичечном моем —
иль, как камушек в реке,
мир исчезнет в нем?

rulibs.com

rrulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : 5 : Александр Величанский : читать онлайн : читать бесплатно

5

«Боль – род одиночества…»


Боль – род одиночества,
раз от нас она,
как в миг боли – почти всё,
не отделена:
с трепетной опаской
спрятав под белье,
как камень за пазухой,
носим мы ее.

«Человек одинок…»


Человек одинок,
как в груди клинок.
Человек одинок
с головы до ног.
Человек одинок,
словно во вселенной Бог.
Оттого, что виноват
с головы до пят.

«Пусть, погорячившись…»


Пусть, погорячившись,
мы охладеваем вдруг
навсегда друг к другу,
подружки, товарищи,
все же есть тепло в нас
и в бешенной стуже вьюг,
потому что «Бог наш
есть огнь поядающий».

«Когда синей гладью…»


Когда синей гладью
станут клочья туч,
холодной печатью —
горячий сургуч,
времени и места
вечный мир скрепя,
станет наконец-то
мне не до тебя.

«Осень. Вечер не медлит…»


Осень. Вечер не медлит.
С наступлением тьмы
даже звуки померкли,
потускнев, как огни,
когда вкруг излученья
стало вправду темно.
…Что ничтожней отчаяния,
коль ничтожно оно?

Кистер


В одном поселке,
что нынче – город,
оставив фабрику,
англичане
оставили
пролетариату
октябрьскому
нечто вроде клуба
с оградою
и парадным входом —
клуб назывался
Народным домом
и при, и после
своих хозяев.


До революций
в Народном доме
ткачи с ткачихами
пили пиво,
кадриль субботнюю
танцевали
и даже ставили
представленья:
«Разбойников»
или «Дядю Ваню».


А по прошествии
революций
в чуть обветшавшем
Народном доме
не только пиво
или кадрили
ткачи с ткачихами
затевали —
то митинг, то
«антиклерикальный»
разоблачающий
Бога диспут,
и местный батюшка,
схожий ликом
с иконой новою,
бородатой,
в конце бессмысленных
словопрений,
разбитый в пух,
говорил приходу:
«Помолимся ж
во спасенье купно», —
и клуб молился
единогласно.


…Но не о том я:
по истеченьи
времен, позвольте
я сообщу вам
одну простую,
как нота, тайну:
в то лихолетье
вслед зим бездымных
бывали так же,
как нынче, весны,
и вновь трудящиеся
смотрели
«Разбойников»,
или «Дядю Ваню»,
балы весенние
затевали,
хоть и на новый лад,
но как прежде.


И заводилой
в веселье этом
был местный служащий
лысоватый
иль молодой,
или моложавый
в штиблетах и
по прозванью Кистер —
весельчаком был
и острословом
и пел людям
под свою гитару
романсы иль
про себя куплет:
«Шапку набок,
жены нет —
это Кистера
портрет».


Он одинок был
и гол, как лампа,
в его каморке
весенней ночью,
когда черемуха
за оконцем
лишь смеркнется
на мгновенье ока
и вновь затеплится,
зажигаясь —
так одинок
и почти прозрачен,
и призрачен,
что исчез однажды
навеки из
своего веселья;
так одинок,
что и не спросили,
как нынче в Чили
иль в Сальвадоре,
ткачи с ткачихами
у начальства:
«Куда пропал
наш веселый Кистер?»


Кто помнил Кистера —
все погибли
своею или
чужою смертью —
всё, что осталось
от человека:
лишь песня с шапкою —
невидимкой.


Упокой, господи,
раба Божья,
чье имя кануло
в Твою вечность —
ведь Ты-то помнишь,
как звали душу,
что прозывалась
меж нами Кистер.

«Тайна, словно тать…»


Тайна, словно тать,
прячется в нас – в ночи
ее не разгадать
и нам самим – молчи —
в удушье ли души
иль в глубине лица,
в правде или во лжи —
ни словца, ни словца.

Из Синга


Поэт ирландский, словно брата,
обнявший дуб знакомый, вдруг
заметил, сколь зеленовата
под летней кроной кожа рук,
и другу рек: «Из твоих досок
мне выстроят крепчайший дом,
но я возьму дубовый посох
и выйду из твоих хором».

«Уж скоро три века…»


Уж скоро три века
сей город, увы,
как церковь-подделка
стоит на крови.


Сей город – подделка
под город – боюсь,
разлился, хоть мелко,
зато на всю Русь.


Гусиные перья
скрипят там с утра
три века… Творенье
юрода-Петра,


в чьем крылся юродстве
расчетливый бред
(сродни ему Грозный
по крови иль нет?).


Величия были
текли по усам,
и всадник весь в мыле
с коня не слезал —


сей сыноубийца —
и он в декабре
стоял средь ост-зейцев
в мятежном каре.


Страшны и скрижали
градских небылиц:
чухонки рожали
от немок-цариц…


Корабль-тритон,
город, севший на мель,
качается он,
словно, впрямь «колыбель».


Град тайных убийств – что
ни день, что ни царь —
буржуй ли обычный
или комиссар.


То Санкт-Петербург,
если верить молве
иль смыслу потуг
здешних виршей листве.


В июне не в пору
белеет гранит,
там в полдень Аврора
из пушки палит.


Там ночью, устав,
предаются стыду
фригидные статуи
в Летнем саду.

О, Лиффи


В начале столетья ирландец и бард
был схвачен врагами и ввергнут в амбар,
чтоб утром его, где круты берега
старинной реки, расстрелять, как врага.


Но барды в Ирландии очень ловки,
и утром, покуда дремали враги,
ирландский поэт из-под стражи бежал
и прыгнул в реки леденящий пожар.


Очнулись враги и помчались вослед.
«О, Лиффи, – к реке обратился поэт, —
спаси меня ныне от этих людей
и я подарю тебе двух лебедей».


Хоть пули хлестали, как ливень, но вот
он вышел сухим из декабрьских вод.
Когда же беда миновала, поэт
дословно исполнил свой белый обет.

«Предстоит нам перейти границу…»


Предстоит нам перейти границу,
хоть она нас и не разделяет —
там сержант поймать нас не ловчится
и овчарка воет, а не лает.
Стар Харон, и лязг его уключин
заржавел меж мифов берегами… —
там за боли проволокой колючей
доведется ль свидеться мне с Вами?

1986

Преданье


Вот старца, пастыря страны, призвал к себе тиран
и пастырю сказал он так сквозь грозные усы:
«Веди народ свой на Алтай, владыка – и часы
отсчитаны твои и срок тебе кратчайший дан»


Тирану старец отвечал: «Ты всемогущ, мой сын.
Согласен я вести народ в неведомую глушь.
Но ежели и вправду ты настолько всемогущ,
сперва перенеси туда святой Эчмиадзин».


«Перенесу», – сказал тиран. Ушел владыка прочь.
Недолго старцу довелось народ и град беречь:
чтоб поперечную прервать в его гортани речь,
в Эчмиадзинском храме он удавлен был в ту ночь.

«Вот в чем печать подобья…»


Вот в чем печать подобья
жертв твоих, друг-недуг:
лиц твоих исподлобья
злобно глядят вокруг,
вслушиваясь в неволю
боли внутри – на дне,
все же источник боли
ищут они извне.

«Без конца и без края…»


Без конца и без края,
без лица и названья
опустевшего неба
опустившийся гнет,
и на бронзе вопросов —
патина пониманья,
и на прозе ответов,
как на горле – налет.

«В этой чаще величавой…»


В этой чаще величавой
на пути домой
до краев полны ухабы
черною водой,
черною водой, замшелой,
черною водой,
хоть жара на свете белом
стала золотой.

«Сила ли, слабость, облик, лик…»


Сила ли, слабость, облик, лик —
мы коренимся в нас самих —
суглинок или чернозем
нам нипочем – в себе несем
мы тот поток, что перейти
попробуй обреченно ты:
вот уж по пояс, вот по грудь
системы кровеносной глубь.

«Были вы – воздух…»


Были вы – воздух:
я слушал извне,
как этот отзвук
стихает во мне,
но словесами
вы стали, как есть…
чьими глазами
теперь вас прочесть? —
знаете сами,
я стал им чужой —
чьими глазами?
чьею душой?

«Течет вода, но отраженье…»


Течет вода, но отраженье
на ней недвижно. Жизнь и есть
воды подспудное движенье
куда-невесть, куда-невесть.
А что же дальше, Бога ради,
скажи? – За треском тростников —
недвижный взор окрестной глади,
и в нем движенье облаков.

«Как в детстве я любил ходить по кладбищу, что рядом…»


Как в детстве я любил ходить по кладбищу, что рядом
с Всехсвятской церковью (давно снесли его под дом),
и безымянные читать не имена, а буквы
и числа – сей кратчайший сказ о жизненном пути.
…К могилам гнулись дерева и бабушки в платочках,
и с фотографий на крестах, как прежде с лиц живых,
сошел румянец-анилин – казалось, загрубели
безликие черты: мороз, ненастье… И тогда
не понимал я, чем влеком я был к тому погосту,
что век не разомкнет уста, объятия крестов
век не сомкнет… и почему я вроде бы стыдился
прогулок этих средь могил горбатых, но теперь
я понимаю: дело в том, что я СТЫДИЛСЯ СМЕРТИ —
казалось мне, я подсмотрел зазорное, и стыд
мой был младенчески глубок. Да: я стыдился смерти,
я и теперь ее стыжусь, коль с нею тет-а-тет.

«Донага обобраны…»


Донага обобраны —
у своего ж порога,
оскверненные извне,
равно как изнутри,
церкви заблудившиеся
стоят одиноко
по обочинам дорог,
по которым шли.

«Скажи, Бога ради…»


Скажи, Бога ради,
вдруг былого лед
не растаял сзади,
а уплыл вперед,
и в грядущем только
дней прошедших наст
предательски тонко
поджидает нас?

Осень


Два глухонемых
на лавке сырой,
один – стар и тих,
помоложе другой.


Невнятица рук.
Глаз круговорот.
Пронзительный звук
гримасы. Но вот,


устав от речей
рукотворных юнца,
старик невзначай
ЗАКРЫВАЕТ ГЛАЗА.

«Октябрь трясет…»


Октябрь трясет
падучей листопада,
и что ни год,
то явственнее нам:
и ты, и я —
давно в преддверье ада —
прощения
по разным сторонам.

«Все воск, да воск…»


Все воск, да воск…
Так где же пламя?
Нет искры? Фитиля?
Иль нет чего гореть огню во имя,
все прочее испепеля?

«Какой уж там верблюд иль чудный град…»


Какой уж там верблюд иль чудный град,
иль беличья распластанная шкурка —
но как походит на души разлад,
или на мозг блаженного придурка
юродивого облака разряд.

«Настала эра… переворотов…»


Настала эра… переворотов,
и, как предсказывал Достоевский,
безбожники впрямь друг к другу жались
в объятьях или в трамвайной давке,
в бараках или же в коммунальных
перегородках квартир дремучих,
в «телятниках» иль в полей застенках
колхозных – но не любови ради:
погибель стиснула их, связала,
но узами одиночеств только:
так в царстве разума, в царстве братства,
не чуя ног своих – только плечи,
овца немыслимо одинока,
хоть и несома волной отары.

«Не в злато и не в латы…»


Не в злато и не в латы,
не в шелка яркий цвет —
всяк ком земли когда-то
был в саван свой одет,
и были его крылья
не за спиной – в груди —
ком злого изобилья
безоблачной земли.

«Не распахивая, как…»


Не распахивая, как
летом – сжав людей в кулак —
средь пространств и полумер
безответный дует ветр —
из таких он дует сил,
так решительно и резко,
будто что-то натворил
и желает отпереться.

«Так пышут златом купола…»


Так пышут златом купола,
холодным пышным златом,
так снежна даль сгорит дотла,
сожженная закатом —
так на устах не крови вкус —
потерянного рая —
что испытал терновый куст,
горевший не сгорая.

Долина слез


Один из юношей младых,
пройдя сквозь вереск грез,
лег на постель свою, сказав,
что жизнь – долина слез:
долина слез, долина слез,
а не долина грез,
в ней плачет малое дитя
и воет чей-то пес.


От роду не было юнцу
и двадцати пяти,
но он с постели не вставал
и не хотел идти —
идти? – куда? – в долину слез?
в долину длинных слез,
чтоб из погибели людской
лиловый вереск рос?


Вовек недуг не брал таких,
как сей молокосос —
напрасно лекарь приходил
и задавал вопрос:
«Быть может у тебя бронхит
или туберкулез?»
Но юноша его прогнал
назад – в долину слез.


К нему сам пастырь приходил,
ему священник нес
причастия облатку, но
он мнил долиной слез —
долиной и юдолью слез
весь мир – юдолью слез:
«Я лег, чтобы скорей поднял
меня Иисус Христос».


Вот так лежал он сорок лет
среди седых волос,
пока в могильную постель
сосед его не снес,
покуда прах его не снес
сосед в долину слез,
и там он вновь лежит поднесь
среди крестов и роз.


И там он вновь лежит поднесь,
и с привиденьями,
когда они встают в ночи
его не видим мы,
да, в их толпе не видим мы
его в долине слез
и, знать, увидим лишь, когда
придет Иисус Христос.

«Заутра с Елеонской Он сошел ночной горы…»


Заутра с Елеонской Он сошел ночной горы.
Средь храма будущих руин учил слепой народ,
свидетельствуя о Себе лишь словом до поры —
до часа, что к Нему, как тень, сквозь солнцепек грядет.


Его глаголы вдруг прервал многоголосый крик.
Из полумглы священных стен Он вышел в полдня тьму:
толпа кипела – каждый в ней был лишь чужой двойник —
последний, первый ли, старик иль юноша. К Нему,


терзая, волокли жену в грязи, полунагой:
«Побить каменьями ее велел нам Моисей —
той всенародною ничьей, той круговой рукой
(Второзаконие, см. гл. 17.7)


Что скажет исцелявший по субботам?» И от стен,
еще не рухнувших отшед, воссел Он перед ней.
И пахло от нее грехом – да, первородным тем,
и за власы ее таскал сутулый фарисей.


На камень разоренья сев, безмолствовал Исус,
не поднимая глаз на сей беснующийся сонм,
над тенью собственной склонясь, чертил Он наизусть
«Аз есмь свет миру» по земле божественным перстом.


Костер толпы все полыхал. Склонившись глубже в тень,
промолвил судьям Иисус сквозь нависанье влас,
не глядя протянув толпе безжизненный камень:
«Да верзе камень в нию тот, кто без греха из вас».


Вслед за Христом, потупив взор, родной увидев мрак, —
пошел народ от Бога прочь, душою уязвлен —
все те, кто встанут вкруг Его страстей толпой зевак…
и перед грешною женой один остался Он.


Растерзан был ее хитон, и волосы, как боль,
струились потом грязным по щекам ее нагим.
А Он чертил в песке перстом «О, Господи, доколь?
Познанье истины одно – спасенье будет им».


Из ссадин кровь престала течь, небесной синевой
налились синяки ее, и в землю глядя, Бог
спросил: «Никто не осудил позор презренный твой?»
«Никто, о, Господи» «И я судить тебя не мог».


Был диким взор ее нагой, метавшийся кругом:
кругом лежали камни – всяк был тих, как смолкший крик
иль как небесна синь. Иисус чертил в песке перстом
«Но словеса мои вовек не уместятся в них».

«Свесив голову набок…»


Свесив голову набок
или лапу подав…
позабудешь свой навык,
добродушнейший нрав,
позабудешь и нас ты
средь заоблачных кущ —
пес печальнейшей масти
уносящихся туч.

«Боль – род одиночества…»


Боль – род одиночества,
раз от нас она,
как в миг боли – почти всё,
не отделена:
с трепетной опаской
спрятав под белье,
как камень за пазухой,
носим мы ее.

«Человек одинок…»


Человек одинок,
как в груди клинок.
Человек одинок
с головы до ног.
Человек одинок,
словно во вселенной Бог.
Оттого, что виноват
с головы до пят.

«Пусть, погорячившись…»


Пусть, погорячившись,
мы охладеваем вдруг
навсегда друг к другу,
подружки, товарищи,
все же есть тепло в нас
и в бешенной стуже вьюг,
потому что «Бог наш
есть огнь поядающий».

«Когда синей гладью…»


Когда синей гладью
станут клочья туч,
холодной печатью —
горячий сургуч,
времени и места
вечный мир скрепя,
станет наконец-то
мне не до тебя.

«Осень. Вечер не медлит…»


Осень. Вечер не медлит.
С наступлением тьмы
даже звуки померкли,
потускнев, как огни,
когда вкруг излученья
стало вправду темно.
…Что ничтожней отчаяния,
коль ничтожно оно?

rulibs.com

М.Белостоцкий. Нескладные слова об Александре Величанском.

Поэт Александр Величанский умер в 50 лет.

Свою смерть он предвидел, её предсказал и ожидал её где-то с пушкинской цифры.

Вне душ. Вне вех. Прошел тот век,
Что рифмовался с человеком.
И мы живем уже поверх
Того, что было нашим веком.
А в этом умираем без помех.

Дополнительные 10 лет его жизни подарила нам и самому Саше его вдова Елизавета Горжевская, которая, понимала подлинную истинную значимость Саши и сумела продлить его жизнь и творчество.

Судьба одарила меня многолетним знакомством с AB через моего покойного однокашника Валерия Швальба еще во время нашего с ним студенчества в МЭИ, т.е. примерно в 1964 году. Для него, как и всей их большой компании, Саша, благодаря замечательной харизме, был центром, источником большинства увлечений — интеллектуальных и повседневных.

AB был очень обаятельным человеком, потрясающе умным и глубоким. Беседы с ним, несмотря на краткость, были для меня в некоторых случаях смыслоопределяющими на долгие годы.

Он обладал поразительным даром так обозначить проблему, назвать явление или предмет (зачастую очень просто), что внутри меня прорастало их понимание или возникала точка опоры для начала размышлений.

Скажем, мучительная проблема идентичности в неблагоприятной социальной среде или этнической идентичности меньшинства среди большинства решалась им введением противопоставления Народ — Население. Всего два слова, но поистине гениальное различение. Русский народ — это не те наши современники, населяющие необъятные просторы — жующие, пьющие, блюющие и завидующие соседям, убивающие таджиков — это Население. Народ состоит из исторических личностей, создавших гениальный язык, Анну Каренину, трио ми минор Шостаковича. Еврейский народ — это не современники, живущие по всему миру, алчущие злата бесстыдные скопидомы или равнодушные обыватели или высокомерные в своей исключительности выскочки — это еврейское Население. Народ — это личности, веками постигающие Тору и создающие мировую культуру.

Кстати отношение AB к этническому в себе, в частности, к еврейству, существенно отличается от такового у Бродского или Пастернака. Вопреки своему этническому еврейству оба, в общем, от еврейства или открещивались или стеснялись. Они причисляли себя к русской поэзии и языку — мы отсюда. Сашина позиция яснее, глубже, честнее.

«Двум народам сродни, я хотел воплотить их несходство
Корни мои напитай их родниковая кровь…» (Б.Ч — 38)

По сути для того времени это была новаторская мысль, теперь ставшая очевидной. Или другая проблема — для нашего поколения, выросшего в атеизме, с трудом обретающего веру, мучительно было видеть раздробленность конфессий, верующих людей озлобленных друг к другу: православных и старообрядцев, гугенотов и католиков, шиитов и суннитов. Совместимость веры и неадекватного поведения плохо объяснимый, малоприятный феномен. Позиция АВ сформулирована замечательно просто: Я — вне конфессиональный христианин.

Этим он отбросил все дрязги, мелочи и выделил основное — Веру (в его случае в Богочеловека). Здесь очевидна внутренняя смелость, свобода. Естественно, по обряду он был и оставался православным.

Или замечательные Сашины ОБОЗНАЧЕНИЯ. Вспомним названия некоторых его книг. Это прямо из книги Бытия:

ВРЕМЕНИ НЕВИДИМАЯ ТВЕРДЬ
ВОСПОМИНАНИЯ О СУЩЕМ 
ВОСПОМИНАНИЯ О СМЕРТИ
МГНОВЕНИЯ ОКА

Они бездонны по глубине, выявляемых ими смыслов, не говоря о стихах. Или это пронзительно тоскливое:

Мне кажется душа
Не видит после смерти

Мысль конкретная и непереносимая. Нам не суждено после смерти увидеть любимых. Невозможно это здесь развивать, но из этих строк возникает понимание души, как реальности, которую можно помыслить и ощутить.

Неочевидный современный феномен невообразимой популярности каких-либо личностей, например таких разных людей, как Высоцкий и Пугачева (но в сущности у тех же людей) он определил и объяснил как обретение Национальных Героев. Очень точно и просто со всеми положительными и отрицательными коннотациями.

Написав предыдущий абзац, я вдруг осознал, что, хотя для самого АВ и мира его творчества, тексты — это самое главное, что от него осталось, то для меня — Марка, пока живущего и вживе, помнящего Сашу, это не так.

Он был работяга и гуляка, любитель любить, невероятно обаятельный, смешливый, ироничный, глубокий, добрый, жалостливый, проницательный, благородный, тактичный, очень чуткий, безжалостно точный в оценках людей (внутри себя) и событий, смелый и чрезвычайно независимый в поведении и поступках. Смягчить его позицию могла только любовь или жалость. Было еще одно притягивающее к нему свойство — неутомимость внутреннего поиска и тяга к новому и, поэтому, с ним всегда было интересно.

Знать не знал я лермонтовской скуки
И поднесь не знаю скуки бродской —
Скуки романтической иль скуки
Интеллектуальной — любопытно:
…………………………………………………………………
Пропустим и заключительная мысль
…………………………………………………………………
В полной тьме —
Рад не рад — а вечно что-то ищешь
Лихорадочно — и пусть не свет, а отсвет
Чуть забрезжит — до чего заманчив
Он для ночки… Где уж тут скучать

До сих пор (через 20 лет) мы с Наташей постоянно, то и дело натыкаемся или цитируем Сашины мысли, поражаясь их провидческой точности.

Живая память современников предполагает в воспоминаниях предельную искренность и ответственность перед будущими читателями. Разумеется, память не заменяет радости от постижения сокровенных смыслов поэзии Величанского, тем более, что они медленно и не сразу раскрываются во времени.

Как настоящий поэт он, конечно был и провидец и пророк.

Когда убили одного,
Все спрашивали: кто? кого?
Когда? С какою целью?
Солдат ли? Офицер ли?

Когда убили десять лиц,
Все вслух позорили убийц,
Запомнив благосклонно
Убитых поименно.

Когда убили сто персон,
Никто не спрашивал имен-
Ни жертв, ни убивавших,
А только наших? Ваших?

Когда убили миллион,
Все погрузились в смертный сон,
Испытывая скуку,
Поскольку сон был в руку.

Воистину так.

Он умел любить в жизни и стихах — любить музыку, поэзию, природу, женщин, друзей

Когда бы был я
Седым буддистом
И подлежал бы
Пасьянсу кармы,
Хотел бы я
Перевоплотится
В мелодию
Чтоб меня играли.

Я балдею — превратиться в мелодию. Так клево.

Или это нежнейшее и всем известное:

Под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди.

Или из Помолвки — пронзительно печальное, зрительное

Близ слез, близ вереска, близ чаек,
Стояла церковь и её
Её бывало посещали,
Но бури делали свое:
Сползались дюны все теснее,
Порос песком прибрежный храм –
Рассталась церковь с бурным небом:
Бог стал доступен лишь пескам

О женщине (возвышенно, нежно, прозаично, иронично)

Мне хочется не красоты пустячной
Но чуда, перешедшего за край

Или

А в женской мысли, нежной и незрячей
Я смысла никогда не замечал
Она, как огонек жилья горячий
В ночи без окончаний и начал
Она любого смысла легче-
Не различить её и не отвлечь:
Ночами так округлы плечи
И нечленораздельна речь…
И вечный мрак вкруг женской мысли вечен.

Юбку деве задрав не найдешь ты там дивного дива Дивного дива ища, юбку ей не задирай

Все лиловы сердца. У тебя же — серое сердце
Хоть и в захватанной, но непревзойденной груди

Поэзия АВ обладает по моему непросвещенному мнению одной важной особенностью. Стихи АВ зачастую негладкописны. Они как бы переход от Чайковского сразу Шостаковичу или даже Шнитке.

Бродским наслаждаешься, еще ничего не поняв, а Величанским только поняв и проникнув в суть. АВ мне кажется сам это и объясняет:

Если б заговорить посмели деревья — корявой
Верно была бы их речь, словно молчание их.

Вой, мычанье ли — звук безглагольный, слепой от рожденья —
Удивительно: вдруг преображается в смысл.

Косноязычен огонь. Утробно воды бормотанье. Сколько
бесхитростных тайн мы бы услышали, коль

Стало б словами тепло и смыслом исполнилась влага,
Но откровения их — лишь наводненье, пожар.

И наконец:
«Я всю жизнь выбирал между полной бессмыслицей мелодической цезуры и поэзией смысла, где даже цезура семантически перенасыщена.» ( АВ Б.Ч-32)

Кроме того, меня не отпускает не вполне мне ясная мысль о связи стиля поэзии А.Величанского с фольклором, и не только русским и не только в его чисто фольклорных книгах, вроде Росстани. Мне кажется, существует внутренняя связь между его очень точными погружениями в стихах в народный быт, в эту социально неродную для него стихию, но как бы являющуюся источником столь любимого и ценимого им фольклора.

По мере погружения в столь многообразное и сложное искусство возникает почти физиологическое желание совместно с друзьями насладиться, понять, обсудить и вновь ощутить и мысль и самого АВ. Как, наверное, было бы хорошо хотя бы изредка совместно обсуждать его произведения.

Саша очень рано умер, особенно для тех, кто его знал и восхищался. Постоянно возвращаясь к печальной дате и вдумываясь в её смысл, я понял, что такая смерть была его сознательным выбором способа жить, где главным было писать стихи, а писать стихи он мог, только пройдя через внутреннее перерождение, освобождение от себя бытового и земного. Подлинные стихи появляются на грани жизни и смерти, из ничего, из души, смотрящей в вечность. Поэтому поэт Величанский не берег здоровье, а творил за его счет. Саша много чего написал замечательного. Из моих любимых — это конгениальный перевод рассказов Башевиса Зингера и псалом, законченный АВ в день смерти. (Мне кажется, пока в России никто кроме АВ не смог передать подлинного Зингера. Здесь слилось их обоюдное умение увидеть в земном, бытовом страшное, иррациональное, желанное, высокое и конечно глубокое уважение к телесной любви и её тайне). Псалом, если удастся передать его в виде подлинно сочиненном Величанским, будет жить века.

Мой панегирик я хочу завершить еще одним его провидческим стихотворением, в котором он предвидел эту нашу встречу

Поначалу лишь обрядом скорби
Кажутся нам смерти годовщины.
А чуть позже — юбилейным лаком
Лессируется близких память, словно
Удаляются от нас они, но после
Если хватит незаметной жизни,
В праздник превратятся эти даты,
Оттого ль, что с каждым годом ближе
Мы к ушедшим, оттого ль, что в смерти
Глиняной и вправду мы не видим,
Но предчувствуем рождение второе.

a-velichansky.ru

Александр Величанский | Стихотворение дня

8 августа 1940 года родился Александр Леонидович Величанский. Скончался 10 августа 1990 года.

Величанский с женой Е. Д. Горжевской

Скажи, что ни за что схватил я срок.
Что ротный врал. Что скоро, мол, отмаюсь.
Не говори, что лупит нас кусок.
Скажи, чтоб все же высылали малость.
Что Борька продал, бабе не трепись —
опять сойдутся, хоть и через свару.
Она уж раз давилась. А Борис
ее прибьет или ославит даром.
Водяра будет. Батя пьет шутя.
Да и свояк, хоть с придурью — не постник.
Но бабу ты — ни-ни — ни за грудя —
она мне все одно отпишет после.
И мы не будем больше кореша.
А сколько сроку сволокли на пару.
Скажи, что здесь не платят ни гроша,
и, разве что, на дембель кинут, падлы.
На мать гляди. Отцу до фонаря.
Коль с кем еще пошла моя шалава,
завоет мать. И все же, вдругорядь,
не трогай девку — может, брешут бабы.
Бориску встретишь, руки не марай.
Напишешь два раза — и то подмога.
Гуляй. Не на чужом уехал в рай.
Бери, бери. Портянки. На дорогу.

«И рече рабу, кто есть человек оный
иже идет по поле во сретенье нам»
(Быт., 24, 65)

И в поле вышел Исаак
навстречу сумеркам. Но мрак
еще лишь зарождаться начал.
Кричал ишак, тот мрак вдохнув.
За горизонта вечный круг
исчезло солнце. Лай собачий

сливался с блеяньем овец.
И пахли травы. И чебрец
средь них особо. Пахло волей.
Шел Исаак в раздумий мгле
по остывающей земле
навстречу сумрачному полю.

За праотеческой спиной
шатры исчезли. И родной
вкус дыма пустошью зашелся
в пространстве чуждом и большом,
где степь лежала нагишом,
наложнице подобно. Шел всё

и шел пустынный Исаак.
Сгущался вековечный мрак,
но разглядела человека
средь надвигавшейся земли,
среди времен грядущей тьмы
с верблюда дальнего Ревекка.

Парню — ночка,
утрь — девóчке,
девке — завтра,
парню — нонь,
парню — санки,
девке — жданки,
девке — парень,
парню — конь.

Парню — пава,
девке — слава,
девке — слезы,
парню — смех,
парню — чара,
девке — чадо,
девке — старость,
парню — смерть.

И вдруг она покинула меня,
на миг один с листвой смешавшись павшей.
Был ветер, волосы ее едва трепавший,
и был октябрь на исходе дня.
Она мелькнула в обнаженной чаще,
где водоросли дерев прозрачны и стройны,
и ослепленный близостью щемящей,
я не узнал ее со стороны.

Не заходите в березняк,
когда затих его сквозняк
и листьев серая труха
лежит на дне березняка,
когда чуть теплится денек
в берестяном его дыму:
он тоже слишком одинок
и не до вас теперь ему.

poem-of-day.rifmovnik.ru

Кахетинские стихи (Величанский) — Wikilivres.ru


         Зурабу и Ламаре

        «Где хорошо».

              В. Хлебников

Содержание

  • 1 «Чтоб уразуметь Алмати…» ∞
  • 2 «Далеко ли от Алмати…» ∞
  • 3 «Чуть исчезла солнца кромка…» ∞
  • 4 «С трёх сторон вокруг Алмати…» ∞
  • 5 «По-над впадиною речки…» ∞
  • 6 «А названия окрестных…» ∞
  • 7 «Храм в селе напротив — „Хмала“…» ∞
  • 8 «Где ж разрушенные храмы?..» ∞
  • 9 «Осень поздняя блаженна…» ∞
  • 10 «На дворе ноябрь, но лето…» ∞
  • 11 «Кабаны, медведи, лисы…» ∞
  • 12 «Вепри? — нет: за перевалом…» ∞
  • 13 «Ночь, конечно, очевидней…» ∞
  • 14 «За горой восточной где-то…» ∞
  • 15 «От зимы зимою, братцы…» ∞
  • 16 «Не видны — слышны скорее…» ∞
  • 17 «Высоко на горных кручах…» ∞
  • 18 «Но и здесь печальна осень…» ∞
  • 19 «Почвы серой и зернистой…» ∞
  • 20 «Утро. Горы неподвижны…» ∞
  • 21 «Как в любой другой деревне…» ∞
  • 22 «Взобрался соседский мальчик…» ∞
  • 23 «Мрак предутренний — старухой…» ∞
  • 24 «Вырубить в горах окрестных…» ∞
  • 25 «Или быть весёлым старцем…» ∞
  • 26 «Иль зайти к соседу утром…» ∞
  • 27 «Или сшить такую бурку…» ∞
  • 28 «Иль старухами вкруг жарких…» ∞
  • 29 «Или стариком бессильным…» ∞
  • 30 «Если ж молод ты, как утро…» ∞
  • 31 «Иль пируй с заезжим гостем…» ∞
  • 32 «Иль поймать лису…» ∞
  • 33 «Или бросив молодую…» ∞
  • 34 «Или будь самой лисицей…» ∞
  • 35 «Этот край ветхозаветен…» ∞
  • 36 «Иль будь осликом, который…» ∞
  • 37 «Или стань таким шофером…» ∞
  • 38 «Или с девушкой (с невестой)…» ∞
  • 39 «Есть у каждого в Алмати…» ∞
  • 40 «Иль пойти взглянуть, как строит…» ∞
  • 41 «Иль испечь в старинном тонэ…» ∞
  • 42 «Или взять и побраниться…» ∞
  • 43 «Иль красавицею местной…» ∞
  • 44 «Или будь вдовою — что же…» ∞
  • 45 «А ведь мы ещё недавно…» ∞
  • 46 «Или к родственнице дальней…» ∞
  • 47 «Быть работником отменным…» ∞
  • 48 «Лишь в Алмати в предрассветной…» ∞
  • 49 «Алматинские крестьяне…» ∞
  • 50 «О рождении Гомера…» ∞
  • 51 «Бог живёт в горах — известно…» ∞
  • 52 «Очертанья гор старинных…» ∞
  • 53 «Поелику прочно связан…» ∞
  • 54 «С небесами селянина…» ∞
  • 55 «С пышных гор, что к ночи солнце…» ∞
  • 56 «Ах, не вздумайте, батоно…» ∞
  • 57 «Э! Никто в домишке этом…» ∞
  • 58 «Если же на галерее…» ∞
  • 59 «Мы — заезжие профаны…» ∞
  • 60 «Если кто-то умер в доме…» ∞
  • 61 «Два бездомных пса при доме…» ∞
  • 62 «Дева в трауре прозрачном…» ∞
  • 63 «- Ненадёжен ваш обычай…» ∞
  • 64 «Недосуг крестьянам здешним…» ∞
  • 65 «Всяк грузин наполовину…» ∞
  • 66 «Эта речь — сама горячность…» ∞
  • 67 «А в устах прекрасных женщин…» ∞
  • 68 «Вот он завтрак наш воскресный…» ∞
  • 69 «Ни при чём в краю отрадном…» ∞
  • 70 «Нёс я лестницу, что утром…» ∞
  • 71 «- Мне приснился, генацвале…» ∞
  • 72 «Не достроен дом Зураба…» ∞
  • 73 «Воздух здешний золотистый…» ∞
  • 74 «Раз уж выпили за встречу…» ∞
  • 75 «Выпьем за непониманье!..» ∞
  • 76 «Кахетинское младое…» ∞
  • 77 «Выпьем же за дом Зураба!..» ∞
  • 78 «Вчуже край чужой прелестней…» ∞
  • 79 «Кисть, чья зелень — словно окись…» ∞
  • 80 «Описать размером древним…» ∞
  • 81 «Всяк народ — урок другому…» ∞
  • 82 «Будь же, речь моя, прощаньем…» ∞
  • 83 «Нет, не женщины, а звёзды…» ∞
  • 84 «Звездочёты-книгочеи…» ∞
  • 85 «Хоть в своём огромном небе…» ∞
  • 86 «Труден сельский труд, как всякий…» ∞
  • 87 «Или полдень средь Алмати…» ∞
  • 88 «Тяжела и камениста…» ∞
  • 89 «В городе, где под асфальтом…» ∞
  • 90 «Песнь грузинская: прекрасен…» ∞
  • 91 «Красота, как пропасть, та, что…» ∞
  • 92 «Грузии издревней слава!..» ∞
  • 93 «Всё сказал я, как казалось…» ∞
  • 94 «Строгий переписчик Торы…» ∞

«Чтоб уразуметь Алмати…» ∞


Чтоб уразуметь Алмати
должен видеть ты опору
всей долины Алазанской —
Алаверди храм среди
неба. Но его твердыня
без Алмати непонятна,
как дитя без материнства,
как кипенье без воды.

«Далеко ли от Алмати…» ∞


Далеко ли от Алмати
мир чужой и захребетный? —
Слушай, мир на то и мир он —
сам себя отыщет он.
Мир чужой от нас «имери»[1],
и в определённом смысле
всяк чужак — имеретинец,
кем бы не был наречён.

«Чуть исчезла солнца кромка…» ∞


Чуть исчезла солнца кромка
яркая за кромкой горной,
в небесах раскрылись звёзды,
как огромные глаза,
вспыхнула над Цинандали
и чуть дальше — над Телави
гроздь огней, что породила
алазанская лоза.

«С трёх сторон вокруг Алмати…» ∞


С трёх сторон вокруг Алмати
бурых гор застыла буря,
и из-за одной восходит
солнце — ярким, полноцветным —
а садится за другую
так же вдруг, молниеносно —
долгих сумерек томленье
здешних душ не растлевает.

«По-над впадиною речки…» ∞


По-над впадиною речки,
над ночным шумком Инцобы
дом стоит последний или
самый первый дом в селенье —
в отдаленье от овечьей
тесноты строений прочих,
и Инцоба об Алмати
по его оконцу судит.

«А названия окрестных…» ∞


А названия окрестных
населённых пунктов, словно
прейскурант напитков славных —
кто же в оном не знаток? —
но не вина, а селенья —
Цинандали и Кварели
иль сельцо Напареули,
или Греми-городок.

«Храм в селе напротив — „Хмала“…» ∞


Храм в селе напротив — «Хмала»
(«Меч») — так назван почему-то
небольшой и обветшалый
храм — на нем растут деревья
и кусты — служил недавно
он сторожкой… Что ж поделать:
хоть во всём мы столь не схожи,
всё же мы — единоверцы.

«Где ж разрушенные храмы?..» ∞


Где ж разрушенные храмы? —
на том свете, на том свете
они в Царствии небесном
пребывают неземны.
Где же тот, кто их разрушил? —
там же, где пребудет вечно
всяк свидетель разрушенья
дома, улицы, страны.

«Осень поздняя блаженна…» ∞


Осень поздняя блаженна.
Урожай тяжелый собран.
И вино в огромных квеври[2],
по словам грузин, «кипит»,
словно лава в недрах земных —
та, что вырвавшись наружу,
как усталость замирает
в гор мозолистый гранит.

«На дворе ноябрь, но лето…» ∞


На дворе ноябрь, но лето
ещё теплится в Алмати.
Яблоки — в ветвях зеленых
и фонарики хурмы,
но чем выше, тем рыжее
горный лес, а выше иней,
выше — снег: чреда сезонов
вертикальна — до зимы.

«Кабаны, медведи, лисы…» ∞


Кабаны, медведи, лисы,
зайцы, серны — все со снегом
в горных зарослях столкнутся
вскоре и усвоят ясно
смысл его, как смерть, холодный,
но — дурная иль благая —
снега весть достигнет редко
обитателей долины.

«Вепри? — нет: за перевалом…» ∞


Вепри? — нет: за перевалом
они кроются: лезгины
по старинке мусульманской
не едят свинину их…
Рай свиной! Эдем кабаний!
Нет земли обетованной
лишь бедняге человеку,
убивавшему святых.

«Ночь, конечно, очевидней…» ∞


Ночь, конечно, очевидней
дня цветного. Кто же мрака
не заметит? Только ночью
нам вселенная видна.
В ночь отчётливее речи
той воды высокогорной
в час, когда душою чистой
с кем-то говорит она.

«За горой восточной где-то…» ∞


За горой восточной где-то
встало утреннее солнце,
но ещё лежит в Алмати
тьма ночная. И роса
полновесна. Гонит стадо
в темноте пастух. Но в небе
на глазах созвездья гаснут:
выцветают, как глаза.

«От зимы зимою, братцы…» ∞


От зимы зимою, братцы,
никуда нам не укрыться.
На вершинах гор окружных
снег лежит. Но он растает.
Лишь с шестым по счёту снегом
настаёт зима в Алмати
тёплая для нас — пришельцев
из страны шестого снега.

«Не видны — слышны скорее…» ∞


Не видны — слышны скорее
гор аккорды — на октаву
или выше или ниже
горизонт неугомонный.
Этой музыкой от зренья
скрыта сини монотонность —
беспросветная пустыня
неприкаянного неба.

«Высоко на горных кручах…» ∞


Высоко на горных кручах,
как шаман, кричит и скачет
о, почти отвесных речек
полудикая вода,
что влачится по долине
нищенкой в отребьях пены
с известью кавказской в сгибах
утомлённого хребта.

«Но и здесь печальна осень…» ∞


Но и здесь печальна осень.
В огородах чахнет чала[3].
Ночь приходит в гости рано
и гостит подолгу, но
ещё с яблони могучей
не стряхнул мальчишка яблок,
и, как клад, уже зарыто
в землю новое вино.

«Почвы серой и зернистой…» ∞


Почвы серой и зернистой
россыпи и впрямь златые.
Но дороже злата летом
серебристая вода:
меруэ[4] её мгновенно
превратит в вино, как в Кане
Галилейской иль в сациви
превращает без труда.

«Утро. Горы неподвижны…» ∞


Утро. Горы неподвижны.
Нежен свет. Какой-то малый
на околице деревни
зло швыряется камнями
в некую собаку — каждый
раз собака отбегает
от камней, но неизбежно
возвращается… В чём дело?

«Как в любой другой деревне…» ∞


Как в любой другой деревне
укреплён среди Алмати
на столбах, для пытки годных,
лик великого тирана,
и глядит аляповато
на крестьян земляк великий,
что за общий счёт написан
неким местным богомазом.

«Взобрался соседский мальчик…» ∞


Взобрался соседский мальчик
в крону яблони старинной,
словно в рай — в большую крону
погрузился глубоко,
словно в воду. Камнепадом
яблок град по травам скачет,
и от яблони родимой
катится недалеко.

«Мрак предутренний — старухой…» ∞


Мрак предутренний — старухой
обернется иль собакой.
И крестьянин погоняет
утро, словно жеребца.
Вмиг дороги, словно реки,
зазвучали. Даже тени
на роскошном горном ложе
не залёживаются.

«Вырубить в горах окрестных…» ∞


Вырубить в горах окрестных
несколько каштанов, срезать
ветви с желтизною листьев
и до голой древесины
обтесать стволы литые —
пусть с горы, ветрам открытой,
волоком лошадка стащит
балки будущего крова.

«Или быть весёлым старцем…» ∞


Или быть весёлым старцем —
плясуном и балагуром,
но рассказывать в застолье
осенью про виноградник:
«До меня ль ему? — от родов
он, как баба, отдыхает.
Я ж тоскую: что ни день я,
а пойду его проведать».

«Иль зайти к соседу утром…» ∞


Иль зайти к соседу утром
попросить помочь в работе,
от участия в застолье
отказавшись церемонно,
церемонно согласиться
нового вина отведать
и до поздней ночи славить
дружество и труд совместный.

«Или сшить такую бурку…» ∞


Или сшить такую бурку,
чтобы бурку не пробила
дробь, ни малого калибра
пуля, чтоб постлавши бурку
и укрывшись буркой той же,
путник спал или охотник
до утра средь снежной бури,
как под кровом, безмятежно.

«Иль старухами вкруг жарких…» ∞


Иль старухами вкруг жарких
углей на горе собраться
зябким вечером — судачить
о делах, соседях, ценах,
свадьбах, похоронах, родах,
ну, а главное, — справляться,
кто кого иль одурачил,
иль не смог — дурак несчастный.

«Или стариком бессильным…» ∞


Или стариком бессильным,
когда все ушли по делу,
оставаться в доме гулком
приглядеть за малым внуком
и сидеть неколебимо,
неподвижно, вспоминая —
что? — а то, что нам, возможно, и вовеки не припомнить.

«Если ж молод ты, как утро…» ∞


Если ж молод ты, как утро,
в тесных «рэнглеровских» джинсах
ты на корточках с дружками
посиди на перекрёстке
улочек, смеясь, толкуя
о «фиатах» и справляясь,
кто кого иль одурачил,
иль не смог — дурак несчастный.

«Иль пируй с заезжим гостем…» ∞


Иль пируй с заезжим гостем,
дом открой родне иль другу,
чин веселья соблюдая,
как завещано от предков —
что за снедь, вино, а тосты! —
так сплелись в них ложь и правда,
как влюблённые сплелись бы,
если б их никто не видел.

«Иль поймать лису…» ∞


Иль поймать лису (в капкане —
лапка, а капкан — на жерди)
и показывать соседям:
свежей шкурою своей
поднимает пыль лисица
и к земле родимой жмётся,
безвозвратно озираясь,
но не глядя на людей.

«Или бросив молодую…» ∞


Или бросив молодую
и неспешную работу,
за ворота выйди: тащит
по земле сосед лисицу.
На глазок прикинь: стара ли,
а коль молода и самка,
пни под хвост её для смеха
модного носком ботинка.

«Или будь самой лисицей…» ∞


Или будь самой лисицей:
из родной норы спускайся
за курятиной в Алмати,
привыкай к повадке той,
что присуща псам и людям,
чтоб капкан заржавый щёлкнул
иль в горах зелёных, рыжих
грянул выстрел голубой.

«Этот край ветхозаветен…» ∞


Этот край ветхозаветен:
здесь, как блик земного рая,
по словам Екклесиаста,
«сладок свет», как виноград.
Если ж лозы портят лисы —
их поймав, как Соломон вам
рек: «возлюбленным несите
лис и свежих лисенят».

«Иль будь осликом, который…» ∞


Иль будь осликом, который
целый день идет, который
целый воз везет, который
почему-то на щенка
вдруг походит, а походка
у него грустна, как песня
грустная: и груз несносен,
и дорога далека.

«Или стань таким шофером…» ∞


Или стань таким шофером,
как Коро[5] — в его машине,
как в утробе материнской
пребываешь ты, хоть мчится
он быстрее, чем дорога
успевает мчать навстречу —
только Роберт Лукашвили
мог бы с Ястребом сравниться.

«Или с девушкой (с невестой)…» ∞


Или с девушкой (с невестой)
вечером на новой «Ладе»
выехать к мосту чрез русло
каменистое Инцобы,
чтобы видно было с кручи
в Сабуэ — селе напротив —
светомузыки в машине
межпланетное мерцанье.

«Есть у каждого в Алмати…» ∞


Есть у каждого в Алмати
кличка: Кундза будет Кундзой
весь свой век — не станет древом
тот, кто вживе прозван Пнем;
Бэхви (лодырь, недотепа)
не ленился б, если б не был
прозван Бэхви, как источник
им же найденный потом.

«Иль пойти взглянуть, как строит…» ∞


Иль пойти взглянуть, как строит
новый дом Зураб Кикнадзе
(он хоть здешний, но в Тбилиси
жил весь век свой, бедолага)
и чуднее его дома
нет в Алмати… Книгочей он:
видно вычитал из книжек
острой крыши очертанье.

«Иль испечь в старинном тонэ…» ∞


Иль испечь в старинном тонэ[6]
хлеб старинный, как преданье,
и хрустящий полумесяц
отнести приезжим людям
городским: пускай надломят
неумелыми руками
этот хлеб, что по-грузински
«хлебом матери» зовется.

«Или взять и побраниться…» ∞


Или взять и побраниться
с этим увальнем-соседом —
ведь сосед — твой рок, а кто же
до конца судьбой доволен?
Слушай, надо же когда-то
душу отвести… И разом
оборвать поток проклятий:
свиньи! свиньи в огороде!

«Иль красавицею местной…» ∞


Иль красавицею местной
будь — средь бела дня звездою —
потонув во взоре чёрном
собственном, и век одна
ты пребудешь даже в толпах,
неподвижна и в движенье,
словно молнией, своею
красотой поражена.

«Или будь вдовою — что же…» ∞


Или будь вдовою — что же
делать? — в меру безутешной,
скорби чин благопристойно
соблюдая: слёзных рек
берега тверды — из взора
лишь печаль течёт незримо…
Что на свете тяжелее
покрасневших вдовьих век?

«А ведь мы ещё недавно…» ∞


А ведь мы ещё недавно
у покойного гостили…
Строгое его радушье
походило… на закон.
Был он стар, но прям и древним
был достоинством исполнен
и безмолвием — к безмолвью
привыкал заранье он.

«Или к родственнице дальней…» ∞


Или к родственнице дальней
подрядись сложить палати[7].
От доходной работёнки
заскорузли и разбухли
руки у тебя. Но русских
слов армейское звучанье
ты забыл так прочно ныне,
что не понял бы команды.

«Быть работником отменным…» ∞


Быть работником отменным
трудно здесь — ещё труднее
быть лентяем — длинной тенью
день ползёт за ним. Молвой
здесь пронизан всяк. И все же,
как в любом краю, труднее,
ах, всего трудней, батоно,
просто быть самим собой.

«Лишь в Алмати в предрассветной…» ∞


Лишь в Алмати в предрассветной
тьме я понял: по-грузински
петухи кричат в Алмати
так же, как в краю любом —
их Господь затем и создал,
чтоб по всей земле кричали
на наречии грузинском
о Пришествии втором.

«Алматинские крестьяне…» ∞


Алматинские крестьяне
твёрдо верят в землю предков,
прочно верят просто в почву,
благодать для них вода,
верят в небо, верят в горы
и в платан священный верят,
свят для них св. Георгий
и Тамар для них свята.

«О рождении Гомера…» ∞


О рождении Гомера
семь исчезнувших навеки
городов доныне спорят.
Но в укор чужой вражде
всяк грузин святой царице
и воительнице всюду
поклоняться может: тайно
прах Тамар зарыт везде.

«Бог живёт в горах — известно…» ∞


Бог живёт в горах – известно —
и в большом нагорном небе.
Из-за туч нагорных зорко
он взирает: вот долина,
вот известные до мысли
душ держатели – людишки…
Но, как благодать, огромна
гнева Божьего лавина.

«Очертанья гор старинных…» ∞


        Очертанья гор старинных,
         лиц старинных очертанья,
         словно надпись на забытом
        языке… Открыть секрет
        очевидный не удастся
        даже пылкому Рамазу…
        Мало ль на земле загадок,
         а отгадок вовсе нет.

«Поелику прочно связан…» ∞


        Поелику прочно связан
        всяк грузин через обычай
        с историческою далью —
        памяти не утомив,
         может жить он средь преданий
        древних, как в бетонном доме,
         и истории печальной
        предпочесть цветастый миф.

«С небесами селянина…» ∞


С небесами селянина
цепь очажная связует:
на цепи — котёл семейный,
пар съедобный — над котлом…
Цепь была той вертикалью,
что Иакову приснилась,
но зачах очаг, и все же
ХРАМ грузина — отчий дом.

«С пышных гор, что к ночи солнце…» ∞


С пышных гор, что к ночи солнце
спрятав, утром возвращают,
злые дэвы не спускались
в наши мирные места,
рыжей Дали не видали
в виноградниках окрестных,
но от древнего платана
тень священная густа.

«Ах, не вздумайте, батоно…» ∞


Ах, не вздумайте, батоно,
покупать домишко этот!
Он хоть дёшев — с дешевизны
этой вряд ли будет прок.
Говорит вещунья наша,
а уж ей-то можно верить:
над землёй, где дом построен,
злобный тяготеет рок.

«Э! Никто в домишке этом…» ∞


«Э! Никто в домишке этом
не живёт и жить не будет —
коль очаг твой на заклятом
месте — горек его дым».
Но стоит домишко — садом
одичавшим зарастает:
надо ж где-то приютиться
наконец и духам злым.

«Если же на галерее…» ∞


Если же на галерее
под лозою виноградной,
где янтарной кукурузы
свалена початков гроздь,
средь чурчхел, рядком висящих,
есть сосульки покороче,
значит в доме есть ребёнок —
есть из будущего гость.

«Мы — заезжие профаны…» ∞


Мы — заезжие профаны —
на вино мы, как на небо,
лишь мечтательно взираем —
ничего не видно нам,
но провидит кахетинец
много тайных тайн, когда он
на вино глядит, как зодчий —
на воздвигнутый им храм.

«Если кто-то умер в доме…» ∞


Если кто-то умер в доме,
целый год в стенах печальных
петь нельзя застольных песен,
напевать ли за работой:
пусть покинувший жилище
слышит лишь, как дом родимый
ежедневно, еженощно
скорбь немая оглашает.

«Два бездомных пса при доме…» ∞


Два бездомных пса при доме:
Биби — словно пыль, приземист,
клочковат, а в Муре гаснут
долговязые кровя.
Биби млад и весел, Мура
стар и грустен. Был и третий
пёс, да люди пристрелили,
видно, в краже уловя.

«Дева в трауре прозрачном…» ∞


Дева в трауре прозрачном
вычурном и даже модном,
как окутанное в вечер
утро — вовсе б не смотреть
на подчёркнутую смертность
плоти сумрачно прелестной…
Да, тиран хвалил недаром
вирши «Девушка и смерть».

«- Ненадёжен ваш обычай…» ∞


— Ненадёжен ваш обычай:
если пьёшь за человека,
что навек покинул землю,
слившись телом с ней — звучней
должен быть трезвон бокалов,
и тогда душа услышит
поминальный звон и речи
всех, тоскующих по ней.

«Недосуг крестьянам здешним…» ∞


Недосуг крестьянам здешним
ждать ли светопреставленья,
чаять ли земного рая —
знают здесь из рода в род:
принесут плоды деревья,
и лоза — веселья грозди,
и обкатанные камни
с гор Инцоба принесёт.

«Всяк грузин наполовину…» ∞


Всяк грузин наполовину
состоит из речи яркой —
не одни голосовые
связки, не язык один —
говорят глаза и плечи,
поза каждая, осанка,
а без рук красноречивых
нем бы сделался грузин.

«Эта речь — сама горячность…» ∞


Эта речь — сама горячность
солнечная (смысл вторичен)
и нарочитою, если
возомнишь её, взгляни,
как в запястьях перекатов,
в мощных венах горных речек
негасимым пульсом бьётся
голубая кровь страны.

«А в устах прекрасных женщин…» ∞


А в устах прекрасных женщин
он, как счастье, бездыханен,
а в устах мужчины, словно
вновь гортань его суха —
вздохом, смехом ли застольным,
но грузин обозначает
всё, что одухотворённо,
животворным звуком «цха».

«Вот он завтрак наш воскресный…» ∞


Вот он завтрак наш воскресный:
средь тенистых вспышек солнца —
кисть седого винограда
хладная, как вдохновенье,
и златая плоть орехов,
как извилистого мозга
слепок иль как гор бурливых
маленькое изваянье.

«Ни при чём в краю отрадном…» ∞


Ни при чём в краю отрадном
свечеревший неудачник —
что ж ты делал ранним утром,
ничего не сделав, друг?
Погляди на виноградник,
что плодит людскую радость,
на счастливую подкову
гор селения вокруг.

«Нёс я лестницу, что утром…» ∞


Нёс я лестницу, что утром
одолжила нам соседка
(мы спускали лишний шифер
через новое окно),
и какая-то старуха,
рассмеявшись ртом беззубым
мне сказала: "Генацвале,
 чем ты занят? Пей вино!»

«- Мне приснился, генацвале…» ∞


— Мне приснился, генацвале,
сам святой Георгий. Сколько
было там людей, но сразу
я его узнала и
говорю: «Так много горя —
почему не помогаешь?»
Он же: «Разве это горе? —
то ли будет — погоди».

«Не достроен дом Зураба…» ∞


        Светлой памяти Андрея Вязникова

Не достроен дом Зураба,
но в единственной готовой
комнате есть шкаф и ширма,
стол, — чуть призрачная мебель,
пережившая блокаду
Ленинграда — здесь Андрею
и привычно, и уютно
будет, где б он ни был ныне.

«Воздух здешний золотистый…» ∞


Воздух здешний золотистый,
словно звонкая монета
с твердым курсом обращений
солнечных, и чуть живой
воздух наш — легко ранимый
и рассеянный, как будто
то ль одной измучен думой,
то ль кручиною одной.

«Раз уж выпили за встречу…» ∞


Раз уж выпили за встречу,
надо выпить за разлуку.
Что сравнится с разлученьем? —
не бывает вечных встреч —
за устои вековые
расстояний, за дорогу
роковую, что пред нами
вздумает назавтра лечь.

«Выпьем за непониманье!..» ∞


Выпьем за непониманье!
за незрячий взгляд, что свойствен
иноземцу на чужбине —
ведь не тайну — лишь покров он
видит. Выпьем же за то, что
человек с землей родимой
слитны, нечленораздельны,
как… соитье — рогор арии[8]

«Кахетинское младое…» ∞


Кахетинское младое
цвета гор окрестных рыжих
кружит головы, как солнце
в небесах высоких кружит.
Вдохновенно пахнет киндзой,
базилик лиловый красит
горы снеди — между ними
речь журчит потоком горным.

«Выпьем же за дом Зураба!..» ∞

Выпьем же за дом Зураба! —
островерхой иль покатой
кровля может быть — у КРОВА
очертаний не ищи
очевидных — не глазами —
лишь душою благодарной
познаешь его — у крова
очертания души.

«Вчуже край чужой прелестней…» ∞


Вчуже край чужой прелестней,
чем он есть на самом деле.
Если заживо с землёю
связан ты — не до пейзажей
ежедневных. Не дай, Боже,
в отчуждении прозреть нам.
Выпьем же за тех, чья ноша —
крест пожизненной чужбины.

«Кисть, чья зелень — словно окись…» ∞


Кисть, чья зелень — словно окись,
эта гроздь вина литая,
вся в пыльце мне вдруг напомнит
мною виденную в хати[9]
гроздь зелёных колокольцев,
что когда-то украшали
перерезанные горла
в жертву съеденных баранов.

«Описать размером древним…» ∞


Описать размером древним
плясовым и хороводным
вкруг ствола корней круженье —
круг сезонов, круг забот
деревенских и особо —
душ поруку круговую
и, как хоровод созвездий,
крови яркий хоровод.

«Всяк народ — урок другому…» ∞


Всяк народ — урок другому,
всяк народ — укор другому,
всяк народ — гора, с которой
лучше видно гребни гор,
что бушуют по соседству
неподвижно, безоглядно,
и породе их невнятен
ни урок и ни укор.

«Будь же, речь моя, прощаньем…» ∞


Будь же, речь моя, прощаньем,
горечью и облегченьем:
слова маленькая капля
падает — как камень с плеч.
Многоточье точек зренья —
звёзд беспечных многоточье —
так молчанье обрывает
переполненную речь.

«Нет, не женщины, а звёзды…» ∞


Нет, не женщины, а звёзды
породили нас. С родимой
пядью праха у любого
есть космическая связь:
если ты рождён в Алмати,
солнце ходит над Алмати,
месяц ходит над Алмати,
звёзды кружат отродясь.

«Звездочёты-книгочеи…» ∞


Звездочёты-книгочеи
говорят, что в миг зачатья
сочетаются не люди —
всех созвездий полумгла.
Стало быть в твоих объятьях —
вся вселенная — не тело
женское. Так выпьем, братья,
за небесные тела.

«Хоть в своём огромном небе…» ∞


Хоть в своём огромном небе
гор хребет не коронован,
и никто не княжит ниже
над долиною вина,
но пейзаж настолько пышен,
обрамленный вышиною
гор, что без гипербол ясно:
это — царская страна.

«Труден сельский труд, как всякий…» ∞


Труден сельский труд, как всякий
труд родной на свете труден —
заскорузли твои руки,
голова твоя седа —
но коль внятен, словно воздух,
труд, бессмыслицы лишенный,
то граничит труд с отрадой,
как с долиной гор гряда.

«Или полдень средь Алмати…» ∞


Или полдень средь Алмати
на ногах стоит нетвердо?
Небеса ль не увлажняет
звёзд красивая роса?
Иль от ртвели и до ртвели[10]
обмелели наши чаши?
Или мужеству невнятна
дев кровавая краса?

«Тяжела и камениста…» ∞


Тяжела и камениста
кладка стен в Алмати тесном:
камень к камню тяготеет,
камень к камню дико льнет —
дай нам, Боже, жить, как должно,
умереть, как подобает,
превратившись сокровенно
в край родной, в родной народ.

«В городе, где под асфальтом…» ∞


В городе, где под асфальтом
не видать родного праха,
зарастает родовое
древо дикою корой,
но почтительны в деревне
к старикам, почти как к мертвым,
ибо без почтенья к предкам
мёртв народ полуживой.

«Песнь грузинская: прекрасен…» ∞


Песнь грузинская: прекрасен
лад её многоголосья.
Если бы могли поладить
люди, слившись, как мотив.
Добрых вин букет грузинский:
если бы могли и люди
сделаться добрей, прозрачней,
как вино, перебродив.

«Красота, как пропасть, та, что…» ∞


Красота, как пропасть, та, что
вечностью голубоватой
полнится, и небу трудно
различить её черты:
смесь кромешного паденья
с самым горним порываньем —
красота и есть условность
безусловной красоты.

«Грузии издревней слава!..» ∞


Грузии издревней слава!
Алазанским долам слава!
Славному Алмати слава! —
здесь в краю души нагой
славны мужи, славны девы,
коньяки и вина славны,
но всего славнее слава —
слава славе дорогой!

«Всё сказал я, как казалось…» ∞


Все сказал я, как казалось
глаз, души ли Зазеркалью,
не кривя сознаньем зыбким
ради слов. Алаверды
к гулким сводам Алаверди
и к горам окрестным гулким,
к квеври гулкому, в котором
бродят речи тамады.

«Строгий переписчик Торы…» ∞


(Строгий переписчик Торы
на пергаменте, что сразу
станет древним, завершая
труд свой, вправе оставлять
мал пробел для двух ли, трех ли
слов — пусть впишет их заказчик,
приобщась собственноручно
тебе, Божья благодать).

wikilivres.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.