Стихи адамович георгий


Георгий Адамович - Собрание стихотворений читать онлайн

Георгий Викторович Адамович (1892-1972)

Собрание стихотворений

«Единство» (1967)

Из книги «На Западе» (1939)

Избранное

Из книги «Чистилище» (1922)

«Облака» (1916)

«Единство» (1967)

* * *

Стихам своим я знаю цену.
Мне жаль их, только и всего.
Но ощущаю как измену
Иных поэзий торжество.

Сквозь отступленья, повторенья,
Без красок и почти без слов,
Одно, единое виденье,
Как месяц из-под облаков,

То промелькнет, то исчезает,
То затуманится слегка,
И тихим светом озаряет,
И непреложно примиряет
С беспомощностью языка.

* * *

Тихим, темным, бесконечно-звездным,
Нет ему ни имени, ни слов,
Голосом небесным и морозным
Из-за бесконечных облаков,
Из-за бесконечного эфира,
Из-за всех созвездий и орбит,
Легким голосом иного мира
Смерть со мной все время говорит.

Я живу, как все: пишу, читаю,
Соблюдаю суету сует…
Но, прислушиваясь, умираю,
Голосу любимому в ответ.

* * *

Ни с кем не говори. Не пей вина.
Оставь свой дом. Оставь жену и брата.
Оставь людей. Твоя душа должна
Почувствовать – к былому нет возврата.

Былое надо разлюбить. Потом
Настанет время разлюбить природу,
И быть все безразличней, – день за днем,
Неделю за неделей, год от году.

И медленно умрут твои мечты.
И будет тьма кругом. И в жизни новой
Отчетливо тогда увидишь ты
Крест деревянный и венок терновый.

* * *

Ты здесь опять… Неверная, что надо
Тебе от человека в забытьи?
Скажи на милость, велика отрада –
Улыбки, взгляды, шалости твои!

О, как давно тебе я знаю цену,
Повадки знаю и притворный пыл.
Я не простил… скорей забыл измену,
Да и ночные россказни забыл.

Что пять минут отравленного счастья?
Что сладости в лирическом чаду?
Иной, иной «с восторгом сладострастья»
Я тридцать лет тебя напрасно жду.

Пройдемся, что ж… То плача, то играя,
То будто отрываясь от земли,
Чтоб с берегов искусственного рая
Вернуться нищими, как и пришли.

И мы выходим… Небо? Небо то же.
Снег, рестораны, фонари, дома.
Как холодно и тихо. Как похоже…
Нет, я не брежу, не схожу с ума,

Нет, я не обольщаюсь: нет измены.
Чуть кружится как прежде голова,
С каким-то невским ветерком от Сены
Летят как встарь послушные слова,

День настает почти нездешне яркий,
Расходится предутренняя мгла,
Взвивается над Елисейской аркой
Адмиралтейства вечная игла,

И высоте немыслимо морозной,
В сияющей, слепящей вышине
Лик неизменный, милосердный, грозный,
В младенчестве склонявшийся ко мне.

..............................................

Спасибо, друг. Не оставляй так скоро,
А малодушие ты мне прости.
Не мало человек болтает вздора,
Как говорят, «на жизненном пути».

Не забывай. Случайно, мимоходом,
На огонек, – скажи, придешь?

* * *

Без отдыха дни и недели,
Недели и дни без труда.
На синее небо глядели,
Влюблялись… И то не всегда.

И только. Но брезжил над нами
Какой-то божественный свет,
Какое-то легкое пламя,
Которому имени нет.

* * *

По широким мостам… Но ведь мы все равно не успеем,
Эта вьюга мешает, ведь мы заблудились в пути
По безлюдным мостам, по широким и черным аллеям
Добежать хоть к рассвету, и остановить, и спасти.

Просыпаясь дымит и вздыхает тревожно столица.
Рестораны распахнуты. Стынет дыханье в груди.
Отчего нам так страшно? Иль, может быть, все это снится,
Ничего нет в прошедшем, и нет ничего впереди?

Море близко. Светает. Шаги уже меряют где-то,
Но как скошены ноги, я больше бежать не могу.
О еще б хоть минуту! И щелкнул курок пистолета,
Все погибло, все кончено… Видишь ты, — кровь на снегу.

Тишина. Тишина. Поднимается солнце. Ни слова.
Тридцать градусов холода. Тускло сияет гранит.
И под черным вуалем у гроба стоит Гончарова,
Улыбается жалко и вдаль равнодушно глядит.

1921 * * * «…может быть залог». Пушкин

«О, если правда, что в ночи…»
Не правда. Не читай, не надо.
Все лучше: жалобы твои,
Слез ежедневные ручьи,
Чем эта лживая услада.

Но если… о, тогда молчи!
Еще не время, рано, рано.
Как голос из-за океана,
Как зов, как молния в ночи,
Как в подземельи свет свечи,
Как избавление от бреда,
Как исцеленье… видит Бог,
Он сам всего сказать не мог,
Он сам в сомненьях изнемог…
Тогда бессмер… молчи!.. победа,
Ну, как там у него? «залог».

* * *

За слово, что помнил когда-то
И после навеки забыл,
За все, что в сгораньях заката
Искал ты, и не находил,

И за безысходность мечтанья,
И холод, растущий в груди,
И медленное умиранье
Без всяких надежд впереди.

За белое имя спасенья,
За темное имя любви
Прощаются все прегрешенья
И все преступленья твои.

* * *

«О, если где-нибудь, в струящемся эфире,
В надзвездной вышине,
В непостижимой тьме, в невероятном мире
Ты все же внемлешь мне,

То хоть бы только раз…» Но длилось промедленье,
И все слабей дыша,
От одиночества и от недоуменья
Здесь умерла душа.

* * *

Слушай – и в смутных догадках не лги.
Ночь настает, и какая: ни зги!

Надо безропотно встретить ее,
Как ни сжималось бы сердце твое.

Слушай себя, но не слушай людей.
Музыка мира все глуше, бедней.

Космос, полеты, восторги, война, –
Жизнь, говорят, измениться должна.

(Да, это так… Но не поняли вы:
«Тише воды, ниже травы»).

* * *

Был дом, как пещера. О, дай же мне вспомнить
Одно только имя очнуться, понять!
Над соснами тучи редели. У дома
Никто на порог нас не вышел встречать.

Мужчины с охоты вернулись. Звенели
И перекликались протяжно рога.
Как лен были волосы над колыбелью,
И ночь надвигалась, темна и долга.

Откуда виденье? О чем этот ветер?
Я в призрачном мире сбиваюсь с пути.
Безмолвие, лес, одиночество, верность…
Но слова единственного не найти.

Был дом, как пещера. И слабые, зимние,
Зеленые звезды. И снег, и покой,
Конец, навсегда. Обрывается линия.
Поэзия, жизнь, я прощаюсь с тобой!

* * *

Твоих озер, Норвегия, твоих лесов…
И оборвалась речь сама собою.
На камне женщина поет без слов,
Над нею небо льдисто-голубое.

О верности, терпении, любви,
О всех оставленных, о всех усталых…
(Я здесь, я близко, вспомни, назови!)
Сияет снег на озаренных скалах,

Сияют сосны красные в снегу.
Сон недоснившийся, неясный, о котором
Иначе рассказать я не могу…

Твоим лесам, Норвегия, твоим озерам.

* * *

Светало. Сиделка вздохнула. Потом
Себя осенила небрежным крестом
И отложила ненужные спицы.
Прошел коридорный с дежурным врачом.
Покойника вынесли из больницы.

А я в это время в карты играл,
Какой-нибудь вздор по привычке читал,
И даже не встал. Ничего не расслышал,
На голос из-за моря звавший не вышел,
Не зная куда, без оглядки, навек…

А вот, еще говорят – «человек»!

* * *

Да, да… я презираю нервы,
Истерику, упреки, все.
Наш мир – широкий, щедрый, верный,
Как небеса, как бытие.

Я презираю слезы, – слышишь?
Бесчувственный я, так и знай!
Скажи, что хочешь… тише, тише…
Нет, имени не называй.

Не называй его… а впрочем
Все выдохлось за столько лет.
Воспоминанья? Клочья, клочья.
Надежды? Их и вовсе нет.

Не бойся, я сильней другого,
Что хочешь говори… да, да!
Но только нет, не это слово
Немыслимое:
никогда.

* * *

Ну, вот и кончено теперь. Конец.
Как в мелодраме, грубо и уныло.
А ведь из человеческих сердец
Таких, мне кажется, немного было.

Но что ему мерещилось? О чем
Он вспоминал, поверя сну пустому?
Как на большой дороге, под дождем,
Под леденящим ветром, к дому, к дому.

Ну, вот и дома. Узнаешь? Конец.
Все ясно. Остановка, окончанье.
А ведь из человеческих сердец…
И это обманувшее сиянье!

* * *

За все, за все спасибо. За войну,
За революцию и за изгнанье.
За равнодушно-светлую страну,
Где мы теперь «влачим существованье».

Нет доли сладостней – все потерять,
Нет радостней судьбы – скитальцем стать,
И никогда ты к небу не был ближе,
Чем здесь, устав скучать,
Устав дышать,
Без сил, без денег,
Без в любви,
В Париже…

* * *

Когда мы в Россию вернемся…
о, Гамлет восточный, когда? –
Пешком, по размытым дорогам,
в стоградусные холода,
Без всяких коней и триумфов,
без всяких там кликов, пешком,
Но только наверное знать бы,
что вовремя мы добредем…

Больница. Когда мы в Россию…
колышется счастье в бреду,
Как будто «Коль славен» играют
в каком-то приморском саду,
Как будто сквозь белые стены,
в морозной, предутренней мгле
Колышатся тонкие свечи
в морозном и спящем Кремле.

Когда мы… довольно, довольно.
Он болен, измучен и наг.
Над нами трехцветным позором
полощется нищенский флаг,
И слишком здесь пахнет эфиром,
и душно, и слишком тепло.
Когда мы в Россию вернемся…
но снегом ее замело.

Пора собираться. Светает.
Пора бы и двигаться в путь.
Две медных монеты на веки.
Скрещенные руки на грудь.

* * *

Что там было? Ширь закатов блеклых,
Золоченых шпилей легкий взлет,
Ледяные розаны на стеклах,
Лед на улицах и в душах лед.

Разговоры будто бы в могилах,
Тишина, которой не смутить…
Десять лет прошло, и мы не в силах
Этого ни вспомнить, ни забыть.

Тысяча пройдет, не повторится,
Не вернется это никогда.
На земле была одна столица,
Все другое – просто города.

* * *

Всю ночь слова перебираю,
Найти ни слова не могу,
В изнеможеньи засыпаю
И вижу реку всю в снегу,
Весь город наш, навек единый,
Край неба бледно-райски-синий,
И на деревьях райский иней…

Друзья! Слабеет в сердце свет,
А к Петербургу рифмы нет.

* * *

Когда успокоится город
И смолкнет назойливый гам,
Один выхожу я из дому,
В двенадцать часов по ночам.

Под черным, невидимым небом,
По тонкому первому льду,
Не встретив нигде человека,
Не помня дороги, иду.

И вижу широкую реку,
И темную тень на коне,
И то, что забыла Россия,
Тогда вспоминается мне.

Но спит непробудно столица,
Не светит на небе луна.
Не бьют барабаны. Из гроба
Никто не встает. Тишина.

Лишь с воем летя от залива
И будто колебля гранит,
Сухой и порывистый ветер
Мне ноги снежком порошит.

* * *

Я не тебя любил, но солнце, свет,
Но треск цикад, но голубое море.
Я то любил, чего и следу нет
В тебе. Я на немыслимом просторе

Любил. Я солнечную благодать
Любил. Что знаешь ты об этом?
Что можешь рассказать
Ветрам, просторам, молниям, планетам?

Да, у меня кружилась голова
От неба, от любви, от этой рощи
Оливковой… Ну да, слова.
Ну да, литература… Надо проще.

Был сад во тьме, был ветерок с высот,
Две-три звезды, – что ж не простого в этом?
Был голос вдалеке: «Нет, только тот,
Кто знал…» – мне одному ответом.

И даже ночь с Чайковским заодно
В своем безмолвии предвечном пела
О том, что все обречено,
О том, что нет ни для чего предела.

«Нет, только тот…» Пойми, я не могу
Ясней сказать, последним снам не вторя,
Я отплываю, я на берегу
Иного, не земного моря.

Я не тебя любил. Но если там,
Где все кончается, все возникает,
Ты к новым мукам, новым небесам
Покорно, медленно… нет, не бывает…

Но если все-таки… не будет, ложь…
От одного к другому воплощенью
Ты предо мной когда-нибудь пройдешь
Неузнаваемой, ужасной тенью,

Из глубины веков я вскрикну: да!
Чрез миллионы лет, но как сегодня,
Как солнце вечности, о, навсегда,
Всей жизнью и всей смертью – помню!

* * *

Наперекор бессмысленным законам,
Наперекор неправедной судьбе
Передаю я всем навек влюбленным
Мое воспоминанье о тебе.

Оно как ветер прошумит над ними,
Оно протянет между ними нить,
И никому неведомое имя
Воскреснет в нем и вечно будет жить.

О, ангел мой, холодную заботу,
Сочувствие без страсти и огня
Как бы по ростовщическому счету
Бессмертием оплачиваю я.

* * *

Он милостыни просит у тебя,
Он – нищий, он протягивает руку.
Улыбкой, взглядом, молча, не любя
Ответь хоть чем-нибудь на эту муку.

А впрочем в муке и блаженство есть.
Ты не поймешь. Блаженство униженья,
Слов сгоряча, ночей без сна, Бог весть
Чего… Блаженство утра и прощенья.

* * *

Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды.
Не умирают люди от обиды
И не перестают любить.

В окне чуть брезжит день и надо снова жить.

Но если, о мой друг, одной прямой дороги
Весь мир пересекла бы нить,
И должен был бы я, стерев до крови ноги,
Брести века по ледяным камням,
И коченея, где-то там,
Коснуться рук твоих безмолвно и устало,
И все опять забыть, и путь начать сначала,
Ужель ты думаешь, любовь моя,
Что не пошел бы я?

* * *

Ночь… и к чему говорить о любви?
Кончены розы и соловьи,

Звезды не светят, леса не шумят,
Непоправимое… пятьдесят.

С розами, значит, или без роз,
Ночь, – и «о жизни покончен вопрос».

…И оттого еще более ночь,
Друг, не способный любить и помочь,

Друг моих снов, моего забытья,
Счастье мое, безнадежность моя,

Розовый идол, персидский фазан,
Птица, зарница… ну, что же, я пьян,

Друг мой, ну что же, так сходят с ума,
И оттого еще более тьма,

И оттого еще глуше в ночи,
Что от немеркнущей, вечной свечи,

…Если сознание, то в глубине,
Если душа, то на самом дне, –

Луч беспощадный врезается в тьму:
Жить, умирать – все равно одному.

* * *

В последний раз… Не может быть сомненья,
Это случается в последний раз,
Это награда за долготерпенье,
Которым жизнь испытывала нас.

Запомни же, как над тобой в апреле
Небо светилось всею синевой,
Солнце сияло, как в ушах звенели
Арфы, сирены, соловьи, прибой.

Запомни все: обиды, безучастье,
Ночь напролет, – уйти, увидеть, ждать? –
Чтоб там, где спросят, что такое счастье,
Как в школе руку первому поднять.

* * *

Ночью он плакал. О чем, все равно.
(Многое спутано, затаено.)

Ночью он плакал, и тихо над ним
Жизни сгоревшей развеялся дым.

Утром другие приходят слова,
Перебираю, что помню едва.

Ночью он плакал… И брезжил в ответ
Слабый, далекий, а все-таки свет.

* * *

Один сказал: «Нам этой жизни мало».
Другой сказал: «Недостижима цель».
А женщина привычно и устало,
Не слушая, качала колыбель.

И стертые веревки так скрипели,
Так умолкали, – каждый раз нежней! –
Как будто ангелы ей с неба пели
И о любви беседовали с ней.

* * *

Но смерть была смертью. А ночь над холмом
Светилась каким-то нездешним огнем,
И разбежавшиеся ученики
Дышать не могли от стыда и тоски.

А после… Прозрачную тень увидал
Один. Будто имя свое услыхал
Другой… И почти уж две тысячи лет
Стоит над землею немеркнущий свет.

* * *

Патрон за стойкою глядит привычно, сонно,
Гарсон у столика подводит блюдцам счет.
Настойчиво, назойливо, неугомонно
Одно с другим – огонь и дым – борьбу ведет.

Не для любви любить, не от вина быть пьяным.
Что знает человек, который сам не свой?
Он усмехается над допитым стаканом
Он что-то говорит, качая головой.

За все, что не сбылось. За тридцать лет разлуки,
За вечер у огня, за руки плече.
Еще, за ангела… и те, иные звуки…
Летел, полуночью… за небо, вообще!

Он проиграл игру, он за нее ответил.
Пора и по домам. Надежды никакой.

– И беспощадно бел, неумолимо светел
День занимается в полоске ледяной.

* * *

Под ветками сирени сгнившей,
Не слыша лести и обид,
Всему далекий, все забывший
Он, наконец, спокойно спит.

Пустынно тихое кладбище,
Просторен тихий небосклон,
И воздух с каждым днем все чище,
И с каждым днем все глубже сон.

А ты, заботливой рукою
Сюда принесшая цветы,
Зачем кощунственной мечтою
Себя обманываешь ты?

* * *

Осенним вечером, в гостинице, вдвоем,
На грубых простынях привычно засыпая…
Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом?
Не поздно ли искать искусственного рая?

Осенний крупный дождь стучится у окна,
Обои движутся под неподвижным взглядом.
Кто эта женщина? Зачем молчит она?
Зачем лежит она с тобою рядом?

Безлунным вечером, Бог знает где, вдвоем,
В удушии духов, над облаками дыма…
О том, что мы умрем. О том, что мы живем.
О том, как страшно все. И как непоправимо.

* * *

Тянет сыростью от островов,
Треплет ветер флаг на пароходе,
И глаза твои, как две лагуны,
Отражают розовое небо.

Мимолетный друг, ведь все обман,
Бога нет и в мире нет закона,
Если может быть, что навсегда
Ты меня оставишь. Не услышишь
Голоса зовущего. Не вспомнишь
Этот летний вечер…

* * *

Где ты теперь? За утесами плещет море,
По заливам льдины плывут,
И проходят суда с трехцветным широким флагом.
На шестом этаже, у дрожащего телефона
Человек говорит: «Мария, я вас любил».
Пролетают кареты. Автомобили
За ними гудят. Зажигаются фонари.
Продрогшая девочка бьется продать спички.
Где ты теперь? На стотысячезвездном небе
Миллионом лучей белеет Млечный путь,
И далеко, у глухо-гудящих сосен, луною
Озаряемая, века и века,
Угрюмо шумит Ниагара.
Где ты теперь? Иль мой голос уже, быть может,
Без надежд над землей и ответа лететь обречен,
И остались в мире лишь волны,
Дробь звонков, корабли,
фонари, нищета, луна, водопады?
1920

* * *

Пора печали, юность – вечный бред.

Лишь растеряв по свету всех друзей,
Едва дыша, без денег и любви,
И больше ни на что уж не надеясь,
Он понял, как прекрасна наша жизнь,
Какое торжество и счастье – жизнь,
За каждый час ее благодарит
И робко умоляет о прощеньи
За прежний ропот дерзкий…

* * *

Нет, ты не говори: поэзия – мечта,
Где мысль ленивая игрой перевита,

И где пленяет нас и дышит легкий гений
Быстротекущих снов и нежных утешений.

Нет, долго думай ты и долго ты живи,
Плачь, и земную грусть, и отблески любви,

Дни хмурые, утра, тяжелое похмелье –
Все в сердце береги, как медленное зелье,

И может к старости тебе настанет срок
Пять-шесть произнести как бы случайных строк,

Чтоб их в полубреду потом твердил влюбленный,
Растерянно шептал на казнь приговоренный,

И чтобы музыкой глухой они прошли
По странам и морям тоскующей земли.

* * *

Как холодно в поле, как голо,
И как безотрадны очам
Убогие русские села
(Особенно по вечерам).

Изба на березой. Болото.
По черным откосам ручьи.
Невесело жить здесь, но кто-то
Мне точно твердит – поживи!

Недели, и зимы, и годы,
Чтоб выплакать слезы тебе
И выучиться у природы
Ее безразличью к судьбе.

* * *

Там, где-нибудь, когда-нибудь,
У склона гор, на берегу реки,
Или за дребезжащею телегой,
Бредя привычно под косым дождем,
Под низким, белым, бесконечным небом,
Иль много позже, много, много дальше,
Не знаю что, не понимаю как,
Но где-нибудь, когда-нибудь, наверно…

* * *

Есть, несомненно, странные слова,
Не измышленья это и не бредни.
Мне делается холодно, едва
Услышу слово я «последний».

Последний час. Какой огромный сад!
Последний вечер. О, какое пламя!
Как тополя зловеще шелестят
Прозрачно-черными ветвями.

* * *

Ничего не забываю,
Ничего не предаю…
Тень несозданных созданий
По наследию храню.

Как иголкой в сердце, снова
Голос вещий услыхать,
С полувзгляда, с полуслова,
Друга в недруге узнать.

Будто там, за далью дымной,
Сорок, тридцать – сколько? – лет
Длится тот же слабый, зимний
Фиолетовый рассвет.

И как прежде, с прежней силой,
В той же звонкой тишине
Возникает призрак милый
На эмалевой стене.

* * *

Он говорил: «Я не люблю природы,
Я научу вас не любить ее.
И лес, и море, и отроги скал
Однообразны и унылы. Тот,
Кто в них однажды пристально вглядится,
От книги больше не поднимет глаз.

Один лишь раз, когда-то в сентябре,
Над темною, рябой и бедной речкой,
Над призрачными куполами Пскова,
Увидел мимоходом я закат,
Который мне напомнил отдаленно
Искусство человека…»

* * *

Нам Tristia – давно родное слово.
Начну ж, как тот: я родился в Москве.
Чуть брезжил день последнего, Второго,
В апрельской предрассветной синеве.

Я помнить не могу, но помню, помню
Коронационные колокола.
Вся в белом, шелестящем, – как сегодня! –
Мать улыбаясь в детскую вошла.

Куда, куда? – мы недоумеваем.
Какой-то звон, сиянье, пустота…
Есть меж младенчеством и раем
Почти неизгладимая черта.

Но не о том рассказ…

* * *

Из голубого океана,
Которого на свете нет,
Из-за глубокого тумана
Обманчиво-глубокий свет.

Из голубого океана,
Из голубого корабля,
Из голубого обещанья,
Из голубого… la-la-la…

Голубизна, исчезновенье,
И невозможный смысл вещей,
Которые приносят в пенье
Всю глубь бессмыслицы своей.

* * *

Приглядываясь осторожно
К подробностям небытия,
Отстаивая сколько можно
Свое, как говорится, «я».

Надеясь, недоумевая,
Отбрасывая на ходу
«Проблему зла», «проблему рая»
Или другую ерунду,

Он верит, верит… Но не будем
Сбиваться, повышая тон.
Не объяснить словами людям,
В чем и без слов уверен он.

Над ним есть небо голубое,
Та бесконечность, вечность та,
Где с вялой дремой о покое
О жизни смешана мечта.

* * *

Ни музыки, ни мысли… ничего.
Тебе давно чистописанья мало,
Тебе давно игрой унылой стало,
Что для других – и путь, и торжество.

Но навсегда вплелся в напев твой сонный, –
Ты знаешь, – сам вошел в слова твои,
Бог весть откуда, голос приглушенный
Быть может смерти, может быть любви.

Из книги «На Западе» (1939)


libking.ru

Георгий Адамович

(1892 – 1972)

 

Главная тема в книгах и статьях Георгия Викторовича Адамовича – русская литература в изгнании. Он был одним из тех, кто много размышлял над судьбами русской словесности. В ней он оставил свой след, стал создателем в поэзии особой западнорусской тональности – «парижской ноты», ноты Адамовича.

 

Под чёрным, невидимым небом,

По тонкому первому льду,

Не встретив нигде человека,

Не помня дороги, иду.

 

И вижу широкую реку,

И тёмную тень на коне,

И то, что забыла Россия,

Тогда вспоминается мне.

 

Сосредоточенность на самом важном, отбрасывание всего лишнего, верность российской культуре, осознание миссии эмиграции, понимание относительности литературы и абсолютности нравственной, духовная свобода – таковы черты его творчества. На Западе Адамович прожил полвека, но волновался он русскими темами. Западник, знаток европейской литературы, по душевному зову он оставался в кругу русских тем. Не сожаление об утраченном основное у него, а нечто совсем иное, более существенное для человека.

 

Нет доли сладостней –  всё потерять.

Нет радостней судьбы – скитальцем стать,

И никогда ты к небу не был ближе,

Чем здесь, устав скучать,

Устав дышать,

Без сил, без денег,

Без любви,

В Париже...

 

К словам Адамовича прислушивались многие. Василий Яновский говорил о нём как о критике, создавшем в зарубежье «подлинную литературную атмосферу» (1). В малокомплиментарной статье «Конец Адамовича» называет его первым критиком эмиграции Георгий Иванов. Вот как он вспоминает довоенный Монпарнас: «Кафе «Дом» или «Куполь», человек двадцать - двадцать пять… за сдвинутыми столиками и в центре этой шумной компании Адамович… Власть Адамовича над нашими сорокалетними «начинающими» была почти безгранична… Самый произвольный приговор Адамовича принимался его многочисленными адептами и поклонниками слепо, как закон» (2). Сегодня, по прошествии многих десятилетий, понятна ли нам такая «власть»? Ведь речь здесь о поэзии и прозе, что возросли в атмосфере творческой свободы. Откуда же подобного рода влиятельность?

 

* * *

 

Подробности отъезда Адамовича в 1923 году из России во Францию известны мало. Известно, однако, что в тех условиях он считал эмиграцию «метафизической удачей». По времени отъезд совпал с началом творческой зрелости, с расцветом душевных сил. Ему шёл тридцать первый год. Позади остались Россия, любимый Петербург и загадочное, навсегда памятное –

 

Какое-то лёгкое пламя,

Которому имени нет.

 

Позднее в статьях, в стихах, в художественной прозе он возвращается к петербургской теме:

           

Десять лет прошло, и мы не в силах

Этого ни вспомнить, ни забыть.

Тысяча пройдет, не повторится.

На земле была одна столица,

Все другие – просто города.

 

О стремлении к поэтическому единству говорит стихотворение, открывающее его последний поэтический сборник:

           

Сквозь отступленья, повторенья,

Без красок и почти без слов,

Одно единое виденье,

Как месяц из-за облаков.

 

При всём своём многописании Адамович оставался писателем лишь немногих выстраданных и продуманных тем, одна из которых – петербургская, и она в конечном итоге легла в основу знаменитой «парижской ноты». Как писателя его связывало с Петербургом всё самое главное. Гимназистом он видел там Анненского. Полюбил его трагическую музу. Открыл для себя Блока, который навсегда стал для него выразителем поколения, сложившегося между двух революций. В Петербурге Адамович вступил в Цех поэтов, дружил с акмеистами, печатался в «Аполлоне» и других журналах и альманахах. На выход его первого сборника стихов «Облака» (январь 1916-го) откликнулся Гумилёв, которого Адамович называл своим учителем. Гумилёв написал об «Облаках» проницательный отзыв, а в конце рецензии как бы между прочим заметил: лучшее и подлинно оригинальное в этих стихах – «звук дребезжащей струны» (3). Действительно, самое узнаваемое у Адамовича тогда и в дальнейшем, и в стихах, и в прозе – это его особенная, ни на кого не похожая интонация. Вопреки известному афоризму, Адамович считал, что человек – это не стиль или не столько стиль, сколько интонация, ритм, индивидуальный голос. Можно ли назвать его выдающимся стилистом? Вряд ли. Но он – поэт и эссеист, нашедший вдумчивую, ретроспективную, минорную интонацию. В ней, равно как и в ряде излюбленных тем, столь удачно выразилось его оригинальное мироощущение. Центральный образ в первой книге – облака. Как символ остался этот образ с Адамовичем навсегда. «Наши настоящие мысли о чём-нибудь мало-мальски значительном и отвлечённом, – говорил он, – большей частью похожи на облака; они волнисты, зыбки, переменчивы». О первой своей книге Адамович вспоминал неохотно. Согласно позднейшему признанию, он издал её «для глупого молодого удовольствия» иметь собственный поэтический сборник (4).

«Чистилище», вышедшее незадолго до отъезда, вместе с «Вологодским ангелом» (превосходной поэмой на «святорусскую» тему), включает стихотворения 1916-1922 г.г. Иные из них Адамович по нескольку раз публиковал в эмиграции, как, например, ставшее известным стихотворение о назначении и судьбе поэта, появившееся сначала в «Чистилище», а потом в эмигрантских сборниках. Вот строки, которые многие считали у Адамовича лучшими:

 

И может к старости тебе настанет срок

Пять-шесть произнести как бы случайных строк.

………………………………………………………

И чтобы музыкой глухой они прошли

По странам и морям тоскующей земли.

 

Здесь всё провидчески точно: и о поэтической скупости (за всю жизнь опубликовал 130-140 стихотворений), и о писательской манере (произнесение как бы случайных слов), и о творческом расцвете под старость (свидетельство И. Одоевцевой и других мемуаристов), и о «глухой» музыке (слова, которые он употребляет в блоковском смысле).

Первые выступления Адамовича-критика также относятся к доэмигрантскому периоду. Ряд статей напечатан в альманахах Цеха поэтов. Когда же участники этого кружка Н. Оцуп, Г. Иванов, И. Одоевцева оказались на Западе, они стали переиздавать цеховые альманахи. В них помещены были статьи Адамовича о Блоке, Анненском, о рифме, а также статья под многозначительным названием «Комментарии». С тех пор его заметки, записи, наброски, размышления, небольшие эссе под названием «Комментарии» стали появляться в эмигрантской печати: в «Числах» и «Опытах» трижды, в «Современных записках» дважды, один раз в «Круге». Вышедшая под тем же названием книга была составлена им не из одних этих публикаций. Некоторые из журнальных «Комментариев» в одноименную книгу не попали. Зато вошли в неё многочисленные эссе, напечатанные в журналах под другими названиями: «Оправдание черновиков», «Из записной книжки», «Из старой тетради» и др. Об этом стоит упомянуть, поскольку с тех пор, как Адамович «вернулся в Россию – стихами», о нём было сказано немало нелепостей. Вот, к примеру, утверждение одного историка литературы: «В 1967 году в Вашингтоне вышла книга «Георгий Адамович. Комментарии», в которой наиболее полно собраны литературоведом и критиком В. Камкиным статьи Адамовича, посвященные вопросам  развития эмигрантской литературы». Здесь всё неверно, начиная с того, что Виктор Камкин не критик и не литературовед, а владелец книжного магазина; одно время Камкин в дополнение к книготорговле мог себе позволить также и скромную книгоиздательскую деятельность. И к тому же в «Комментарии» вошла лишь одна статья, «посвященная вопросам развития», а именно «Поэзия в эмиграции». Составителем был сам автор, а Камкин к делу отбора и составления абсолютно не имел отношения. Но всё-таки суть в том, что сказав «Адамович», вспоминаем его «Комментарии».

Итак, путь выпускника историко-филологического факультета Петербургского университета, будущего критика Адамовича начался в гумилёвском Цехе поэтов. Пробы пера были обещающие, но не спорадические. В них чувствовалась акмеистическая выучка. За ними виделись «Книги отражений» И. Анненского, «Письма о русской поэзии» Н. Гумилёва, вся «эстетическая эпоха», как называл предреволюционные «серебряные» годы Георгий Иванов. Уезжая весной 1923 года во Францию, где жили его мать, сестра и тётя (владелица виллы в Ницце), Адамович думал, что от силы через полгода вернётся в Россию. Решение не возвращаться было принято на юге Франции. В августе 1923 г. Адамович вместо Петрограда поехал в Париж.

 

* * *

 

Что увидел Адамович на Западе, поселившись в «равнодушно-светлой» Франции? Взгляд его проницателен и поучителен. В Европе из-за многообразия культурных и бытовых традиций у новичка создавалось впечатление преобладающего в жизни хаоса. При отсутствии ориентиров, при такой размытости ценностей, казалось, что «жизнь несётся мимо сознания, не успевающего не только понять её, но даже рассмотреть» (5). В этих словах Адамовича отразился его собственный опыт. Личность, как она создавалась в дореволюционной России, не соответствовала критериям современного Запада. «В России ещё нельзя было говорить о распаде личности. Здесь же это так очевидно, так законно в смысле исторической неизбежности, что от зрелища кружится голова…» (6). Ведь и «Распад атома» – знаменитая пощёчина общественному вкусу Георгия Иванова, – в сущности, говорит о том же – о разладе личности, свидетелем которого оказался русский человек за рубежом: «… Перспектива мира сильно искажена в моих глазах. Но это как раз единственное, чем я дорожу, единственное, что ещё отделяет меня от всепоглощающего мирового уродства» (7). Адамович часто говорил, что Европа была и осталась пленительной для русского сознания, тут же добавляя, что «только сквозь Россию она пленительна» (8).

В 1923 г. в Париже открылась ежедневная газета «Звено», преобразованная в дальнейшем в журнал. С разной степенью интенсивности в нём сотрудничали критики К. Мочульский, В. Вейдле, Н. Бахтин, А. Левинсон, Д. Святополк-Мирский. Через несколько недель после приезда в Париж Адамович начал печататься в «Звене». Первая публикация появилась в номере от 20 сентября. Именно благодаря «Звену» Адамович становится известным критиком. Первые статьи о петербургских поэтах, отдельные эссе об Иннокентии Анненском и Михаиле Кузмине. Затем последовали очерки об эмигрантах – Куприне, Бунине… Одновременно под псевдонимом Сизиф печатались его «Отклики». Имя Адамовича привлекло к себе внимание, в особенности благодаря «Литературным беседам», регулярно печатавшимся  с декабря 1924-го и до 1928-го, т. е. до времени закрытия журнала. В пору его существования Адамович стал «шире всех читаемым и самым влиятельным критиком эмиграции» (9). «Литературными беседами» открывались многие номера «Звена». Тематика «бесед» – четырёхсложная: о русской зарубежной литературе, русской классической, советской и западноевропейской. По эти очеркам, как и по тем, что в дальнейшем почти каждый четверг появлялись в «Последних новостях», можно было бы реконструировать историю довоенной эмигрантской поэзии. В «Звене» он писал о стихах Агнивцева, В. Андреева, Бальмонта, Божнева, Гингера, З. Гиппиус, Г. Иванова, Ладинского, Оцупа, Поплавского, Ходасевича, Цветаевой.

Постоянным был интерес Адамовича к иностранной литературе. Зинаида Шаховская, написавшая ряд книг по-французски, вспоминала о нём: «Г. В. прекрасно, с такой же тонкостью, как и русскую литературу, понимал французскую – знал её истоки, древних и наимоднейших писателей и философов…» (10). Он писал о Бодлере, Мореасе, Поле Валери, Андре Жиде, Монтерлане, Прусте, французском сюрреализме. На сколько-нибудь примечательные советские книги Адамович откликался столь же часто, как и на эмигрантские. Реже – в «Звене», в «Последних новостях» – чаще. В «Звене» печатались его очерки о Пастернаке, Есенине, Леонове, Бабеле, А. Толстом, критиках-формалистах, т.е. о самом значительном в литературе двадцатых годов. Современники отмечали, что его четверговые «фельетоны» вызывали интерес даже у тех читателей, которые в другие дни недели к «Последним новостям» не прикасались.

В зарубежье у Адамовича была совершенно особая роль, едва ли не миссия. В годы, когда шли споры о возможности или невозможности оторванной от родной почвы литературы в диаспоре, Адамович, участвуя в полемике, у всех на глазах фактически «делал» эту «невозможную» литературу. Собирал её, организовывал, разбирал, поощрял, вдохновлял, осмысливал, находил критерии для оценок, ориентиры и направления для дальнейших шагов. Его взгляд на будущее  эмигрантской литературы был в целом пессимистическим. Но казавшаяся обреченной на гибель эмигрантская литература в тридцатые годы стала литературой крупных достижений. Отдельные статьи некоторых зарубежных критиков (Бицилли, Цетлина, Мочульского, Вейдле и в первую очередь Ходасевича) могли быть содержательнее, но у Адамовича, казалось, было предназначение, призвание, задача формирования эмигрантской словесности. «За Адамовичем шли в самом главном. Это было очень определённое, хотя и трудноопределимое представление о том, чем была и чем должна быть русская литература» (11).

Часть работы была проделана на многочисленных собраниях русских парижан в 1920-е и 1930-е годы. «Литературные вечера, в особенности те, на которых читались стихи, были самыми посещаемыми собраниями» (12). Адамович был редкостно одарённый оратор. «Говорил Г. В. очень хорошо, без всяких шпаргалок и умно» (13). Говорил, пытаясь разобраться в уникальной литературной ситуации. На одном из собраний им была высказана глубокая мысль о том, что классическая русская литература внесла энергию, подобную той, какая в наш мир вошла с христианством. Многократно Адамович выступал на собраниях основанного в 1927 году общества «Зелёная лампа». Одна из его излюбленных идей была сформулирована им в связи с докладом З. Гиппиус «Русская литература в изгнании». «Надо радоваться тому, – говорил Адамович, – что наша литература не поддалась соблазну внешне отразить волнение житейского моря.» (14). В «Зелёной лампе» в 1927 году он выступил с докладом «Есть ли цель у поэзии?» Вчитываясь в стенограмму, ясно видишь, что и через сорок лет, т.е. в год издания двух лучших книг («Комментарии» и «Единство»), Адамович остался верен своим взглядам.

Творчество какого-нибудь значительного писателя историки литературы обычно делят на периоды. Говоря же об Адамовиче, никакой особой периодизации не устанавливают, кроме деления его пути на две неравных части – российскую и «беженскую». Если год за годом просматривать его рецензии, мы, конечно, найдём некоторые изменения во взглядах, различия в оценках одних и тех же авторов. Встречаются и варианты одних и тех же мыслей, причём позднейшие формулировки не всегда наилучшие. Но всего этого недостаточно, чтобы говорить о разных периодах. Смысловая ось доклада «Есть ли цель у поэзии?», как и более поздних выступлений, – мысль о месте поэзии в жизни. Тематическое поле современной поэзии сузилось в сравнении с прошлыми эпохами. Но это не упадок. Прежнее отношение к поэзии невозможно. Максимально поэтическое у поэта – это всего лишь несколько строк, которые мы не в силах объяснить, но не можем от них отделаться. Очарование поэзии, известность поэта держатся именно на таких строчках. «Единственно, что может объяснить существование поэзии – это ощущение неполноты жизни, ощущение, что в жизни чего-то не хватает, что в ней какая-то трещина. И дело поэзии, её единственное дело – эту неполноту заполнить, утолить человеческую душу». В чём же тогда отличие от религии? Религия обещает и исполняет, поэзия обещает и обманывает, так попытался понять взгляд Адамовича Ю. Терапиано (15). В стихах Адамовича читаем:

 

Ну, вот и дома. Узнаёшь? Конец.

Все ясно. Остановка. Окончанье.

А ведь из человеческих сердец…

И это обманувшее сиянье!

 

Что поэзия не спасает, но может утолить душу, писали поэты «парижской ноты» или близкие к ней, прежде всего Георгий Иванов:

 

Это музыка миру прощает

То, что жизнь никогда не простит.

Это музыка пусть освещает,

Где погибшее счастье летит.

 

Цитированные слова в докладе Адамовича не случайны ни по способу выражения, ни по существу. О поэзии он думал чаще, чем о любом другом предмете. В одном и том же его высказывании можно увидеть парадоксальность, субъективность, скептицизм, импрессионистичность, пессимизм, недоговорённость. Можно увидеть стремление поделиться живой, едва сформировавшейся, ещё неостывшей мыслью со следами питавшей её интуиции. Адамович, зная рискованность интуитивного подхода, называл его оправданием черновиков, апологией записных книжек. Собственно, все его «комментарии» – печатавшиеся в журналах, вошедшие и не вошедшие в книгу – представляют собой род записной книжки.

 

* * *

 

Однажды Г. Иванов опубликовал очерк под характерным для литературы эмиграции названием – «Без читателя». К Г. Адамовичу формула в этом заголовке совершенно неприменима. Его читательская аудитория не ограничивалась Парижем. Довоенные его статьи в «Последних новостях» читали в Харбине, Шанхае, балтийских странах, в Нью-Йорке, Берлине, Брюсселе, Праге, Варшаве, Белграде, Софии и других городах. С 1928 по 1939 г. в этой лучшей эмигрантской газете за полной подписью Адамовича (т. е. не под псевдонимом или акронимом) напечатано около 450 рецензий и статей. Их темы? Многократно о Толстом: для Адамовича он правдивейший и «самый серьёзный» писатель, а «Анна Каренина» – лучший в мире роман. Несколько раз писал он о Блоке – поэте, полностью совпавшем с духом эпохи. Писал об Анненском, созвучном Адамовичу лирической тревогой. О Лермонтове, Тютчеве, Некрасове – поэтах, через которых сам Адамович резко ощущал живительную связь с искусством прошлого века. Эти поэты научили его чувствовать поэзию, понимать её «насквозь и до конца». Среди его статей об эмигрантской литературе в «Последних новостях» находим отклики на книги Бунина, Шмелёва, Зайцева, Мережковского. Он писал о молодых поэтах, – например, о Вл. Смоленском или о малоизвестном теперь Андрее Блохе. В статье, озаглавленной «Сирин» (4 января 1934 г.), Адамович хотел показать, что блестящий Вл. Сирин удалён как от русских истоков, так и от реальной жизни. В эмиграции он жил вне эмигрантских влияний, в той же степени творчество Сирина, согласно Адамовичу, вне русской культурной традиции. Интересна статья «Немота» – о кризисе поэзии; статья «Ещё о здесь и там» – о литературе в СССР в сравнении с литературной ситуацией в зарубежье; статья об Андре Жиде, его поездке в СССР, его разочаровании; статья «100-летие Бергсона» – о философе, близком Адамовичу. Для тех, кто стал бы перелистывать хрупкие страницы «Последних новостей» за 1930-е г.г., сюрпризом оказалось бы обилие его статей о писателях в СССР. Но сколь бы спорны ни были иные его выводы, бесспорной видится его заслуга в утверждении нравственного пафоса в довоенной литературе.

В конце 1935 г. под редакцией Адамовича и Михаила Кантора (в прошлом редактора «Звена») вышла первая эмигрантская антология «Якорь» – памятник поэзии в изгнании. Книга, по словам Ходасевича, подробно рисует эпоху, которой посвящена. «Тут, пожалуй, даже неверно говорить о среднем уровне, – писал Ходасевич, – потому что разве только слабейшие из здешних могут быть сравнимы с сильнейшими из тамошних». Адамович и Кантор отбирали для «Якоря» стихотворения скорее по принципу взаимного их родства, чем по признаку отдаленности друг от друга. Поэты «Якоря», по словам В. Вейдле, «заполняют тот перерыв, который иначе образовался бы в русской литературе, они сохраняют то, что иначе было бы потеряно. Об этом вспомнит Россия когда-нибудь… Нужно поблагодарить тех, кто воздвиг этот памятник русской поэзии в самые тяжёлые годы, какие ей когда-либо приходилось переживать, и русским поэтам, в какой-то безнадёжной надежде ещё слагающим стихи, – без России, для России» (16). Впечатляющее собрание под одной обложкой 77 поэтов самим фактом существования опровергало скептический взгляд на эмигрантскую литературу, у которой, согласно этому взгляду, нет и не может быть будущего.

Адамович сотрудничал во всех значительных журналах, газетах и альманахах эмиграции. В довоенное время его подпись находим под статьями и стихами в «Новом доме», «Новом корабле», «Благонамеренном», «Современных записках», «Круге», «Русских записках», «Литературном смотре»; в послевоенное время – в «Русском сборнике», «Орионе», «Новоселье», «Мостах», «Опытах», «Литературном современнике», «Воздушных путях», «Новом журнале». В 1930-е годы было два журнала, многим обязанных Адамовичу, его вкусу и интуиции, – «Числа» и «Встречи». Всего полгода выходили «Встречи» (январь – июнь 1934 г.), вышло шесть номеров – все под совместной редакцией Адамовича и Кантора. Несмотря на недолгое существование, журнал опубликовал много интересного и останется в истории зарубежной словесности. Более значительным начинанием был журнал молодых «Числа» (1930-1934). Именно здесь формировалось течение, которое условно можно было бы назвать русско-парижской школой, хотя печатались в «Числах» не одни парижане. Да и поэтическая «парижская нота», безусловно, обязана «Числам». Формально Адамович не состоял в редколлегии, но само его присутствие на страницах журнала, на собраниях, на вечерах «Чисел», по словам мемуариста, действовало освобождающее.

«Если бы требовалось одним словом определить вклад Адамовича в жизнь нашей литературы, я бы сказал  «Свобода» (17). Аполитичность, эстетизм, интерес к современному искусству и философии, открытие новых имён, широкий подбор молодых авторов, круг интересов без оглядки на неподготовленного читателя – особенности «Чисел». Годы существования журнала совпадают с расцветом деятельности Адамовича. Единства, о котором можно было говорить в рациональных терминах, не было. Но и сам журнал и собрания, устраиваемые редакцией, созидали некую общность, оставившую на всю жизнь след в сознании так называемого «незамеченного поколения». Василий Яновский, один из талантливых представителей этого поколения, перебравшись в США, писал: «Когда на чужом материке я пытался объяснить вдумчивым людям, не знавшим Парижа того времени, но читавшим изредка «Последние новости», когда я тщился им растолковать роль Адамовича в нашей литературе, я всякий раз испытывал чувство, похожее на то, какое бывает, если стараешься словами описать внешность, или запах, или музыку…» (18).

 

* * *

 

Слава первого критика препятствовала росту известности Адамовича-поэта. Его первый эмигрантский сборник «На Западе» вышел миниатюрным тиражом – 200 экземпляров. Книга появилась перед началом войны. Но через много лет о её авторе говорили только как о критике. «Вы знаете Адамовича? – Странный вопрос… – Да нет, я спрашиваю о поэте. – О поэте, а разве был такой?» (19), – вот начало одной из статей, посвящённых его творчеству. Откуда такое название – «На Западе»? Вспоминается прежде всего «Европейская ночь» Ходасевича, с которым столько лет Адамович вёл полемику. Раньше, как говорит он о себе в превосходном рассказе «Игла на ковре», была «связь с необъятной вселенной, ко мне тогда благосклонной». Этот пришелец на Западе более всего хотел бы восстановить утраченное единство. Итак, путь Адамовича – эмигрантского поэта – от осознания раздробленности «На Западе» (1939) до предполагаемого, воображаемого, но едва ли постигаемого «Единства» (1967). Это путь тревоги, безотчётной любви, лирических сомнений, мучительного одиночества, возникающей и уходящей мысли о смерти. Ему в самом деле порой казалось, что в своей поэзии он преодолевает обольщения и иллюзии. Иногда же он сомневался и в этом, укоряя себя за «аскетическую одурь», навеваемую им на литературу. Его поэзия – вздох о потустороннем, вздох человека, честно допускающего потустороннее, но для которого и здесь, в посюстороннем, «непонятно наше существование даже в примелькавшейся оболочке». Его преследовало видение совершенной поэзии, преследовало видение простоты. Украшения, декор, орнамент, изыск в художественном произведении казались ему суетой сует. «Поэзия не может и не должна быть мечтой, капризом, сновидением, прихотью, экзотической фантазией, словесной игрой – иначе ей грош цена» (20). Самые проницательные критики более всего отмечали в книге «На Западе» стихи о России. «Ему близок, – писал Ю. Иваск, – образ России, которую в рабском виде исходил Царь Небесный (тютчевский образ). Это христианская Россия, которую знал и Блок… Образ России у Адамовича (как и у Тютчева) – не мессианический, а только христианский. Здесь есть настоящая правда» (21). Сильный негативный заряд, столь ощутимый в стихах Адамовича, критик Н. Станюкович назвал духовным пораженчеством. «Но сквозь отрицание, скуку пустоты… брезжит память о России, за которую одну мы готовы забыть всё беспредельное духовное пораженчество» (22).

 

Холодно. Низкие кручи

Полуокутал туман.

Тянутся белые тучи

Из-за безмолвных полян.

 

Тихо. Пустая телега

Изредка продребезжит.

Полное близкого снега

Небо недвижно висит.

 

Господи, и умирая,

Через полвека, едва ль

Этого мёртвого края

Я позабуду печаль.

 

* * *

 

Осенью 1939 г., когда Франция объявила войну Германии, Адамович добровольно вступил во Французскую армию. Последовали месяцы казарменной жизни –«незабываемые месяцы скуки, отвращения, горечи, гнева, беспощадной жары без единого деревца, в тени которого можно укрыться; блохи, крысы, всех мыслимых видов грязь, бессмысленная раздражительность и долгие ночные раздумья, когда можно было уйти из барака и пройтись в темноте». Так вспоминал он позже в своей книге на французском языке «L'autre patrie» («Другое отечество»). Через год его полк был расформирован в связи с прекращением военных действий между Германией и Францией. Демобилизованный, Адамович уезжает в Ниццу, остаётся там до окончания войны, пишет «Другое отечество», опубликованное в 1947 г. Помимо всего прочего он писал в ней об «огромных достижениях большевиков». Однако его эстетические воззрения оставались неизменны. Эмигрантская литература, если чего-либо и достигла, то потому, говорил сам Адамович, что она осталась литературой христианской. Естественны и возражения оппонентов. «Я искренне жалею о том, что Адамович издал «L'autre patrie», бросающую такой специфический отблеск на его литературное имя», – писал Г. Иванов. И он же пытался объяснить трансформацию, происшедшую с Адамовичем: по мере того как тот всё больше отождествлял советскую литературу с русской, он незаметно для себя стал отождествлять СССР и Россию. После войны Адамович стал регулярно печататься в «Русских новостях» – той самой парижской газете, в которой был напечатан сталинский указ, предоставляющий эмигрантам советское подданство, и в которой печатались исходившие от советского посла в Париже Богомолова призывы к эмигрантам возвращаться на родину.

Сотрудничество с «Русскими новостями» прекратилось к началу 1950-х. Адамович стал регулярно печататься в «Новом русском слове», несколько позднее – и в «Русской мысли». В 1951 г. он переехал в Англию. Десять лет преподавал русскую литературу в университете в Манчестере. Писал много, писал зачастую лучше, чем прежде, но той феноменальной роли, какая ему предназначена была в довоенной литературе, играть ему более не пришлось. Значительный читательский интерес, вызванный «Одиночеством и свободой» – первой книгой Адамовича-критика, больше не повторился. К тому же «Одиночество и свобода» явилась чем-то вроде самой первой истории эмигрантской литературы. В ней даны блестяще написанные характеристики пятнадцати авторов. Выбраны имена, без которых картина эмигрантской литературы немыслима. Но важны в книге и объединяющий её тон, строй, лад. Вот как сказано об этом у Адамовича в заключительной главе: «Когда человек понимает, что он в мире совсем один, что ему только на себя остается рассчитывать… а иллюзии общих дел окончательно рассеялись... что ему не за что и не за кого спрятаться, когда человек понимает и чувствует это, нисколько не ужасаясь – и если притом он художник – его творческая биография определена» (23).

 

* * *

 

«Одиночество и свободу» часто сравнивали с «Комментариями» и обычно в пользу последних. «В «Комментариях», – говорил Ю. Терапиано, – план высказываний значительно глубже» (24). По мнению Терапиано, критические статьи, подобные тем, что писал Адамович, «мог бы дать и кто-либо другой, например, Владислав Ходасевич… Но «Комментариев» никто, кроме Адамовича, написать бы не мог» (25). О том же говорил и В. Вейдле, знавший Адамовича лично более сорока лет: «Хорошим ли критиком был Адамович, если понятия критики не расширять, а в обычном смысле применять? Едва ли. Чутьё у него было отличное. Тонкость в различении оттенков не оставляла желать лучшего… Распознавал таланты очень хорошо. Но чтобы одобрить талант, нужно ему было ещё и наличие в этом таланте чего-то отвечающего его личным весьма узким вкусам» (26). Но о «Комментариях» Вейдле судит иначе. Подобных книг на русском языке почти нет, эта книга – «окончательная»; произведение большого таланта, она в русской литературе – надолго.

«Комментарии» написаны не только знатоком литературы, адогматическим критиком, мыслителем-экзистенциалистом, но и лирическим поэтом. В них чувствуется зыбкость, как в лирике или музыке, говорил Ю. Иваск. О том же писал Г. Иванов в рецензии на «Одиночество и свободу»: «В этом сборнике есть всё: талант, ум, логика, правильно поставленные диагнозы и даже прозрение будущей русской литературы – всё, исключая одиночество. Свободно? Конечно, свободно. Свободный Адамович не поступался никогда и в газетных фельетонах. Но одиночества приглушённого голоса, недосказанных слов, полууловимых чувств, «за которыми открываются поля метафизики» – всего, что так пленяет в «Комментарии», здесь нет и по самому заданию сборника быть не может» (27). «Комментарии» многотемны, но чаще всего они о литературе. Литература видится не изнутри, а из-за её пределов, как нечто конечное и комментируется в свете вечных вопросов. На них ответов автор не даёт, и – мы видим – дать не может. Но, по сути своей, он – идеальный собеседник, который услышит любую фальшивую ноту, разбудит мысль, не раз заставит нас проверить собственное мироощущение. Он говорит о тайне писательства, о красоте, возникающей из пестроты мира, об уходящем из мира христианстве, о литературе как о занятии, несовместимом с обольщениями, о победе над материей, о «чудотворном деле» поэзии. Для Адамовича окончательной уверенности ни в чём быть не может, ибо ни на чём нельзя окончательно остановиться. Соглашаешься ли с его скептическими выводами или нет – в «Комментариях» на любой странице ощущаешь веяние подлинности. Здесь, может быть, больше прозрений, чем в любой другой эмигрантской книге о литературе. И не в одних только «Комментариях», но и в наследии Адамовича в целом видны поиск, беспокойство, чувствуется сущностное отношение к человеческой жизни, переживается непосредственная связь с большой русской литературой. В его наследии видна целая эпоха, и о ней Адамович свидетельствовал мастерски.

 

Вадим Крейд

 

От редакции-45. За рамками эссе осталась тема, абстрагироваться от которой не представляется возможным: на протяжение многих лет хороший поэт был гонителем поэта великого. В статьях о Марине Цветаевой Георгию Адамовичу изменили такт, чувство меры, литературный вкус, а в пятидесятые годы – простая порядочность. Увы...

 

Иллюстрации:

портреты Георгия Адамовича разных лет;

обложки некоторых книг поэта

_____

Примечания

 

1. Яновский В. Поля Елисейские. Книга памяти. – Нью-Йорк: Серебряный век, 1983.

2. Иванов Г. Третий Рим. Художественная проза. Статьи под ред. и с предисл., коммент. и библиографией Вадима Крейда. – Тенэфлай (СШИ): Изд-во Эрмитаж, 1987. С. 302.

3. Гумилёв Н. Собрание сочинений. Том 4. – Вашингтон: 1967. С. 358.

4. Адамович Г. Комментарии. – Вашингтон: 1967. С. 33

5. Там же. С. 34

6. Иванов Г. Распад атома. – Париж: 1938. С. 8.

7. Терапиано Ю. Встречи. – Нью-Йорк: 1963. С. 55.

8. Вейдле В. О. О тех, кого уже нет // Новый Журнал, № 192-193, 1993. С. 360.

9. Гумилев Н. Собрание сочинений. Том 4. – Вашингтон: 1967. С. 115

10. См.: Адамович Г. Комментарии. – Вашингтон: 1967. С. 115

11. Шаховская З. Отражения. – Париж: 1975. С. 195.

12. Варшавский В. Незамеченное поколение. – Нью-Йорк: 1956. С. 179.

13. Гумилёв Н. Собрание сочинений. Том 4. – Вашингтон: 1967. С.  149

14. Шаховская З. Отражения. – Париж: 1975. С. 191.

15. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа за полвека – Париж- Нью-Йорк: 1987. С. 64.

16. Терапиано Ю. Встречи. – Нью-Йорк: 1963. С. 69.

17. Струве Г. К истории русской зарубежной литературы. // Новый Журнал, № 107, 1972. С. 230.

18. Яновский В. Поля Елисейские. Книга памяти. – Нью-Йорк: Серебряный век, 1983. С. 110

19. Там же.

20. Станюкович Н. Георгий Адамович. Одиночество и свобода. // Возрождение, № 48, 1955. С. 139.

21. Иванов Г. Третий Рим. Художественная проза. Статьи. под ред. и с предисл., коммент. и библиографией Вадима Крейда. – Тенэфлай (СШИ): Изд-во Эрмитаж, 1987. С. 304.

22. Адамович Г. Одиночество и свобода – Нью-Йорк: 1955. С. 306.

23. Кантор М. Георгий Адамович. Одиночество и свобода. // Опыты, № 6, 1956. С. 97.

24. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа за полвека – Париж- Нью-Йорк: 1987. С. 157.

25. Там же.

26. Вейдле В. О. О тех, кого уже нет // Новый Журнал, № 192-193, 1993. С. 361.

27. Иванов Г. Третий Рим. Художественная проза. Статьи. под ред. и с предисл., коммент. и библиографией Вадима Крейда. – Тенэфлай (СШИ): Изд-во Эрмитаж, 1987. С. 323.

Подборки стихотворений

45ll.net

Георгий Адамович - Собрание стихотворений » MYBRARY: Электронная библиотека деловой и учебной литературы. Читаем онлайн.

 В книгу вошли все известные на сегодняшний день произведения стихотворного жанра, а также избранные переводы, принадлежащие перу Георгия Адамовича (1892-1972), крупнейшего критика и поэта русского зарубежья. Адамович попытался синтетически объединить в своем творчестве достижения двух ведущих поэтических систем начала века - акмеизма и символизма. "Парижская нота", выпестованная Адамовичем, стала одной из последних значительных литературных школ не только в эмиграции, но и во всей русской поэзии XX века.

Георгий Викторович Адамович (1892-1972)

Собрание стихотворений

«Единство» (1967)

Из книги «На Западе» (1939)

Избранное

Из книги «Чистилище» (1922)

«Облака» (1916)

«Единство» (1967)

* * *

Стихам своим я знаю цену.
Мне жаль их, только и всего.
Но ощущаю как измену
Иных поэзий торжество.

Сквозь отступленья, повторенья,
Без красок и почти без слов,
Одно, единое виденье,
Как месяц из-под облаков,

То промелькнет, то исчезает,
То затуманится слегка,
И тихим светом озаряет,
И непреложно примиряет
С беспомощностью языка.

* * *

Тихим, темным, бесконечно-звездным,
Нет ему ни имени, ни слов,
Голосом небесным и морозным
Из-за бесконечных облаков,
Из-за бесконечного эфира,
Из-за всех созвездий и орбит,
Легким голосом иного мира
Смерть со мной все время говорит.

Я живу, как все: пишу, читаю,
Соблюдаю суету сует…
Но, прислушиваясь, умираю,
Голосу любимому в ответ.

* * *

Ни с кем не говори. Не пей вина.
Оставь свой дом. Оставь жену и брата.
Оставь людей. Твоя душа должна
Почувствовать – к былому нет возврата.

Былое надо разлюбить. Потом
Настанет время разлюбить природу,
И быть все безразличней, – день за днем,
Неделю за неделей, год от году.

И медленно умрут твои мечты.
И будет тьма кругом. И в жизни новой
Отчетливо тогда увидишь ты
Крест деревянный и венок терновый.

* * *

Ты здесь опять… Неверная, что надо
Тебе от человека в забытьи?
Скажи на милость, велика отрада –
Улыбки, взгляды, шалости твои!

О, как давно тебе я знаю цену,
Повадки знаю и притворный пыл.
Я не простил… скорей забыл измену,
Да и ночные россказни забыл.

Что пять минут отравленного счастья?
Что сладости в лирическом чаду?
Иной, иной «с восторгом сладострастья»
Я тридцать лет тебя напрасно жду.

Пройдемся, что ж… То плача, то играя,
То будто отрываясь от земли,
Чтоб с берегов искусственного рая
Вернуться нищими, как и пришли.

И мы выходим… Небо? Небо то же.
Снег, рестораны, фонари, дома.
Как холодно и тихо. Как похоже…
Нет, я не брежу, не схожу с ума,

Нет, я не обольщаюсь: нет измены.
Чуть кружится как прежде голова,
С каким-то невским ветерком от Сены
Летят как встарь послушные слова,

День настает почти нездешне яркий,
Расходится предутренняя мгла,
Взвивается над Елисейской аркой
Адмиралтейства вечная игла,

И высоте немыслимо морозной,
В сияющей, слепящей вышине
Лик неизменный, милосердный, грозный,
В младенчестве склонявшийся ко мне.

..............................................

Спасибо, друг. Не оставляй так скоро,
А малодушие ты мне прости.
Не мало человек болтает вздора,
Как говорят, «на жизненном пути».

Не забывай. Случайно, мимоходом,
На огонек, – скажи, придешь?

* * *

Без отдыха дни и недели,
Недели и дни без труда.
На синее небо глядели,
Влюблялись… И то не всегда.

И только. Но брезжил над нами
Какой-то божественный свет,
Какое-то легкое пламя,
Которому имени нет.

* * *

По широким мостам… Но ведь мы все равно не успеем,
Эта вьюга мешает, ведь мы заблудились в пути
По безлюдным мостам, по широким и черным аллеям
Добежать хоть к рассвету, и остановить, и спасти.

Просыпаясь дымит и вздыхает тревожно столица.
Рестораны распахнуты. Стынет дыханье в груди.
Отчего нам так страшно? Иль, может быть, все это снится,
Ничего нет в прошедшем, и нет ничего впереди?

Море близко. Светает. Шаги уже меряют где-то,
Но как скошены ноги, я больше бежать не могу.
О еще б хоть минуту! И щелкнул курок пистолета,
Все погибло, все кончено… Видишь ты, — кровь на снегу.

Тишина. Тишина. Поднимается солнце. Ни слова.
Тридцать градусов холода. Тускло сияет гранит.
И под черным вуалем у гроба стоит Гончарова,
Улыбается жалко и вдаль равнодушно глядит.

1921 * * * «…может быть залог». Пушкин

«О, если правда, что в ночи…»
Не правда. Не читай, не надо.
Все лучше: жалобы твои,
Слез ежедневные ручьи,
Чем эта лживая услада.

Но если… о, тогда молчи!
Еще не время, рано, рано.
Как голос из-за океана,
Как зов, как молния в ночи,
Как в подземельи свет свечи,
Как избавление от бреда,
Как исцеленье… видит Бог,
Он сам всего сказать не мог,
Он сам в сомненьях изнемог…
Тогда бессмер… молчи!.. победа,
Ну, как там у него? «залог».

* * *

За слово, что помнил когда-то
И после навеки забыл,
За все, что в сгораньях заката
Искал ты, и не находил,

И за безысходность мечтанья,
И холод, растущий в груди,
И медленное умиранье
Без всяких надежд впереди.

За белое имя спасенья,
За темное имя любви
Прощаются все прегрешенья
И все преступленья твои.

* * *

«О, если где-нибудь, в струящемся эфире,
В надзвездной вышине,
В непостижимой тьме, в невероятном мире
Ты все же внемлешь мне,

То хоть бы только раз…» Но длилось промедленье,
И все слабей дыша,
От одиночества и от недоуменья
Здесь умерла душа.

* * *

Слушай – и в смутных догадках не лги.
Ночь настает, и какая: ни зги!

Надо безропотно встретить ее,
Как ни сжималось бы сердце твое.

Слушай себя, но не слушай людей.
Музыка мира все глуше, бедней.

Космос, полеты, восторги, война, –
Жизнь, говорят, измениться должна.

(Да, это так… Но не поняли вы:
«Тише воды, ниже травы»).

* * *

Был дом, как пещера. О, дай же мне вспомнить
Одно только имя очнуться, понять!
Над соснами тучи редели. У дома
Никто на порог нас не вышел встречать.

Мужчины с охоты вернулись. Звенели
И перекликались протяжно рога.
Как лен были волосы над колыбелью,
И ночь надвигалась, темна и долга.

Откуда виденье? О чем этот ветер?
Я в призрачном мире сбиваюсь с пути.
Безмолвие, лес, одиночество, верность…
Но слова единственного не найти.

Был дом, как пещера. И слабые, зимние,
Зеленые звезды. И снег, и покой,
Конец, навсегда. Обрывается линия.
Поэзия, жизнь, я прощаюсь с тобой!

* * *

Твоих озер, Норвегия, твоих лесов…
И оборвалась речь сама собою.
На камне женщина поет без слов,
Над нею небо льдисто-голубое.

О верности, терпении, любви,
О всех оставленных, о всех усталых…
(Я здесь, я близко, вспомни, назови!)
Сияет снег на озаренных скалах,

Сияют сосны красные в снегу.
Сон недоснившийся, неясный, о котором
Иначе рассказать я не могу…

Твоим лесам, Норвегия, твоим озерам.

* * *

Светало. Сиделка вздохнула. Потом
Себя осенила небрежным крестом
И отложила ненужные спицы.
Прошел коридорный с дежурным врачом.
Покойника вынесли из больницы.

А я в это время в карты играл,
Какой-нибудь вздор по привычке читал,
И даже не встал. Ничего не расслышал,
На голос из-за моря звавший не вышел,
Не зная куда, без оглядки, навек…

А вот, еще говорят – «человек»!

* * *

Да, да… я презираю нервы,
Истерику, упреки, все.
Наш мир – широкий, щедрый, верный,
Как небеса, как бытие.

Я презираю слезы, – слышишь?
Бесчувственный я, так и знай!
Скажи, что хочешь… тише, тише…
Нет, имени не называй.

Не называй его… а впрочем
Все выдохлось за столько лет.
Воспоминанья? Клочья, клочья.
Надежды? Их и вовсе нет.

Не бойся, я сильней другого,
Что хочешь говори… да, да!
Но только нет, не это слово
Немыслимое:
никогда.

* * *

Ну, вот и кончено теперь. Конец.
Как в мелодраме, грубо и уныло.
А ведь из человеческих сердец
Таких, мне кажется, немного было.

Но что ему мерещилось? О чем
Он вспоминал, поверя сну пустому?
Как на большой дороге, под дождем,
Под леденящим ветром, к дому, к дому.

Ну, вот и дома. Узнаешь? Конец.
Все ясно. Остановка, окончанье.
А ведь из человеческих сердец…
И это обманувшее сиянье!

* * *

За все, за все спасибо. За войну,
За революцию и за изгнанье.
За равнодушно-светлую страну,
Где мы теперь «влачим существованье».

Нет доли сладостней – все потерять,
Нет радостней судьбы – скитальцем стать,
И никогда ты к небу не был ближе,
Чем здесь, устав скучать,
Устав дышать,
Без сил, без денег,
Без в любви,
В Париже…

* * *

Когда мы в Россию вернемся…
о, Гамлет восточный, когда? –
Пешком, по размытым дорогам,
в стоградусные холода,
Без всяких коней и триумфов,
без всяких там кликов, пешком,
Но только наверное знать бы,
что вовремя мы добредем…

Больница. Когда мы в Россию…
колышется счастье в бреду,
Как будто «Коль славен» играют
в каком-то приморском саду,
Как будто сквозь белые стены,
в морозной, предутренней мгле
Колышатся тонкие свечи
в морозном и спящем Кремле.

Когда мы… довольно, довольно.
Он болен, измучен и наг.
Над нами трехцветным позором
полощется нищенский флаг,
И слишком здесь пахнет эфиром,
и душно, и слишком тепло.
Когда мы в Россию вернемся…
но снегом ее замело.

Пора собираться. Светает.
Пора бы и двигаться в путь.
Две медных монеты на веки.
Скрещенные руки на грудь.

* * *

Что там было? Ширь закатов блеклых,
Золоченых шпилей легкий взлет,
Ледяные розаны на стеклах,
Лед на улицах и в душах лед.

Разговоры будто бы в могилах,
Тишина, которой не смутить…
Десять лет прошло, и мы не в силах
Этого ни вспомнить, ни забыть.

Тысяча пройдет, не повторится,
Не вернется это никогда.
На земле была одна столица,
Все другое – просто города.

* * *

Всю ночь слова перебираю,
Найти ни слова не могу,
В изнеможеньи засыпаю
И вижу реку всю в снегу,
Весь город наш, навек единый,
Край неба бледно-райски-синий,
И на деревьях райский иней…

Друзья! Слабеет в сердце свет,
А к Петербургу рифмы нет.

* * *

Когда успокоится город
И смолкнет назойливый гам,
Один выхожу я из дому,
В двенадцать часов по ночам.

Под черным, невидимым небом,
По тонкому первому льду,
Не встретив нигде человека,
Не помня дороги, иду.

И вижу широкую реку,
И темную тень на коне,
И то, что забыла Россия,
Тогда вспоминается мне.

Но спит непробудно столица,
Не светит на небе луна.
Не бьют барабаны. Из гроба
Никто не встает. Тишина.

Лишь с воем летя от залива
И будто колебля гранит,
Сухой и порывистый ветер
Мне ноги снежком порошит.

* * *

Я не тебя любил, но солнце, свет,
Но треск цикад, но голубое море.
Я то любил, чего и следу нет
В тебе. Я на немыслимом просторе

Любил. Я солнечную благодать
Любил. Что знаешь ты об этом?
Что можешь рассказать
Ветрам, просторам, молниям, планетам?

Да, у меня кружилась голова
От неба, от любви, от этой рощи
Оливковой… Ну да, слова.
Ну да, литература… Надо проще.

Был сад во тьме, был ветерок с высот,
Две-три звезды, – что ж не простого в этом?
Был голос вдалеке: «Нет, только тот,
Кто знал…» – мне одному ответом.

И даже ночь с Чайковским заодно
В своем безмолвии предвечном пела
О том, что все обречено,
О том, что нет ни для чего предела.

«Нет, только тот…» Пойми, я не могу
Ясней сказать, последним снам не вторя,
Я отплываю, я на берегу
Иного, не земного моря.

Я не тебя любил. Но если там,
Где все кончается, все возникает,
Ты к новым мукам, новым небесам
Покорно, медленно… нет, не бывает…

Но если все-таки… не будет, ложь…
От одного к другому воплощенью
Ты предо мной когда-нибудь пройдешь
Неузнаваемой, ужасной тенью,

Из глубины веков я вскрикну: да!
Чрез миллионы лет, но как сегодня,
Как солнце вечности, о, навсегда,
Всей жизнью и всей смертью – помню!

* * *

Наперекор бессмысленным законам,
Наперекор неправедной судьбе
Передаю я всем навек влюбленным
Мое воспоминанье о тебе.

Оно как ветер прошумит над ними,
Оно протянет между ними нить,
И никому неведомое имя
Воскреснет в нем и вечно будет жить.

О, ангел мой, холодную заботу,
Сочувствие без страсти и огня
Как бы по ростовщическому счету
Бессмертием оплачиваю я.

* * *

Он милостыни просит у тебя,
Он – нищий, он протягивает руку.
Улыбкой, взглядом, молча, не любя
Ответь хоть чем-нибудь на эту муку.

А впрочем в муке и блаженство есть.
Ты не поймешь. Блаженство униженья,
Слов сгоряча, ночей без сна, Бог весть
Чего… Блаженство утра и прощенья.

* * *

Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды.
Не умирают люди от обиды
И не перестают любить.

В окне чуть брезжит день и надо снова жить.

Но если, о мой друг, одной прямой дороги
Весь мир пересекла бы нить,
И должен был бы я, стерев до крови ноги,
Брести века по ледяным камням,
И коченея, где-то там,
Коснуться рук твоих безмолвно и устало,
И все опять забыть, и путь начать сначала,
Ужель ты думаешь, любовь моя,
Что не пошел бы я?

* * *

Ночь… и к чему говорить о любви?
Кончены розы и соловьи,

Звезды не светят, леса не шумят,
Непоправимое… пятьдесят.

С розами, значит, или без роз,
Ночь, – и «о жизни покончен вопрос».

…И оттого еще более ночь,
Друг, не способный любить и помочь,

Друг моих снов, моего забытья,
Счастье мое, безнадежность моя,

Розовый идол, персидский фазан,
Птица, зарница… ну, что же, я пьян,

Друг мой, ну что же, так сходят с ума,
И оттого еще более тьма,

И оттого еще глуше в ночи,
Что от немеркнущей, вечной свечи,

…Если сознание, то в глубине,
Если душа, то на самом дне, –

Луч беспощадный врезается в тьму:
Жить, умирать – все равно одному.

* * *

В последний раз… Не может быть сомненья,
Это случается в последний раз,
Это награда за долготерпенье,
Которым жизнь испытывала нас.

Запомни же, как над тобой в апреле
Небо светилось всею синевой,
Солнце сияло, как в ушах звенели
Арфы, сирены, соловьи, прибой.

Запомни все: обиды, безучастье,
Ночь напролет, – уйти, увидеть, ждать? –
Чтоб там, где спросят, что такое счастье,
Как в школе руку первому поднять.

* * *

Ночью он плакал. О чем, все равно.
(Многое спутано, затаено.)

Ночью он плакал, и тихо над ним
Жизни сгоревшей развеялся дым.

Утром другие приходят слова,
Перебираю, что помню едва.

Ночью он плакал… И брезжил в ответ
Слабый, далекий, а все-таки свет.

* * *

Один сказал: «Нам этой жизни мало».
Другой сказал: «Недостижима цель».
А женщина привычно и устало,
Не слушая, качала колыбель.

И стертые веревки так скрипели,
Так умолкали, – каждый раз нежней! –
Как будто ангелы ей с неба пели
И о любви беседовали с ней.

* * *

Но смерть была смертью. А ночь над холмом
Светилась каким-то нездешним огнем,
И разбежавшиеся ученики
Дышать не могли от стыда и тоски.

А после… Прозрачную тень увидал
Один. Будто имя свое услыхал
Другой… И почти уж две тысячи лет
Стоит над землею немеркнущий свет.

* * *

Патрон за стойкою глядит привычно, сонно,
Гарсон у столика подводит блюдцам счет.
Настойчиво, назойливо, неугомонно
Одно с другим – огонь и дым – борьбу ведет.

Не для любви любить, не от вина быть пьяным.
Что знает человек, который сам не свой?
Он усмехается над допитым стаканом
Он что-то говорит, качая головой.

За все, что не сбылось. За тридцать лет разлуки,
За вечер у огня, за руки плече.
Еще, за ангела… и те, иные звуки…
Летел, полуночью… за небо, вообще!

Он проиграл игру, он за нее ответил.
Пора и по домам. Надежды никакой.

– И беспощадно бел, неумолимо светел
День занимается в полоске ледяной.

* * *

Под ветками сирени сгнившей,
Не слыша лести и обид,
Всему далекий, все забывший
Он, наконец, спокойно спит.

Пустынно тихое кладбище,
Просторен тихий небосклон,
И воздух с каждым днем все чище,
И с каждым днем все глубже сон.

А ты, заботливой рукою
Сюда принесшая цветы,
Зачем кощунственной мечтою
Себя обманываешь ты?

* * *

Осенним вечером, в гостинице, вдвоем,
На грубых простынях привычно засыпая…
Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом?
Не поздно ли искать искусственного рая?

Осенний крупный дождь стучится у окна,
Обои движутся под неподвижным взглядом.
Кто эта женщина? Зачем молчит она?
Зачем лежит она с тобою рядом?

Безлунным вечером, Бог знает где, вдвоем,
В удушии духов, над облаками дыма…
О том, что мы умрем. О том, что мы живем.
О том, как страшно все. И как непоправимо.

* * *

Тянет сыростью от островов,
Треплет ветер флаг на пароходе,
И глаза твои, как две лагуны,
Отражают розовое небо.

Мимолетный друг, ведь все обман,
Бога нет и в мире нет закона,
Если может быть, что навсегда
Ты меня оставишь. Не услышишь
Голоса зовущего. Не вспомнишь
Этот летний вечер…

* * *

Где ты теперь? За утесами плещет море,
По заливам льдины плывут,
И проходят суда с трехцветным широким флагом.
На шестом этаже, у дрожащего телефона
Человек говорит: «Мария, я вас любил».
Пролетают кареты. Автомобили
За ними гудят. Зажигаются фонари.
Продрогшая девочка бьется продать спички.
Где ты теперь? На стотысячезвездном небе
Миллионом лучей белеет Млечный путь,
И далеко, у глухо-гудящих сосен, луною
Озаряемая, века и века,
Угрюмо шумит Ниагара.
Где ты теперь? Иль мой голос уже, быть может,
Без надежд над землей и ответа лететь обречен,
И остались в мире лишь волны,
Дробь звонков, корабли,
фонари, нищета, луна, водопады?
1920

* * *

Пора печали, юность – вечный бред.

Лишь растеряв по свету всех друзей,
Едва дыша, без денег и любви,
И больше ни на что уж не надеясь,
Он понял, как прекрасна наша жизнь,
Какое торжество и счастье – жизнь,
За каждый час ее благодарит
И робко умоляет о прощеньи
За прежний ропот дерзкий…

* * *

Нет, ты не говори: поэзия – мечта,
Где мысль ленивая игрой перевита,

И где пленяет нас и дышит легкий гений
Быстротекущих снов и нежных утешений.

Нет, долго думай ты и долго ты живи,
Плачь, и земную грусть, и отблески любви,

Дни хмурые, утра, тяжелое похмелье –
Все в сердце береги, как медленное зелье,

И может к старости тебе настанет срок
Пять-шесть произнести как бы случайных строк,

Чтоб их в полубреду потом твердил влюбленный,
Растерянно шептал на казнь приговоренный,

И чтобы музыкой глухой они прошли
По странам и морям тоскующей земли.

* * *

Как холодно в поле, как голо,
И как безотрадны очам
Убогие русские села
(Особенно по вечерам).

Изба на березой. Болото.
По черным откосам ручьи.
Невесело жить здесь, но кто-то
Мне точно твердит – поживи!

Недели, и зимы, и годы,
Чтоб выплакать слезы тебе
И выучиться у природы
Ее безразличью к судьбе.

* * *

Там, где-нибудь, когда-нибудь,
У склона гор, на берегу реки,
Или за дребезжащею телегой,
Бредя привычно под косым дождем,
Под низким, белым, бесконечным небом,
Иль много позже, много, много дальше,
Не знаю что, не понимаю как,
Но где-нибудь, когда-нибудь, наверно…

* * *

Есть, несомненно, странные слова,
Не измышленья это и не бредни.
Мне делается холодно, едва
Услышу слово я «последний».

Последний час. Какой огромный сад!
Последний вечер. О, какое пламя!
Как тополя зловеще шелестят
Прозрачно-черными ветвями.

* * *

Ничего не забываю,
Ничего не предаю…
Тень несозданных созданий
По наследию храню.

Как иголкой в сердце, снова
Голос вещий услыхать,
С полувзгляда, с полуслова,
Друга в недруге узнать.

Будто там, за далью дымной,
Сорок, тридцать – сколько? – лет
Длится тот же слабый, зимний
Фиолетовый рассвет.

И как прежде, с прежней силой,
В той же звонкой тишине
Возникает призрак милый
На эмалевой стене.

* * *

Он говорил: «Я не люблю природы,
Я научу вас не любить ее.
И лес, и море, и отроги скал
Однообразны и унылы. Тот,
Кто в них однажды пристально вглядится,
От книги больше не поднимет глаз.

Один лишь раз, когда-то в сентябре,
Над темною, рябой и бедной речкой,
Над призрачными куполами Пскова,
Увидел мимоходом я закат,
Который мне напомнил отдаленно
Искусство человека…»

* * *

Нам Tristia – давно родное слово.
Начну ж, как тот: я родился в Москве.
Чуть брезжил день последнего, Второго,
В апрельской предрассветной синеве.

Я помнить не могу, но помню, помню
Коронационные колокола.
Вся в белом, шелестящем, – как сегодня! –
Мать улыбаясь в детскую вошла.

Куда, куда? – мы недоумеваем.
Какой-то звон, сиянье, пустота…
Есть меж младенчеством и раем
Почти неизгладимая черта.

Но не о том рассказ…

* * *

Из голубого океана,
Которого на свете нет,
Из-за глубокого тумана
Обманчиво-глубокий свет.

Из голубого океана,
Из голубого корабля,
Из голубого обещанья,
Из голубого… la-la-la…

Голубизна, исчезновенье,
И невозможный смысл вещей,
Которые приносят в пенье
Всю глубь бессмыслицы своей.

* * *

Приглядываясь осторожно
К подробностям небытия,
Отстаивая сколько можно
Свое, как говорится, «я».

Надеясь, недоумевая,
Отбрасывая на ходу
«Проблему зла», «проблему рая»
Или другую ерунду,

Он верит, верит… Но не будем
Сбиваться, повышая тон.
Не объяснить словами людям,
В чем и без слов уверен он.

Над ним есть небо голубое,
Та бесконечность, вечность та,
Где с вялой дремой о покое
О жизни смешана мечта.

* * *

Ни музыки, ни мысли… ничего.
Тебе давно чистописанья мало,
Тебе давно игрой унылой стало,
Что для других – и путь, и торжество.

Но навсегда вплелся в напев твой сонный, –
Ты знаешь, – сам вошел в слова твои,
Бог весть откуда, голос приглушенный
Быть может смерти, может быть любви.

Из книги «На Западе» (1939)

mybrary.ru

Cтихи Георгия Адамовича о смерти

Мы ответили на самые популярные вопросы — проверьте, может быть, ответили и на ваш?

  • Подписался на пуш-уведомления, но предложение появляется каждый день
  • Хочу первым узнавать о новых материалах и проектах портала «Культура.РФ»
  • Мы — учреждение культуры и хотим провести трансляцию на портале «Культура.РФ». Куда нам обратиться?
  • Нашего музея (учреждения) нет на портале. Как его добавить?
  • Как предложить событие в «Афишу» портала?
  • Нашел ошибку в публикации на портале. Как рассказать редакции?

Подписался на пуш-уведомления, но предложение появляется каждый день

Мы используем на портале файлы cookie, чтобы помнить о ваших посещениях. Если файлы cookie удалены, предложение о подписке всплывает повторно. Откройте настройки браузера и убедитесь, что в пункте «Удаление файлов cookie» нет отметки «Удалять при каждом выходе из браузера».

Хочу первым узнавать о новых материалах и проектах портала «Культура.РФ»

Подпишитесь на нашу рассылку и каждую неделю получайте обзор самых интересных материалов, специальные проекты портала, культурную афишу на выходные, ответы на вопросы о культуре и искусстве и многое другое. Пуш-уведомления оперативно оповестят о новых публикациях на портале, чтобы вы могли прочитать их первыми.

Мы — учреждение культуры и хотим провести трансляцию на портале «Культура.РФ». Куда нам обратиться?

Если вы планируете провести прямую трансляцию экскурсии, лекции или мастер-класса, заполните заявку по нашим рекомендациям. Мы включим ваше мероприятие в афишу раздела «Культурный стриминг», оповестим подписчиков и аудиторию в социальных сетях. Для того чтобы организовать качественную трансляцию, ознакомьтесь с нашими методическими рекомендациями. Подробнее о проекте «Культурный стриминг» можно прочитать в специальном разделе.

Электронная почта проекта: [email protected]

Нашего музея (учреждения) нет на портале. Как его добавить?

Вы можете добавить учреждение на портал с помощью системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши места и мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После проверки модератором информация об учреждении появится на портале «Культура.РФ».

Как предложить событие в «Афишу» портала?

В разделе «Афиша» новые события автоматически выгружаются из системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После подтверждения модераторами анонс события появится в разделе «Афиша» на портале «Культура.РФ».

Нашел ошибку в публикации на портале. Как рассказать редакции?

Если вы нашли ошибку в публикации, выделите ее и воспользуйтесь комбинацией клавиш Ctrl+Enter. Также сообщить о неточности можно с помощью формы обратной связи в нижней части каждой страницы. Мы разберемся в ситуации, все исправим и ответим вам письмом.

Если вопросы остались — напишите нам.

www.culture.ru

Адамович, Георгий Викторович — Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Адамович.

Гео́ргий Ви́кторович Адамо́вич (7 [19] апреля 1892[~ 1], Москва — 21 февраля 1972, Ницца) — русский поэт-акмеист и литературный критик, переводчик.

Георгий Адамович родился в Москве 7 апреля 1892 года, прожил здесь первые девять лет жизни и некоторое время обучался во Второй Московской гимназии. Его отец Виктор Михайлович Адамович (1839—1903), поляк по происхождению, служил уездным воинским начальником, затем в чине генерал-майора — начальником Московского военного госпиталя[3]. «В семье нашей было множество военных, два моих старших брата служили в армии. А про меня, по семейной легенде, отец сказал: „В этом ничего нет военного, его надо оставить штатским“. Так меня штатским и оставили»[4], — вспоминал Адамович. Мать — Елизавета Семёновна Вейнберг (1867, Одесса — 1933, Ницца), дочь одесского купца третьей гильдии Семёна Исаевича Вейнберга (1835 — после 1903), племянница литераторов Петра и Павла Вейнбергов[5].

После смерти отца семья переехала в Петербург, где мальчик поступил в 1-ю Петербургскую гимназию[3]. «Я попал в окружение родных моей матери, это была самая обыкновенная, средняя буржуазная семья. Политикой они мало интересовались и хотели, чтобы все продолжалось так, как было, чтобы все стояло на своих местах, чтобы сохранялся порядок»[4], — рассказывал Адамович.

В 1910 году он поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, а в 1914 году сблизился с акмеистами. В те годы Адамовича, как он вспоминал, интересовали лишь вопросы литературы: он «довольно рано познакомился с поэтическими кругами Петербурга, там тоже о политике говорили мало». Всё изменилось с началом Первой мировой войны. Когда Адамович спросил брата, командира лейб-гвардии Кексгольмского полка, приехавшего с фронта в 1916 году, чем, по его мнению, кончится война, тот (под впечатлением от солдатских настроений) ответил: «Кончится тем, что всех нас будут вешать»[4].

К этому времени Адамович уже вошёл в «Цех поэтов», став (в 1916—1917 годах) одним из его руководителей. В 1915 году вышел первый рассказ Адамовича «Весёлые кони» («Голос жизни», № 5), за которым последовал «Мария-Антуанетта» («Биржевые ведомости», 1916). Поэтический дебют Адамовича состоялся также в 1916 году, когда вышел сборник «Облака», отмеченный «легко узнаваемыми к тому времени чертами акмеистической поэтики»[3]. Книга получила в целом благожелательный отзыв Н. Гумилева; последний написал, что здесь «чувствуется хорошая школа и проверенный вкус»[6], хоть и отметил слишком явную зависимость начинающего поэта от И. Анненского и А. Ахматовой. В 1918 году Адамович стал участником (и одним из руководителей) сначала второго, затем третьего «Цеха поэтов»[7].

Печатался в «Новом журнале для всех», «Аполлоне», «Северных записках», альманахах «Зелёный цветок» (1915) и других.

Второй сборник, «Чистилище», вышел в 1922 году; он был выполнен в форме лирического дневника и открывался посвящением Н. Гумилеву («Памяти Андрея Шенье»), которого автор считал своим наставником[7].

После Октябрьской революции Адамович переводил для издательства «Всемирная литература» французских поэтов и писателей (Бодлер, Вольтер, Эредиа), поэмы Томаса Мура («Огнепоклонники») и Дж. Г. Байрона, затем уже в эмиграции — Жана Кокто и, совместно с Г. В. Ивановым, «Анабазис» Сен-Жон Перса, а также «Постороннего» Альбера Камю.

В 1923 году Адамович эмигрировал в Берлин и жил затем во Франции. Он регулярно выступал с критическими статьями и эссе, печатался в журнале «Звено», с 1928 года — в газете «Последние новости», где вёл еженедельное книжное обозрение[8]. Адамович, постепенно получивший репутацию «первого критика эмиграции», считался одним из ведущих авторов журнала «Числа», редактировал журнал «Встречи» (1934).

В эмиграции Адамович писал мало стихов, но именно он считается основателем группы, известной как поэты «парижской ноты», для творчества которой были характерны предельно искреннее выражения своей душевной боли, демонстрация «правды без прикрас». Позицию Адамовича, поставившую именно «поиск правды» во главу угла, Г. П. Федотов назвал «аскетическим странничеством»[3].

В сентябре 1939 года Г. Адамович записался добровольцем во французскую армию; после разгрома Франции был интернирован[7].

Считается, что в послевоенные годы Адамович прошёл кратковременный период увлечения СССР и И. В. Сталиным, надеясь на возможность политического обновления в СССР. В конце 1940-х годов его статьи появлялись в западных просоветских газетах, а книга «Другая родина» (1947), написанная по-французски, некоторыми критиками из русских парижан была расценена как акт капитуляции перед сталинизмом[7].

Могила Георгия Адамовича на Русском кладбище в Ницце

В 1967 году вышел последний поэтический сборник Адамовича «Единство». Тогда же появилась итоговая книга его критических статей «Комментарии»; этим термином автор определял свою литературную эссеистику, регулярно печатавшуюся с середины 1920-х годов (первоначально в парижском журнале «Звено», а с 1928 года в газете «Последние новости»)[7]. Адамович оставил также ряд мемуарных заметок и устных воспоминаний, записанных Юрием Иваском.

C 1959 был обозревателем литературы изгнания на Радио Свобода.[9]

Поэтический дебют Адамовича, «Облака» (1916), был отмечен легко узнаваемыми чертами акмеистической поэтики. Критики отмечали — как «особенную зоркость к обыденной жизни», свойственную поэту, так и тот факт, что зрительные образы не являлись самоцелью для автора, предпочитавшего «поиск эмоционально-напряженного содержания»[3]. Н. С. Гумилёв, одобрительно отозвавшийся о дебюте, писал: «…Он не любит холодного великолепия эпических образов, он ищет лирического к ним отношения и для этого стремится увидеть их просветленными страданием… Этот звук дребезжащей струны лучшее, что есть в стихах Адамовича, и самое самостоятельное»[3].

Писатель Лев Лунц, высоко оценивая «вождей» акмеизма Николая Гумилёва и Осипа Мандельштама, с иронией отзывался об их последователях, в частности, в рецензии на альманахи «Цех поэтов» он писал о Георгии Адамовиче: «Мы все читали его „Облака“ и все забыли их. И так же быстро забудем мы стихи, напечатанные в Альманахах»[10].

Во втором сборнике поэта «Чистилище» (1922), заметно усилились «рефлексия и самоанализ», появились мотивы, связанные с древнегреческим, средневековым и западноевропейским эпосом, возросла функциональная роль цитаты, которая стала структурообразующим началом. Многие стихотворения Адамовича здесь были построены как парафраз известных фольклорных и литературных произведений («Слово о полку Игореве», «Плач Гудрун», и др.)[3].

Адамович, характеризовавшийся как литератор, «чрезвычайно требовательный к себе», за всю свою жизнь опубликовал менее ста сорока стихотворений[7]. В эмиграции его творчество изменилось: стихи стали для него прежде всего «человеческим документом» — об «одиночестве, неукорененности в мире, экзистенциальной тревоге как главном свойстве самосознания современников». За рубежом он выпустил два сборника, тональность которых была предопределена «ощущением отрыва от традиций, на которых выросли многие поколения русских людей, и возникшим после этого сознанием абсолютной свободы, которая становится тяжким бременем» («Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом? / Не поздно ли искать искусственного рая?»)[7].

Сборник «На Западе» (1939) ознаменовал изменение творческой манеры художника, развитие его во многом «цитатного» стиля «по линии философского углубления». Рецензент П. М. Бицилли, назвавший книгу Адамовича «философским диалогом», отметил особую «диалогичность разнообразных ладов: то это прямые, хотя и отрывочные цитаты из Пушкина, Лермонтова, то использование чужих образов, звучаний, речевого строя, причем иногда так, что в одном стихотворении осуществляется согласие двух или нескольких 'голосов'»[3].

Адамович-критик[править | править код]

Круг интересов Адамовича-критика был очень широк: отмечалось, что «мимо него не прошло ни одно значительное явление как литературы эмиграции, так и советской литературы». Многие его эссе были посвящены русской классической традиции, а также западным писателям, пользовавшимся особым вниманием в России. Адамович не признавал традиционную литературоведческую методологию, предпочитая форму «литературной беседы» (соответственно была озаглавлена рубрика, под которой публиковались его регулярные статьи в «Звене») или заметок, написанных, возможно, по частному поводу, но содержащих мысли, важные для понимания общественных и эстетических взглядов автора[7].

Адамович считал, что главным в искусстве является не вопрос: «как сделано», а вопрос «зачем». Критически оценивая в целом литературу русской эмиграции, он делал исключения для И. Бунина и, с оговорками, для З. Гиппиус, Г. Иванова, М. Алданова и Н. Тэффи. Молодого В. Набокова он обвинял в подражании современным французским авторам, хотя указать их поимённо затруднялся; Набоков же изобразил критика саркастически в романе «Дар» под именем Христофор Мортус[7].

Упрямо честный В. Ходасевич неизменно находился в оппозиции Адамовичу с его капризным пренебрежением истиной, а Марина Цветаева высекла Адамовича в своей статье «Поэт о критике», изобличая его «непоследовательность, безответственность и поверхностность». Г. В. Адамович, со своей стороны, откровенно признавался с виноватой улыбкой, что он пишет льстивые рецензии на тех, с кем хочет подружиться: «Литература проходит, а отношения остаются».

Мировоззрение[править | править код]

Г. Адамович считал, что творчество — это «правда слова, соединенная с правдой чувства»[7]. Считая преобладающим в современном мире «…чувство метафизического одиночества личности, которая, независимо от её воли и желаний, сделалась полностью свободной в мире, не считающимся с её запросами или побуждениями», поэзию в старом понимании этого слова (как искусство художественной гармонии, воплощающее целостный, индивидуальный, неповторимый взгляд на мир) он считал невозможной. Она, по его мнению, обречена уступить место стихотворному дневнику или летописи, где с фактологической достоверностью передаётся эта новая ситуация человека, пребывающего «в гуще действительности»[7]. Полагая, что поэзия должна прежде всего выражать «обострённое ощущение личности», не находящей для себя опоры в духовных и художественных традициях прошлого, Г. Адамович противопоставлял «ясности» Пушкина «встревоженность» Лермонтова, считая, что последняя в большей степени созвучна умонастроению современного человека[7].

Программная статья, обобщившая идеи автора, вышла в 1958 году под заголовком «Невозможность поэзии»[7]. Позицию Адамовича оспорил В. Ф. Ходасевич, которого принято считать его «основным антагонистом в литературе». Развернувшаяся между ними в 1935 году дискуссия «о приоритете эстетического или документального начала в современной литературе» считается важным событием в истории культуры Зарубежья[7].

Участие в масонстве[править | править код]

Существуют данные, свидетельствующие об участии Георгия Адамовича в масонстве, в бытность его проживания в Париже. В своём трёхтомнике по истории масонства историк А. И. Серков пишет о нём:

Посвящён 13 марта 1928 в ложу «Юпитер» № 536 находившейся под эгидой Великой ложи Франции. Возведён во 2-ю степень 21 марта 1929, в 3-ю степень — 18 июня 1931. архивариус в 1931 году. Радиирован (исключён) 29 декабря 1932 год. Реинтегрирован (восстановлен) в январе 1937. Член ложи «Астрея» № 500 Великой ложи Франции в 1929 году[12]. Повторно радиирован в ноябре-декабре 1937 года. Возвратился в ложу в 1950 году. В том же году был присоединён к ложе «Лотос» № 638 находившейся под эгидой ВЛФ[13]. Исполнял обязанности дародателя в 1957—1958 годах. оратор в 1962 году. Вышел из ложи в 1965 году в группе «диссидентов»[14].

Согласно публикациям А. И. Серкова, искренний интерес к масонству Г. Адамович сохранял на протяжении 37 лет жизни.

Единокровный старший брат Борис (1870—1936) — генерал-лейтенант русской армии, участник Белого движения.

Сестра — Татьяна Викторовна Высоцкая (1891—1970), балерина, педагог, была дружна с Н. С. Гумилёвым, который посвятил ей сборник «Колчан». В эмиграции жила в Польше, автор двух книг — «Wspomnienia» (Warzsawa: Czytelnik, 1962) и «Dzieje baletu» (Warzsawa, 1970).

У Г. В. Адамовича были также брат Владимир (1886—1930) и сестра Ольга (1889—1952).

Стихи[править | править код]

  • Адамович Г. В. Облака: Стихи. — М.; Пг.: Альциона, 1916. — 40 с.
  • Адамович Г. В. Чистилище: Стихи. Книга вторая. — Пб.: Петрополис, 1922. — 96 с.
  • Адамович Г. В. На Западе. — Париж: Дом книги, 1939. — 62 с. — (Рус. поэты; Вып. 5). — Тираж 200 экз.
  • Адамович Г. В. Единство: Стихи разных лет. — Нью-Йорк: Русская книга, 1967. — 56 с.
  • Адамович Г. В. Собрание сочинений: Стихи, проза, переводы / вступ. ст., сост. и примеч. О. А. Коростелёва. — СПб.: Алетейя, 1999. — 560 с. — Тираж 1500 экз.
  • Адамович Г. В. Полное собрание стихотворений / сост., подгот. текстов, вступ. ст., примеч. О. А. Коростелёва. — СПб.: Академический проект; Эльм, 2005. — 400 с. — (Новая библиотека поэта. Малая серия) — Тираж 1000 экз. — ISBN 5-7331-0179-2

Критика и биографические произведения[править | править код]

  • Адамович Г. В. Одиночество и свобода, 1955
  • Адамович Г. В. Василий Алексеевич Маклаков. Политик, юрист, человек. — Париж, 1959. — 260 с.
  • Адамович Г. В. О книгах и авторах, 1966
  • Адамович Г. В. Комментарии, 1967

Публикации рукописей[править | править код]

Комментарии
  1. ↑ Некоторые источники указывают другую дату рождения: 1894 год.
Источники
  1. 1 2 идентификатор BNF: платформа открытых данных — 2011.
  2. Немецкая национальная библиотека, Берлинская государственная библиотека, Баварская государственная библиотека и др. Record #119250640 // Общий нормативный контроль (GND) — 2012—2016.
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 Г. В. Адамович. Биография (неопр.). Русские поэты «Серебряного века». Ленинград. - Издательство Ленинградского университета, 1991. — Том второй. Акмеисты.. Дата обращения 13 октября 2010.
  4. 1 2 3 А. Малышев. Лето и дым Георгий Адамович о Петрограде меж двух революций (неопр.). www.rulife.ru (1965). Дата обращения 13 октября 2010.
  5. ↑ Наталья Панасенко «Обыкновенная буржуазная семья»: Об одесских корнях Георгия Адамовича: Двоюродные братья Елизаветы Семёновны Вейнберг — актёр П. П. Вейнберг, композитор Я. В. Вейнберг, физик Б. П. Вейнберг. Двоюродная сестра — детский писатель и педагог Н. Я. Шведова (1852—1892), жена ректора Новороссийского университета Ф. Н. Шведова.
  6. ↑ Ермаков, Э. Георгий Адамович. Стихи. — Ковчег — поэзия первой эмиграции, М., ИПЛ — 1991
  7. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 Г. В. Адамович (неопр.). Энциклопедия Кругосвет. Дата обращения 13 октября 2010. Архивировано 23 августа 2011 года.
  8. ↑ Георгий Викторович Адамович (неопр.) (недоступная ссылка). www.ozon.ru. Дата обращения 13 октября 2010. Архивировано 17 октября 2010 года.
  9. ↑ Радио Свобода: ПОЛВЕКА В ЭФИРЕ — ЛЮДИ-1959
  10. Лунц Л. Н. «Обезьяны идут!» Собрание произведений. — СПб.: ООО «Инапресс», 2003. — С. 336. — 752 с. — ISBN 5-87135-145-Х.
  11. ↑ Brian Boyd. Vladimir Nabokov: The Russian Years. Princeton University Press, 1993. Page 344.
  12. ↑ Париж. Ложа Астрея
  13. ↑ Париж. Ложа Лотос
  14. ↑ Париж. Ложа Юпитер
  • Казак В. Лексикон русской литературы XX века = Lexikon der russischen Literatur ab 1917 / [пер. с нем.]. — М. : РИК «Культура», 1996. — XVIII, 491, [1] с. — 5000 экз. — ISBN 5-8334-0019-8.
  • Тименчик Р. Д. Адамович Георгий Викторович // Русские писатели 1800—1917. Биографический словарь / П. А. Николаев (гл. ред.). — М.: Советская энциклопедия, 1989. — Т. 1: А—Г. — С. 24—25. — 672 с.
  • Русские писатели. 1800—1917: Биографический словарь / П. А. Николаев (гл. ред.) и др. — М.: Советская энциклопедия, 1989. — Т. 1. — С. 24—25. — 672 с. — (Сер. биогр. словарей: Русские писатели. 11—20 вв.).
  • Одоевцева И. На берегах Сены. — СПб.: ИГ Лениздат, 2016. — 704 с.

ru.wikipedia.org

Адамович Георгий - все стихи

Адамович Георгий - все стихи
  • «Без отдыха дни и недели...»
  • «Был вечер на пятой неделе...»
  • «Был дом, как пещера...»
  • «В последний раз... Не может быть сомненья...»
  • «Вот жизнь, — пелена снеговая...»
  • «Всю ночь слова перебираю...»
  • «Гдe ты теперь?...»
  • «Граф фон - дер Пален». - Руки на плечах
  • «Да, да... я презираю нервы...»
  • «Единственное, что люблю я - сон...»
  • «Если дни мои, милостью Бога...»
  • «Есть, несомненно, странные слова...»
  • «Еще переменится все в этой жизни - о, да...»
  • «Железный мост откинут...»
  • «За все, за все спасибо. За войну...»
  • «Звенели, пели...»
  • «Из голубого океана...»
  • «Когда успокоится город...»
  • «Куртку потертую с беличьим мехом...»
  • «Летит паровоз, клубится дым...»
  • «Лишь растеряв по свету всех друзей...»
  • «Ложится на рассвете легкий снег...»
  • «Навеки блаженство нам Бог обещает...»
  • «Наперекор бессмысленным законам...»
  • «Невыносимы становятся сумерки...»
  • «Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды...»
  • «Ночь... и к чему говорить о любви?...»
  • «Ночью он плакал. О чем, все равно...»
  • «Ну, вот и кончено теперь...»
  • «О если где - нибудь, в струящемся эфире...»
  • «О том, что смерти нет, и что разлуки нет...»
  • «О, если правда, что в ночи...»
  • «О, сердце разрывается на части...»
  • «Он говорил: «Я не люблю природы»...»
  • «Он милостыни просит у тебя...»
  • «Опять, опять, лишь реки дождевые...»
  • «Остров был дальше, чем нам показалось...»
  • «Патрон за стойкою глядит привычно, сонно...»
  • «Печально-желтая луна...»
  • «Под ветками сирени сгнившей...»
  • «Приглядываясь осторожно...»
  • «Рассвет и дождь. В саду густой туман...»
  • «Светало. Сиделка вздохнула. Потом...»
  • «Слушай - и в смутных догадках не лги...»
  • «Сухую позолоту клена...»
  • «Так беспощаден вечный договор...»
  • «Так тихо поезд подошел...»
  • «Там солнца не будет... Мерцанье...»
  • «Твоих озер, Норвегия, твоих лесов...»
  • «Тихим, темным, бесконечно - звездным...»
  • «Тянет сыростью от островов...»
  • «У дремлющей Парки в руках...»
  • «Чрез миллионы лет - о, хоть в эфирных волнах...»
  • «Что там было? Ширь закатов блеклых...»
  • Sulmo mihi patria est... ( Сульмо - мой родной город)
  • Болезнь
  • Воробьевы горы
  • Девятый век у северской земли...
  • Еще и жаворонков хор...
  • Жизнь! Что мне надо от тебя, — не знаю...
  • З. Г.
  • За миллионы долгих лет...
  • За слово, что помнил когда-то...
  • За стенами летят, ревут моторы...
  • Заходит наше солнце...
  • Им счастие даже не снится...
  • Как холодно в поле, как голо...
  • Когда в предсм

stih.pro

Адамович Георгий Викторович биография, стихи, статьи, критика, письма

Адамович Георгий Викторович биография, стихи, статьи, критика, письма

Список произведений

88 стихов

  • Sulmo mihi patria est... ( Сульмо - мой родной город)
  • «Граф фон - дер Пален». - Руки на плечах»
  • Без отдыха дни и недели...»
  • Болезнь
  • Был вечер на пятой неделе...»
  • Был дом, как пещера...»
  • В последний раз... Не может быть сомненья...»
  • Воробьевы горы
  • Вот жизнь, — пелена снеговая...»
  • Всю ночь слова перебираю...»
  • Гдe ты теперь?...»
  • Да, да... я презираю нервы...»
  • Девятый век у северской земли...»
  • Единственное, что люблю я - сон...»
  • Если дни мои, милостью Бога...»
  • Есть, несомненно, странные слова...»
  • Еще и жаворонков хор...»
  • Еще переменится все в этой жизни - о, да...»
  • Железный мост откинут...»
  • Жизнь! Что мне надо от тебя, — не знаю...»
  • З. Г.
  • За все, за все спасибо. За войну...»
  • За миллионы долгих лет...»
  • За слово, что помнил когда - то...»
  • За стенами летят, ревут моторы...»
  • Заходит наше солнце...»
  • Звенели, пели...»
  • Из голубого океана...»
  • Как холодно в поле, как голо...»
  • Когда в предсмертной нежности слабея...»
  • Когда мы в Россию вернемся...о Гамлет восточный, когда?...»
  • Когда успокоится город...»
  • Когда, забыв родной очаг и города...»
  • Куртку потертую с беличьим мехом...»
  • Летит паровоз, клубится дым...»
  • Летом
  • Лишь растеряв по свету всех друзей...»
  • Ложится на рассвете легкий снег...»
  • На чужую тему
  • Навеки блаженство нам Бог обещает...»
  • Нам в юности докучно постоянство...»
  • Наперекор бессмысленным законам...»
  • Невыносимы становятся сумерки...»
  • Нет, ты не говори: поэзия - мечта...»
  • Ни музыки, ни мысли - ничего...»
  • Ни с кем не говори. Не пей вина...»
  • Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды...»
  • Ничего не забываю...»
  • Но смерть была смертью. А ночь над холмом...»
  • Ночи
  • Ночь... и к чему говорить о любви?...»
  • Ночью он плакал. О чем, все равно...»
  • Ну, вот и кончено теперь...»
  • О если где - нибудь, в струящемся эфире...»
  • О том, что смерти нет, и что разлуки нет...»
  • О, если правда, что в ночи...»
  • О, жизнь моя! Не надо суеты...»
  • О, сердце разрывается на части...»
  • Один сказал: «Нам этой жизни мало»...»
  • Он говорил: «Я не люблю природы»...»
  • Он милостыни просит у тебя...»
  • Опять гитара. Иль не суждено...»
  • Опять, опять, лишь реки дождевые...»
  • Остров был дальше, чем нам показалось...»
  • Памяти М. Ц.
  • Патрон за стойкою глядит привычно, сонно...»
  • Печально-желтая луна...»
  • По Марсову полю
  • По широким мостам... Но ведь мы все равно не успеем...»
  • Под ветками сирени сгнившей...»
  • Приглядываясь осторожно...»
  • Пять восьмистиший
  • Рассвет и дождь. В саду густой туман...»
  • Светало. Сиделка вздохнула. Потом...»
  • Слушай - и в смутных догадках не лги...»
  • Стихам своим я знаю цену...»
  • Сухую позолоту клена...»
  • Так беспощаден вечный договор...»
  • Так тихо поезд подошел...»
  • Там солнца не будет... Мерцанье...»
  • Твоих озер, Норвегия, твоих лесов...»
  • Тихим, темным, бесконечно - звездным...»
  • Тянет сыростью от островов...»
  • У дремлющей Парки в руках...»
  • Чрез миллионы лет - о, хоть в эфирных волнах...»
  • Что там было? Ширь закатов блеклых...»
  • Элегии
  • Я не тебя любил, но солнце, свет...»

scanpoetry.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.