Стих про петровича


Агния Барто. Наш сосед Иван Петрович

Наш сосед Иван Петрович

Знают нашего соседа
Все ребята со двора.
Он им даже до обеда
Говорит, что спать пора.

Он на всех глядит сердито,
Все не нравится ему:
- Почему окно открыто?
Мы в Москве, а не в Крыму!

На минуту дверь откроешь -
Говорит он, что сквозняк.
Наш сосед Иван Петрович
Видит все всегда не так.

Нынче день такой хороший,
Тучки в небе ни одной.
Он ворчит:- Надень галоши,
Будет дождик проливной!

Я поправился за лето,
Я прибавил пять кило.
Я и сам заметил это -
Бегать стало тяжело.

- Ах ты, мишка косолапый,-
Мне сказали мама с папой,-
Ты прибавил целый пуд!
- Нет,- сказал Иван Петрович,-
Ваш ребенок слишком худ!

Мы давно твердили маме:
"Книжный шкап купить пора!
На столах и под столами
Книжек целая гора".

У стены с диваном рядом
Новый шкап стоит теперь.
Нам его прислали на дом
И с трудом втащили в дверь.

Так обрадовался папа:
- Стенки крепкие у шкапа,
Он отделан под орех!
Но пришел Иван Петрович -
Как всегда, расстроил всех.

Он сказал, что все не так:
Что со шкапа слезет лак,
Что совсем он не хорош,
Что цена такому грош,
Что пойдет он на дрова
Через месяц или два!

Есть щенок у нас в квартире,
Спит он возле сундука.
Нет, пожалуй, в целом мире
Добродушнее щенка.

Он не пьет еще из блюдца.
В коридоре все смеются:
Соску я ему несу.
- Нет!- кричит Иван Петрович.-
Цепь нужна такому псу!

Но однажды все ребята
Подошли к нему гурьбой,
Подошли к нему ребята
И спросили:- Что с тобой?

Почему ты видишь тучи
Даже в солнечные дни?
Ты очки протри получше -
Может, грязные они?
Может, кто-нибудь назло
Дал неверное стекло?

- Прочь!- сказал Иван Петрович.
Я сейчас вас проучу!
Я,- сказал Иван Петрович,-
Вижу то, что я хочу.

Отошли подальше дети:
- Ой, сосед какой чудак!
Очень плохо жить на свете,
Если видеть все не так.

deti-online.com

Агния Барто - Наш сосед Иван Петрович: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Знают нашего соседа
Все ребята со двора.
Он им даже до обеда
Говорит, что спать пора.

Он на всех глядит сердито,
Все не нравится ему:
— Почему окно открыто?
Мы в Москве, а не в Крыму!

На минуту дверь откроешь —
Говорит он, что сквозняк.
Наш сосед Иван Петрович
Видит все всегда не так.

Нынче день такой хороший,
Тучки в небе ни одной.
Он ворчит:- Надень галоши,
Будет дождик проливной!

Я поправился за лето,
Я прибавил пять кило.
Я и сам заметил это —
Бегать стало тяжело.

— Ах ты, мишка косолапый,-
Мне сказали мама с папой,-
Ты прибавил целый пуд!
— Нет,- сказал Иван Петрович,-
Ваш ребенок слишком худ!

Мы давно твердили маме:
«Книжный шкап купить пора!
На столах и под столами
Книжек целая гора».

У стены с диваном рядом
Новый шкап стоит теперь.
Нам его прислали на дом
И с трудом втащили в дверь.

Так обрадовался папа:
— Стенки крепкие у шкапа,
Он отделан под орех!
Но пришел Иван Петрович —
Как всегда, расстроил всех.

Он сказал, что все не так:
Что со шкапа слезет лак,
Что совсем он не хорош,
Что цена такому грош,
Что пойдет он на дрова
Через месяц или два!

Есть щенок у нас в квартире,
Спит он возле сундука.
Нет, пожалуй, в целом мире
Добродушнее щенка.

Он не пьет еще из блюдца.
В коридоре все смеются:
Соску я ему несу.
— Нет!- кричит Иван Петрович.-
Цепь нужна такому псу!

Но однажды все ребята
Подошли к нему гурьбой,
Подошли к нему ребята
И спросили:- Что с тобой?

Почему ты видишь тучи
Даже в солнечные дни?
Ты очки протри получше —
Может, грязные они?
Может, кто-нибудь назло
Дал неверное стекло?

— Прочь!- сказал Иван Петрович.
Я сейчас вас проучу!
Я,- сказал Иван Петрович,-
Вижу то, что я хочу.

Отошли подальше дети:
— Ой, сосед какой чудак!
Очень плохо жить на свете,
Если видеть все не так.

rustih.ru

Корнилов Борис Петрович - стихи II

Корнилов Борис Петрович

Стихотворения

ПУЛЕМЕТЧИКИ

1

Багрового солнца над нами шары,
под нами стоит лебеда,
в кожухе, мутная от жары,
перевернулась вода.

Надвое мир разделяет щит,
ленты - одна за другой...
Пуля стонет,
пуля трещит,
пуля пошла дугой.

Снова во вражеские ряды
пуля идет, рыча, -
если не будет у нас воды,
воду заменит моча.

Булькая, прыгая и звеня,
бей, пулемет, пока -
вся кавалерия на ко-ня...
Пехота уже у штыка.

Все попадания наши верны
в сумрак, в позор земной -
красное знамя моей страны
плавает надо мной.

Нашу разрезать хотят страну,
высосать всю до дна -
сохнет, затоптанная, она -
сердце мое в плену.
В наши леса идет напролом
лезвие топора -
колониальных дел мастера
двигают топором.

Желтый сапог оккупанта тяжел,
шаг непомерно быстр,
синь подбородок,
зуб - желт,
штык,
револьвер,
хлыст...

2

Слушай, Англия,
Франция,
слушай,
нам не надо вашей земли,
но сегодня
(на всякий случай)
припасли мы команду:
- Пли...

И в краях, зеленых, отчих,
посмотрев вперед,
заправляет пулеметчик
ленту в пулемет.

Снова жилы у нас распухли,
снова ядрами кулаки -
если вы на Союз Республик
ваши двигаете полки.

Переломаны ваши древки,
все останутся гнить в пыли -
не получите нашей нефти,
нашей жирной и потной земли.

Есть еще запрещенная зона -
наши фабрики,
наш покой...
Наземь выплеснете знамена
вашей собственною рукой.

3

Солнце висит,
стучит лебеда -
кончена песня моя:
в кожухе не пересохла вода,
ленты лежит змея.

И в краях зеленых, отчих,
посмотрев вперед,
заправляет пулеметчик
ленту в пулемет.

<1931>

РАССКАЗ МОЕГО ТОВАРИЩА

1

Выхожу на улицу -
рваною тучей,
лиловатым небом,
комьями огня,
наказаньем-скукою
и звездой падучей
встретила полночная
природа меня.

Поднял воротник,
надвинул на лоб кепи,
папиросу в зубы -
шагаю, пою...
Вижу -

развалились голубые степи,
конница в засаде,
пехота в бою.

Командира роты
разрывает к черту,
пронимает стужей,
а жары - пуды.
Моему коню
слепая пуля в морду,
падают подносчики
патронов и воды.

Милая мама,
горячее дело.
Чувствую -
застукают меня на этот раз:
рухну я, порубан,
вытяну тело,
выкачу тяжелый
полированный глаз.

Пусть меня покончат -
главная обида,
что, сопровождаемые
жирной луной,
сохлые звезды
ужасного вида
тоже, как шрапнели,
рвутся надо мной.

И темнеет сразу -
только их и видели -
в темноте кудрявые
чахнут ковыли,
щелкают кузнечики,
где-то победители,
как подругу, под руку
песню повели.

2

Вот жарища адова,
жарь, моя,
Красная...
Ать, два...
Армия.
Пулеметчики-чики,
бомбометчики-чики,
все молодчики-чики
начеку.
Всыпали, как ангелу,
господину Врангелю,
выдали полпорции
Колчаку.

Потихоньку в уголки
смылись белые полки,
генералы-сволочи
лязгают по-волчьи.

А кругом по округу
стон стоит -
мы идем по окрику:
- ...Стой...
- ...Свои...
И подохли, уськая
(песенке привал),
армия французская,
русский генерал.
Как победа близкая,
власть советская -
русская,
английская
и немецкая.
Вот жарища адова,
жарь, моя,
Красная...
Ать, два...
Армия.

3

Засыхает песня,
кровоточит рана,
червячки слюнявые
в провале синих щек;
что ни говорите,
умираю рано,
жить бы да жить бы,
еще бы...
еще...

Так и выжил.
Госпиталь,
койка,
сестра...
- В душу, в бога, в господа, -
тишина - остра.

Там за занавескою
спрятали от нас
нашу власть советскую -
боевой приказ.

Где же это видано
такое житье,
чтобы было выдано
мне мое ружье.

Дорогие...
Ох, пора -
душит меня,
убирайте д_о_ктора,
подавай коня...

Занавеска белая,
и сестра маячит,
червячки качаются,
строятся в ряды -
краем уха слышу:
- Ничего не значит,
успокойся, парень,
выпей воды...

4

Вынес огнестрельную,
рваную одну -
голова лохматая
стянута швом,
все воспоминания
уходят ко дну,
всякая боль
заживет на живом.

Выхожу на улицу -
кости стучат,
сердце качается,
мир в кулаке,
зубы - как собрание
рыжих волчат,
мышцы - как мыши
бегают в руке.

Так что не напрасно
бился я и жил я -
широкая рука моя ряба,
жилы, набитые кровью,
сухожилья,
так что наша жизнь -
есть борьба.

<1931>

* * *

Снова звезды пылают и кружатся...

Снова звезды пылают и кружатся,
ходят сосны, сопя и трубя,
закрывая глаза от ужаса,
я обманываю себя.

Милый тесть мой,
Иван Иваныч,
берегите мою жену,
я опять пропадаю на ночь,
словно камень иду ко дну.

Прямо падаем все от хохота,
ничего не понять спьяна -
это домики,
это Охта,
это правая сторона.

Боком,
гоголем,
чертом старым -
наши песенки об одном, -
разумеется, по гитарам
ходят рученьки ходуном.

Сукин сын,
молодой безобразник,
дует в бубен,
а бубен - день...
Нынче праздник,
и завтра праздник,
только будет и буден день.

Только вспомню, как пел, бывало,
под Самарою,
под Москвой -
чертов баловень,
запевало,
в доску парень, ребята, свой.

Задушевная песня-премия
легче ветра и ковыля,
день за днем золотое время
пролетает шаля-валя.

- Купите бублики,
гоните рублики, -
песня аховая течет,
и в конце концов от республики
мы получим особый счет.

А по счету тому огулом
по заслугам и по делам
нашу жизнь назовут прогулом
с безобразием пополам.

Скажет прямо республика:
- Слушай,
слушай дело, заткнись, не рычи, -
враг на нас повалился тушей,
вы же пьянствуете, трепачи.

Пота с кровью соленый привкус
липнет, тело мое грызя...
И отвесит потом по загривку
нам раз_а_
и еще раз_а_.

Всё припомнит - растрату крови,
силы, молодости густой,
переплеты кабацкой кровли
и станков заржавелый простой.

Покачнемся и скажем:
- Что ж это
и к чему же такое всё,
неужели исхожено, прожито
понапрасну, ни то ни сё?

Ни ответа,
ни теплой варежки,
чтобы руку пожала нам,
отвернутся от нас товарищи
и посмотрят по сторонам.

Да жена постареет за ночь,
может, за две - не за одну.
Милый тесть мой,
Иван Иваныч,
не сберег ты
мою жену.

<1931>

СМЕРТЬ

Может быть,
а может быть - не может,
может, я живу последний день,
весь недолгий век мой - выжат, прожит,
впереди тоска и дребедень.

Шляпа,
шлепанцы,
табак турецкий,
никуда не годная жена,
ночью - звезды,
утром - ветер резкий,
днем и ночью - сон и тишина.

К чаю - масло,
и компот к обеду,
- Спать, папаша!? вечером кричат...
Буду жить, как подобает деду,
на коленях пестовать внучат.

День за днем,
и день придет, который
всё прикончит - и еду и сны;
дальше - панихида, крематорий -
все мои товарищи грустны.

И они ногою на погосте
ходят с палочками, дребезжат,
и мундштук во рту слоновой кости
деснами лиловыми зажат.

За окном - по капле, по листочку
жизнь свою наращивает сад;
все до дна знакомо - точка в точку,
как и год и два тому назад.

День за днем -
и вот ударят грозы,
как тоска ударила в меня,
подрезая начисто березы
голубыми струйками огня.

И летят надломанные сучья,
свернутая в трубочку кора,
и опять захлопнута до случая
неба окаянная дыра.

Но нелепо повторять дословно
старый аналогии прием,
мы в конце, тяжелые как бревна,
над своею гибелью встаем.

Мы стоим стеною - деревами,
наши песни, фабрики, дела,
и нефтепроводами и рвами
нефть ли, кровь ли наша потекла.

Если старости
пройдемся краем,
дребезжа и проживая зря,
и поймем, что - амба - умираем,
пулеметчики и слесаря.

Скажем:
- Всё же молодостью лучшая
и непревзойденная была
наша слава,
наша Революция,
в наши воплощенная дела.

<1931>

ПОДРУГА

Я и вправо и влево кинусь,
я и так, я и сяк, но, любя,
отмечая и плюс и минус,
не могу обойти тебя.

Ты приходишь, моя забота
примечательная, ко мне,
с Металлического завода,
что на Выборгской стороне.

Ты влетаешь сплошною бурею,
песня вкатывает, звеня,
восемнадцатилетней дурью
пахнет в комнате у меня.

От напасти такой помилуй -
что за девочка: бровь дугой,
руки - крюки,
зовут Людмилой,
разумеется - дорогой.

Я от Волги свое до Волхова
по булыжникам на боку,
под налетами ветра колкого,
сердце волоком волоку.

Я любую повадку девичью
к своему притяну суду,
если надо, поставлю с мелочью
и с дешевкой в одном ряду.

Если девочка скажет:
- Боренька,
обожаю тебя... (смешок)
и тебя умоляю - скоренько
сочини про меня стишок,
опиши молодую жизнь мою,
извиняюсь...
Тогда, гляди,
откачу, околпачу, высмею,
разыграю на все лады.
Отметайся с возможной силой,
поживей шевели ногой...
Но не тот разговор с Людмилой,
тут совсем разговор другой...

Если снова
лиловый, ровный,
ядовитый нахлынет мрак -
по Москве,
Ленинграду
огромной,
тяжкой бомбой бабахнет враг...

Примет бедная Белоруссия
стратегические бои...
Выйду я,
а со мною русая
и товарищи все мои.

Снова панскую спесь павлинью
потревожим, сомнем, согнем,
на смертельную первую линию
встанем первые под огнем.

Так как молоды,
будем здорово
задаваться,
давить фасон,
с нами наших товарищей прорва,
парабеллум и смит-вессон.

Может быть,
погуляю мало с ним, -
всем товарищам и тебе
я предсмертным хрипеньем жалостным
заявлю о своей судьбе.

Рухну наземь -
и роща липовая
закачается, как кольцо...
И в последний,
дрожа и всхлипывая,
погляжу на твое лицо.

1931

ПИСЬМО НА ТОТ СВЕТ

Вы ушли, как говорится, в мир иной...
В. В. Маяковский

1

Локти в стороны, боком, натужась,
задыхаясь от гонора, вы
пробивались сквозь тихий ужас
бестолковой любви и жратвы.

Било горем, тоской глушило
и с годами несло на слом,
но под кожей крест-накрест жила
вас вязала морским узлом.

Люди падали наземь от хохота,
от метафор не в бровь, а в глаз,
и огромная желтая кофта -
ваше знамя - покрыла вас.

Сволочь разную гробивший заживо,
вы летели - ваш тяжек след,
но вначале для знамени вашего
вы не тот подобрали цвет.

После той смехотворной кофты
поднимаете к небу вы
знамя Нарвской заставы и Охты,
знамя Сормова И Москвы.

И, покрытая вашим голосом,
громыхая, дымя, пыля,
под заводами и под колосом
молодая встает земля.

2

Как на белогвардейца - разом,
без осечки,
без "руки вверх",
вы на сердце свое, на разум
поднимаете револьвер.

И подводной скалою быта
нам на долгое горе, на зло,
к черту, вдребезги вся разбита
ваша лодка и ваше весло.

И отходите в потусторонний,
вы на тот отбываете свет -
провожает вас грай вороний,
желтоватого знамени цвет.

Но с открытыми головами
мы стоим -
костенеет рука,
опускаются также над вами
и багровые наши шелка.

Мы читаем прощальную грамоту,
глушим злобу мы в сердце своем,
дезертиру и эмигранту
почесть страшную воздаем.

Он лежит, разодет и вымыт,
оркестровый встает тарарам...
Жаль, что мертвые сраму не имут,
что не имет он собственный срам.

3

Время для разговоров косвенных,
и они не мешают порой:
вот приходит ваш бедный родственник
за наследством - французский король.

Вот, легонечко взятый в розги,
в переделку - то в жар, то в лед
исторический барин <...>
крокодиловы слезы льет.

До чего нечисты и лживы -
рвет с души
и воротит всего -
что поделать?
А были бы живы,
почесали б того и сего...

Кем на то разрешение выдано?
Я надеюсь, что видно вам,
и с того даже света видно
этот - вам посвященный - срам.

Но с открытыми головами
мы стоим -
костенеет рука,
опускаются навзничь над вами
все багровые наши шелка.

Тишь почетного караула
выразительна и строга -
так молчат вороненые дула,
обращенные на врага.

И прощаясь и провожая
вас во веки веков на покой,
к небу поднята слава большая -
ваша слава -
нашей рукой.

<1931>

СЛОВО ПО ДОКЛАДУ ВИСС. САЯНОВА
О ПОЭЗИИ НА ПЛЕНУМЕ ЛАПП

. . . . . . . . . . . . . . .
Теперь по докладу Саянова
позвольте мне слово иметь.

Заслушав ученый доклад, констатирую:
была канонада,
была похвала,
докладчик орудовал острой сатирою,
и лирика тоже в докладе была.

Но выслушай, Витя,
невольный наказ мой,
недаром я проповедь слушал твою,
не знаю - зачем заниматься ужасной
стрельбою из пушки по соловью?

Рыдать, задыхаться:
товарищи, ратуй,
зажевано слово...
И, еле дыша,
сие подтверждая - с поличной цитатой
арканить на месте пииту - Фиша.

_Последнее дело_ -
любитель и даже
изобразитель природы земной,
я вижу болото -
и в этом пейзаже
забавные вещи передо мной.

Там в маленькой келье молчальник ютится
слагает стихи, от натуги сопя,
там квакает утка - чванливая птица,
не понимая сама себя.

Гуляет собачка -
у этой собачки
стихоплетений распухшие пачки,
где визг
как девиз,
и повсюду известны
собачкина кличка, порода, цена,
"литературные манифесты",
где визг,
что поэзия - это она.

Так это же смех -
обалдеют и ринутся
нормальные люди к защелкам дверей,
но только бы прочь от такого зверинца -
от рыб и от птиц, от собачек скорей.

Другое болото -
героями Плевны
по ровным,
огромным,
газетным листам
пасутся стадами левые Левины,
лавируют правые Друзины там,

трясутся, лепечут: да я не я... я не я...
ведь это не мой кругозор, горизонт...
Скучает Горелов, прося подаяния
на погорелое место - Литфронт?.

И киснет критическое молоко в них,
но что же другого им делать троим?
Вот разве маниакальный полковник
их
поведет
за конем
своим.

А нам наплевать -
неприятен, рекламен
кому-то угодный критический вой,
и я - если мне позволяет регламент -
продолжу мон_о_лог растрепанный свой.

Мы подняли руки в погоне за словом,
мы пишем о самых различных вещах,
о сумрачных предках,
о небе лиловом,
о белых,
зеленых
и синих прыщах,

о славных парнишках, -
и девочкой грустной
закончим лирическую дребедень,
а пар "чаепитий", тяжелый и вкусный,
стоит, закрывая сегодняшний день.

Обычный позор стихотворного блуда -
на первое - выучка,
звон,
акварель,
и вот преподносим читателю блюдо -
военный пейзажик a la натурель.

А в это время заживо
гниющего с башки
белогвардейца каждого
зовут:
руби и жги.

Последнее коленце им
выкинуть пора,
над планом интервенции
сидят профессора.

Стоит куском предания,
синонимом беды,
Британия,
Британия,
владычица воды.

Позолота панциря,
бокальчик вина -
Франция,
Франция -
Пуанкаре-Война.

И ты проморгаешь войну,
проворонишь
ее -
на лирическом греясь боку,
и вот -
налетают уже на Воронеж,
на Ленинград,
на Москву,
на Баку.

Но наше зло не клонится,
не прячется впотьмах,
и наших песен конница
идет на полный мах.

Рифм стальные лезвия
свистят:
"Войне - война", -
чтоб о нас впоследствии
вспомнили сполна.

. . . . . . . . . . . . . . . .
Сегодня ж - в бездействии рифмы мои,
и ржавчиной слово затронуто,
гляди - за рекой не смолкают бои
чугунолитейного фронта.

Мне горько -
без нашего ремесла,
без нашего нужного вымысла
республика славу
качала, несла
и кверху огромную вынесла.

Сегодня без лишнего слова мы
перед лицом беды
республикой мобилизованы
и выстроены в ряды.

Ударим на неприятеля -
ударим - давно пора -
сегодня на предприятия
ударниками пера.

Без бутафории, помпы,
без конфетти речей,
чтоб лозунги били, как бомбы,
вредителей и рвачей.

Чтоб рифм голубые лезвия
взошли надо мной, над тобой,
Подразделенье Поэзия,
налево
и прямо в бой.

<1931>

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО МОИМ ПРИЯТЕЛЯМ

Всё те же мы: нам целый мир - чужбина;
Отечество нам Царское Село.
А. С. Пушкин

1

Мне дорожка в молодость
издавна знакома:
тут смешок,
тут выпивка,
но в конце концов -
все мои приятели -
всё бюро райкома -
Лешка Егоров,
Мишка Кузнецов,
комсомольцы Сормова, -
ребята -
иже с ними.
Я - такой же аховый -
парень-вырви-гвоздь...
Точка -
снова вижу вас
глазами косыми
через пятилетье, большое насквозь.
Ох, давно не виделись, чертовы куклы, мы,
посидеть бы вместе,
покурить махры,
вспомнить, между прочим,
что были мы пухлыми
мальчиками-с-пальчиками -
не хухры-мухры.

В голос песни пели,
каблуками стукали,
только от мороза на щеке слеза.
Васька Молчанов -
ты ли мне не друг ли?
Хоть бы написал товарищу раз_а_.

Как писали раньше:
так-то вот и так-то...
живу, поживаю -
как на небеси...
Повстречал хорошенькую -
полюбил де-факто,
только не де-юре - боже упаси.

2

Утренняя изморозь -
плохая погода,
через пень-колоду, в опорках живем,
снова дует ветер двадцатого года -
батальоны ЧОНа
стоят под ружьем.
А в лесу берлоги,
мохнатые ели,
чертовы болота,
на дыре - дыра,
и лесные до смерти бандиты надоели,
потому бандитам помирать пора.
Осенью поляны
все зарею вышиты,
ЧОНовский разведчик
выполз, глядит...
Ишь ты,
поди ж ты,
что же говоришь ты -
ты ль меня,
я ль тебя,
молодой бандит.
Это наша молодость -
школа комсомола,
где не разучивают слова: "боюсь?"
и зовут чужбиною
Царские Села,
и зовут отечеством
Советский Союз.
Точка -
ночью звезды
тлеют, как угли,
с ЧОНа отечество
идет, как с туза...
Васька Молчанов -
ты ли мне не друг ли?
Хоть бы написал товарищу раз_а_.

3

Вы на партработе -
тяжелое дело
брать за манишку бредущих наугад,
как щенков натаскивать,
чтобы завертело
в грохоте ударных и сквозных бригад.
Я сижу и думаю -
мальчики что надо,
каждый знает дело,
не прет на авось, -
"Молодость и дружба" - сквозная бригада
через пятилетье, большое насквозь.

4

Предположим вызов.
Военное времечко -
встанут на границах особые полки.
Офицеру в темечко
влипнет, словно семечко,
разрывная пуля из нашей руки.

Всё возьмем нахрапом -
разорвись и тресни,
генерал задрипанный, замри на скаку...
Может, так и будет,
как поется в песне:
?Были два товарища
в одном они полку...?

5

Слова-ребятишки
падают, как шишки, -
все мы дело делаем,
как и до сих пор;
думку о разлуке вытрави и выжги,
дело - наша встреча,
веселый разговор.

Мы повсюду вместе -
мальчики что надо,
будьте покойнички,
каждый - вырви-гвоздь...

"Молодость и дружба" - сквозная бригада
через пятилетье, большое насквозь.

Всё на плечи подняли
и в работу взяли,
с дружбы и молодости
ходим, как с туза...

Милые приятели -
вы ли не друзья ли?
Хоть бы написали товарищу раз_а_.

<1931>

ОКТЯБРЬСКАЯ

Поднимайся в поднебесье, слава, -
не забудем, яростью горя,
как Московско-Нарвская застава
шла в распоряженье Октября.

Тучи злые песнями рассеяв,
позабыв про горе и беду,
заводило Вася Алексеев
заряжал винтовку на ходу.

С песнею о красоте Казбека,
о царице в песне говоря,
шли ровесники большого века
добивать царицу и царя.

Потому с улыбкою невольной,
молодой с верхушки до подошв,
принимал, учитывая, Смольный
питерскую эту молодежь.

Не клади ей в зубы голый палец
никогда, особенно в бою,
и отцы седые улыбались,
вспоминая молодость свою.

Ты ползи вперед, от пуль не падай,
нашей революции краса.
Площадь перед Зимнею громадой
вспоминает наши голоса.

А министры только тары-бары,
кое-кто посмылся со двора.
Наши нападенья и удары
и сегодня помнят юнкера.

На фронтах от севера до юга
в непрерывном и большом бою
защищали парень и подруга
вместе революцию свою.

Друг, с коня который пулей ссажен,
он теперь спокоен до конца:
запахали трактора на сажень
кости петроградского бойца.

Где его могила? На Кавказе?
Или на Кубани? Иль в Крыму?
На Сибири? Но ни в коем разе
это неизвестно никому.

Мы его не ищем по Кубаням,
мертвеца не беспокоим зря,
мы его запомним и вспомянем
новой годовщиной Октября.

Мы вспомянем, приподнимем шапки,
на мгновенье полыхнет огнем,
занесем сияющие шашки
и вперед, как некогда, шагнем.

Вот и вся заплаканная тризна,
коротка и хороша она, -
где встает страна социализма,
лучшая по качеству страна.

<1932>

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИЗНИ

Я нюхал казарму, я знаю устав,
я жизнь проживу по уставу:
учусь ли, стою ль на посту у застав -
везде подчинен комсоставу.

Горит надо мною штыка острие,
военная дует погода, -
тогда непосредственное мое
начальство - товарищ комвзвода.

И я, поднимаясь над уймой забот,
я - взятый в работу крутую -
к тебе заявляюсь, товарищ комвзвод,
тебе обо всем рапортую.

И, помня наказ обстоятельный твой,
я верен, как пули комочек,
я снова в работе, боец рядовой,
товарищ, поэт, пулеметчик.

Я знаю себя и походку свою,
я молод, настойчив, не робок,
и если погибну, погибну в бою
с тобою, комвзвода, бок о бок.

Восходит сияние летнего дня,
хорошую красит погоду,
и только не видно тебя и меня,
товарищей наших по взводу.

Мы в мягкую землю ушли головой,
нас тьма окружает глухая,
мы тонкой во тьме прорастаем травой,
качаясь и благоухая.

Зеленое, скучное небытие,
хотя бы кровинкою брызни,
достоинство наше - твое и мое -
в другом продолжении жизни.

Всё так же качаются струи огня,
военная дует погода,
и вывел на битву другого меня
другой осторожный комвзвода.

За ними встревожена наша страна,
где наши поля и заводы:
затронута черным и смрадным она
дыханьем военной погоды.

Что кровно и мне и тебе дорога,
сиреной приглушенно воя,
громадною силой идет на врага
по правилам тактики боя.

Врага окружая огнем и кольцом,
медлительны танки, как слизни,
идут коммунисты, немея лицом, -
мое продолжение жизни.

Я вижу такое уже наяву,
хотя моя участь иная, -
выходят бойцы, приминая траву,
меня сапогом приминая.

Но я поднимаюсь и снова расту,
темнею от моря до моря.
Я вижу земную мою красоту
без битвы, без крови, без горя.

Я вижу вдали горизонты земли -
комбайны, качаясь по краю,
ко мне, задыхаясь, идут...
Подошли.
Тогда я совсем умираю.

<1932>

* * *

Тосковать о прожитом излишне...

Тосковать о прожитом излишне,
но печально вспоминаю сад, -
там теперь, наверное, на вишне
небольшие ягоды висят.

Медленно жирея и сгорая,
рыхлые качаются плоды,
молодые,
полные до края
сладковатой и сырой воды.

Их по мере надобности снимут
на варенье
и на пастилу.
Дальше - больше,
как диктует климат,
осень пронесется по селу.

Мертвенна,
облезла
и тягуча -
что такое осень для меня?
Это преимущественно - туча
без любви,
без грома,
без огня.

Вот она, -
подвешена на звездах,
гнет необходимое свое,
и набитый изморозью воздух
отравляет наше бытие.

Жители!
Спасайте ваши души,
заползайте в комнатный уют, -
скоро монотонно
прямо в уши
голубые стекла запоют.

Но, кичась непревзойденной силой,
я шагаю в тягостную тьму
попрощаться с яблоней, как с милой
молодому сердцу моему.

Встану рядом,
от тебя ошую,
ты, пустыми сучьями стуча,
чувствуя печаль мою большую,
моего касаешься плеча.

Дождевых очищенных миндалин
падает несметное число...
Я пока еще сентиментален,
оптимистам липовым назло.

<1932>

НОВЫЙ, 1933 ГОД

Полночь молодая, посоветуй, -
ты мудра, всезнающа, тиха, -
как мне расквитаться с темой этой,
с темой новогоднего стиха?

По примеру старых новогодних,
в коих я никак не виноват,
можно всыпать никуда не годных
возгласов: Да здравствует! Виват!

У стены бряцает пианино.
Полночь надвигается. Пора.
С Новым годом!
Колбаса и вина.
И опять: Да здравствует! Ура!

Я не верю новогодним одам,
что текут расплывчатой рекой,
бормоча впустую: С Новым годом...
Новый год. Но все-таки - какой?

Вот об этом не могу не петь я, -
он идет, минуты сочтены, -
первый год второго пятилетья
роста необъятного страны.

Это вам не весточка господня,
не младенец розовый у врат,
и, встречая Новый год сегодня,
мы оглядываемся назад.

Рельсы звякающие Турксиба...
Гидростанция реки Днепра...
Что же? Можно старому: Спасибо!
Новому: Да здравствует! Ура!

Не считай мозолей, ран и ссадин
на ладони черной и сырой -
тридцать третий будет год громаден,
как тридцатый, первый и второй.

И приснится Гербертам Уэллсам
новогодний неприятный сон,
что страна моя по новым рельсам
надвигается со всех сторон.

В лоб туманам, битвам, непогодам
снова в наступление пошли -
С новым пятилетьем!
С Новым годом
старой, исковерканной земли!

Полночь.
Я встаю, большой и шалый,
и всему собранию родной...
Старые товарищи, пожалуй,
выпьем по единой, по одной...

<1932>

ГРОЗА

Пушистою пылью набитые бронхи -
она, голубая, струится у пят,
песчинки легли на зубные коронки,
зубами размолотые скрипят.

От этого скрипа подернется челюсть,
в носу защекочет, заноет душа...
И только кровинок мельчайшая челядь
по жилам бежит вперегонки, спеша.

Жарою особенно душит в июне
и пачкает потом полотна рубах,
а ежели сплюнешь, то клейкие слюни,
как нитки, подолгу висят на губах.

Завял при дорожной пыли подорожник,
коней не погонит ни окрик, ни плеть -
не только груженых, а даже порожних
жара заставляет качаться и преть.

Все думы продуманы, песенка спета,
травы утомителен ласковый ворс.
Дорога от города до сельсовета -
огромная сумма немереных верст.

Всё дальше бредешь сероватой каймою,
стареешь и бредишь уже наяву:
другое бы дело шагать бы зимою,
уйти бы с дороги, войти бы в траву...

И лечь бы, дышать бы распяленным горлом, -
тяжелое солнце горит вдалеке...
С надежною ленью в молчанье покорном
глядеть на букашек на левой руке.

Плывешь по траве ты и дышишь травою,
вдыхаешь травы благотворнейший яд,
ты смотришь - над потною головою
забавные жаворонки стоят...

Но это - мечта. И по-прежнему тяжко,
и смолы роняет кипящая ель,
как липкая сволочь - на теле рубашка,
и тянет сгоревшую руку портфель.

Коль это поэзия, где же тут проза? -
Тут даже стихи не гремят, а сопят...
Но дальше идет председатель колхоза,
и дымное горе летит из-под пят.

И вот положение верное в корне,
прекрасное, словно огонь в табаке:
идет председатель, мечтая о корме
коней и коров, о колхозном быке.

Он видит быка, золотого Ерему,
короткие, толстые, бычьи рога,
он слышит мычанье, подобное грому,
и видимость эта ему дорога.

Красавец, громадина, господи боже,
он куплен недавно - породистый бык,
наверно не знаешь, но, кажется, всё же
он в стаде, по-видимому, приобык.

Закроешь глаза - багровеет метелка
длиной в полсажени тугого хвоста,
а в жены быку предназначена телка -
красива, пышна, но по-бабьи проста.

И вот председателя красит улыбка -
неловкая шутка, смешна и груба...
Вернее - недолго, как мелкая рыбка,
на воздухе нижняя бьется губа.

И он выпрямляет усталую спину,
сопя переводит взволнованный дух -
он знает скотину, он любит скотину
постольку, поскольку он бывший пастух.

Дорога мертва. За полями и лесом
легко возникает лиловая тьма...
Она толстокожим покроет навесом
полмира, покрытая мраком сама.

И дальше нельзя. Непредвиденный случай -
он сходит на землю, вонзая следы.
Он путника гонит громоздкою тучей
и хлестким жгутом воспаленной воды.

Гроза. Оставаться под небом не место -
гляди, председатель, грохочет кругом,
и пышная пыль, превращенная в тесто,
кипит под протертым твоим сапогом.

Прикрытье - не радость. Скорее до дому -
он гонит корявые ноги вперед,
навстречу быку, сельсовету и грому,
он прет по пословице: бог разберет.

Слепит мирозданья обычная подлость,
и сумрак восходит, дремуч и зловещ.
Идет председатель, мурлыкая под нос,
что дождь - обязательно мокрая вещь.

Бормочет любовно касательно мокрых
явлений природы безумной, пустой...
Но далее песня навстречу и окрик,
и словно бы просьба: приятель, постой!..

Два парня походкой тугой и неловкой,
ныряя и боком, идут из дождя;
один говорит с неприятной издевкой,
что я узнаю дорогого вождя.

- Змеиное семя, зараза, попался,
ты нашему делу стоишь поперек...
Гроза. Председатель тогда из-под пальца
в кармане еще выпускает курок.

- Давно мы тебя, непотребного, ищем...
И парень храпит, за железо берясь.
Вода обалделая по топорищам
бежит и клокочет, и падает в грязь.

Как молния, грянула высшая мера,
клюют по пистонам литые курки,
и шлет председатель из револьвера
за каплею каплю с левой руки.

Гроза. Изнуряющий, сладостный плен мой
кипящие капли свинцовой воды, -
греми по вселенной, лети по вселенной
повсюду, как знамя, вонзая следы.

И это не красное слово, не поза -
и дремлют до времени капли свинца,
идет до конца председатель колхоза,
по нашей планете идет до конца.

Июнь 1932

ПЕСНЯ О ВСТРЕЧНОМ

Нас утро встречает прохладой,
Нас ветром встречает река.
Кудрявая, что ж ты не рада
Веселому пенью гудка?

Не спи, вставай, кудрявая!
В цехах звеня,
Страна встает со славою
На встречу дня.

И радость поет, не скончая,
И песня навстречу идет,
И люди смеются, встречая,
И встречное солнце встает.

Горячее и бравое,
Бодрит меня.
Страна встает со славою
На встречу дня.

Бригада нас встретит работой,
И ты улыбнешься друзьям,
С которыми труд и забота,
И встречный, и жизнь - пополам.

За Нарвскою заставою,
В громах, в огнях,
Страна встает со славою
На встречу дня.

И с ней до победного края
Ты, молодость наша, пройдешь,
Покуда не выйдет вторая
Навстречу тебе молодежь.

И в жизнь вбежит оравою,
Отцов сменя.
Страна встает со славою
На встречу дня.

...И радость никак не запрятать,
Когда барабанщики бьют:
За нами идут октябрята,
Картавые песни поют.

Отважные, картавые,
Идут, звеня.
Страна встает со славою
На встречу дня!

Такою прекрасною речью
О правде своей заяви.
Мы жизни выходим навстречу,
Навстречу труду и любви!

Любить грешно ль, кудрявая,
Когда, звеня,
Страна встает со славою
На встречу дня.

1932


Корнилов Б. П. Стихотворения. Поэмы / Сост. С. В. Музыченко. М., "Советская Россия", 1991. (Поэтическая Россия).

antrio.ru

Шевырев Степан Петрович - стихи

Шевырев Степан Петрович

Стихотворения

Степан Петрович Шевырев родился в 1806 году в Саратове, умер в 1864 году в Париже. Воспитывался и обучался Шевырев в благородном пансионе при Московском университете (1818-1822), служил в московском архиве коллегии иностранных дел, с 1834 по 1857 год читал лекции по истории и теории литературы в Московском университете. Шевырев состоял в кружке "любомудров"; в 1840-1850-е годы являлся одним из виднейших представителей теории "официальной народности", занимал крайне реакционные позиции в литературно-общественной борьбе. Литературная деятельность Шевырева началась в 1820-е годы. Известность ему как поэту принесли его стихотворения "Я есмь" (1825) и "Мысль" (1826), вызвавшие сочувственные отклики Пушкина, Баратынского, Вяземского. Поэзию Шевырева высоко ценил Гоголь. Некоторые его стихотворения, написанные во второй половине 1820-х годов, приобрели популярность в качестве "цыганских песен". Кроме публикуемых в песенниках встречаются "Как ты, египтянка, прекрасна..." и "Участь моя горькая...".

249. МОЙ ИДЕАЛ

Люблю не огнь твоих очей,
Не розы свежее дыханье,
Не звуки сладостных речей,
Не юных персей волнованье.

Люблю я то в твоих очах,
Что в них огнем любви пылает;
Люблю я то в твоих речах,
Что их живит, одушевляет.

"Люблю", - ты молвишь, чуть дыша,
Любовь горит в твоем дыханьи,
Трепещет вся твоя душа
При томном персей трепетаньи.

Душа в улыбке неземной,
Душа в движеньях, в разговоре,
Душа в понятном светлом взоре:
Ты любишь, ты живешь душой!

Тебя одну я понимаю,
Ты душу поняла мою:
В тебе не прелесть обожаю,
Нет! душу я люблю твою.

<1825>

250. СУПРУГИ
(Военная песня)

Не невеста с женихом
Браком сочеталась -
То рука с лихим мечом
Смелая спозналась.
Их отчизнушка свела,
Слава обручила,
Вера в церковь привела
И благословила.
Уж как свадьбу разыграть
Вышли в чисто поле,
Уж как стали пировать
По любезной воле!
А гостей-то целый мир
К празднику созвали:
То-то был веселый пир!
То-то пировали!
Не было там музыки,
Песенок не пели;
Вместо их все пушечки
Весело гудели.
На пиру они зажгли
Не из воску свечи:
Всё горели фитили,
Бомбы да картечи.
Их не хмелем, не сребром
Сверху осыпали -
Жаркой медью да свинцом
В молодых кидали.
Не вино, а кровь врагов
Молодые пили;
Сотней вражеских голов
Друг друга дарили.
Угостили целый мир,
Всех повеселили:
Славно начат брачный пир,
Плохо завершили.
Лютый недруг набежал,
Руку оторвали;
Сирый меч на землю пал,
Застонал с печали.
Не любовник слезы льет
О подруге нежной -
Злая смерть его грызет
В грусти безнадежной.
Нет! то вдовый меч грустит
О подруге боя.
Злая ржа на нем лежит
И грызет героя.

<1827>

251. ЦЫГАНСКАЯ ПЕСНЯ

Добры люди, вам спою я,
Как цыганы жизнь ведут;
Всем чужие, век кочуя,
Бедно бедные живут.

Но мы песнями богаты,
Песня - друг и счастье нам:
С нею радости, утраты
Дружно делим пополам.

Песня всё нам заменяет,
Песнями вся жизнь красна,
И при песнях пролетает
Вольной песенкой она.

<1828>

ДОПОЛНЕНИЕ

КИБИТОЧКИ

Был очень жарок день - и жатва зачиналась.
Семья усердных жниц с серпами наклонялась
Над рожью, падшею от тяжести зерна,
И нива на землю ложилась, как волна.
Вблизи поляны той, где жатву зачинали,
В кустах с младенцами кибиточки стояли,
Где нежных матерей забота собрала
Всех младших жителей из мирного села.
Вопль часто прерывал ретивую работу,
И мать меняла серп на лучшую заботу,
И грудь вложив в уста младенца своего,
Унылой песенкой баюкала его.

Не плачьте горько так, невинные младенцы,
Юнейшие земли родимой поселенцы!
Над вашей младостью не дремлет ночи тень,
Вам брезжит вольный свет, вам всходит новый день!
О вас моя печаль, за вас моя молитва:
Да будет не трудна вам новой жизни битва!

1857


Песни и романсы русских поэтов. Вступительная статья, подготовка текста и примечания В. Е. Гусева. Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание. Дополнение по: И будет вечен вольный труд...: Стихи русских поэтов о родине / Сост., вступ. ст. и комм. Л. Асанова. - М.: Правда, 1988. М.-Л., "Советский писатель", 1965


 

antrio.ru

Корнилов Борис Петрович - стихи I

Корнилов Борис Петрович

Стихотворения

* * *

Усталость тихая, вечерняя...

Усталость тихая, вечерняя
Зовет из гула голосов
В Нижегородскую губернию
И в синь Семеновских лесов.

Сосновый шум и смех осиновый
Опять кулигами пройдет.
Я вечера припомню синие
И дымом пахнущий омет.

Березы нежной тело белое
В руках увижу ложкаря,
И вновь непочатая, целая
Заколыхается заря.

Ты не уйдешь, моя сосновая,
Моя любимая страна!
Когда-нибудь, но буду снова я
Бросать на землю семена.

Когда хозяйки хлопнут ставнями
И отдых скрюченным рукам,
Я расскажу про город каменный
Седым, угрюмым старикам.

Познаю вновь любовь вечернюю,
Уйдя из гула голосов
В Нижегородскую губернию,
В разбег Семеновских лесов.

1925

ЛОШАДЬ

Дни-мальчишки,
Вы ушли, хорошие,
Мне оставили одни слова, -
И во сне я рыженькую лошадь
В губы мягкие расцеловал.

Гладил уши, морду
Тихо гладил
И глядел в печальные глаза.
Был с тобой, как и бывало,
Рядом,
Но не знал, о чем тебе сказать.

Не сказал, что есть другие кони,
Из железа кони,
Из огня...
Ты б меня, мой дорогой, не понял,
Ты б не понял нового меня.

Говорил о полевом, о прошлом,
Как в полях, у старенькой сохи,
Как в лугах немятых и некошеных
Я читал тебе
Свои стихи...

Мне так дорого и так мне любо
Дни мои любить и вспоминать,
Как, смеясь, тебе совал я в губы
Хлеб, что утром мне давала мать.

Потому ты не поймешь железа,
Что завод деревне подарил,
Хорошо которым
Землю резать,
Но нельзя с которым говорить.

Дни-мальчишки,
Вы ушли, хорошие,
Мне оставили одни слова, -
И во сне я рыженькую лошадь
В губы мягкие расцеловал.

1925

* * *

Так хорошо и просто...

Так хорошо и просто,
Шагнув через порог,
Рассыпать нашу поступь
По зелени дорог.

В улыбчивое лето
Бросать среди путей
Задумчивость поэта
И шалости детей.

Луна - под вечер выйди,
Чтоб, как бывало, вновь
У девушки увидеть
Смущенье и любовь.

Любовная зараза -
Недаром у меня
Заходит ум за разум
При увяданьи дня.

Но от нее я просто
Шагну через порог,
Чтобы рассыпать поступь
По зелени дорог.

1926

* * *

Под равнодушный шепот...

Под равнодушный шепот
Старушечьей тоски
Ты будешь дома штопать
Дешевые носки.

И кошка пялит зенки
На ленточку косы,
И тикают на стенке
Жестяные часы.

И лампа керосином
Доверху налита.
По вечерам, по синим
Ушли твои лета.

И вянет новый веник,
Опять пусты леса,
Для матери и денег
Забытая краса.

А милый не дивится,
Уже давно одна.
Ты - старая девица
И замуж негодна.

Болят худые пальцы,
И дума об одном, -
Что вот седые зайцы
Гуляют под окном.

Постылые иголки,
А за стеной зовут,
Хохочут комсомолки,
Хохочут и живут.

И материнский шепот...
Уйти бы от тоски, -
Но снова будешь штопать
Дешевые носки.

1926

В НАШЕЙ ВОЛОСТИ

По ночам в нашей волости тихо,
Незнакомы полям голоса,
И по синему насту волчиха
Убегает в седые леса.
По полям, по лесам, по болотам
Мы поедем к родному селу.
Пахнет холодом, сеном и потом
Мой овчинный дорожный тулуп.
Скоро лошади в мыле и пене,
Старый дом, принесут до тебя.
Наша мать приготовит пельмени
И немного поплачет любя.
Голова от зимы поседела,
Молодая моя голова.
Но спешит с озорных посиделок
И в сенцах колобродит братва.
Вот и радость опять на пороге -
У гармошки и трели и звон;
Хорошо обжигает с дороги
Горьковатый первач-самогон.
Только мать поглядит огорченно,
Перекрестит меня у дверей.
Я пойду посмотреть на девчонок
И с одною уйду поскорей.
Синева...
И от края до края
По дорогам гуляет луна...

Эх ты, волость моя дорогая
И дорожная чашка вина!..

<1927>

* * *

Засыпает молча ива...

Люблю грозу в начале мая...
Тютчев

Засыпает молча ива.
Тишина
И сон кругом...
Ночь, пьяна и молчалива,
Постучалась под окном.

Подремли, моя тревога,
Мы с тобою подождем,
Наша мягкая дорога
Загуляла под дождем.

Надо мной звереют тучи...
Старикашкой прихромав,
Говорит со мною Тютчев
О грозе и о громах.

И меня покуда помнят,
А когда уйдет гроза,
В темноте сеней и комнат
Зацветут ее глаза.

Запоет и захохочет
Эта девушка - и вот...
Но гроза ушла,
И кочет
Утро белое зовет.

Тяжела моя тревога
О ненужных чудаках -
Позабытая дорога,
Не примятая никак.

И пойму,
Что я наивен.
Темнота -
Тебе конец,
И опять поет на иве
Замечательный синец.

<1927>

ОЛЬХА

Очень я люблю
И маму и поляну,
Звезды над водою по рублю.
Поискал бы лучше, да не стану -
Очень я люблю.
Потому не петь иные песни,
Без любви, в душе окоченев, -
Может быть,
На этом самом месте
Девке полюбился печенег.
Отлюбила девушка лесная,
Печенега полоня...
Умерла давно-давно, не зная
О глазах нерусских у меня.
Только я по улицам тоскую,
Старику бы не скучать так - старику...
Не сыскать мне девушку такую,
Вот такую -
На моем веку!
Запевай от этого, от горя,
Полуночная птица соловей,
Все края от моря и до моря
Трелью расцарапанной обвей,
Чтобы я без пива и без меда...
Чтобы замутило по краям...
Привела бы непогодка-непогода
На поляну, к молодым ручьям,
Где калина да ольха-елоха
Не боится бури и грозы,
Чтобы было на душе неплохо,
Может быть, в последние разы.
Проходи, косой весенний дождик,
Поливай по тропке полевой.
И не буду я, тоскуя, позже
О деревья биться головой.
Только буду, молодой и грубый,
И заботливый, как наша мать,
Целовать калину, будто в губы,
И ольху любовно обнимать.
. . . . . . . . . . . . . . .
И еще хочу прибавить только
К моему пропетому стиху,
Что порою называю - Ольга -
Розовую, свежую ольху.

<1927>

* * *

Айда, голубарь...

Айда, голубарь,
пошевеливай, трогай,
Бродяга, - мой конь вороной!
Все люди -
как люди,
поедут дорогой,
А мы пронесем стороной.
Чтобы мать не любить
и красавицу тоже,
Мы, нашу судьбу не кляня,
Себя понесем,
словно нету дороже
На свете меня и коня.
Зеленые звезды,
любимое небо!
Озера, леса, хутора!
Не я ли у вас
будто был и не был
Вчера и позавчера.
Не я ли прошел -
не берег, не лелеял?
Не я ли махнул рукой
На то, что зари не нашел алее?
На то, что девчат не нашел милее?
И волости - вот такой -
А нынче почудилось:
конь, бездорожье,
Бревенчатый дом на реку, -
И нет ничего,
и не сыщешь дороже
Такому, как я, - дураку...

1927

НОЧЬ КОМБАТА

Знакомые дни отцвели,
Опали в дыму под Варшавой,
И нынче твои костыли
Гремят по панели шершавой.

Но часто - неделю подряд,
Для памяти не старея,
С тобою, товарищ комбат,
По-дружески говорят
Угрюмые батареи.

Товарищ и сумрачный друг,
Пожалуй, ты мне не ровесник,
А ночь молодая вокруг
Поет задушевные песни.

Взошла высоко на карниз,
Издавна мила и знакома,
Опять завела, как горнист,
О первом приказе наркома.

И снова горячая дрожь,
Хоть пулей навеки испорчен,
Но ты портупею берешь
И Красного Знамени орден

И ночью готов на парад,
От радости плакать не смея.
Безногий товарищ комбат,
Почетный красноармеец,
Ты видишь:

Проходят войска
К размытым и черным окопам,
И пуля поет у виска
На Волге и под Перекопом.

Земляк и приятель погиб.
Ты видишь ночною порою
Худые его сапоги,
Штаны с незашитой дырою.

Но ты, уцелев, на парад
Готов, улыбаться не смея,
Безногий товарищ комбат,
Почетный красноармеец.

А ночь у окна напролет
Высокую ноту берет,
Трубит у заснувшего дома
Про восемнадцатый год,
О первом приказе наркома.

1927

СТАРИНА

Скажи, умиляясь, про них,
Про ангелов маленьких, набожно,
Приди, старину сохранив,
Старушка седая, бабушка...
Мне тяжко...
Грохочет проспект,
Всю душу и думки все вымуча.
Приди и скажи нараспев
Про страшного Змея-Горыныча,
Фата и девический стыд,
И ночка, весенняя ночь моя...

Опять полонянка не спит,
Не девка, а ягода сочная.
Старинный у дедов закон, -
Какая от этого выгода?
Все девки растут под замком,
И нет им потайного выхода.
Эг-гей!
Да моя старина, -
Тяжелая участь подарена, -
Встают на Руси терема,
И топают кони татарина.

Мне душно,
Окно отвори,
Старушка родимая, бабушка,
Приди, шепелявь, говори,
Что ты по-бывалому набожна,
Что нынче и честь нипочем,
И вера упала, как яблоко.

Ты дочку английским ключом
Замкнула надежно и наглухо.
Упрямый у дедов закон, -
Какая от этого выгода?
Все девки растут под замком,
И нет им потайного выхода...

Но вот под хрипенье и дрожь
Твоя надвигается очередь.
Ты, бабушка, скоро умрешь,
Скорее, чем бойкие дочери.
И песня иначе горда,
И дни прогрохочут, не зная вас,
Полон,
Золотая Орда,
Былины про Ваську Буслаева.

1927

НА КЕРЖЕНЦЕ

Мы идем.
И рука в руке,
И шумит молодая смородина.
Мы на Керженце, на реке,
Где моя непонятная родина,
Где растут вековые леса,
Где гуляют и лось и лиса
И на каждой лесной версте,
У любого кержачьего скита
Русь, распятая на кресте,
На старинном,
На медном прибита.
Девки черные молятся здесь,
Старики умирают за делом
И не любят, что тракторы есть -
Жеребцы с металлическим телом.
Эта русская старина,
Вся замшённая, как стена,
Где водою сморена смородина,
Где реке незабвенность дана, -
Там корежит медведя она,
Желтобородая родина,
Там медведя корежит медведь.

Замолчи!
Нам про это не петь.

1927

ЛИРИЧЕСКИЕ СТРОКИ

Моя девчонка верная,
Ты вновь невесела,
И вновь твоя губерния
В снега занесена.

Опять заплакало в трубе
И стонет у окна, -
Метель, метель идет к тебе,
А ночь - темным-темна.

В лесу часами этими
Неслышные шаги, -
С волчатами, с медведями
Играют лешаки,

Дерутся, бьют копытами,
Одежду положа,
И песнями забытыми
Всю волость полошат.

И ты заплачешь в три ручья,
Глаза свои слепя, -
Ведь ты совсем-совсем ничья,
И я забыл тебя.

Сижу на пятом этаже,
И всё мое добро -
Табак, коробочки ТЭЖЭ
И мягкое перо -

Перо в кавказском серебре.
И вечер за окном,
Кричит татарин на дворе:
- Шурум-бурум берем...

Я не продам перо, но вот
Спасение мое:
Он эти строки заберет,
Как всякое старье.

1927

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО

На санных путях,
овчинами хлопая,
Ударили заморозки.
Зима.
Вьюжит метель.
Тяжелые хлопья
Во первых строках моего письма.
А в нашей губернии лешие по лесу
Снова хохочут,
еле дыша,
И яблони светят,
И шелк по поясу,
И нет ничего хорошей камыша.
И снова девчонка
сварила варенье.
И плачет девчонка,
девчонка в бреду,
Опять перечитывая стихотворенье
О том, что я -
никогда не приду.
И старую с_о_сну скребут медвежата -
Мохнатые звери.
Мне душно сейчас,
Последняя песня тоскою зажата,
И высохло слово,
на свет просочась.
И нет у меня
никакого решенья.
Поют комсомолки на том берегу,
Где кабель
высокого напряженья
Тяжелой струей ударяет в реку.
Парнишка, наверное, этот,
глотая
Горячую копоть,
не сходит с ума,
Покуда вьюга
звенит золотая
Во первых строках моего письма.
Какую найду небывалую пользу,
Опять вспоминая,
еле дыша,
Что в нашей губернии
лешие по лесу
И нет ничего хорошей камыша?
И девушка,
что наварила варенья
В исключительно плодородном году,
Вздохнет от печального стихотворенья
И снова поверит, что я не приду.
И плачет, и плачет, платок вышивая,
Травинку спеша пережевывая...
И жизнь твоя - песенка неживая,
Темная,
камышовая.

1927

ЦЫГАНКИ

Не стоит десятки годов спустя
Словами себя опоганить,
Что снова цыганки
Грегочут, свистят
И топают сапогами.

Поют и запляшут -
Гуляет нога,
Ломая зеленые стебли...
И я вспоминаю
Шатры
И луга,
Повозки цыганок и степи...

Держите меня...
Это всё не пустяк...
Держите...
Спросите -
куда я?

Но снова и гикают, и свистят,
И врут про меня, гадая...

Среди обыденных людских племен
В Самаре, в Москве, в Ярославле
Я буду богат, -
И я буду умен,
И буду навеки прославлен...
Прекрасная радость
И ласковый стыд, -
Как жить хорошо на свете!..
Гадалка, прости,
Мы не очень просты,
И мы не зеленые дети.
А наше житье -
Не обед, не кровать, -
К чему мне такие враки?
Я часто от голода околевать
Учился у нашей собаки.
Напрасно, цыганка, трясешь головой.
А завтра...
Айда спозаранок...
Я уйду с толпой цыганок
За кибиткой кочевой.

Погуляем мы на свете,
Молодая егоза,
Поглядим, как звезды светят
И восточные глаза.

Чтобы пели,
Чтобы пили, -
На поляне визг, -
Под гитару бы любили
На поляне вдрызг,

И подковками звеня,
Не ушла бы от меня...
Вы знаете?
Это теперь - пустяк,
Но чудятся тройки и санки,
Отчаянно гикают и свистят,
И любят меня цыганки.

<1928>

МУЗЕЙ ВОЙНЫ

Вот послушай меня, отцовская
сила, сивая борода.
Золотая,
синяя,
Азовская,
завывала, ревела орда.
Лошадей задирая, как волки,
батыри у Батыя на зов
у верховья ударили Волги,
налетая от сильных низов.
Татарин,
конечно,
верн_а_ твоя
обожженная стрела,
лепетала она, пернатая,
неминуемая была.
Игого,
лошадиное иго -
только пепел шипел на кустах,
скрежетала литая верига
у боярина на костях.
Но уже запирая терем
и кончая татарскую дань,
царь Иван Васильевич зверем
наказал
наступать
на Казань.

Вот послушай, отцовская сила,
сивая твоя борода,
как метелями заносило
все шляхетские города.
Голытьбою,
нелепой гульбою,
матка бозка и пан_о_ве,
с ним бедовати -
с Тарасом Бульбою -
восемь весен
и восемь зим.

И колотят копытами в поле,
городишки разносят в куски,
вот высоких насилуют полек,
вырезая ножами соски.
Но такому налету не рады,
отбивают у вас казаки,
визжат веселые сынки,
и, как барышник, звонок, рыж,
поет по кошелям барыш.

А водка хлещет четвертями,
коньяк багровый полведра,
и черти с длинными когтями
ревут и прыгают с утра.
На пьяной ярмарке,
на пышной -
хвастун,
бахвал,
кудрями рыж -
за всё,
за барышню барышник,
конечно, отдает барыш.
И улетает с табунами,
хвостами плещут табуны
над сосунками,
над полями,
над появлением луны.
Так не зачти же мне в обиду,
что распрощался я с тобой,
что упустил тебя из виду,
кулак,
барышник,
конобой.
И где теперь твои стоянки,
магарычи,
со свистом клич?
И на какой такой гулянке
тебя ударил паралич?

Ты отошел в сырую землю,
глаза свои закрыл навек,
и я тебя
как сон приемлю -
ты умер.
Старый человек.

<1928>

* * *

Похваляясь любовью недолгой...

Похваляясь любовью недолгой,
растопыривши крылышки в ряд,
по ночам, застывая над Волгой,
соловьи запевают не в лад.

Соловьи, над рекой тараторя,
разлетаясь по сторонам,
города до Каспийского моря
называют по именам.

Ни за что пропадает кустарь в них,
ложки делает, пьет вино.
Перебитый в суставах кустарник
ночью рушится на окно.

Звезды падают с ребер карнизов,
а за городом, вдалеке, -
тошнотворный черемухи вызов,
весла шлепают на реке.

Я опять повстречаю ровно
в десять вечера руки твои.
Про тебя, Александра Петровна,
заливают вовсю соловьи.

Ты опустишь тяжелые веки,
пропотевшая,
тяжко дыша...
Погляди -
мелководные реки
машут перьями камыша.

Александра Петровна,
послушай, -
эта ночь доведет до беды,
придавившая мутною тушей
наши крошечные сады.

Двинут в берег огромные бревна
с грозной песней плотовщики.
Я умру, Александра Петровна,
у твоей побледневшей щеки.

. . . . . . . . . . . . . . .
Но ни песен, ни славы, ни горя,
только плотная ходит вода,
и стоят до Каспийского моря,
засыпая вовсю, города.

Февраль 1929

НАЧАЛО ЗИМЫ

Довольно.
Гремучие сосны летят,
метель нависает, как пена,
сохатые ходят,
рогами стучат,
в тяжелом снегу по колено.

Опять по курятникам лазит хорек,
копытом забита дорога,
седые зайчихи идут поперек
восточного, дальнего лога.
Оббитой рябины
последняя гроздь,
последние звери -
широкая кость,
высоких рогов золотые концы,
декабрьских метелей заносы,
шальные щеглы,
голубые синцы,
девчонок отжатые косы...

Поутру затишье,
и снег лиловатый
мое окружает жилье,
и я прочищаю бензином и ватой
центрального боя ружье.

1929

ЛЕС

Деревья, кустарника пропасть,
болотная прорва, овраг...
Ты чувствуешь -
горе и робость
тебя окружают...
и мрак.

Ходов не давая пронырам,
у самой качаясь луны,
сосновые лапы над миром,
как сабли, занесены.

Рыдают мохнатые совы,
а сосны поют о другом -
бок о бок стучат, как засовы,
тебя запирая кругом.

Тебе, проходимец, судьбою,
дорогой - болота одни;
теперь над тобой, под тобою
гадюки, гнилье, западни.

Потом, на глазах вырастая,
лобастая волчья башка,
лохматая, целая стая
охотится исподтишка.

И старая туша, как туча,
как бурей отбитый карниз,
ломая огромные сучья,
медведь обрывается вниз.

Ни выхода нет, ни просвета,
и только в шерсти и зубах
погибель тяжелая эта
идет на тебя на дыбах.

Деревья клубятся клубами -
ни сна,
ни пути,
ни красы,
и ты на зверье над зубами
свои поднимаешь усы.

Ты видишь прижатые уши,
свинячьего глаза свинец,
шатанье слежавшейся туши,
обсосанной лапы конец.

Последние два шага,
последние два шага...

И грудь перехвачена жаждой,
и гнилостный ветер везде,
и старые сосны -
над каждой
по страшной пылает звезде.

1929

ЛЕСНОЙ ПОЖАР

Июлю месяцу не впервой
давить меня тяжелой пятой,
ловить меня, окружая травой,
томить меня духотой.

Я вижу, как лопнула кожура
багровых овощей, -
на черное небо пошла жара,
ломая уклад вещей.

Я задыхаюсь в час ночной
и воду пью спеша,
луна - как белый надо мной
каленый край ковша.

Я по утрам ищу... увы...
подножный корм коню -
звон кругом
от лезвий травы,
высохшей на корню.

И вот
начинает течь смола,
обваривая мух,
по ночам выходит из-за угла
истлевшей падали дух.
В конце концов
половина зари
отваливается, дрожа,
болото кипит -
на нем пузыри,
вонючая липкая ржа, -
и лес загорается.
Дует на юг,
поглубже в лес ветерок,
дубам и осинам
приходит каюк -
трескучей погибели срок.

Вставай,
поднимайся тогда,
ветлугай,
с водою иди на огонь,
туши его,
задуши,
напугай,
гони дымок и вонь.
Копай топорами широкие рвы,
траву губи на корню,
чтобы нельзя по клочьям травы
дальше лететь огню.
Чтобы между сосновых корней
с повадкой лесного клеща
маленькое семейство огней
не распухало, треща.

Вставай,
поднимайся -
и я за тобой,
последний леса жилец,
иду вперед с опаленной губой
и падаю наконец.
Огонь проходит сквозь меня.

Я лег на пути огня,
и падает на голову головня,
смердя,
клокоча
и звеня.
Вот так прожить
и так умереть,
истлеть, рассыпаясь в прах,
золою лежать
и только шипеть,
пропеть не имея прав.

И новые сосны взойдут надо мной,
взметнут свою красу,
я тлею и знаю -
всегда под сосной,
всегда живу в лесу.

1929

ДЕД

Что же в нем такого -
в рваном и нищем?
На подбородке - волос кусты,
от подбородка разит винищем,
кислыми щами
на полверсты.

В животе раздолье -
холодно и пусто,
как большая осень
яровых полей...
Нынче - капуста,
завтра - капуста,
послезавтра - тех же щей
да пожиже влей.

В результате липнет тоска, как зараза,
плачем детей
и мольбою жены,
на прикрытье бедности
деда Тараса
господом богом
посланы штаны.
У людей, как у людей, -
летом тянет жилы
русский, несуразный, дикий труд,
чтобы зимою со спокоем жили -
с печки на полати, обычный маршрут.

Только дед от бедности
ходит - руки за спину,
смотрит на соседей:
чай да сахар,
хлеб да квас... -
морду синеватую, тяжелую, заспанную
морду выставляя напоказ.

Он идет по первому порядку деревни -
на дорогу ссыпано золото осин.
- Где мои соседи?
- В поле, на дворе они,
Якова Корнилова разнесчастный сын.

И тебе навстречу,
жирами распарена,
по первому порядку своих деревень
выплывает туша розовая барина -
цепка золотая по жилету, как ремень.

Он глядит зелеными зернышками мака,
он бормочет - барин - раздувая нос:
- Здравствуй, нерадивая собака,
пес...

Это злобу внука,
ненависть волчью
дед поднимает в моей крови,
на пустом животе ползая за сволочью:
- Божескую милость собаке яви...

Я ее, густую, страшной песней вылью
на поля тяжелые,
в черный хлеб и квас,
чтобы встал с колен он,
весь покрытый пылью,
нерадивый дед мой -
Корнилов Тарас.

1930

КАЧКА НА КАСПИЙСКОМ МОРЕ

За кормою вода густая -
солона она, зелена,
неожиданно вырастая,
на дыбы поднялась она,
и, качаясь, идут валы
от Баку
до Махачкалы.

Мы теперь не поем, не спорим -
мы водою увлечены;
ходят волны Каспийским морем
небывалой величины.

А потом -
затихают воды -
ночь каспийская,
мертвая зыбь;
знаменуя красу природы,
звезды высыпали, как сыпь;
от Махачкалы
до Баку
луны плавают на боку.

Я стою себе, успокоясь,
я насмешливо щурю глаз -
мне Каспийское море по пояс,
нипочем...
Уверяю вас.

Нас не так на земле качало,
нас мотало кругом во мгле -
качка в море берет начало,
а бесчинствует на земле.
Нас качало в казачьих седлах,
только стыла по жилам кровь,
мы любили девчонок подлых -
нас укачивала любовь.

Водка, что ли, еще?
И водка -
спирт горячий,
зеленый,
злой;
нас качало в пирушках вот как -
с боку на бок
и с ног долой...

Только звезды летят картечью,
говорят мне:
- Иди, усни...
Дом, качаясь, идет навстречу,
сам качаешься, черт возьми...

Стынет соль
девятого пота
на протравленной коже спины,
и качает меня работа
лучше спирта
и лучше войны.

Что мне море?
Какое дело -
мне до этой
зеленой беды?

Соль тяжелого, сбитого тела
солонее морской воды.
Что мне (спрашиваю я), если
наши зубы,
как пена, белы -
и качаются наши песни
от Баку
до Махачкалы.

1930
Каспийское море - Волга

РЕЗЮМЕ
(Из цикла путевых стихов
"Апшеронский полуостров")

Из Баку уезжая,
припомню, что видел
я - поклонник работы,
войны и огня.
В храме огнепоклонников
огненный идол
почему-то
не интересует меня.

Ну - разводят огонь,
бьют башкою о камень,
и восходит огонь
кверху,
дымен, рогат.
- Нет! - кричу про другой,
что приподнят руками
и плечами
бакинских ударных бригад.

Не царица Тамара,
поющая в замке,
а тюрчанки, встающие
в общий ранжир.
Я узнаю повсюду их
по хорошей осанке,
по тому, как синеют
откинутые паранджи.

И, тоску отметая,
заикнешься, товарищи, разве
про усталость, про то,
что работа не по плечам?
Черта с два!
Это входит Баку в Закавказье,
в Закавказье, отбитое у англичан.

1930-1931

Корнилов Б. П. Стихотворения. Поэмы / Сост. С. В. Музыченко. М., "Советская Россия", 1991. (Поэтическая Россия).

antrio.ru

Прутков Козьма Петрович - стихи

Прутков Козьма Петрович

Стихотворения

МОЙ ПОРТРЕТ

Когда в толпе ты встретишь человека,
Который наг; 1].
Чей лоб мрачней туманного Казбека,
Неровен шаг;
Кого власы подъяты в беспорядке;
Кто, вопия,
Всегда дрожит в нервическом припадке, -
Знай: это я!
Кого язвят со злостью вечно новой,
Из рода в род;
С кого толпа венец его лавровый
Безумно рвет;
Кто ни пред кем спины не клонит гибкой, -
Знай: это я!..
В моих устах спокойная улыбка,
В груди - змея!

1] Вариант: "На коем фрак". Примечание К. Пруткова.

НЕЗАБУДКИ И ЗАПЯТКИ

Басня

Трясясь Пахомыч на запятках,
Пук незабудок вез с собой;
Мозоли натерев на пятках,
Лечил их дома камфарой.
Читатель! в басне сей откинув незабудки,
Здесь помещенные для шутки,
Ты только это заключи:
Коль будут у тебя мозоли,
То, чтоб избавиться от боли,
Ты, как Пахомыч наш, их камфарой лечи.

ЧЕСТОЛЮБИЕ

Дайте силу мне Самсона;
Дайте мне Сократов ум;
Дайте легкие Клеона,
Оглашавшие форум;
Цицерона красноречье,
Ювеналовскую злость,
И Эзопово увечье,
И магическую трость!
Дайте бочку Диогена;
Ганнибалов острый меч,
Что за славу Карфагена
Столько вый отсек от плеч!
Дайте мне ступню Психеи,
Сапфы женственной стишок,
И Аспазьины затеи,
И Венерин поясок!
Дайте череп мне Сенеки;
Дайте мне Вергильев стих -
Затряслись бы человеки
От глаголов уст моих!
Я бы, с мужеством Ликурга,
Озираяся кругом,
Стогны все Санкт-Петербурга
Потрясал своим стихом!
Для значения инова
Я исхитил бы из тьмы
Имя славное Пруткова,
Имя громкое Козьмы!

КОНДУКТОР И ТАРАНТУЛ

Басня

В горах Гишпании тяжелый экипаж
С кондуктором отправился в вояж.
Гишпанка, севши в нем, немедленно заснула;
А муж ее меж тем, увидя тарантула,
Вскричал: "Кондуктор, стой!
Приди скорей! ах, боже мой!"
На крик кондуктор поспешает
И тут же веником скотину выгоняет,
Примолвив: "Денег ты за место не платил!" -
И тотчас же- его пятою раздавил.
Читатель! разочти вперед свои депансы 1],
Чтоб даром не дерзать садиться в дилижансы,
И норови, чтобы отнюдь
Без денэг не пускаться в путь;
Не то случится и с тобой, что с насекомым,
Тебе знакомым.

1] издержки, расходы (от франц. depenses).

ПОЕЗДКА В КРОНШТАДТ

Посвящено сослуживцу моему
по министерству финансов,
г. Бенедиктову

Пароход летит стрелою,
Грозно мелет волны в прах
И, дымя своей трубою,
Режет след в седых волнах.
Пена клубом. Пар клокочет.
Брызги перлами летят.
У руля матрос хлопочет.
Мачты в воздухе торчат.
Вот находит туча с юга,
Все чернее и черней...
Хоть страшна на суше вьюга,
Но в морях еще страшней!
Гром гремит, и молньи блещут.
Мачты гнутся, слышен треск...
Волны сильно в судно хлещут...
Крики, шум, и вопль, и плеск!
На носу один стою я 1],
И стою я, как утес.
Морю песни в честь пою я,
И пою я не без слез.
Море с ревом ломит судно.
Волны пенятся кругом.
Но и судну плыть нетрудно
С Архимедовым винтом.
Вот оно уж близко к цели.
Вижу, - дух мой объял страх!
Ближний след наш еле-еле,
Еле видится в волнах...
А о дальнем и помину,
И помину даже нет;
Только водную равнину,
Только бури вижу след!..
Так подчас и в нашем мире:
Жил, писал поэт иной,
Звучный стих ковал на лире
И - исчез в волне мирской!..
Я мечтал. Но смолкла буря;
В бухте стал наш пароход.
Мрачно голову понуря,
Зря на суетный народ:
"Так, - подумал я, - на свете
Меркнет светлый славы путь;
Ах, ужель я тоже в Лете
Утону когда-нибудь?!"

1] Здесь, конечно, разумеется нос парохода, а не поэта; читатель сам мог
бы догадаться об этом. Примечание К. Пруткова

МОЕ ВДОХНОВЕНИЕ

Гуляю ль один я по Летнему саду 1],
В компанье ль с друзьями по парку хожу,
В тени ли березы плакучей присяду,
На небо ли молча с улыбкой гляжу -
Все дума за думой в главе неисходно,
Одна за другою докучной чредой,
И воле в противность и с сердцем несходно,
Теснятся, как мошки над теплой водой!
И, тяжко страдая душой безутешной,
Не в силах смотреть я на свет и людей:
Мне свет представляется тьмою кромешной;
А смертный - как мрачный, лукавый злодей!
И с сердцем незлобным и с сердцем смиренным,
Покорствуя думам, я делаюсь горд;
И бью всех и раню стихом вдохновенным,
Как древний Атилла, вождь дерзостных орд...
И кажется мне, что тогда я главою
Всех выше, всех мощью духовной сильней,
И кружится мир под моею пятою,
И делаюсь я все мрачней и мрачней!..
И, злобы исполнясь, как грозная туча,
Стихами я вдруг над толпою прольюсь:
И горе подпавшим под стих мой могучий!
Над воплем страданья я дико смеюсь.

1] Считаем нужным объяснить для русских провинциалов и для иностранцев,
что здесь разумеется так называемый "Летний сад" в С.-Петербурге.
Примечание К. Пруткова.

ЦАПЛЯ И БЕГОВЫЕ ДРОЖКИ

Басня

На беговых помещик ехал дрожках.
Летела цапля; он глядел.
"Ах! почему такие ножки
М мне Зевес не дал в удел?"
А цапля тихо отвечает:
"Не знаешь ты, Зевес то знает!"
Пусть баснь сию прочтет всяк строгий семьянин:
Коль ты татарином рожден, так будь татарин;
Коль мещанином - мещанин,
А дворянином - дворянин.
Но если ты кузнец и захотел быть барин,
То знай, глупец,
Что, наконец,
Не только не дадут тебе те длинны ножки,
Но даже отберут коротенькие дрожки.

ЮНКЕР ШМИДТ

Вянет лист. Проходит лето.
Иней серебрится...
Юнкер Шмидт из пистолета
Хочет застрелиться.
Погоди, безумный, снова
Зелень оживится!
Юнкер Шмидт! честное слово,
Лето возвратится!

РАЗОЧАРОВАНИЕ

Я. П. Полонскому

Поле. Ров. На небе солнце.
А в саду, за рвом, избушка.
Солнце светит. Предо мною
Книга, хлеб и пива кружка.
Солнце светит. В клетках птички.
Воздух жаркий. Вкруг молчанье.
Вдруг проходит прямо в сена
Дочь хозяйкина, Маланья.
Я иду за нею следом.
Выхожу я также в сенцы;
Вижу: дочка на веревке
Расстилает полотенцы.
Говорю я ей с упреком:
"Что ты мыла? не жилет ли?
И зачем на нем не шелком,
Ниткой ты подшила петли?"
А Маланья, обернувшись,
Мне со смехом отвечала:
Ну так что ж, коли не шелком?
Я при вас ведь подшивала!"
И затем пошла на кухню.
Я туда ж за ней вступаю.
Вижу: дочь готовит тесто
Для обеда к караваю.
Обращаюсь к пей с упреком:
"Что готовишь? не творог ли?"
"Тесто к караваю". - "Тесто?"
"Да; вы, кажется, оглохли?"
И, сказавши, вышла в садик.
Я туда ж, взяв пива кружку.
Вижу: дочка в огороде
Рвет созревшую петрушку.
Говорю опять с упреком:
"Что нашла ты? уж не гриб ли?"
"Все болтаете пустое!
Вы и так, кажись, охрипли".
Пораженный замечаньем,
Я подумал: "Ах, Маланья!
Как мы часто детски любим
Недостойное вниманья!"

ЭПИГРАММА N 1

"Вы любите ли сыр?" - спросили раз ханжу.
"Люблю, - он отвечал, - я вкус в нем нахожу".

ЧЕРВЯК И ПОПАДЬЯ

Басня

Однажды к попадье заполз червяк за шею;
И вот его достать велит она лакею.
Слуга стал шарить попадью...

"Но что ты делаешь?!" - "Я червяка давлю".
Ах, если уж заполз к тебе червяк за шею,
Сама его дави и не давай лакею.

АКВИЛОН

В память г. Бенедиктову

С сердцем грустным, с сердцем полным
Дувр оставивши, в Кале
Я по ярым, гордым волнам
Полетел на корабле.
То был плаватель могучий,
Крутобедрый гений вод,
Трехмачтовый град пловучий,
Стосаженный скороход.
Он, как конь донской породы,
Шею вытянув вперед,
Грудью сильной режет воды,
Грудью смелой в волны прет.
И, как сын степей безгранных,
Мчится он поверх пучин
На крылах своих пространных,
Будто влажный сарацин.
Гордо волны попирает
Моря страшный властелин,
И чуть-чуть не досягает
Неба чудный исполин.
Но вот-вот уж с громом тучи
Мчит Борей с полнощных стран.
Укроти свой бег летучий,
Вод соленых ветеран!..
Нет! гигант грозе не внемлет;
Не страшится он врага.
Гордо голову подъемлет,
Вздулись верви и бока,
И бегун морей высокий
Волнорежущую грудь
Пялит в волны и широкий
Прорезает в море путь.
Восшумел Борей сердитый,
Раскипелся, восстонал;
И, весь пеною облитый,
Набежал девятый вал.
Великан наш накренился,
Бортом воду зачерпнул;
Парус в море погрузился;
Богатырь наш потонул...
И страшный когда-то ристатель морей
Победную выю смиренно склоняет;
И с дикою злобой свирепый Борей
На жертву тщеславья взирает.
И мрачный, как мрачные севера ночи,
Он молвит, насупивши брови на очи:
"Все водное - водам, а смертное - смерти;
Все влажное - влагам, а твердое - тверди!"
И, послушные веленьям,
Ветры с шумом понеслись,
Парус сорвали в мгновенье;
Доски с трескам сорвались.
И все смертные уныли,
Сидя в страхе на досках,
И неволею поплыли,
Колыхаясь на волнах.
Я один, на мачте сидя,
Руки мощные скрестив,
Ничего кругом не видя,
Зол, спокоен, молчалив.
И хотел бы я во гневе,
Морю грозному в укор,
Стих, в моем созревшем чреве,
Изрыгнуть, водам в позор!
Но они с немой отвагой,
Мачту к берегу гоня,
Лишь презрительною влагой
Дерзко плескают в меня.
И вдруг, о спасенье своем помышляя,
Заметив, что боле не слышен уж гром,
Без мысли, но с чувством на влагу взирая,
Я гордо стал править веслом.

ЖЕЛАНИЯ ПОЭТА

Хотел бы я тюльпаном быть,
Парить орлом по поднебесью,
Из тучи ливнем воду лить
Иль волком выть по перелесью.
Хотел бы сделаться сосною,
Былинкой в воздухе летать,
Иль солнцем землю греть весною,
Иль в роще иволгой свистать.
Хотел бы я звездой теплиться,
Взирать с небес на дольний мир,
В потемках по небу скатиться,
Блистать, как яхонт иль сапфир.
Гнездо, как пташка, вить высоко,
В саду резвиться стрекозой,
Кричать совою одиноко,
Греметь в ушах ночной грозой...
Как сладко было б на свободе
Свой образ часто так менять
И, век скитаясь по природе,
То утешать, то устрашать!

ПАМЯТЬ ПРОШЛОГО

Как будто из Гейне

Помню я тебя ребенком,
Скоро будет сорок лет;
Твой передничек измятый,
Твой затянутый корсет.
Было в нем тебе неловко;
Ты сказала мне тайком:
"Распусти корсет мне сзади;
Не могу я бегать в нем".
Весь исполненный волненья,
Я корсет твой развязал...
Ты со смехом убежала,
Я ж задумчиво стоял.

РАЗНИЦА ВКУСОВ

Басня

Казалось бы, ну как не знать
Иль не слыхать
Старинного присловья,
Что спор о вкусах - пустословье?
Однако ж раз, в какой-то праздник,
Случилось так, что с дедом за столом,
В собрании гостей большом,
О вкусах начал спор его же внук, проказник.
Старик, разгорячась, сказал среди обеда:
"Щенок! тебе ль порочить деда?
Ты молод: все тебе и редька и свинина;
Глотаешь в день десяток дынь;
Тебе и горький хрен - малина,
А мне и бланманже - полынь!"
Читатель! в мире так устроено издавна:
Мы разнимся в судьбе,
Во вкусах и подавно;
Я это басней пояснил тебе.
С ума ты сходишь от Берлина;
Мне ж больше нравится Медынь.
Тебе, дружок, и горький хрен - малина,
А мне и бланманже - полынь.

ПИСЬМО ИЗ КОРИНФА

Древнее греческое
Посвящено г. Щербине

Я недавно приехал в Коринф.
Вот ступени, а вот колоннада.
Я люблю здешних мраморных нимф
И истмийского шум водопада.
Целый день я на солнце сижу.
Трусь елеем вокруг поясницы.
Между камней паросских слежу
За извивом слепой медяницы.
Померанцы растут предо мной,
И на них в упоенье гляжу я.
Дорог мне вожделенный покой.
"Красота! красота!" - все твержу я.
А на землю лишь спустится ночь,
Мы с рабыней совсем обомлеем...
Всех рабов высылаю я прочь
И опять натираюсь елеем.

Романс /На мягкой кровати.../

На мягкой кровати
Лежу я один.
В соседней палате
Кричит армянин.
Кричит он и стонет,
Красотку обняв,
И голову клонит;
Вдруг слышно: пиф-паф!..
Упала девчина
И тонет в крови...
Донской казачина
Клянется в любви...
А в небе лазурном
Трепещет луна;
И с шнуром мишурным
Лишь шапка видна.
В соседней палате
Замолк армянин.
На узкой кровати
Лежу я один.

ДРЕВНИЙ ПЛАСТИЧЕСКИЙ ГРЕК

Люблю тебя, дева, когда золотистый
И солнцем обпитый ты держишь лимон,
И юноши зрю подбородок пушистый
Меж листьев аканфа и белых колонн.
Красивой хламиды тяжелые складки
Упали одна за другой...
Так в улье шумящем вкруг раненой матки
Снует озабоченный рой.

ПОМЕЩИК И САДОВНИК

Басня

Помещику однажды в воскресенье
Поднес презент его сосед.
То было некое растенье,
Какого, кажется, в Европе даже нет.
Помещик посадил его в оранжерею;
Но как он сам не занимался ею
(Он делом занят был другим:
Вязал набрюшники родным),
То раз садовника к себе он призывает
И говорит ему: "Ефим!
Блюди особенно ты за растеньем сим;
Пусть хорошенько прозябает".
Зима настала между тем.
Помещик о своем растенье вспоминает
И так Ефима вопрошает:
"Что? хорошо ль растенье прозябает?"
"Изрядно, - тот в ответ, - прозябло уж совсем!"]
Пусть всяк садовника такого нанимает,
Который понимает,
Что значит слово "прозябает".

БЕЗВЫХОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

г. Аполлону Григорьеву,
по поводу статей его в "Москвитянине"
1850-х годов

Толпой огромною стеснилися в мой ум
Разнообразные, удачные сюжеты,
С завязкой сложною, с анализом души
И с патетичною, загадочной развязкой.
Я думал в "миртавой поэме" их развить,
В большом, посредственном иль в маленьком
масштабе.
И уж составил план. И к миросозерцанью
Высокому свой ум стараясь приучить,
Без задней мысли, я к простому пониманью
Обыденных основ стремился всей душой.
Но, верный новому в словесности ученью,
Другим последуя, я навсегда отверг:
И личности протест, и разочарованье,
Теперь дешевое, и модный ггаш дендизм,
И без основ борьбу, страданья без исхода,
И антипатии болезненной причуды!
А чтоб не впасть в абсурд, изгнал
экстравагантность...

Очистив главную творения идею
От ей несвойственных и пошлых положений,
Уж разменявшихся на мелочь в наше время,
Я отстранил и фальшь и даже форсировку
И долго изучал без устали, с упорством
Свое, в изгибах разных, внутреннее "Я".

Затем, в канву избравши фабулу простую,
Я взгляд установил, чтоб мертвой копировкой
Явлений жизненных действительности грустной
Наносный не внести в поэму элемент.

И технике пустой не слишком предаваясь,
Я тщился разъяснить творения процесс
И "слово новое" сказать в своем созданье!..
С задатком опытной практичности житейской,
С запасом творческих и правильных начал,
С избытком сил души и выстраданных чувств,
На данные свои взирая объективно,
Задумал типы я и идеал создал;

Изгнал все частное и индивидуальность;
И очертил свой путь, и лица обобщил;
И прямо, кажется, к предмету я отнесся;
И, поэтичнее его развить хотев,
Характеры свои зараней обусловил;
Но разложенья вдруг нечаянный момент
Настиг мой славный план, и я вотще стараюсь
Хоть точку в сей беде исходную найти!

В АЛЬБОМ
КРАСИВОЙ ЧУЖЕСТРАНКЕ

Написано в Москве

Вокруг тебя очарованье;
Ты бесподобна. Ты мила.
Ты силой чудной обаянья
К себе поэта привлекла.
Но он любить тебя не может:
Ты родилась в чужом краю,
И он охулки не положит,
Любя тебя, на честь свою.

СТАН И ГОЛОС

Басня

Хороший стан, чем голос звучный,
Иметь приятней во сто крат.
Вам это пояснить я басней рад.
Какой-то становой, собой довольно тучный,
Надевши ваточный халат,
Присел к открытому окошку
И молча начал гладить кошку.
Вдруг голос горлицы внезапно услыхал...
"Ах, если б голосом твоим я обладал, -
Так молвил пристав, - я б у тещи
Приятно пел в тенистой роще
И сродников своих пленял и услаждал!"
А горлица на то головкой покачала
И становому так, воркуя, отвечала:
"А я твоей завидую судьбе:
Мне голос дан, а стан тебе".

ОСАДА ПАМБЫ

Романсеро,
с испанского

Девять лет дон Педро Гомец,
По прозванью Лев Кастильи,
Осаждает замок Памбу,
Молоком одним питаясь.
И все войско дона Педра,
Девять тысяч кастильянцев,
Все, по данному обету,
Не касаются мясного,
Ниже хлеба не снедают;
Пьют одно лишь молоко.
Всякий день они слабеют,
Силы тратя по-пустому.
Всякий день дон Педро Гомец
О своем бессилье плачет,
Закрываясь епанчою.
Настает уж год десятый.
Злые мавры торжествуют;
А от войска дона Педра
Налицо едва осталось
Девятнадцать человек.
Их собрал дон Педро Гомец
И сказал им: "Девятнадцать!
Разовьем свои знамена,
В трубы громкие взыграем
И, ударивши в литавры,
Прочь от Памбы мы отступим
Без стыда и без боязни.
Хоть мы крепости не взяли,
Но поклясться можем смело
Перед совестью и честью:
Не нарушили ни разу
Нами данного обета, -
Целых девять лет не ели,
Ничего не ели ровно,
Кроме только молока!"
Ободренные сей речью,
Девятнадцать кастильянцев,
Все, качаяся на седлах,
В голос слабо закричали:
Sancto Jago Compostello! 1]
Честь и слава дону Педру,
Честь и слава Льву Кастильи!"
А каплан его Диего
Так сказал себе сквозь зубы:
"Если б я был полководцем,
Я б обет дал есть лишь мясо,
Запивая сантуринским".
И, услышав то, дон Педро
Произнес со громким смехом:
"Подарить ему барана;
Он изрядно подшутил".

1] Святой Иаков Компостельский! (исп.)

ЭПИГРАММА N II

Раз архитектор с птичницей спознался.
И что ж? - в их детище смешались две натуры:
Сын архитектора - он строить покушался,
Потомок птичницы - он строил только "куры".

ДОБЛЕСТНЫЕ СТУДИОЗУСЫ

Как будто из Гейне

Фриц Вагнер, студьозус из Иены,
Из Бонна Иеронимус Кох
Вошли в кабинет мой с азартом,
Вошли, не очистив сапог.

"Здорово, наш старый товарищ!
Реши поскорее наш спор:
Кто доблестней: Кох или Вагнер?" -
Спросили с бряцанием шпор.

"Друзья! вас и в Иене и в Бонне
Давно уже я оценил.
Кох логике славно учился,
А Вагнер искусно чертил".

Ответом моим недовольны?
"Решай поскорее наш спор!" -
Они повторили с азартом
И с тем же бряцанием шпор.

Я комнату взглядом окинул
И, будто узором прельщен,
"Мне нравятся очень... обои!" -
Сказал им и выбежал вон.

Понять моего каламбура
Из них ни единый не мог,
И долго стояли в раздумье
Студьозусы Вагнер и Кох.

ШЕЯ

Моему сослуживцу г. Бенедиктову

Шея девы - наслажденье;
Шея - снег, змея, нарцисс;
Шея - ввысь порой стремленье;
Шея - склон порою вниз.
Шея - лебедь, шея - пава,
Шея - нежный стебелек;
Шея - радость, гордость, слава;
Шея - мрамора кусок!..
Кто тебя, драгая шея,
Мощной дланью обоймет?
Кто тебя, дыханьем грея,
Поцелуем пропечет?
Кто тебя, крутая выя,
До косы от самых плеч,
В дни июля огневые
Будет с зоркостью беречь:
Чтоб от солнца, в зной палящий,
Не покрыл тебя загар;
Чтоб поверхностью блестящей-
Не пленился злой комар;
Чтоб черна от черной пыли
Ты не сделалась сама;
Чтоб тебя не иссушили
Грусть, и ветры, и зима?!

ПОМЕЩИК И ТРАВА

Басня

На родину со службы воротясь,
Помещик молодой, любя во всем успехи,
Собрал своих крестьян:
"Друзья, меж нами связь -
Залог утехи;
Пойдемте же мои осматривать поля!"
И, преданность крестьян сей речью воспаля,
Пошел он с ними купно.
"Что ж здесь мое?" - "Да все, - ответил голова. -
Вот Тимофеева трава..."
"Мошенник! - тот вскричал, - ты поступил
преступно!
Корысть мне недоступна;
Чужого не ищу; люблю свои права!
Мою траву отдать, конечно, пожалею;
Но эту возвратить немедля Тимофею!"
Оказия сия, по мне, уж не нова.
Антонов есть огонь, но нет того закону,
Чтобы всегда огонь принадлежал Антону.

НА ВЗМОРЬЕ

На взморье, у самой заставы,
Я видел большой огород.
Растет там высокая спаржа;
Капуста там скромно растет.
Там утром всегда огородник
Лениво проходит меж гряд;
На нем неопрятный передник;
Угрюм его пасмурный взгляд.
Польет он из лейки капусту;
Он спаржу небрежно польет;
Нарежет зеленого луку
И после глубоко вздохнет.
Намедни к нему подъезжает
Чиновник на тройке лихой.
Он в теплых, высоких галошах,
На шее лорнет золотой.
"Где дочка твоя?" - вопрошает
Чиновник, прищурясь в лорнет,
Но, дико взглянув, огородник
Махнул лишь рукою в ответ.
И тройка назад поскакала,
Сметая с капусты росу...
Стоит огородник угрюмо
И пальцем копает в носу.

КАТЕРИНА

Quousque tandem, Catilina,
abutere patientia nostra?
Цицерон

"При звезде, большого чипа,
Я отнюдь еще не стар...
Катерина! Катерина!"
"Вот, несу вам самовар".
"Настоящая картина!"
"На стене, что ль? это где?"
"Ты картина, Катерина!"
"Да, в препорцию везде".
"Ты девица; я мужчина..."
"Ну, так что же впереди?"
"Точно уголь, Катерина,
Что-то жжет меня в груди!"
"Чай горяч, вот и причина".
"А зачем так горек чай,
Объясни мне, Катерина?"
"Мало сахару, я, чай?"
"Словно нет о нем помина!"
"А хороший рафинад".
"Горько, горько, Катерина,
Жить тому, кто не женат!"
"Как монахи все едино,
Холостой ли, иль вдовец!"
"Из терпенья, Катерина,
Ты выводишь наконец!!"

НЕМЕЦКАЯ БАЛЛАДА

Барон фон Гринвальдус,
Известный в Германьи,
В забралах и в латах,
На камне пред замком,
Пред замком Амальи,
Сидит принахмурясь;
Сидит и молчит.
Отвергла Амалья
Баронову руку!..
Барон фон Гринвальдус
От замковых окон
Очей не отводит
И с места не сходит;
Не пьет и не ест.
Года за годами...
Бароны воюют,
Бароны пируют...
Барон фон Гринвальдус,
Сей доблестный рыцарь,
Все в-той же позицьи
На камне сидит.

ЧИНОВНИК И КУРИЦА

Басня

Чиновник толстенький, не очень молодой,
По улице, с бумагами под мышкой,
Потея и пыхтя и мучимый одышкой,
Бежал рысцой.
На встречных он глядел заботливо и странно,
Хотя не видел никого.
И колыхалася на шее у него,
Как маятник, с короной Анна.
На службу он спешил, твердя себе: "Беги,
Скорей беги! Ты знаешь,
Что экзекутор наш с той и другой ноги
Твои в чулан упрячет сапоги,
Коль ты хотя немножко опоздаешь!"
Он все бежал. Но вот
Вдруг слышит голос из ворот:
"Чиновник! окажи мне дружбу;
Скажи, куда несешься ты?" - "На службу!"
"Зачем не следуешь примеру моему,
Сидеть в спокойствии? признайся напоследок!"
Чиновник, курицу узревши этак
Сидящую в лукошке, как в дому,
Ей отвечал: "Тебя увидя,
Завидовать тебе не стану я никак;
Несусь я, точно так,
Но двигаюсь вперед; а ты несешься сидя!"

Разумный человек коль баснь сию прочтет,
То, верно, и мораль из оной извлечет.

ФИЛОСОФ В БАНЕ

С древнего греческого

Полно меня, Левконоя, упругою гладить
ладонью;
Полно по чреслам моим вдоль поясницы
скользить.
Ты позови Дискомета, ременно-обутого Тавра;
В сладкой работе твоей быстро он сменит тебя.
Опытен Тавр и силен; ему нипочем притиранья!
На спину вскочит как раз; в выю упрется пятой.
Ты же меж тем щекоти мне слегка безволосое темя;
Взрытый наукою лоб розами тихо укрась"

НОВОГРЕЧЕСКАЯ ПЕСНЬ

Спит залив. Эллада дремлет.
Под портик уходит мать
Сок гранаты выжимать...
Зоя! нам никто не внемлет!
Зоя, дай себя обнять!
Зоя, утренней порою
Я уйду отсюда прочь;
Ты смягчись, покуда ночь!
Зоя, утренней порою
Я уйду отсюда прочь..;
Пусть же вихрем сабля свищет!
Мне Костаки не судья!
Прав Костаки, прав и я!
Пусть же вихрем сабля свищет,
Мне Костаки не судья!
В поле брани Разорваки
Пал за вольность, как герой.
Бог с ним! рок его такой.
Но зачем же жив Костаки,
Когда в поле Разорваки
Пал за вольность, как герой?!
Видел я вчера в заливе
Восемнадцать кораблей;
Все без мачт и без рулей...
Но султана я счастливей;
Лей вина мне, Зоя, лей!
Лей, пока Эллада дремлет,
Пока тщетно тщится мать
Сок гранаты выжимать...
Зоя, нам никто не внемлет!
Зоя, дай себя обнять!

В АЛЬБОМ N. N.

Желанья вашего всегда покорный раб,
Из книги дней моих я вырву полстраницы
И в ваш альбом вклею... Вы знаете, я слаб
Пред волей женщины, тем более девицы.
Вклею!.. Но вижу я, уж вас объемлет страх!
Змеей тоски моей пришлось мне поделиться;
Не целая змея теперь во мне, но - ах! -
Зато по ползмеи в обоих шевелится.

ОСЕНЬ

С персидского, из Ибн-Фета

Осень. Скучно. Ветер воет.
Мелкий дождь по окнам льет.
Ум тоскует; сердце ноет;
И душа чего-то ждет.
И в бездейственном покое
Нечем скуку мне отвесть..г
Я не знаю: что такое?
Хоть бы книжку мне прочесть!

ЗВЕЗДА И БРЮХО

Басня

На небе, вечерком, светилася звезда.
Был постный день тогда:
Быть может, пятница, быть может, середа.
В то время по саду гуляло чье-то брюхо
И рассуждало так с собой,
Бурча и жалобно и глухо;
"Какой
Хозяин мой
Противный и несносный!
Затем, что день сегодня постный,
Не станет есть, мошенник, до звезды;
Не только есть - куды! - Не выпьет и ковша воды!..
Нет, право, с ним наш брат не сладит:
Знай бродит по саду, ханжа,
На мне ладони по ложа;
Совсем не кормит, только гладит".
Меж тем ночная тень мрачней кругом легла,
Звезда, прищурившись, глядит на край окольный;
То спрячется за колокольней;
То выглянет из-за угла,
То вспыхнет ярче, то сожмется,
Над животом исподтишка смеется...
Вдруг брюху ту звезду случилось увидать.
Ан хвать!
Она уж кубарем несется
С небес долой,
Вниз головой,
И падает, не удержав полета;
Куда ж? - в болото!
Как брюху быть? Кричит: "ахти!" да "ах!"
И ну ругать звезду в сердцах.
Но делать нечего: другой не оказалось,
И брюхо, сколько ни ругалось,
Осталось,
Хоть вечером, а натощак.
Читатель! басня эта
Нас учит не давать, без крайности, обета
Поститься до звезды,
Чтоб не нажить себе беды.
Но если уж пришло тебе хотенье
Поститься для душеспасенья,
То мой совет
(Я говорю из дружбы):
Спасайся, слова нет,
Но главное: не отставай от службы!
Начальство, день и ночь пекущеесь о нас,
Коли сумеешь ты прийтись ему по нраву,
Тебя, конечно, в добрый час
Представит к ордену святого Станислава.
Из смертных не один уж в жизни испытал,
Как награждают нрав почтительный и скромный.
Тогда, - в день постный, в день
скоромный, -
Сам будучи степенный генерал,
Ты можешь быть и с бодрым духом,
И с сытым брюхом!
Ибо кто ж запретит тебе всегда, везде
Быть при звезде?

ПУТНИК

Баллада

Путник едет косогором;
Путник по полю спешит.
Он обводит тусклым взором
Степи снежной грустный вид.
"Ты к кому спешишь навстречу,
Путник гордый и немой?"
"Никому я не отвечу;
Тайна то души больной!
Уж давно я тайну эту
Хороню в груди своей
И бесчувственному свету
Не открою тайны сей:
Ни за знатность, ни за злато,
Ни за груды серебра,
Ни под взмахами булата,
Ни средь пламени костра!"
Он сказал и вдаль несется
Косогором, весь в снегу.
Конь испуганный трясется,
Спотыкаясь на бегу.
Путник с гневом погоняет
Карабахского коня.
Конь усталый упадает,
Седока с собой роняет
И под снегом погребает
Господина и себя.
Схороненный под сугробом,
Путник тайну скрыл с собой.
Он пребудет и за гробом
Тот же гордый и немой.

ЖЕЛАНИЕ БЫТЬ ИСПАНЦЕМ

Тихо над Альгамброй.
Дремлет вся натура.
Дремлет замок Памбра,
Спит Эстремадура.
Дайте мне мантилью;
Дайте мне гитару;
Дайте Инезилью,
Кастаньетов пару.
Дайте руку верную,
Два вершка булату,
Ревность непомерную,
Чашку шоколату.
Закурю сигару я,
Лишь взойдет луна...
Пусть дуэнья старая
Смотрит из окна!
За двумя решетками
Пусть меня клянет;
Пусть шевелит четками,
Старика зовет.
Слышу на балкопо
Шорох платья, - чу! -
Подхожу я к донне,
Сбросил епанчу.
Погоди, прелестница!
Поздно или рано
Шелковую лестницу
Выну из кармана!..
О синьора милая,
Здесь темно и серо...
Страсть кипит унылая
В вашем кавальеро.
Здесь, перед бананами,
Если не наскучу,
Я между фонтанами
Пропляшу качучу.
Но в такой позиции
Я боюся, страх,
Чтобы инквизиции
Не донес монах!
Уж недаром мерзостный,
Старый альгвазил
Мне рукою дерзостной
Давеча грозил.
Но его, для сраму, я
Маврою 1) одену;
Загоню на самую
На Сьерра-Морену!
И на этом месте,
Если вы мне рады,
Будем петь мы вместе
Ночью серенады.
Будет в нашей власти
Толковать о мире,
О вражде, о страсти,
О Гвадалквивире;
Об улыбках, взорах,
Вечном идеале,
О тореадорах
И об Эскурьяле...
Тихо над Альгамброй.
Дремлет вся натура.
Дремлет замок Памбра.
Спит Эстремадура.

1) Здесь, очевидно, разумеется племенное имя: мавр, Мавритании, а не
женщина Мавра. Впрочем, это объяснение даже лишнее; потому что о другом
магометанском племени тоже говорят иногда в женском роде: турка. Ясно, что
этим определяются восточные нравы. Примечание К. Пруткова.

ДРЕВНЕЙ ГРЕЧЕСКОЙ СТАРУХЕ,
ЕСЛИ Б ОНА ДОМОГАЛАСЬ МОЕЙ ЛЮБВИ

Подражание Катуллу

Отстань, беззубая!., твои противны ласки!
С морщин бесчисленных искусственные краски,
Как известь, сыплются и падают на грудь.
Припомни близкий Стикс и страсти позабудь!
Козлиным голосом не оскорбляя слуха,
Замолкни, фурия!.. Прикрой, прикрой, старуха,
Безвласую главу, пергамент желтых плеч
И шею, коею ты мнишь меня привлечь!
Разувшись, на руки надень свои сандальи;
А ноги спрячь от нас куда-нибудь подадей!
Сожженной в порошок, тебе бы уж давно
Во урне глиняной покоиться должно.

ПАСТУХ, МОЛОКО И ЧИТАТЕЛЬ

Басня

Однажды нес пастух куда-то молоко,
Но так ужасно далеко,
Что уж назад не возвращался.
Читатель! он тебе не попадался?

РОДНОЕ /Отрывок из письма И. С. Аксакову/

В борьбе суровой с жизнью душной
Мне любо сердцем отдохнуть;
Смотреть, как зреет хлеб насущный
Иль как мостят широкий путь.
Уму легко, душе отрадно,
Когда увесистый, громадный,
Блестящий искрами гранит
В куски под молотом летит...
Люблю подсесть подчас к старухам,
Смотреть на их простую ткань.
Люблю я слушать русским ухом
На сходках родственную брань.
Вот собралися: "Эй, ты, леший!
А где зипун?" - "Какой зипун?"
"Куда ты прешь? знай, благо, пеший!"
"Эк, чертов сын!" - "Эк, старый врун!"
И так друг друга, с криком вящим,
Язвят в колене восходящем.

БЛЕСТКИ ВО ТЬМЕ

Над плакучей ивой
Утренняя зорька...
А в душе тоскливо,
И во рту так горько,
Дворик постоялый
На большой дороге..;
А в душе усталой
Тайные тревоги.
На озимом поле
Псовая охота...
А на сердце боли
Больше отчего-то.
В синеве небесной
Пятнышка не видно...
Почему ж мне тесно?
Отчего ж мне стыдно?
Вот я снова дома;
Убрано роскошно...
А в груди истома
И как будто тошно!
Свадебные брашна,
Шутка-прибаутка...
Отчего ж мне страшно?
Почему ж мне жутко?

МОЙ СОН

Уж солнце зашло; пылает заря.
Небесный покров, огнями горя,
Прекрасен.
Хотелось бы ночь напролет проглядеть
На горнюю, чудную, звездную сеть;
Но труд мой усталость и сон одолеть
Напрасен!
Я силюсь не спать, но клонит ко сну,
Воюся, о музы, вдруг я засну
Сном вечным?
И кто мою лиру в наследство возьмет?
И кто мне чело вкруг венком обовьет?
И плачем поэта в гробу помянет
Сердечным?
Ах! вот он, мой страж! милашка луна!..
Как пышно средь звезд несется она,
Блистая!..
И, с верой предавшись царице ночей,
Поддался я воле усталых очей,
И видел во сне, среди светлых лучей,
Певца я.
И снилося мне, что я тот певец,
Что в тайные страсти чуждых сердец
Смотрю я
И вижу все думы сокрытые их,
А звуки рекой из-под пальцев моих
Текут по вселенной со струн золотых,
Чаруя.
И слава моя гремит, как труба,
И песням моим внимает толпа
Со страхом.
Но вдруг... я замолк, заболел, схоронен;
Землею засыпан; слезой орошен...
И в честь мне воздвигли семнадцать колонн
Над прахом.
И к Фебу предстал я, чудный певец.
И с радостью Феб надел мне венец
Лавровый.
И вкруг меня нимфы теснятся толпой;
И Зевс меня гладит всесильной рукой;
Но - ах! - я проснулся, к несчастью, живой,
Здоровый!

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВКЛЮЧАВШИЕСЯ В СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ КОЗЬМЫ ПРУТКОВА
 К ТОЛПЕ

Клейми, толпа, клейми в чаду сует всечасных
Из низкой зависти мой громоносный стих:
Тебе не устрашить питомца муз прекрасных.
Тебе не сокрушить треножников златых!..
Озлилась ты?! так зри ж, каким огнем презренья,
Какою гордостью горит мой ярый взор,
Как смело черпаю я в море вдохновенья
Свинцовый стих тебе в позор!
Да, да! клейми меня!.. Но не бесславь восторгом
Своим бессмысленным поэта вещих слов!
Я ввек не осрамлю себя презренным торгом,
Вовеки не склонюсь пред сонмищем врагов;
Я вечно буду петь и песней наслаждаться,
Я вечно буду пить чарующий нектар.
Раздайся ж прочь, толпа!., довольно насмехаться!
Тебе ль познать Пруткова дар?!
Постой!.. Скажи-ка: за что ты злобно так смеешься?
Скажи: чего давно так ждешь ты от меня?
Не льстивых ли похвал?! Нет, их ты не дождешься!
Призванью своему по гроб не изменя,
Но с правдой на устах, улыбкою дрожащих,
С змеею желчною в изношенной груди,
Тебя я наведу в стихах, огнем палящих,
На путь с неправого пути!

ЭПИГРАММА N III

Пия душистый сок цветочка,
Пчела дает нам мед взамен;
Хотя твой лоб - пустая бочка,
Но все же ты не Диоген,

ПЯТКИ НЕКСТАТИ

Басня

У кого болит затылок,
Тот уж пяток не чеши!
Мой сосед был слишком пылок,
Жил в деревне он, в глуши.
Раз случись ему, гуляя,
Головой задеть сучок;
Он, недолго размышляя,
Осердяся на толчок,
Хвать рукой за обе пятки -
И затем в грязь носом хвать!..

* * *

Многие привычки гадки,
Но скверней не отыскать
Пятки попусту хватать!

К ДРУЗЬЯМ ПОСЛЕ ЖЕНИТЬБЫ

Я женился, небо вняло
Нашим пламенным мольбам;
Сердце сердцу весть подало,
Страсть ввела, нас в светлый храм.
О друзья! ваш страх напрасен;
У меня ль не твердый нрав?
В гневе я суров, ужасен,
Страж лихой супружних прав.
Есть для мести черным ковам
У женатого певца
Над кроватью, под альковом,
Нож, ружье и фунт свинца!
Нож вострей швейцарской бритвы;
Пули меткие в мешке;
А ружье на поле битвы
Я нашел в сыром песке...
Тем ружьем в былое время
По дрохвам певец стрелял
И, клянусь, всегда им в темя
Всем зарядом попадал!

ОТ КОЗЬМЫ ПРУТКОВА К ЧИТАТЕЛЮ
В МИНУТУ ОТКРОВЕННОСТИ И РАСКАЯНИЯ

С улыбкой тупого сомненья, профан, ты
Взираешь на лик мой и гордый мой взор;
Тебе интересней столичные франты,
Их пошлые толки, пустой разговор.
Во взгляде твоем я, как в книге, читаю,
Что суетной жизни ты верный клеврет,
Что нас ты считаешь за дерзкую стаю,
Не любишь; но слушай, что значит поэт.
Кто с детства, владея стихом по указке,
Набил себе руку и с детских же лет
Личиной страдальца, для вящей огласки,
Решился прикрыться, - тот истый поэт!
Кто, всех презирая, весь мир проклинает,
В ком нет состраданья и жалости нет,
Кто с смехом на слезы несчастных взирает, -
Тот мощный, великий и сильный поэт!
Кто любит сердечно былую Элладу,
Тунику, Афины, Ахарны, Милет,
Зевеса, Венеру, Юнону, Палладу, -
Тот чудный, изящный, пластичный поэт!
Чей стих благозвучен, гремуч, хоть без мысли,
Исполнен огня, водометов, ракет,
Без толку, но верно по пальцам расчислен, -
Тот также, поверь мне, великий поэт!..

Итак, не пугайся ж, встречайся с нами,
Хотя мы суровы и дерзки на вид
И высимся гордо над вами главами;
Но кто ж нас иначе в толие отличит?!
В поэте ты видишь презренье и злобу;
На вид он угрюмый, больной, неуклюж;
Но ты загляни хоть любому в утробу, -
Душой он предобрый и телом предгож,

antrio.ru

Наш сосед Иван Петрович. Стих Агнии Барто ~ Я happy МАМА

Стих “Наш сосед Иван Петрович” из сборника лучших стихотворений Агнии Барто от Я happy МАМА

Знают нашего соседа
Все ребята со двора.
Он им даже до обеда
Говорит, что спать пора.

Он на всех глядит сердито,
Все не нравится ему:
– Почему окно открыто?
Мы в Москве, а не в Крыму!

На минуту дверь откроешь –
Говорит он, что сквозняк.
Наш сосед Иван Петрович
Видит все всегда не так.

Нынче день такой хороший,
Тучки в небе ни одной.
Он ворчит:- Надень галоши,
Будет дождик проливной!

Я поправился за лето,
Я прибавил пять кило.
Я и сам заметил это –
Бегать стало тяжело.

– Ах ты, мишка косолапый,-
Мне сказали мама с папой,-
Ты прибавил целый пуд!
– Нет,- сказал Иван Петрович,-
Ваш ребенок слишком худ!

Мы давно твердили маме:
“Книжный шкап купить пора!
На столах и под столами
Книжек целая гора”.

У стены с диваном рядом
Новый шкап стоит теперь.
Нам его прислали на дом
И с трудом втащили в дверь.

Так обрадовался папа:
– Стенки крепкие у шкапа,
Он отделан под орех!
Но пришел Иван Петрович –
Как всегда, расстроил всех.

Он сказал, что все не так:
Что со шкапа слезет лак,
Что совсем он не хорош,
Что цена такому грош,
Что пойдет он на дрова
Через месяц или два!

Есть щенок у нас в квартире,
Спит он возле сундука.
Нет, пожалуй, в целом мире
Добродушнее щенка.

Он не пьет еще из блюдца.
В коридоре все смеются:
Соску я ему несу.
– Нет!- кричит Иван Петрович.-
Цепь нужна такому псу!

Но однажды все ребята
Подошли к нему гурьбой,
Подошли к нему ребята
И спросили:- Что с тобой?

Почему ты видишь тучи
Даже в солнечные дни?
Ты очки протри получше –
Может, грязные они?
Может, кто-нибудь назло
Дал неверное стекло?

– Прочь!- сказал Иван Петрович.
Я сейчас вас проучу!
Я,- сказал Иван Петрович,-
Вижу то, что я хочу.

Отошли подальше дети:
– Ой, сосед какой чудак!
Очень плохо жить на свете,
Если видеть все не так.

ihappymama.ru

Наш сосед Иван Петрович «Агния Барто» читать стих

Знают нашего соседа
Все ребята со двора.
Он им даже до обеда
Говорит, что спать пора.

Он на всех глядит сердито,
Все не нравится ему:
— Почему окно открыто?
Мы в Москве, а не в Крыму!

На минуту дверь откроешь —
Говорит он, что сквозняк.
Наш сосед Иван Петрович
Видит все всегда не так.

Нынче день такой хороший,
Тучки в небе ни одной.
Он ворчит:- Надень галоши,
Будет дождик проливной!

Я поправился за лето,
Я прибавил пять кило.
Я и сам заметил это —
Бегать стало тяжело.

— Ах ты, мишка косолапый,-
Мне сказали мама с папой,-
Ты прибавил целый пуд!
— Нет,- сказал Иван Петрович,-
Ваш ребенок слишком худ!

Мы давно твердили маме:
«Книжный шкап купить пора!
На столах и под столами
Книжек целая гора».

У стены с диваном рядом
Новый шкап стоит теперь.
Нам его прислали на дом
И с трудом втащили в дверь.

Так обрадовался папа:
— Стенки крепкие у шкапа,
Он отделан под орех!
Но пришел Иван Петрович —
Как всегда, расстроил всех.

Он сказал, что все не так:
Что со шкапа слезет лак,
Что совсем он не хорош,
Что цена такому грош,
Что пойдет он на дрова
Через месяц или два!

Есть щенок у нас в квартире,
Спит он возле сундука.
Нет, пожалуй, в целом мире
Добродушнее щенка.

Он не пьет еще из блюдца.
В коридоре все смеются:
Соску я ему несу.
— Нет!- кричит Иван Петрович.-
Цепь нужна такому псу!

Но однажды все ребята
Подошли к нему гурьбой,
Подошли к нему ребята
И спросили:- Что с тобой?

Почему ты видишь тучи
Даже в солнечные дни?
Ты очки протри получше —
Может, грязные они?
Может, кто-нибудь назло
Дал неверное стекло?

— Прочь!- сказал Иван Петрович.
Я сейчас вас проучу!
Я,- сказал Иван Петрович,-
Вижу то, что я хочу.

Отошли подальше дети:
— Ой, сосед какой чудак!
Очень плохо жить на свете,
Если видеть все не так.

Предыдущий стих - Василий Жуковский — Тоска Следующий стих - Белый аист длинноногий Стихи этого поэта:

stihi.deti.guru

Сказки были. сорок – сороков. Про Петровича солдата ~ Стихи (Твердые формы) ~ Beesona.Ru

Сказки были. сорок – сороков.  Про Петровича солдата

 

 Раскрасавица - девица,

 Встрепенулась у воды,

 Не к добру река ярится,

 И как бы не было беды.

 

 Опрокинет и закружит,

 Да накупает с головой,

 И грязной пеною омоет,

 Так посчитается с тобой.

 

 А солдат, упорный малый

 Знай себе, к девушке идет,

 Взгляд его весёлый, шалый,

 И ему по силам этот брод.

 

 И встретились их души

 У самой кромочки воды,

 Где разбиваются у суши

 Её необузданные валы.

 

 На краю стихии самой

 Руки нежные сплелись,

 Он назвал её любимой:

 И, как мёд слова лились.

 

 Сопки дальние курились,

 Туман, укрывая синевой,

 А орлы все выше вились,

 Уносили песню за собой...

 

 Герои зажили красиво,

 Начиная с малого, нуля,

 Но для многих это диво,

 Так и жизнь у всех своя.

 

 А солдату много ль надо,

 Ведь Петрович-то, герой,

 Нина любит, вот награда:

 Мой хороший да родной.

 

 И любая ладится работа:

 Ты ещё любимая, скажи,

 Да послушать мне охота,

 Про любовь, да не спеши.

 

 И зальются оба смехом:

 Ещё скажи, и так скажи.

 Так работают со смехом,

 И не в тягость, для души.

 

 Скоро Танечка родилась,

 Тут прибавилось хлопот,

 Не ругались и рядились:

 Пусть красавицей растет.

 

 Малышка двинет ножкой,

 Да ручонкой папу - хлоп,

 Ах, какой ты, да смешной:

 Подставляй-ка дочке лоб.

 

 И оба весело смеются,

 Там веселья через край,

 Смех, как песня льется,

 Ты малышка подрастай.

 

 Так и время вот летело,

 Неустанно всё вперед.

 Всё летело - не присело,

 За собой всех нас зовет.

 

 Дом отстроили хороший,

 А возле дома вырос сад,

 И родник звонкоголосый,

 Был новоселью тоже рад.

 

 И как в народе говорится:

 Нянька есть и сына надо,

 Раз в работе притомился,

 То не мешала бы награда…

 

 И пошли одни девчонки,

 Но разве так герой хотел:

 Его ищут цепкие ручонки:

 И всё яснее здесь пробел.

 

 Дочки: Наташа, Ольга, Аня,

 Все красивей одна, другой,

 Не поставишь их под знамя,

 Не поведешь дочурок в бой.

 

 Тут Петрович зажурился,

 И стал какой-то не такой,

 Видно, тоже притомился,

 И растерял былой покой.

 

 Всё утешает Нина мужа:

 Мой хороший да родной,

 Горевать, герой, не нужно,

 Мы с тобой, как за стеной.

 

 И повезёт тебе на внуков,

 Будешь ты геройский дед,

 Не умрем с тобой от скуки,

 Будем жить да сотню лет.

 

 А сестра берёт гармошку,

 И пробежалась по ладам,

 Угожу родным немножко,

 Пляши герой - не унывай!

 

 Заходили стены ходом,

 Тесновато стало вдруг,

 Дочки ходят хороводом,

 И всё Петровича вокруг.

 

 Так прожили, не тужили,

 А двадцать лет прошло,

 Напрягает солдат жилы,

 Чтобы, все жили хорошо.

 

 Но беда и приключилась,

 Приболел кормилец, слёг,

 Что плохое то случилось,

 Кто б несчастному помог.

 

 На подушках лежит милый,

 Он безразличный ко всему,

 Взгляд холодный – стылый,

 Значит, очень тягостно ему.

 

 Я вижу, смерть добралась,

 Меня Нина милая, прости,

 И не ждали, но подкралась,

 Знать, меня вам не спасти.

 

 Слеза с ресниц сорвалась,

 Замутила его синие глаза:

 И не думал, так случилось,

 Узнал, какая горькая слеза.

 

 Все причитали и просили,

 Дочь Татьяна больше всех:

 Боже праведный, помилуй!

 Отвечу за отцовский грех.

 

 Она просила очень долго,

 Людей, поражая чистотой,

 Не бывает - мольбы много:

 И вся лучилась пред собой.

 

 И случилось Божье чудо:

 Грозовой прошел разряд,

 Как туман исчезло худо,

 Посветлел солдата взгляд…

 

 Но, дочурка наша: где же,

 Ты, где же, доченька моя?

 Только веки свои смежил,

 А Танечка покинула меня.

 

 Я голос слышал властный:

 Исцеленным - будешь ты,

 А она, цветок прелестный,

 И вокруг: чудесные цветы.

 

 И всё, как видим, получилось,

 Тут же, явью обернулся  сон,

 И Татьяна розой обратилась,

 А родной отец - был исцелен.

 

 Тут и радость всем, и горе.

 И очень сложно всё понять:

 Из цветов, плескалось море,

 И хотело что-то нам сказать…

 

 Добрый молодец красивый,

 Видно сразу, дело вразумел,

 Розочку цветок строптивый,

 Тут же душой своей согрел.

 

 И лишь губы прикоснулись,

 Глядь, Татьяна рядом с ним:

 И в объятьях встрепенулась,

 И вся зарделась перед ним.

 

 Свадьбу в скорости сыграли,

 И подарки дарили молодым,

 Детишки мелочь им бросали,

 А старики дарили - золотым.

 

 И людей, и зятя я уважу,

 Берётся тетка за гармонь,

 Её поцелую, и приглажу,

 Чтоб достал народ огонь.

 

 И пошла по кругу чарка,

 И зазвучало - пей до дна!

 А дело завершала пляска:

 И так с утра, и до темна.

 

 В срок родилась внучка,

 Но Петрович уж молчит,

 Всё равно моя кровинка

 Вон как ножками стучит.

 

 А назвали внучку Катя,

 Чтобы дедуле угодить.

 Тут же выпили за зятя:

 Грех им зятя не любить.

 

 Ну а Катя, как царица,

 Всех нянек и не счесть,

 Все спешат и суетятся,

 И считают всё за честь.

 

 Сюда ножкой, туда ручкой:

 Вмиг порученье исполняй,

 Но дед согласен с внучкой,

 Раз она царица – исполняй!

 

 Так и времечко летело,

 И всё бы было хорошо:

 Баба Нина, как-то села,

 Еле встала, и не пошла.

 

 Обезножела так Нина,

 Если можно так сказать.

 Вся отнялась половина:

 Лучше б этого не знать.

 

 Все лечили и залечили:

 Её ноги ватные совсем.

 А Нине - жизнь не мила:

 Бог забрал бы насовсем.

 

 И потекли, горячи слезы,

 По ввалившимся щекам,

 И, как сон, исчезли грезы:

 И кто поможет старикам?

 

 И просили, дочки жарко:

 - Боже, Праведный, спаси,

 Ничего и себя нежалко,

 И согласны крест нести.

 

 Тут гроза прошелестела,

 Разразился жуткий гром.

 Чуть больная не истлела,

 Всё в жилище кувырком.

 

 А Наташа вдруг исчезла,

 Будто вовсе не было её,

 И в саду стоит прилежно,

 И соседи смотрят на неё.

 

 Сирень стоит, благоухает,

 И источает тонкий аромат,

 Чудес на свете, не бывает,

 Но неправду люди говорят.

 

 Мать здорова, ноги ходят

 Всем и радость, и печаль.

 Люди к дочери подходят

 А той себя совсем не жаль.

 

 - Пусть здорова будет мама,

 Я ведь тоже с нею: я живу!

 И её слезинки, как росинки,

 Заскользили тихо на листву.

 

 Один пригожий парень,

 Обнял её теплые цветы:

 Встань со мною вровень,

 Моё сердце покорила ты.

 

 И опять гуляют свадьбу,

 И опять, звучит гармонь,

 Рвется свадьба за усадьбу,

 И гармошка только тронь.

 

 Тетя Галя постаралась,

 Хоть сама давно вдова:

 От того-то и старалась

 Что я душою молода!

 

 Отлюбила я, своё отпела,

 Зачем слезы теперь лить?

 Тут такое дело молодое,

 А наше, молодых любить.

 

 И слезу смахнет украдкой:

 Родные детки - милые мои!

 Не бывает любовь горькой,

 Лишь бывают - сладки сны!

 

 Ну а Оленька, с Анютой

 Сестры - красные девицы,

 И нет сладостней минуты,

 Если хоть одна приснится.

 

 Там наяву они жар-птицы,

 Крылья-руки расправляют,

 И распрекрасные сестрицы,

 В грезах нежно обнимают.

 

 И женихи валили, валом,

 Говорили: сон им в руку,

 Все ни с чем и отбывали,

      В сердце не развеяв скуку.

 

 Из-за океана и моря синего,

 Женихи к ним в гости ехали,

 Навезли им тьму приданого,

 И чудных конфет с орехами.

 

 На чужбине, за морем синим,

 Те войною счастье добывали,

 Война героям была по силам,

 А язык свой герои забывали.

 

 Сами стали - иностранцы,

 Хотя еще не ведали того,

 Но глядели чужестранцы,

 С вершины величия всего.

 

 Братья рослые да русые

 И глаз плескалась синева.

 Лишь пали души русские,

 Да забыли русские слова.

 

 Очень Петровича задела,

 Вся с акцентом эта речь:

 - Мои глаза бы не глядели,

 Ты, мне Нина, не перечь.

 

 Нам не надо их богатства,

 Мы богато жили без него,

 А богатство, то не счастье,

 И не купишь за золото его.

 

 Дочки для меня цветочки,

 Их души не позволю мять,

 Не продам я их за деньги,

 Им честней - в саду стоять.

 

 Эхом гроза прошелестела,

 Всё, как сказано, сбылось,

 И пичуга одинокая запела,

 И в тиши то пение лилось.

 

 Такие молодцы найдутся,

 Не дадут красе пропасть,

 Пусть душою и сольются,

 И живут, и любят всласть.

 

 Точно так и получилось,

 Красавиц выбрали себе,

 Парни, что не дивились,

 А уже любили их в душе.

 

 Гармонистка расстаралась,

 Хотя и телом стала стара,

 И голова вся серебрилась,

 Зато душою вечно молода.

 

 И меха бы не порвались,

 Так зовёт гостей гармонь…

 Ох, и лихо расплясались

 Ты народ теперь не тронь.

 

 Вот и сказка наша вся,

 Про Петровича и Нину,

 Что жили жизнь не зря,

 Но любили так любили.

 

 Ну а дети - отгадайте?

 Все - названия цветов,

 Олю с Аней, угадайте,

 Да спросите стариков.

 

 Ну а кто точно отгадает:

 Тот бесспорно молодец,

 И пусть долго поживает,

 Вот и сказке всей конец.

 

  29 декабря 2000 г.

Мне нравится:

0

www.beesona.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.