Стих о войне чулочки


Чулочки.. (Муса Джалиль) Напоминие живым... - Славик Яблочный — КОНТ

Их расстреляли на рассвете,
Когда вокруг белела мгла.
Там были женщины и дети
И эта девочка была.
Сперва велели всем раздеться,
Потом ко рву всем стать спиной,
Но вдруг раздался голос детский.
Наивный, тихий и живой:
«Чулочки тоже снять мне дядя?» -
Не упрекая, не грозя
Смотрели, словно в душу глядя
Трехлетней девочки глаза.
«Чулочки тоже!»
Но смятением на миг эсэсовец объят.
Рука сама собой в мгновенье
Вдруг опускает автомат.
Он словно скован взглядом синим,
Проснулась в ужасе душа.
Нет! Он застрелить ее не может,
Но дал он очередь спеша.
Упала девочка в чулочках.
Снять не успела, не смогла.
Солдат, солдат! Что если б дочка
Твоя вот так же здесь легла?
И это маленькое сердце
Пробито пулею твоей!
Ты – Человек, не просто немец!
Но ты ведь зверь среди людей!
… Шагал эсэсовец угрюмо
К заре, не поднимая глаз.
Впервые может эта дума
В мозгу отравленном зажглась.
И всюду взгляд светился синий,
И всюду слышалось опять
И не забудется поныне:
«Чулочки, дядя, тоже снять?»

                                                            Муса Джалиль

Родился 15 февраля 1906, деревня Мустафино, Оренбургская губерния (ныне Мустафино, Шарлыкский район, Оренбургская область) Умер — 25 августа 1944, Берлин. — татарский советский поэт, Герой Советского Союза (1956), Лауреат Ленинской премии (посмертно)

Памятник в Казани.

Посмертное признание

В 1946 году МГБ СССР завело розыскное дело на Мусу Джалиля. Он обвинялся в измене Родине и пособничестве врагу. В апреле 1947 года имя Мусы Джалиля было включено в список особо опасных преступников.

В 1946 бывший военнопленный Нигмат Терегулов принёс в Союз писателей Татарии блокнот с шестью десятками стихов Джалиля. Через год из советского консульства в Брюсселе пришла вторая тетрадь. Из Моабитской тюрьмы её вынес бельгийский участник Сопротивления Андре Тиммерманс. Он сидел в одной камере с Джалилем в Моабитской тюрьме. В их последнюю встречу Муса сказал, что его и группу его товарищей-татар скоро казнят, и отдал тетрадь Тиммермансу, попросив передать её на родину.

Был ещё один сборник стихов из Моабита, его привёз бывший военнопленный Габбас Шарипов. Терегулов и Шарипов были арестованы. Терегулов погиб в лагере. Габбас Шарипов отбыл наказание (10 лет), затем жил в Волгоградской области.

В январе 1946 года в советское посольство в Риме турецкий подданный татарин Казим Миршан принёс ещё одну тетрадь. Сборник отправлен в Москву, где след его потерялся. Сборник передали в министерство иностранных дел, затем в МГБ, затем в СМЕРШ. C 1979 поиски этих тетрадей не дали результатов.

«Моабитская тетрадь» попала в руки поэту Константину Симонову, который организовал перевод стихов Джалиля на русский язык, снял клеветнические наветы с поэта и доказал патриотическую деятельность его подпольной группы[11]. Статья К. Симонова о Мусе Джалиле была напечатана в одной из центральных газет в 1953 году, после чего началось триумфальное «шествие» подвига поэта и его товарищей в народное сознание. Немалую роль в реабилитации Мусы Джалиля сыграл и его друг, писатель Гази Кашшаф.

В 1956 году посмертно был удостоен звания Героя Советского Союза, в 1957 году стал лауреатом Ленинской премии. В 1966 году отмечался первый юбилей поэта, организованный в колхозе, названном его именем, на его родине, в селе Мустафино, где присутствовали многие знаменитые писатели и родственники из разных стран.

****

Они с детьми погнали матерей
И яму рыть заставили, а сами
Они стояли, кучка дикарей,
И хриплыми смеялись голосами.
У края бездны выстроили в ряд
Бессильных женщин, худеньких ребят.
Пришел хмельной майор и медными глазами
Окинул обреченных... Мутный дождь
Гудел в листве соседних рощ
И на полях, одетых мглою,
И тучи опустились над землею,
Друг друга с бешенством гоня...
Нет, этого я не забуду дня,
Я не забуду никогда, вовеки!
Я видел: плакали, как дети, реки,
И в ярости рыдала мать-земля.
Своими видел я глазами,
Как солнце скорбное, омытое слезами,
Сквозь тучу вышло на поля,
В последний раз детей поцеловало,
В последний раз...
Шумел осенний лес. Казалось, что сейчас
Он обезумел. Гневно бушевала
Его листва. Сгущалась мгла вокруг.
Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,
Он падал, издавая вздох тяжелый.
Детей внезапно охватил испуг,--
Прижались к матерям, цепляясь за подолы.
И выстрела раздался резкий звук,
Прервав проклятье,
Что вырвалось у женщины одной.
Ребенок, мальчуган больной,
Головку спрятал в складках платья
Еще не старой женщины. Она
Смотрела, ужаса полна.
Как не лишиться ей рассудка!
Все понял, понял все малютка.
-- Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать! --
Он плачет и, как лист, сдержать не может дрожи.
Дитя, что ей всего дороже,
Нагнувшись, подняла двумя руками мать,
Прижала к сердцу, против дула прямо...
-- Я, мама, жить хочу. Не надо, мама!
Пусти меня, пусти! Чего ты ждешь? --
И хочет вырваться из рук ребенок,
И страшен плач, и голос тонок,
И в сердце он вонзается, как нож.
-- Не бойся, мальчик мой. Сейчас вздохнешь ты
вольно.
Закрой глаза, но голову не прячь,
Чтобы тебя живым не закопал палач.
Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно.--
И он закрыл глаза. И заалела кровь,
По шее лентой красной извиваясь.
Две жизни наземь падают, сливаясь,
Две жизни и одна любовь!
Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.
Заплакала земля в тоске глухой,
О, сколько слез, горячих и горючих!
Земля моя, скажи мне, что с тобой?
Ты часто горе видела людское,
Ты миллионы лет цвела для нас,
Но испытала ль ты хотя бы раз
Такой позор и варварство такое?
Страна моя, враги тебе грозят,
Но выше подними великой правды знамя,
Омой его земли кровавыми слезами,
И пусть его лучи пронзят,
Пусть уничтожат беспощадно
Тех варваров, тех дикарей,
Что кровь детей глотают жадно,
Кровь наших матерей...

cont.ws

Загадка одного стихотворения.Кто автор произведения Чулочки?

Загадка...

Разница в некоторых фразах. А стихотворение явно одно.
Как так могло получиться? Вот загадка военных лет…

«Чулочки» Асадов.

Их расстреляли на рассвете,
Когда вокруг белела мгла.
Там были женщины и дети
И эта девочка была.
Сперва велели всем раздеться,
Потом ко рву всем стать спиной,
Но вдруг раздался голос детский.
Наивный, тихий и живой:
«Чулочки тоже снять мне дядя?» —
Не упрекая, не грозя
Смотрели, словно в душу глядя
Трехлетней девочки глаза.
«Чулочки тоже!»
Но смятением на миг эсэсовец объят.
Рука сама собой в мгновенье
Вдруг опускает автомат.
Он словно скован взглядом синим,
Проснулась в ужасе душа.
Нет! Он застрелить ее не может,
Но дал он очередь спеша.
Упала девочка в чулочках.
Снять не успела, не смогла.
Солдат, солдат! Что если б дочка
Твоя вот так же здесь легла?
И это маленькое сердце
Пробито пулею твоей!
Ты — Человек, не просто немец!
Но ты ведь зверь среди людей!
… Шагал эсэсовец угрюмо
К заре, не поднимая глаз.
Впервые может эта дума
В мозгу отравленном зажглась.
И всюду взгляд светился синий,
И всюду слышалось опять
И не забудется поныне:
«Чулочки, дядя, тоже снять?»

А вот Чулочки (из книги Варварство) Мусса Джалиль

Их расстреляли на рассвете
Когда еще белела мгла,
Там были женщины и дети
И эта девочка была.
Сперва велели им раздеться,
Затем к обрыву стать спиной,
И вдруг раздался голос детский
Наивный, чистый и живой:
-Чулочки тоже снять мне, дядя?
Не упрекая, не браня,
Смотрели прямо в душу глядя
Трехлетней девочки глаза.
«Чулочки тоже.?»
И смятеньем эсесовец объят.
Рука сама собой в волнении
Вдруг опускает автомат.
И снова скован взглядом детским,
И кажется, что в землю врос.
«Глаза, как у моей Утины» —
В смятеньи смутном произнес,
Овеянный невольной дрожью.
Нет! Он убить ее не сможет,
Но дал он очередь спеша…
Упала девочка в чулочках.
Снять не успела, не смогла.
Солдат, солдат, а если б дочка
Твоя вот здесь бы так легла,
И это маленькое сердце
Пробито пулею твоей.
Ты человек не просто немец,
Ты страшный зверь среди людей.
Шагал эсесовец упрямо,
Шагал, не подымая глаз.
Впервые может эта дума
В сознании отравленном зажглась,
И снова взгляд светился детский,
И снова слышится опять,
И не забудется навеки
«Чулочки дядя тоже, снять?

www.inpearls.ru

Сборник стихотворений о войне 1-4 классаы

Расул Гамзатов — Нас двадцать миллионов: Стих

Нас двадцать миллионов.

От неизвестных и до знаменитых,

Сразить которых годы не вольны,

Нас двадцать миллионов незабытых,

Убитых, не вернувшихся с войны.

Нет, не исчезли мы в кромешном дыме,

Где путь, как на вершину, был не прям.

Еще мы женам снимся молодыми,

И мальчиками снимся матерям.

А в День Победы сходим с пьедесталов,

И в окнах свет покуда не погас,

Мы все от рядовых до генералов

Находимся незримо среди вас.

Есть у войны печальный день начальный,

А в этот день вы радостью пьяны.

Бьет колокол над нами поминальный,

И гул венчальный льется с вышины.

Мы не забылись вековыми снами,

И всякий раз у Вечного огня

Вам долг велит советоваться с нами,

Как бы в раздумье головы клоня.

И пусть не покидает вас забота

Знать волю не вернувшихся с войны,

И перед награждением кого-то

И перед осуждением вины.

Все то, что мы в окопах защищали

Иль возвращали, кинувшись в прорыв,

Беречь и защищать вам завещали,

Единственные жизни положив.

Как на медалях, после нас отлитых,

Мы все перед Отечеством равны

Нас двадцать миллионов незабытых,

Убитых, не вернувшихся с войны.

Где в облаках зияет шрам наскальный,

В любом часу от солнца до луны

Бьет колокол над нами поминальный

И гул венчальный льется с вышины.

И хоть списали нас военкоматы,

Но недругу придется взять в расчет,

Что в бой пойдут и мертвые солдаты,

Когда живых тревога призовет.

Будь отвратима, адова година.

Но мы готовы на передовой,

Воскреснув,

вновь погибнуть до едина,

Чтоб не погиб там ни один живой.

И вы должны, о многом беспокоясь,

Пред злом ни шагу не подавшись вспять,

На нашу незапятнанную совесть

Достойное равнение держать.

Живите долго, праведно живите,

Стремясь весь мир к собратству

сопричесть,

И никакой из наций не хулите,

Храня в зените собственную честь.

Каких имен нет на могильных плитах!

Их всех племен оставили сыны.

Нас двадцать миллионов незабытых,

Убитых, не вернувшихся с войны.

Падучих звезд мерцает зов сигнальный,

А ветки ив плакучих склонены.

Бьет колокол над нами поминальный,

И гул венчальный льется с вышины.

Николай Добронравов — Если отец герой: Стих

Когда окончилась война,

Он не вернулся, чтоб увидеть сына…

Остались у мальчишки ордена

Отца, погибшего под городом Берлином…

Тихо сказала мать:

«Бойцов не редеет строй,

Должен и сын героем стать,

Если отец герой».

Пусть жизнь порой была трудна,

Он перед каждой новою вершиной

Задумчиво глядел на ордена

Отца, погибшего под городом Берлином…

И говорила мать:

«Бойцов не редеет строй,

Должен и сын героем стать,

Если отец герой».

Мечта его была ясна:

Звал парня Космос, звал неудержимо.

Увёз на космодром он ордена

Отца, погибшего под городом Берлином…

Знал он, что скажет мать:

«Бойцов не редеет строй,

Должен и сын героем стать,

Если отец герой».

Когда огромная страна

Следила нежно за полётом сына,

От гордости сияли ордена

Отца, погибшего под городом Берлином…

Правду сказала мать:

«Бойцов не редеет строй,

Должен и сын героем стать,

Если отец герой».

О детях войны
Валентина САЛИЙ

Детям, пережившим ту войну,
Поклониться нужно до земли!
В поле, в оккупации, в плену,
Продержались, выжили, смогли!

У станков стояли, как бойцы,
На пределе сил,
но не прогнулись
И молились, чтобы их отцы
С бойни той немыслимой вернулись.

Дети, что без детства повзрослели,
Дети, обделенные войной,
Вы в ту пору досыта не ели,
Но честны перед своей страной.

Мерзли вы в нетопленных квартирах,
В гетто умирали и в печах.
Было неуютно, страшно, сыро,
Но несли на слабеньких плечах

Ношу непомерную, святую,
Чтоб скорее мира час настал.
Истину познавшие простую.
Каждый на своем посту стоял.

Девочки и мальчики войны!
На земле осталось вас немного.
Дочери страны! Ее сыны!
Чистые пред Родиной и Богом!

В этот день и горестный, и светлый,
Поклониться от души должны
Мы живым и недожившим детям
Той большой и праведной войны!

Мира вам, здоровья, долголетья,
Доброты, душевного тепла!
И пускай нигде на целом свете
Детство вновь не отберет война!

В пилотке мальчик босоногий…
Твардовский 1943

В пилотке мальчик босоногий
С худым заплечным узелком
Привал устроил на дороге,
Чтоб закусить сухим пайком.

Горбушка хлеба, две картошки —
Всему суровый вес и счет.
И, как большой, с ладони крошки
С великой бережностью — в рот.

Стремглав попутные машины
Проносят пыльные борта.
Глядит, задумался мужчина.
— Сынок, должно быть сирота?

И на лице, в глазах, похоже, —
Досады давнишняя тень.
Любой и каждый все про то же,
И как им спрашивать не лень.

В лицо тебе серьезно глядя,
Еще он медлит рот открыть.
— Ну, сирота. — И тотчас: — Дядя,
Ты лучше дал бы докурить.

Ой, Мишка, как же страшно мне!

Л. Тасси

Оборванного мишку утешала
Девчушка в изувеченной избе:
«Не плачь, не плачь… Сама недоедала,
Полсухаря оставила тебе…

… Снаряды пролетали и взрывались,
Смешалась с кровью черная земля…
Была семья, был дом… Теперь остались
Совсем одни на свете — ты и я…»

… А за деревней рощица дымилась,
Поражена чудовищным огнём,
И Смерть вокруг летала злою птицей,
Бедой нежданной приходила в дом…

«Ты слышишь, Миш, я сильная, не плачу,
И мне дадут на фронте автомат.
Я отомщу за то, что слезы прячу,
За то, что наши сосенки горят…»

Но в тишине свистели пули звонко,
Зловещий отблеск полыхнул в окне…
И выбежала из дому девчонка:
«Ой, Мишка, Мишка, как же страшно мне!..»

… Молчание. Ни голоса не слышно.
Победу нынче празднует страна…
А сколько их, девчонок и мальчишек,
Осиротила подлая война?!..

Дети войны 

Дети войны...
Смотрят в небо глаза воспаленные.
Дети войны... 
В сердце маленьком горе бездонное.
В сердце, словно отчаянный гром,
Неумолчный гремит метроном.

Дети войны
Набивались в теплушки открытые.
Дети войны
Хоронили игрушки убитые.
Никогда я забыть не смогу
Крошки хлеба на белом снегу.

Вихрем огненным, черным вороном
Налетела нежданно беда,
Разбросала нас во все стороны,
С детством нас разлучив навсегда.
Застилала глаза ночь кромешная,
Падал пепел опять и опять,
Но спасением и надеждою
Нам всегда была Родина - мать.

Дети войны –
В городках, в деревеньках бревенчатых...
Дети войны,
Нас баюкали добрые женщины...
Буду помнить я тысячи дней
Руки близких чужих матерей.

Дети войны,
Стали собственной памяти старше мы.
Наши сыны,
Этой страшной войны не видавшие,
Пусть счастливыми будут людьми!
Мир их дому! Да сбудется мир!!

Илья Резник

Дети в Освенциме

Мужчины мучили детей.

Умно. Намеренно. Умело.

Творили будничное дело,

Трудились – мучили детей.

И это каждый день опять:

Кляня, ругаясь без причины...

А детям было не понять,

Чего хотят от них мужчины.

За что – обидные слова,

Побои, голод, псов рычанье?

И дети думали сперва,

Что это за непослушанье.

Они представить не могли

Того, что было всем открыто:

По древней логике земли,

От взрослых дети ждут защиты.

А дни всё шли, как смерть страшны,

И дети стали образцовы.

Но их всё били.

Так же.

Снова.

И не снимали с них вины.

Они хватались за людей.

Они молили. И любили.

Но у мужчин "идеи" были,

Мужчины мучили детей.

Я жив. Дышу. Люблю людей.

Но жизнь бывает мне постыла,

Как только вспомню: это – было!

Мужчины мучили детей!

Наум Коржавин

Стихи о почтальонке

Т. Черновская


Ей пятнадцати нет. Девчонка.
Невысока и очень худа.
Письмоносица, почтальонка,
По прозванию Нюрка-беда.
В зной и в слякоть, в метель со стужей
С сумкой кожаной наперевес
Разнести Нюрке почту нужно 
По пяти деревенькам окрест.
Дома двое младших братишек,
Мать болеет почти уж год.
Слава Богу, отец с фронта пишет –
Ждут и верят, что он придет.
Он придет, и все будет как прежде,
Как в далеком-далеком вчера.
Не лиши только, Боже, надежды…
И опять на работу пора.
Ребятишкам – картошка в печке,
Ей с утра – с сумкой наперевес.
А что впроголодь…Бегать легче
По пяти деревенькам окрест.
В деревнях – старики да дети,
Бабы – в поле, то сеют, то жнут.
Почтальонку вдали приметят
И с сердечной тревогой ждут.
Треугольник – живой! Удача!
Коли серый казенный конверт –
Замолчат, закричат, заплачут…
И померкнет в глазах белый свет…
Защемит у девчонки сердчишко
От людского горя и бед…
Тяжела эта сумка слишком,
Если там от беды привет.
Вести черные – похоронки,
Горя горького череда.
Письмоносице, почтальонке
Без вины дали имя – Беда.
Малолетка еще, девчонка –
Только в косах полно седины.
Письмоносица, почтальонка,
Разносящая вести с войны.

Молитва маленького сироты
Ольга Мальцева-Арзиани

Боженька, родной мой и любимый!
Сделай так, чтоб папу не убили.
Мамочка моя вчера погибла,
Хотя город наш зовётся тылом.
Господи, бабуля на коленях
У иконы спрятанной молилась.
Нет у нас ни хлебушка, ни денег,
А теперь и мамочку убило.
Боженька, ты где-то есть, я знаю.
Мама мне об этом говорила.
Сделай так, чтоб армия родная
Гитлера скорее победила.
Бабушка картофельных очисток
Принесёт из воинской столовой.
Овощи она для супа чистит,
За неё сосед замолвил слово.
Боженька, всё есть у нас, родимый.
Только папы очень не хватает.
Я уже не помню его имя.
Бабушка его, наверно, знает.
Боженька, родной, любимый, милый!
Хочешь, даже встану на колени.
Только папу моего помилуй.
Пусть домой вернётся в день весенний.
Лишь бы только он живым вернулся.
Господи, услышь мою молитву.
В этот миг боец в лесу очнулся,
Был он ранен после страшной битвы.
Защемило сердце. Боль пронзила.
Но дополз сквозь лес до медсанбата.
Сына мать молиться научила.
И спасла его отца-солдата.
Господи, Всемилостивый Боже,-
Мальчик на коленях горько плачет.

И Господь всегда в беде поможет.
Очень многое молитва значит!

Цветок жизни 


По Дороге Жизни – сглаженной, спрямлённой,
Залитой асфальтом - мчит машин поток.
Слева, на кургане, к солнцу устремлённый
Их встречает белый каменный Цветок.

Памятью нетленной о блокадных детях
На земле священной он навек взращен,
И к сердцам горячим всех детей на свете
Он призывом к Дружбе, к Миру обращён.

Тормозни, водитель! Задержитесь, люди!
Подойдите ближе, головы склоня.
Вспомните о тех, кто взрослыми не будет,
Тех, кто детским сердцем город заслонял.

У Дороги Жизни шепчутся берёзы,
Седины лохматит дерзкий ветерок.
Не стыдитесь, люди, и не прячьте слезы,
Плачет вместе с вами каменный Цветок.

Сколько их погибло – юных ленинградцев?
Сколько не услышит грома мирных гроз?
Мы сжимаем зубы, чтоб не разрыдаться.
Чтобы всех оплакать, нам не хватит слёз.

Их похоронили в братские могилы.
Был обряд блокадный, как война, жесток.
И цветов тогда мы им не приносили.
Пусть теперь в их память здесь цветёт Цветок.

Он пророс сквозь камни, что сильней столетий,
Поднял выше леса белый лепесток.
Всей земле Российской, всей земной планете
Виден этот белый каменный Цветок.
(А. Молчанов)

Спою тебе, родной 

Синеглазая девчонка
Девяти неполных лет...
Льётся песня нежно, звонко
На больничный белый цвет.

И под звуков переливы
Чьи-то братья и отцы
Вспоминают дом счастливый,
Просят спеть ещё бойцы.

«Я спою, — в ответ девчонка, —
Низко голову склонив,
— Вот, пришла нам похоронка...
Но я верю: папа жив!

Может, кто из вас случайно
Папу где-нибудь встречал?
Где-то там, в сторонке дальней,
Вместе с папой воевал?»

И как будто виноваты
В том, что живы до сих пор,
Вдруг отводят все солдаты
От девчонки малой взор.

Проглотив слезу украдкой,
Вновь поёт до хрипотцы,
И, по-взрослому, солдаткой
Кличут девочку бойцы.

Бесконечно петь готова
Песни раненым она,
Но при этом спросит снова,
А в ответ лишь тишина.

И однажды, как награда,
Весь изранен, но живой,
Папа, милый! Вот он, рядом!
«Я спою тебе, родной!»

(Л. Шмидт)

Рожденным 22 июня 41 года 

Уж семь десятков лет живут
Те, кто рожден был утром грозным.
Рассветы мирные встают,
А память вызывает слезы.
Все рухнуло в тот сонный миг.
И ад ворвался на рассвете.
Был первый бой… И первый крик!
Пришла война! Родились дети!
И вам пришлось все годы жить
Под знаком скорби и печали.
Не в силах матери забыть,
Как вы от голода молчали...
А вы росли вместе с войной.
Иного мира вы не знали.
Кусочек сахара с водой –
Пределом ваших был мечтаний.
Но вот окончилась война!
И ты недоуменно, строго
Смотрел, как мама обняла
Солдата с плачем у порога.
А он, колючий и чужой,
Тебя, подбрасывая в небо,
Кричал: «Сынок! Сынок родной!
Ах, как давно я дома не был!» 
(Н. Веденяпина )

Стихотворение Мусы Джалиля "Чулочки"

Их расстреляли на рассвете

Когда еще белела мгла,

Там были женщины и дети

И эта девочка была.

Сперва велели им раздеться,

Затем к обрыву стать спиной,

И вдруг раздался голос детский

Наивный, чистый и живой:

-Чулочки тоже снять мне, дядя?

Не упрекая, не браня,

Смотрели прямо в душу глядя

Трехлетней девочки глаза.

"Чулочки тоже..?"

И смятеньем эсесовец объят.

Рука сама собой в волнении

Вдруг опускает автомат.

И снова скован взглядом детским,

И кажется, что в землю врос.

"Глаза, как у моей Утины" -

В смятеньи смутном произнес,

Овеянный невольной дрожью.

Нет! Он убить ее не сможет,

Но дал он очередь спеша…

Упала девочка в чулочках.

Снять не успела, не смогла.

Солдат, солдат, а если б дочка

Твоя вот здесь бы так легла,

И это маленькое сердце

Пробито пулею твоей.

Ты человек не просто немец,

Ты страшный зверь среди людей.

Шагал эсесовец упрямо,

Шагал, не подымая глаз.

Впервые может эта дума

В сознании отравленном зажглась,

И снова взгляд светился детский,

И снова слышится опять,

И не забудется навеки

"ЧУЛОЧКИ, ДЯДЯ, ТОЖЕ СНЯТЬ?"

Утираясь маленькой ладошкой

Утираясь маленькой ладошкой,
Куколку, прижав к своей груди,
Девочка рыдает на дорожке.
К ней я поспешила подойти:

«Почему ты плачешь? Что с тобою?
Кто тебя обидел? Расскажи»
И столпившись шумною гурьбою,
Куклу показали малыши.

Платье, пожелтевшее с годами,
Волосы из шёлковых чулок.
С нарисованными синими глазами,
А из ножки ваты серый клок.

Куколка в вуалевой панаме,
Где-то сверху порванная нить:
« Отнеси её скорее маме,
Нужно кукле ножку починить»

« У Иришки Барби с магазина,
Ну, а мне не нравится она.
Куклами забита вся витрина,
А Алёна у меня одна — -Продолжала девочка, рыдая, — -Бабушка мне куклу отдала.
Думаете кукла не живая?
Многое расскажет вам она;

Видите прожжённое колено?
Это в 41 – ом, у села,
Искорка попала от полена,
Немцы дом спалили нам дотла.

Тут, под платьем, дырочка осталась. 
Бабушка не шила, берегла.
Ей она расстрел напоминала,
Ранним утром, на краю села.

Ведь она тогда одна осталась,
Партизаны бабушку спасли.
Только вот, Алёнушке досталось,
От мучителей родной земли.

Кукла эта тоже воевала,
Донесения в себе несла.
Мне про это мама рассказала,
Этого я видеть не могла.

Платье кукле, в первый День Победы,
Бабушка пошила из фаты,
Той, что на пожарище сгорела,
От неё остались лоскуты.

Ну, а туфли – из куска шинели,
Что солдат когда-то ей принёс.
Страшные холодные метели,
Были той зимою и мороз.

Долго всех скрывали партизаны,
Прадед в партизанах был тогда.
Залечили бабушки все раны,
Но явилась новая беда.

Партизан схватили у деревни,
И пытать в гестапо повели.
А затем, закрыв все окна, двери,
Заживо в сарайчике сожгли.

Баба очень рано поседела,
А когда закончилась война,
Сшила платье кукле, как умела,
Перед вами кукла, вот она»

Я молчала, как окаменела.
Куклы необычные глаза,
Рассказали, как война гремела.
По щеке моей стекла слеза.

Спохватившись, имя я спросила,
И от ответа обомлела тут:
« Разве я тебе не говорила?
Ведь меня Алёнушкой зовут» 

(автор Нияра Самкова)

infourok.ru

«Их расстреляли на рассвете» — стих, который не прочитать без слез…

Их расстреляли на рассвете,
Когда еще белела мгла.
Там были женщины и дети
И эта девочка была.

Сперва велели им раздеться
И встать затем ко рву спиной,
Но прозвучал вдруг голос детский
Наивный, чистый и живой:

Чулочки тоже снять мне, дядя?
Не осуждая, не браня,
Смотрели прямо в душу глядя
Трехлетней девочки глаза.

«Чулочки тоже» —и смятеньем на миг эсесовец объят
Рука сама собой с волненьем вдруг опускает автомат.
Он словно скован взглядом синим, и кажется он в землю врос,
Глаза, как у моей дочурки? — в смятенье сильном произнес.

Охвачен он невольно дрожью,
Проснулась в ужасе душа.
Нет, он убить ее не может,
Но дал он очередь спеша.

Упала девочка в чулочках…
Снять не успела, не смогла.
Солдат, солдат, что если б дочка
Вот здесь, вот так твоя легла…

Ведь это маленькое сердце
Пробито пулею твоей…
Ты Человек, не просто немец
Или ты зверь среди людей…

Шагал эсэсовец угрюмо,
С земли не поднимая глаз,
впервые может эта дума
В мозгу отравленном зажглась.

И всюду взгляд струится синий,
И всюду слышится опять,
И не забудется поныне:
Чулочки, дядя, тоже снять?»

— Муса Джалиль

События, о которых сейчас пойдет речь, произошли зимой 1943–44 годов, когда фашисты приняли зверское решение: использовать воспитанников Полоцкого детского дома № 1 в качестве доноров. Немецким раненым солдатам требовалась кровь. Но где её взять? У детей.

Первым встал на защиту ребятишек директор детского дома Михаил Степанович Форинко. Безусловно, для оккупантов никакого значения не имели жалость, сострадание и вообще сам факт такой жестокости, поэтому сразу было ясно: это не аргументы. Зато весомым стало рассуждение: как могут больные и голодные дети предоставить хорошую кровь? Никак. У них в крови недостаточно витаминов или хотя бы о жизненно необходимого железа. К тому же в детском доме совсем нет дров, все окна выбиты, очень холодно. Дети всё время болеют, а простуженные – какие же это доноры? Сначала детишек следует вылечить, подкормить, а уже после использовать.

Немецкое командование согласилось с таким вполне «логическим» решением. Михаил Степанович предложил перевести детей и сотрудников детского дома в деревню Бельчицы, там находился сильный немецкий гарнизон. И опять-таки железная бессердечная логика сработала. Они и не знали, что первый, замаскированный шаг к спасению детей был сделан…

А дальше началась большая, тщательная спецоперация. Детей нужно было перевести в партизанскую зону, а затем переправлять на самолёте. И вот в ночь с 18 на 19 февраля 1944 года из села вышли 154 воспитанника детского дома, 38 их воспитателей, а также члены подпольной группы «Бесстрашные» со своими семьями также партизаны отряда имени Щорса бригады имени Чапаева. Ребятишкам было от трёх до четырнадцати лет. И все – все! – молчали, боялись даже неровно дышать. Старшие несли младших. У кого не было тёплой одежды – были обернуты в платки и одеяла. Даже трёхлетние малыши понимали смертельную опасность – и молчали…

На случай, если фашисты всё поймут и отправятся в погоню, около деревни дежурили малые отряды партизан, готовые вступить в бой. А в лесу ребятишек ожидал санный поезд – тридцать подвод. Очень помогли лётчики. В роковую ночь они, зная об важности операции, закружили над Бельчицами, отвлекая внимание врагов. Детишки же были предупреждены: если вдруг в небе засияют осветительные ракеты, надо немедленно садиться и не шевелиться. За время операции колонна садилась несколько раз. До глубокого партизанского тыла, к счастью, добрались все.

Теперь предстояло эвакуировать детей за линию фронта. Сделать это требовалось как можно быстрее, ведь немцы практически сразу обнаружили «пропажу». Находиться у партизан с каждым днём становилось опаснее. Но на помощь пришла 3-я воздушная армия, лётчики начали вывозить детей и раненых, в то же время доставляя партизанам необходимые боеприпасы.

Было выделено два самолёта, под крыльями у них приделали специальные капсулы-люльки, куда могли поместиться несколько дополнительных человек. Плюс лётчики вылетали без штурманов – это место тоже берегли для пассажиров. В ходе операции удалось вывезли более пятисот человек. Но сейчас речь пойдёт только об одном полёте, самом последнем.

Он состоялся в ночь с 10 на 11 апреля 1944 года. Вёз детей лейтенант гвардии Александр Мамкин. Ему было всего 28 лет. Уроженец села Крестьянское Воронежской области, он выпускник Орловского финансово-экономического техникума и Балашовской школы. К моменту событий, о которых идёт речь, Мамкин был уже профессиональным, опытным лётчиком. За плечами – не менее семидесяти ночных вылетов в немецкий тыл.

Тот рейс был для него в этой операции (прозвали её «Звёздочка») не первым, а девятым. В качестве аэродрома использовалось озеро Вечелье. Приходилось спешить ещё и потому, что лёд с каждым днём становился всё тоньше. В самолёт Р-5 поместились десять ребятишек, их воспитательница Валентина Латко и еще двое раненых партизан.

Сначала всё шло нормально, но при подлёте к линии фронта самолёт Мамкина подбили. Линия фронта осталась позади, а Р-5 загорелся… Будь Мамкин на борту один, он набрал бы высоту и выпрыгнул с парашютом. Но он летел не один. И не собирался отдавать мальчишек и девчонок в руки смерти. Не для того они, только начавшие жить, пешком ночью спасались от фашистов, чтобы разбиться от рук фашистов. И Мамкин вёл самолёт… Пламя перебралось в кабину пилота. От температуры плавились лётные очки, прикипая к коже. Горела одежда, шлемофон, в дыму и огне было плохо видно. От ног потихоньку оставались только кости.

А там, за спиной у храброго лётчика, раздавался плач. Дети боялись огня, им очень хотелось жить. Осознавая это, Александр Петрович вёл самолёт практически вслепую. Превозмогая адскую боль, уже, можно сказать, безногий, он по-прежнему крепко стоял между ребятишками и смертью. Мамкин нашёл площадку на берегу озера, неподалёку от советских частей. Почти прогорела перегородка, которая отделяла его от пассажиров, на некоторых начала тлеть одежда. Но смерть, взмахнув над детьми косой, так и не смогла опустить её. Мамкин не дал. Все пассажиры остались живы. Александр Петрович каким-то непостижимым образом сам выбрался из кабины. Он успел спросить: «Дети живы?» И услышал голос мальчика Володи Шишкова: «Товарищ лётчик, не беспокойтесь! Я открыл дверцу, все живы, выходим…» после Мамкин потерял сознание.

Врачи так и не смогли объяснить, как мог управлять машиной да ещё и благополучно посадить её человек, в лицо которого вплавились очки, а от ног остались лишь кости? Как смог он преодолеть боль, шок, страх, какими усилиями удержал сознание? Похоронили героя в деревне Маклок в Смоленской области. С того дня все боевые друзья Александра Петровича, встречаясь уже под мирным небом, первый тост выпивали «За Сашу!»… За Сашу, который с двух лет рос без отца и очень хорошо помнил детское горе. За Сашу, который всем своим сердцем любил мальчишек и девчонок. За Сашу, который носил фамилию Мамкин и сам, словно мать, подарил детям жизнь.

Источник

udiwis.ru

Стихи о войне

Лев Ошанин

ВОЛЖСКАЯ БАЛЛАДА


 Третий год у Натальи тяжелые сны,
 Третий год ей земля горяча —
 С той поры как солдатской дорогой войны
 Муж ушел, сапогами стуча.
 На четвертом году прибывает пакет.
 Почерк в нем незнаком и суров:
 «Он отправлен в саратовский лазарет,
 Ваш супруг, Алексей Ковалев».
 Председатель дает подорожную ей.
 То надеждой, то горем полна,
 На другую солдатку оставив детей,
 Едет в город Саратов она.
 А Саратов велик. От дверей до дверей
 Как найти в нем родные следы?
 Много раненых братьев, отцов и мужей
 На покое у волжской воды.
 Наконец ее доктор ведет в тишине
 По тропинкам больничных ковров.
 И, притихшая, слышит она, как во сне:
 — Здесь лежит Алексей Ковалев.—
 Нерастраченной нежности женской полна,
 И калеку Наталья ждала,
 Но того, что увидела, даже она
 Ни понять, ни узнать не могла.
 Он хозяином был ее дум и тревог,
 Запевалой, лихим кузнецом.
 Он ли — этот бедняга без рук и без ног,
 С перекошенным, серым лицом?
 И, не в силах сдержаться, от горя пьяна,
 Повалившись в кровать головой,
 В голос вдруг закричала, завыла она:
 — Где ты, Леша, соколик ты мой?! —
 Лишь в глазах у него два горячих луча.
 Что он скажет — безрукий, немой!
 И сурово Наталья глядит на врача:
 — Собирайте, он едет домой.
 Не узнать тебе друга былого, жена,—
 Пусть как память живет он в дому.
 — Вот спаситель ваш,— детям сказала она,—
 Все втроем поклонитесь ему!
 Причитали соседки над женской судьбой,
 Горевал ее горем колхоз.
 Но, как прежде, вставала Наталья с зарей,
 И никто не видал ее слез…
 Чисто в горнице. Дышат в печи пироги.
 Только вдруг, словно годы назад,
 Под окном раздаются мужские шаги,
 Сапоги по ступенькам стучат.
 И Наталья глядит со скамейки без слов,
 Как, склонившись в дверях головой,
 Входит в горницу муж — Алексей Ковалев —
 С перевязанной правой рукой.
 — Не ждала? — говорит, улыбаясь, жене.
 И, взглянув по-хозяйски кругом,
 Замечает чужие глаза в тишине
 И другого на месте своем.
 А жена перед ним ни мертва ни жива…
 Но, как был он, в дорожной пыли,
 Все поняв и не в силах придумать слова,
 Поклонился жене до земли.
 За великую душу подруге не мстят
 И не мучают верной жены.
 А с войны воротился не просто солдат,
 Не с простой воротился войны.
 Если будешь на Волге — припомни рассказ,
 Невзначай загляни в этот дом,
 Где напротив хозяйки в обеденный час
 Два солдата сидят за столом.
 

1945

Лев Ошанин. Издалека – долго…
Лирика, баллады, песни.
Москва: Современник, 1977.

Расул Гамзатов

ЧУЛОЧКИ
Их расстреряли на рассвете,
Уже вокруг редела мгла,
Там были женщины и дети
И эта девочка была.

Сперва велели им раздеться,
Потом ко рву спиною встать,
Но прозвучал вдруг голос детский
Наивный, чистый и живой:

-Чулочки тоже снять мне, дядя??
Не осуждая, не грозя
Светились словно в душу глядя,
Трехлетней девочки глаза.

"Глаза, глаза, как у моей Уминьи",
В сознаньи смутно пронеслось,
Охвачен он невольной дрожью,
Проснулась в ужасе душа.

Нет!! Он убить ее не сможет!!
И дал он очередь спеша…
Упала девочка в чулочках,
Снять не успела, не смогла…

-Солдат, солдат, что если б дочка
Твоя вот так же здесь слягла????
Вот это маленькое сердце
Пробито пулею твоей.

Ты – человек, не просто немец
Или ты зверь среди людей???
Идет эсэсовец угрюмо,
Не поднимая волчьих глаз.

Впервые, может, эта дума
В мозгу отравленном зажглась.
И всюду взгляд светился синий,
И всюду кажется опять,
И не забудется отныне:
"Чулочки тоже, дядя, снять?"

 

 

Юлия Друнина

 

ДВА ВЕЧЕРА


 Мы стояли у Москвы-реки,
 Теплый ветер платьем шелестел.
 Почему-то вдруг из-под руки
 На меня ты странно посмотрел
 Так порою на чужих глядят.
 Посмотрел и улыбнулся мне:
 Ну, какой же из тебя солдат?
 Как была ты, право, на войне?
 Неужель спала ты на снегу,
 Автомат пристроив в головах?
 Понимаешь, просто не могу
 Я тебя представить в сапогах!..
 Я же вечер вспомнила другой:
 Минометы били, падал снег.
 И сказал мне тихо дорогой,
 На тебя похожий человек:
 Вот, лежим и мерзнем на снегу,
 Будто и не жили в городах…
 Я тебя представить не могу
 В туфлях на высоких каблуках!..

karabiha.edu.yar.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.