София парнок стихи к цветаевой


Последняя встреча Марины Цветаевой и Софии Парнок

Прочитав «Опыт творческой биографии Софии Парнок»

Елены Романовой (кстати, книгу эту купить было не так

и просто, в моем родном городе в книжных такую книгу

не найти, купила в городе аж в 5000 км от моего, и то

книга была в единственном экземпляре), я более всего

заинтересовалась главой, посвященной последней

встрече Марины Цветаевой и Софии Парнок в 1922

году. Елена Романова открыла по документам факт,

что на одном из творческих поэтических вечером

в протоколе указано, что в один день выступали

и София Парнок и Марина Цветаева. А значит,

вероятность максимальна, что они встретились.

И тогда нельзя оспаривать факт, что стихотворение

Марины Цветаевой от 1922 года вполне могло быть

посвящено Софии Парнок.

 
Завораживающая! Крест
Накрест складывающая руки!
Разочарование! Не крест
Ты - а страсть, как смерть и как разлука.
 
И действительно похож образ «завораживающей» на образ 
«трагической леди», покорившей Цветаеву в 1914 году. 
И спустя годы Марина Цветаева переосмыслила свое 
отношение к Софии Парнок, ранее она думала, что любила 
Соню, а к 22 году Марина Цветаева уже воспринимает свои 
чувства к Парнок как страсть, которой не могла сопротивляться. 
А страсть в отличие от любви непостоянна и проходит со временем. 
Только вот прошли ли чувства окончательно на самом деле… 
Я думаю, след тех чувств остался в душе на всю жизнь.
 
Развораживающий настой,
Сладость обморочного оплыва...
Что настаивающий нам твой
Хрип, обезголосившая дива –
 
Марина Цветаева так видимо и не услышала никогда те стихи 
Софии Парнок, которые покоряют нас сейчас, и которые ставят 
ее в один ряд с лучшими поэтами. А вот увлечение Софии Парнок 
в те страшные времена античностью мне вполне понятно. Это
помогало выживать, даже умирая от голоду в Судаке. Марина 
Цветаева же этого не поняла, не смотря на то, что сама была 
неординарным человеком, и ее творчество редко зависело от 
окружающих политических событий. 
 
Жизнь! - Без голосу вступает в дом,
В полной памяти дает обеты,
В нежном голосе полумужском -
Безголосицы благая Лета…
 
Нежный голос полумужской… Тоже напоминает о ранее 
называемом голосе Софии Парнок «с чуть хрипотцой цыганскую»… 
 
Уж немногих я зову на ты,
Уж улыбки забываю важность...
- То вдоль всей голосовой версты
Разочарования протяжность.
29 января 1922
 
И разочарование напоминает об их расставании. А строка 
«немногих я зову на ты» меня пронизывает… С каждым 
годом таких людей становится меньше. Такое близкое «ты» 
и такое далекое «Вы»…
 
И незаконченный вариант еще одного стиха, написанного 
Мариной Цветаевой примерно в то же время:
 

По-небывалому:
В первый раз!
Не целовала
И не клялась.

По-небывалому:
Дар и милость.
Не отстраняла
И не клонилась.

А у протаянного окна -
Это другая была -
Она.

.............................
.............................
Не заклинай меня!
Не клялась.

Если и строила -
Дом тот сломлен.
С этой другою
Родства не помню.

.............................
.............................

С этой служанкою

Не вожусь.

.............................
.............................

Не окликай меня, -
Безоглядна.

Январь 1922

Поцелуи, клятвы, отстранения, построение отношений… слова 
теряются… Непривычно чужие, а ранее такие родные, такие 
близкие. А теперь Марина Цветаева видит себя иной. И обида 
не прощена, общение невозможно. Две сильные личности… 
Почему… В воздухе –  убиваемые чувства… и частичка души, 
которая уходит вместе с ними. Или даже не уходит, а прячется 
в самые дальние уголки. Если подумать о ранее близком человеке, 
то чувства начинают воскресать, как и прежние ощущения. 
Поэтому возможность думать о Софии Парнок Марина Цветаева 
просто исключила, устранила. Убила любовь.
 

© Адель Линская

19.06.2010

 

 

www.sparnok.ru

Воспоминания о С.Парнок

Воспоминания о Софии Яковлевне Парнок Анастасии Ивановны Цветаевой (1894-1993)

Лето. <...> Мы сидим на террасе максиного дома, на открытом воздухе. Было нас — не помню точно — двенадцать-пятнадцать человек. Сегодня будет читать Соня Парнок. Марина высоко ставила поэзию Парнок, ее кованый стих, ее владение инструментовкой. Мы все, тогда жившие в Коктебеле, часто просили ее стихов.

- Ну, хорошо, — говорит Соня Парнок, — буду читать, голова не болит сегодня. — И, помедлив: — Что прочесть? — произносит она своим живым, как медленно набегающая волна голосом (нет, не так — какая-то пушистость в голосе, что-то от движенья ее тяжелой от волос головы на высокой шее и от смычка по пчелиному звуку струны, смычка по виолончели...).

— К чему узор! — говорит просяще Марина. — Мое любимое!

И, кивнув ей, Соня впадает в ее желание:

К чему узор расцвечивает пёстро?

Нет упоения сильней, чем в ритме.

Два акта перед бурным болеро

Пускай оркестр гремучий повторит мне.

Не поцелуй, — предпоцелуйный миг,

Не музыка, а то, что перед нею, —

Яд предвкушений в кровь мою проник,

И загораюсь я и леденею. <...>

Мы просим еще. <...>

— Соня, еще одно! — говорит Марина. — Нас еще не зовут, скажите еще одно!

Тогда Соня, встав, бегло поправив «шлем» темно-рыжей прически, тем давая знать, что последнее, на ходу, в шутку почти что:

Окиньте беглым мимолетным взглядом

Мою ладонь:

Здесь две судьбы, одна с другою рядом,

Двойной огонь.

Двух жизней линии проходят остро,

Здесь «да» и «нет» —

Вот мой ответ, прелестный Калиостро,

Вот мой ответ.

Блеснут ли мне спасительные дали,

Пойду ль ко дну —

Одну судьбу мою Вы разгадали,

Но лишь одну.

Щелкнул портсигар. Соня устала? Ее низкий голос, чуть хриплый: — Идем ужинать? Тонкие пальцы с перстнем несут ко рту мундштук с папиросой — затяжка, клуб дыма. (А как часто над высоким великолепным лбом, скрыв короною змею косы, — белизна смоченного в воде полотенца — от частой головной боли!) <...>

Маринина дружба с Софьей Яковлевной Парнок продолжалась. Они появлялись вместе на литературных вечерах, увлекались стихами друг друга, и каждое новое стихотворение одной из них встречалось двойной радостью. Марина была много моложе Сони, но Соня прекрасно понимала, какой поэт вырастает из Марины.

Как эффектны, как хороши они были вдвоем: Марина — выше, стройнее, с пышной, как цветок, головой, в платье старинной моды — узком в талии, широком внизу. Соня — чуть ниже, тяжелоглазая, в вязаной куртке с отложным воротником. <...> Я была в восторге от Сони. И не только стихами ее я, как и все вокруг, восхищалась, вся она, каждым движением своим, заразительностью веселья, необычайной силой сочувствия каждому огорчению рядом, способностью войти в любую судьбу, всё отдать, всё повернуть в своем дне, с размаху, на себя не оглядываясь, неуемная страсть — помочь. И сама Соня была подобна какому-то произведению искусства, словно — оживший портрет первоклассного мастера, — оживший, — чудо природы! Побыв полдня с ней, в стихии ее понимания, ее юмора, ее смеха, ее самоотдачи — от нее выходил как после симфонического концерта, потрясенный тем, что есть на свете—такое.

 

(Цветаева без глянца, - СПб: Амфора: 2008)

 

Воспоминания о Софии Парнок Максимилиана Волошина

Горнунг Л. приводит в своих воспоминаниях...

"Не помню, в какой связи зашел разговор о Парнок, и Волошин сказал, что у нас сейчас три лучших поэтессы — Ахматова, Парнок и Цветаева. Каждая хороша по-своему.

У Парнок очень уж развита внутренняя сторона стиха и закончена форма каждого стихотворения. Можно взять каждое, как вещь в руки.

Ахматова умеет так сказать, как никто не скажет.

Цветаева же берет своей, правда грубой, неожиданностью, бесшабашностью, так что кажется: в данную минуту ничего другого не надо.

В “Гермесе”, умиляясь на общий внешний вид, он открыл оглавление. Больше всего он заинтересовался моей рецензией на сборник стихов Парнок “Лоза”.

Прочтя эту рецензию, он остался ею неудовлетворен и высказал свое мнение. Он считает, что рецензия должна быть совершенно объективной. Надо в ней при помощи удачных характерных цитат показать книгу, и уж дело читателя ценить ее. Критик не должен говорить, хорошо это или плохо. При всем этом он извинялся передо мной, что говорит так откровенно.

Тут же припомнил стихотворение Парнок “Брюсову”, которого она сейчас стыдится, но которое он считает хорошим."

(Горнунг Л. «Воспоминания о М. Волошине»)

 

И в письме к Миндлину 24 февраля 1923 г. Волошин М. писал: «Моими официально доверенными лицами в Москве являются В. В. Вересаев и С. Я.Парнок"

 

Воспоминания о Софии Парнок из книги Татьяны Вечорки "Портреты без ретуши"

Несмотря на некоторые неточности, эта книга стоит внимания, хотя бы потому что воспоминаний о Софии ее современников немного.

29 августа 1933.

Я видела ее раз десять-двенадцать у Милочки, хотя она последний год мало выходила, но как то случалось, что мы встречались вместе.

Особенно хорошо помню один вечер... За ужином София Яковлевна оживилась, даже выпила рюмку вина, разошлась и острила, помню как все смеялись, когда она на замечание Милочки о том, что не хочется ехать с кукольным театром в Тулу, сказала: «Это же Тула, а не Тулон!" Говоря о какой то любовной паре, заметила: "Наслаждение хорошо, когда оно медленно, этого не понимают."

И тут прищуренные ее глаза стали знающими, и почувствовалось дыхание чувственности, могущей кого-то и заразить.

Я думаю, что именно эта причина и была основой ее смерти, довольно таки ранней... Лицом она была уже увядшей, цвет лица, мешки под громадными серыми, с большими веками глазами, краснота глазного белка, мутность радужной оболочки.

Единственно, когда она раскраснелась от вина и сверкнула взглядом - я поняла, какой она могла быть молодой.

В ней было какое-то обаяние (конечно, как человек она выше, чем поэт)- она умела слушать, вовремя задать вопрос, ободряющий или сбивающий с толку едва заметной иронией,- словом, это была женщина, которую могли слушаться. Она была очень музыкальна. Музыка действовала на нее сильнее вина, как мы с ней об этом говорили (классики новейшей музыки она не воспринимала). Помню, отозвалась про Дебюсси (правда, играла я, но, по-моему, для небольшой комнаты и аудитории и "с настроением"): «что это, как будто бурчит в животе? Впрочем, очень неплохо".

Ходила она всегда в синем костюме с белой, безукоризненной чистоты блузкой на невысоких каблуках, обувь тупоносая, вроде мужской. Волосы в последнее время остриженные, очень волнистые, жесткие, на крупной голове, рыжеватые - словом, если сравнить, она походила на льва, и львиный коготь чувствовался в ее обращении. Мне жаль ее терять, хотя за последнее время у нее уже было что-то вроде удара, и врачи запретили ей работать и верно, если бы она жила, то лежала бы в параличе и собственно смерть была для нее избавлением, при ее гордости - самой все делать, а не что бы принимать,- я думаю, лучше, что она умерла. Но жаль, мы могли бы с ней подружиться, если бы это было при других условиях.

Много говорили о тяжести кровяного давления, очевидно, сумма наслаждения дала солидный вес, и эта тяжесть задавила ее. Вчера Эрарские были в смятении, надо было тело перевозить в город из села, сострадательные крестьяне заломили 700р. за езду на телеге. О.Н.Цубербиллер с помощью знакомого сторговалась и дала 425р. Гроб, сколоченный наспех, был слишком велик, занял всю телегу. Ольга Николаевна хотела провожать ее пешком до Москвы(75 км). Не знаю, исполнила ли она это решение, принятое, очевидно, в минуту истинного горя. Сегодня утром я была на квартире. У гроба вазы... Только были женщины, человек восемь, все они, по-видимому, были интересными, сейчас уже тронутые уродством старости; распухшая от слез Ольга Николаевна всех принимала как хозяйка (как она держалась на ногах?). На ул. Герцена я встретила Лизу Тараховскую с какой-то поэтессой, тащившей астры, но у Лизы нет того, что было у Софии Яковлевны, нет очарования.

 

Воспоминания о Софии Яковлевне Парнок Майи Кудашевой-Роллан (1895—1985) (по записи В. Лосской)

У Крандиевской Марина познакомилась с Софьей Парнок. Это тема ее стихов «Подруга»... Мне кажется, что это было чисто физическое увлечение. Я думаю, когда Марина вышла замуж за Сережу Эфрона, это была обычная любовь между мужчиной и женщиной и, как вы знаете, в таких случаях женщина ничего не испытывает. А в любви между женщинами — другое. Женщины умеют дать другу все почувствовать: «жуир»... и с Софьей Парнок у Марины было чисто физическое увлечение. Но, как бывает, ввиду того, что это было только физическое, Марина потом Софью возненавидела...

На самом деле Софья Парнок открыла Марине, что такое физическая любовь, отсюда ее охлаждение и ненависть потом.

Марина женщин вообще любила, так же как и мужчин. А в любви к Софье Парнок — любовь Сафо. Остались только стихи. И один стих о Сафо:

«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкой...»

А дальше я не помню.

Но у нее было тяготение к женщинам: в Сарру Бернар в Париже была настоящая влюбленность. Когда Марина была в Париже, она ее поджидала у выхода из театра, бросала ей под ноги цветы и т. д.

Я сама не люблю женщин, они завистливые, она же была не такая, она не завидовала, она их любила.

 

Воспоминания о Софии Яковлевне Парнок Владислава Фелициановича Ходасевича (1886-1939)

Среднего, скорее даже небольшого роста, с белокурыми волосами, зачесанными на косой пробор и на затылке связанными простым узлом; с бледным лицом, которое, казалось, никогда не было молодо, София Яковлевна не была хороша собой. Но было что-то обаятельное и необыкновенно благородное в ее серых, выпуклых глазах, смотрящих пристально, в ее тяжеловатом, «лермонтовском» взгляде, в повороте головы, слегка надменном, незвучном, но мягком, довольно низком голосе. Ее суждения были независимы, разговор прям.

 

Воспоминания о Софии Яковлевне Парнок Петра Петровича Сувчинского (1892-1985) - музыковед, философ, один из основателей, евразийского движения (по записи В. Лосской)

Первое мое воспоминание о ней (о М. Цветаевой) относится к 14-му или 16-му году приблизительно. Я в Москве издавал журнал, который назывался «Музыкальный современник», с Римским-Корсаковым. Его жену звали Юлия Лазаревна Вайсберг. Два раза я был приглашен к ним на такие очень странные сеансы. Марина Цветаева тогда считалась лесбиянкой, и там, на этих сеансах, я два раза ее видел. Она приходила с поэтом Софьей Парнок. Обе сидели в обнимку и вдвоем, по очереди, курили одну папиросу. Для меня она была тогда «une lesbienne classique». Кто из них доминировал? Что писала Софья Парнок? Не знаю.

 

www.sparnok.ru

Марина Цветаева

Музей Ивана Цветаева, отца Марины Цветаевой в городе Иваново стал для меня открытием. Когда я ехала туда, ожидала увидеть нечто простое, с малым количеством экспонатов, но как же я ошиблась. Встретив там как доброжелательное отношение, так и увидив множество личных вещей семьи Цветаевых. Это и предметы обихода, фотографии, книги, мебель.

Дом музей Ивана Цветаева находится в районе Новоталицы города Иваново. Добраться туда не составляет никакой проблемы. Отец Марины Цветаевой родился в семье священника. И дом этот ранее был предоставлен его отцу священнику и находился рядом с церковью.

На сегодня дом полностью реставрирован. И выглядит вот так:

Иван Цветаев родился и воспитывался в достаточно сложных условиях, с братьями в детстве имели одну пару обуви на всех, одевали их по очереди. И не смотря на такое скромное житье, на воспитание отцом без матери, он сумел стать выдающимся русским профессором, ученым и за счет своего упорства и энергии смог подарить России музей изящных искусств в Москве.

Фото Ивана Цветаева

В доме музея есть балкон, с которого открывается вид на широкие поля российской глубинки. Непередаваемые ощущения смотреть с него на ширь Руси.

Фото вида с Балкона Дома-музея Ивана Цветаева в Иваново

Но есть еще удивительное в этом доме, спуск к реке. В окружении всего цветущего весной и летом, и белоснежного окружения зимой.

Фото спуск к реке в Доме-музее И. Цветаева


Почему я рассказываю об этом, потому что мне кажется удивительным и красивым как вид широких полей, так и речка рядом и раздолье русской провинции. Марина Цветаева никогда не побывала в этом доме ее предков. Об этом она пишет, о том, что род упорство, сила, выносливость трудолюбие ее рода, все пошло села Талиц Владимирской Губернии (ныне район Талицы города Иваново Ивановской области).

Вот что пишет Марина Цветаева:

"Город Александров Владимирской губернии, моей губернии, - Ильи Муромца губернии. Оттуда из села Талицы, близ города Шуи, наш цветаевский род. Священнический. Оттуда - Музей Александра III на Волхонке (деньги Мальцева, замысел и четырнадцатилетний безвозмездный труд отца), оттуда мои поэмы по две тысячи строк и черновики к ним - в двадцать тысяч, оттуда у моего сына голова, не вмещающаяся ни в один головной убор. Большеголовые все. Наша примета.

Оттуда - лучше, больше чем стихи (стихи от матери, как и остальные мои беды) - воля к ним, к ним и ко всему другому - от четверостишия до четырехпудового мешка, который нужно - поднять - что! - донесть.

Оттуда - сердце, не аллегория, а анатомия, орган, сплошной мускул, сердце, несущее меня вскачь в гору две версты подряд - и больше, если нужно, оно же падающее и опрокидывающее меня при первом вираже автомобиля. Сердце не поэта, а пешехода.

Пешее сердце только потому не мрущее на катящихся лестницах и лифтах, что их обскакивающее. Пешее сердце всех моих лесных предков от деда - о. Владимира до прапращура Ильи.

Оттуда - ноги, но здесь свидетельство очевидца. Вандея, рыбный рынок, я с рыбного рынка, две рыбачки. - Comme elle court, mais comme elle court, cette dame? - Laisse-la donc courir, elle finira bien par s'arrêter!

- С сердцем.

Оттуда (село Талицы, Владимирской губ, где я никогда не была), - оттуда - всё."

Если бы Марина Цветаева побывала в этом чудном доме, она бы смогла описать его лучше меня. Но что я почувствовала там, тепло, доброту, старину и силу, силу России.

Идя по дому погружаешься в атмосферу старины, хотя прошло не так уж и много лет, чуть более 100, с тех пор как Иван Цветаев уехал из отцовского дома в Москву. Но с тех пор поменялось слишком много, не раз меняли  власти. И страна, в которой мы живем сейчас - уже другая. Наверное, поэтому и ощущается старина в этом дома.

Вот некоторые вещи и предметы из окружения дома.

То, что часто использовалось на кухне...

Маленькое и приятное окошко в доме. Все в нем такие. Ныне с решетками. Раньше решеток, конечно же, не было.

Еще кухонные предметы...

Разные горшки. Тоже интересно, сейчас, наверное, редко кто-то их использует в своем хозяйстве, а раньше они использовались для приготовления пищи постоянно.

А это деревянные скамеечки на кухне. Именно сидя на них обедал священник со своими детьми или с друзьями семьи.  Угол предназначался для хозяина дома, либо для человека к кому хозяин относился лучше других. Потому как издревле, угол делали красным, вещили туда иконы. Соответственно, сидеть в данном угле - особая привилегия.

И, конечно, старый русский самовар. Я бы и сейчас пила чай из самовара, и почему мы все начали использовать электро чайники...

Очень интересные столовые приборы. Совсем узенькие вилки. Сейчас таких мы тоже нигде не найдем.

А далее предметы мебели. Меня восхитили комоды с огромным количеством ящичком.  И легким движением руки комод превращается в столик.

{mosimage}

Часы семьи.

Мебель.

Надо сказать, что такая шикарная мебель в доме священника не стояла. Но эта мебель семьи Цветаевых, большинство экспонатов музею подарила Валерия Цветаева, которая бережно сохранила и многие вещи семьи. Валерия обликом поразительно напоминала красавицу мать, умершую почти с

разу после родов, и портрет которой после ее смерти Иван Цветаев заказал, и который висел в его доме в Трехпрудном переулке в Москве, не раз высывая горечь у его второй жены. Хотя та сама себя останавливала в этой ревности, что как можно ревновать к уже умершей. Этот известный портрет висит тоже в Доме-музее Ивана Цветаева в Иваново, я думаю, он сам бы одобрил это, если портрет висел в его доме в Москве, а того дома более нет, то как логично повесить его в музее, ведь это портрет женщины которую он очень любил.

Вот этот портрет:

Фото портрета Варвары Иловайской

Посоветовала бы всем, побывать в этом музее. Потому как не понравится там не может.

© Адель Линская

www.sparnok.ru

Любовные тайны Марины Цветаевой :: Культура :: Дни.ру

Если Александр Блок признавался, что в его жизни было всего две женщины: Люба (Любовь Менделеева) и все остальные, то в жизни Марины Цветаевой тоже было две женщины, две Сонечки (Парнок и Голлидей) и все остальные. Мужчины.

Ее мать, Мария Александровна Мейн, ждала мальчика и даже выбрала ему имя: Александр, в честь своего отца, почетного гражданина Москвы Александра Даниловича Мейна. А родилась девочка, которой суждено было проложить свой неповторимый путь в русской литературе. Марина была дочерью профессора Ивана Владимировича Цветаева, основавшего и подарившего Москве знаменитый Музей изящных искусств имени императора Александра III (ныне Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина).

"Маленькая моя Муся все складывает слова в рифмы, наверное, будет поэт", – записывала мать в дневнике. Но предпочитала не давать ей бумагу для стихов, а учить музыке, будучи сама прекрасной пианисткой. "От матери я унаследовала Музыку, Романтизм и Германию. Просто – Музыку. Всю себя", – говорила Марина.

Мучительную боль от потери матери, умершей в 1906 году, когда Марине было 14 лет, Цветаева испытывала всю жизнь. Мария Александровна ей часто снилась. Из всех видов общения Марина Цветаева предпочитала "сон: видеть во сне", а потом уже переписку. Не случайно крестным отцом своего сына Георгия (Мура), родившегося 1 февраля 1925 года в Чехии, она пригласила писателя Алексея Ремизова, на протяжении многих лет записывавшего свои сны.

"Вся моя жизнь – сон о жизни, а не жизнь", – говорила она. Подспудно всю жизнь Марину захватывала бессознательная жажда смерти – для того, чтобы встретиться с матерью. После такой матери Цветаевой оставалось только одно: стать поэтом.

…Огромные, "венецианские" глаза. Аквамарин и хризопраз. Глаза в пол-лица, черные густые волосы. Встретив этого необыкновенно красивого юношу на пляже в Коктебеле, где Марина гостила у поэта Максимилиана Волошина, она загадала: "Если он найдет и подарит мне сердолик, я выйду за него замуж".

Крупный розовый сердолик был найден и подарен, и в январе 1912 года состоялась свадьба Марины и Сергея Эфрона. До этого у Марины были "совместные" с младшей сестрой Асей влюбленности – сначала в поэта-символиста Льва Кобылинского, писавшего под псевдонимом Эллис, которого сестры прозвали Чародеем, потом в филолога и переводчика Владимира Нилендера. Но это все было детское, ненастоящее, мимолетное… Правда, привычку влюбляться в одного и того же человека и "делить" его между собой сестры сохранили надолго.

"Я с вызовом ношу его кольцо. – Да, в Вечности – жена, не на бумаге!" – писала Цветаева в стихах, посвященных мужу. Он был сиротой, так же, как и Марина – в Париже его мать, известная революционерка-народоволка Елизавета Дурново-Эфрон, повесилась, не пережив нечаянного самоубийства младшего сына. Для Марины Сергей прежде всего был "мальчиком без матери", а не мужчиной. Наверное, подсознательно она хотела заменить ему мать, во всяком случае, в их семье Марина была ведущей, и в ее любви было много материнской заботы.

В том же году у них родилась дочь, которую Марина, вопреки желанию мужа, назвала мифологическим именем Ариадна. Аля росла необыкновенной девочкой – писала стихи, вела дневники, поражающие своей недетской глубиной. "Мой домашний гений", – называла ее Марина. Если в детстве главным человеком для Али была мать, то, повзрослев, уже в эмиграции, она отойдет от матери и сблизится с отцом. Разделит его любовь к Советской России и первой из семьи вернется из Франции на Родину – себе на погибель.

… Они встретились в доме у поэтессы Аделаиды Герцык. Стояла осень 1914 года. Марине исполнилось 22 года, поэтессе Софии Парнок, сразу же поразившей воображение Цветаевой, – 29. Чувство к "незнакомке с челом Бетховена" вспыхнуло у Марины внезапно, с первого взгляда. "В оны дни ты мне была, как мать", – писала Марина Цветаева в одном из стихотворений цикла "Подруга", посвященного Парнок. Может быть, в этом ощущении материнского тепла, которого так не хватало Цветаевой – загадка быстрого сближения Марины и Сони? Осознавая всю нелепость своего желания, Цветаева мечтала иметь от Парнок … ребенка, чтобы реализовать свой материнский инстинкт, хотя у нее была дочь. А может быть, Парнок удалось разбудить в Цветаевой женщину – то, чего, видимо, в полной мере не удалось Сергею Эфрону?

"Не ты, о юный, расколдовал ее", – писала Соня Сергею, к которому очень ревновала Цветаеву. Позже Цветаева мечтала о ребенке и от Бориса Пастернака, и от трагически погибшего в парижском метро юного поэта Николая Гронского, годившегося ей в сыновья.

Марина разрывалась между любовью к Соне и любовью к мужу, и никак не могла определиться – слишком сильна была захватившая ее страсть. Чтобы не мешать жене, деликатный Сергей попросту устранился – ушел на войну санитаром. "Сережу я люблю на всю жизнь, он мне родной, никогда и никуда от него не уйду, – писала Марина сестре Сергея Елизавете Эфрон. ... Соня меня очень любит, и я ее люблю – и это вечно, и от нее я не смогу уйти".

Роман продолжался два года, а в 1916 году подруги расстались – у Парнок появилась новая любовь. Это очень больно ранило Марину. Об отношениях с Парнок Цветаева говорила, как о первой катастрофе в своей жизни. "Видела во сне С.Я.Парнок, о которой не думаю никогда, и о смерти которой не пожалела ни секунды, – просто – тогда все чисто выгорело – словом, ее, с глупой подругой и очень наивными стихами, от которых – подруги и стихов – я ушла в какой-то вагон III класса и даже – четвертого", – записала она в дневнике. Лукавила ли Марина – трудно сказать…

В революцию Эфрон занял сторону белых и уехал воевать на Дон к генералу Корнилову. Оставшись с детьми в страшной революционной Москве, Марина переживает очередной роман – с театром и с актерами Вахтанговской студии. Сонечка Голлидэй, которую Марина называла "моя маленькая", Володя Алексеев, вскоре без вести пропавший на фронтах Гражданской войны, красавец Юрий Завадский, "комедиант" ее стихов… Она была очень влюбчивая, и перечислять всех, с кем у Марины была любовь – хотя бы только в письмах, – заняло бы много места. При этом Марина не видела реального человека, а придумывала его, восхищаясь своим созданием. Тем острее пронзала ее боль от разочарования…

Четыре года Цветаева ничего не знала о судьбе мужа. Она буквально "закаменела" от счастья, когда писатель Илья Эренбург нашел Сергея за границей и передал Марине письмо от него. Решение возникло сразу и бесповоротно: ехать к нему! Марина и Сергей встретились на вокзале в Берлине. Они стояли, намертво обнявшись и вытирая друг другу слезы, катившиеся по лицу… Но пока Марина ждала приезда мужа в Берлин, она успела влюбиться в издателя Абрама Вишняка, которому за период между 17 июня и 9 июля написала девять писем.

Из Берлина семья переехала в Чехию, где Эфрон учился в Пражском университете, и там у Марины случилась большая любовь с Константином Родзевичем, другом Сергея. Чувство, захватившее Цветаеву, было настолько сильным, что единственный раз в жизни Марина подумала о том, чтобы уйти из семьи, но все же не сделала этого. Сны Марины о Родзевиче нам неизвестны – все происходило наяву, по накалу страсти затмевая самые смелые грезы, – зато известны письма к нему, составившие целую книгу. Родзевича Сергей Эфрон называл "маленьким Казановой", но Цветаева этого не видела, ослепленная своим пылким поэтическим воображением. А Родзевич ее стихов не понимал и не ценил.

"Марина рвется к смерти. Земля давно ушла из-под ее ног, – писал Сергей Эфрон Максимилиану Волошину. – Она об этом говорит непрерывно. Она вернулась. Все ее мысли с другим. Сейчас живет стихами к нему. По отношению ко мне слепость абсолютная. Я одновременно и спасательный круг, и жернов на шее. Жизнь моя сплошная пытка. Тягостное одиночество вдвоем".

Еще в 1933 году во Франции, где обосновалась семья, и где Эфрон, став секретным агентом ОГПУ, занялся работой в "Союзе возвращения на родину", надеясь заслужить прощение у советской власти, Марина записала по-французски: "Мне часто снится, что я себя убиваю. Стало быть, я хочу быть убитой, этого хочет мое скрытое я, мне самой незнакомое, только в снах узнаваемое, вновь и вновь познаваемое. Единственное истинное, мое старшее, мое вечное я".

16 июня 1939 года Марина Цветаева с сыном навсегда покинула Францию и уехала в Советский Союз. Она предчувствовала: ее ждет катастрофа, гибель, но сделать ничего не могла. Поехала за мужем и дочерью, испытывая ощущение обреченности и покорности судьбе. В свое время она обещала Сергею, что будет "ходить за ним, как собака". Так и поехала. Кто на самом деле был отцом ее сына Георгия – Эфрон, Родзевич, Пастернак? Об этом до сих пор спорят биографы.

С началом войны она долго не решалась эвакуироваться, несколько раз меняла решения, колебалась, но все же уехала – пароходом с Северного речного вокзала. В Елабуге их с сыном поселили в деревенской избе Бродельшиковых. Работы не было. Марина успела съездить в соседний город Чистополь, намереваясь перебраться туда, и оставила заявление: "Прошу принять меня в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда".

Однажды сын выкрикнул ей в пылу спора: "Кого-нибудь из нас вынесут отсюда вперед ногами!". Марина не забыла этих слов. Не нищета ее сломила, не жизненные трудности (она влачила тяжкое существование с 1917 года, пережила смерть второй дочери Ирины от голода в кунцевском детском приюте, арест Али, Сергея и сестры Аси, жила тяжело, трудно, в нищете, в беспросветном, изматывающем быте), а животный страх за судьбу сына – вдруг он уйдет из жизни раньше нее?

Марина понимала: сыну необходима свобода, но отпустить его она не могла. Своей неистовой, исступленной любовью она почти задавила его. Так бывает – залюбливают до смерти. И чтобы этого не случилось, она набросила на себя петлю, воспользовавшись тем, что в избе никого не было… Пусть сын живет. Но и Муру оставалось жить недолго – он погиб на фронте девятнадцатилетним.

"Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить…", – это последние слова Марины Цветаевой, написанные сыну. Трагедия произошла 31 августа 1941 года. А через несколько месяцев был расстрелян Сергей Эфрон. Говорили, что это сделал лично Лаврентий Берия. Сбылось предсказание Марины: "Так вдвоем и канем в ночь: Одноколыбельники". Она вообще многое предсказывала и о многом знала заранее. И свой трагический конец предчувствовала давно.

dni.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.