Сильвия плат стихи


Все стихи Сильвии Плат

Лихорадка 40°

 

Чисты? Разве чисты они,

Адские эти огни?

Туп, туп узел тройной

 

Пут, как жирный Цербер цепной,

Что пыхтит у ворот тут.

Но бессилен вылизать он

 

Огонь моих сухожилий.

Грех, грех, – вопит трут.

Невыносима вонь

 

Огарка свечи! Любимый, родной,

Низко стелется дым,

Как шарфы Айседоры. Боюсь, что один

 

Угодит под колёса. Так зловеще

Дымят эти свечи,

Что дым сродни пятой стихии.

 

Обовьёт он весь шар земной,

Все старые и больные

Будут задушены им.

 

В колыбели младенец больной,

Орхидея нависла над ним,

Как жуткий висячий сад,

 

Из воздуха леопард,

Возник, как чёрта двойник,

От излучения вмиг

 

Побелел он и тут же сник.

Грех, грех! Развратников тела

Раскалены добела

 

И пожраны, как прах Хиросимы.

Всю ночь я металась в жару, любимый,

Как поцелуй прокажённого, тяжела простыня.

 

Три ночи. Три дня.

Куриный бульон, лимон и вода –

От воды уже рвёт. Не надо.

 

Для тебя и для всех я слишком чиста –

Тело твоё ранит меня,

Как Господа – мир. Я – Лампада,

 

Моя голова – луна

Из японской бумаги, моя золотая кожа

Изысканна и бесконечно бесценна она.

 

Не поразил ли тебя мой жар и мой свет?

Я сама по себе, я – огромная камелия,

Полыхаю, мерцаю, схожу на нет.

 

Мне кажется, я легче гелия,

Кажется, я могу вознестись –

Бусинки раскалённого металла взлетают ввысь,

 

И я – чистый ацетилен,

Девственница, вознесусь

Среди поцелуев, роз,

 

Херувимов, всего,

Что с розовым цветом слилось.

Но без тебя, без него

 

Без него, без него

(Как юбки старой шлюхи, все мои «я» расползлись) –

В Рай – ввысь.

 

20 октября 1962

45ll.net

Сильвия Плат стихи из книги «Колосс» и ранние стихотворения в переводах Яна Пробштейна

Сильвия Плат  Из других книг

Из юношеских стихотворений

18 апреля

наносы всех моих вчера

гниют в пустой коробке черепной

а если сокращается желудок

то из-за явлений объяснимых

как-то беременность или запор

не вспомню я тебя

а может это из-за сна

нечастого как сыр луны зеленый

или из-за пищи

как листики фиалки сытной

все из-за них

и через пару ярдов роковых

и пару промежутков древесных крон и неба

грядущее утрачено вчера

легко и безвозвратно

как мячик теннисный в сумеречной тьме

 (до 1954)


Сильвия Плат

Мертвецы

Вращаются, летя к иным мирам,

Как у святых, из глины прост наряд,

Любовь и войны чужды мертвецам,

В утробе мчащегося мира спят.

Им безразлична слава их отцов,

Не духа Цезари, а пища тленья,

Когда сокрушены в конце концов,

Они в могиле жаждут лишь забвенья.

Уснули беспробудно на погосте,

Их не разбудят ангельские трубы,

Не возродятся, не срастутся кости,

Пусть ангелы о Судном Дне трубят,

Не потревожит даже окрик грубый

Бесславный окончательный распад.

из юношеских стихотворений


Две сестры Персефоны

Две девочки в доме:

Одна сидит, у другой места нет.

Весь день играет меж ними

Тени и света дуэт.

В комнате темной с панелями

Проблемы решает одна

Математикой, бьется неделями

Над решеньем, суха и бледна,

Отмеряют время щелчки сухие,

Пока складывает суммы и мысли,

Глаза скосила по-крысьи,

Занятья ее пустые. 

Другая, бронзова, как земля,

Лежит, слыша, как золотой

Дождь, словно пыльцой,

Воздух пронзил и поля.

Глядит она в дреме, лёжа

На шёлковом маковом ложе,

Как лепестки кровью горя,

Пылают, у зелёного алтаря

С солнцем обручена,

С семенами растет, горда

Она плодами труда,

И царя понесла она.

Другая опустошена,

Как лимон, горька и кисла,

Девственность в гроб унесла,

Не женщина, но червя жена.

1956


Сильвия Плат

Зимний пейзаж с грачами

По каменному желобу вода

Из мельницы несется в черный пруд,

Где лебедь, чист, как снег, среди пруда

Абсурдом будоражит ум, когда

От белизны закрыться хочет тот.

Над топью солнце скупо восстает

Циклопий рыжий вперив глаз в презренье

В шагреневый пейзаж среди болот;

Я в думах, точно в черном оперенье,

Как грач, что ищет свой ночной приют.

Во льды тростник как бы гравюрой вмерз,

Как образ твой в моем глазу; стекло

Узором боли расписал мороз, 

Кто в дом войдет холодный? Как утес

Рассечь так, чтобы сердце расцвело?

1956


Преследование

Идет за мной самец пантеры,

Смерть от него — моя судьба,

Зажгла леса его алчба,

И солнца царственней манеры,                                 

И вкрадчиво ступая, он

Всегда крадется за спиной;

Грачиный грай грозит бедой,

Капкан готов и длится гон,

Колючки иссекли меня,

В жару  меж скал средь бела дня.

Каким снедаем он огнём,

Каким желанием влеком? 

Страну он топчет неустанно,

Приговоренную виной

Всех предков наших родовой,

Взывает: «Крови!», и как рана,

Зияет мясом полный рот.

Жгут поцелуи, как ожог,

Он ненасытен, словно рок.

Искрится шерсть, ярится кот,

И точно факелы горят

Каким-то бешеным огнем,

Сгорая женщины кругом,

Лежат приманкой плоти в ряд.

Холмы таят угрозу, тень

Неся во чреве; ночь покровом

Укрыла рощи пыл; готовым

На все, гоним любовью, в сень

Ворвался черный мародер;

Меня он обращает в бег,

Вползает в путаницу век,

Когтя мечты и плоть, он скор,

Голодным бедрам нет преград.

Его неукротимый пыл

Зажег леса, меня прельстил —

Чем охладить мне желтый взгляд?

Смирить пытаюсь сердца ход,

Он жаждет — проливаю кровь;

Он ест и пьет и жаждет вновь,

И все же полной жертвы ждет.

Ввергает его голос в транс,

И лес уже сгорел дотла,

От темной тайны, как от зла,
И от сиянья этих глаз

Я в башню страха от вины

Бегу, и на засовы дверь

Я запираю, но и зверь

Не отстает, шаги слышны

На лестнице, все выше, выше,

Он подбирается все ближе.  


Диалог призрака со священником

На вечерней прогулке в саду приходском

Быстро шагал отец Шоун. Был волглый, мозглый денек.

Стоял черный декабрь. За каплей стекала капля,

Дрожали чаши цветов под дождем,

Словно пот ледяной прошиб каждый шип и цветок.

Взмыв, в ветвях запуталась сизая мгла, как странная цапля.

В раздумья свои погружен,

По саду гулял отец Шоун,

Вдруг призрак возник пред отцом,

У пастора волосы встали торчком.

«Что ты, — твердо священник сказал, —

Шатаешься, словно выткан из газа, дымом пропах,

По какому делу ты здесь?

Судя по бледности, в адовых льдах побывал,

Не жарился ты на углях. Но вопрос читаю в глазах,

Благородна осанка. Быть может, ты спустился с небес?»

Голосом, словно скованным льдом,

Священнику призрак поведал о том:

«Не посещал я эти края,

Не отпускает меня земля».

«Ну, ну, — подернул священник плечами, — ведь я

Басни тебя сочинять не просил

Об арфах златых, об адских огнях, а пока

Поведай, как жизнь завершилась твоя,

Что Господь тебе после жизни судил,

Трудно ль уважить любопытство старого дурака?»

«При жизни любовь изглодала меня

До белой кости среди белого дня.

При жизни любовь изглодала кожу,

Ныне насквозь меня она гложет».

«Какая любовь, — пастор спросил, покачав головой, —

Столь велика, что ныне и призрака самого

Изводит тоска и проклятью не видно конца?

Ты пыткой терзаешься, словно живой,

Считая, что не покидал ты мира сего,

И тень искупает тот грех, что соблазнял при жизни слепца».

«Еще Судного дня

Нет для меня.

Пока не настал этот день,

В глиняном прахе живет моя тень»

«Призрак любезный, — пастор исторг, —

Что за упрямство: в мертвую плоть

Вцепилась, как в древо, душа, к ветви так

Льнет  после бури последний листок.

Покайся на Высшем суде, чтобы милость Господь

Явил до того, как небо Его разверзнет кулак.

Из бледной мглы тогда

Поклялся дух: «От века

Нет высшего суда,

Чем сердце человека».

1956


Старая дева

И вот, девушка эта

На церемонной апрельской прогулке

С последним своим женихом

Вдруг почувствовала невыносимое раздраженье

От невнятного лепета птиц

И мусора листьев притом.

Расстроенная суматохой, она

Смотрела, как жесты ухажера сотрясали воздух,

Его неровную походку на

Запущенности трав и цветов,

Неряшливой порой года удручена

И хаосом лепестков.

Как возмечтала она о зиме! —

О порядке скрупулезно суровом,

О черноте и белизне,

Снеге и льде, все чувства в оковах

Границ, дисциплина сердца,

Как снежинка, точна.

А здесь все цветет

В беспорядке, превращая царственный наряд

Ее чувств в шутовской —

Предательство! Пусть идиот

Наслаждается безумной весной —

Она с этим делом порвет.

И она окопалась в доме

С колючей проволокой, устроив преграды

Против переменчивой погоды,

А против повстанцев  — баррикады:

Чтоб не прорвались ни угрозой, ни кулаком,

Ни любовью притом.

1956


Ноябрьское кладбище

Пейзаж упрям: стоят деревья-скряги,

Копя запасы прошлогодних листьев,

Отринув скорбь, облачены в дерюги,

Дриад зовут, и втайне изумруд

Хранит трава, но разум выспрен, истов —

Суров его над нищетою суд.

Нигде не слышно крика мертвецов,

И незабудок средь надгробий нет,

Распад не приукрашен и суров:

Где череп и скелет твердят о тленье,

Безмолвствуют святые, гол скелет,

И мухи не видали воскресенья.

На этот неприкрашенный пейзаж

Смотри, смотри, пока глаз не найдет

Подмену, точно на ветру мираж,

Где воют призраки среди болот,

Голодный ум на поводке ведет

Их, чтобы поселить среди пустот.

1956


Сильвия Плат

Черный грач под дождем

На торчащем суку надо мной

Перья чистя свои под дождем,

Чёрный мокрый нахохлился грач.

Не надеюсь, что случай иль чудо

Ненароком отбросит свет,

Пейзаж озарив простой

Пожаром в глазу моем.

Пусть листьев пятнистых слетает кумач,

В промозглой погоде что за причуда

Смысл искать или знамений след,

Однако признаюсь, порой

Услышать ответ о том

От безмолвных небес я не прочь,

Но жаловаться все же не буду:

Вдруг огонёк полыхнёт

На кухонном столе или стуле свечой,

Словно небесным огнем,

Чтобы утварь простую зажечь, 

Освятив из-под спуда

Казалось бы, зряшный момент,

Даруя величье, покой

И любовь, возможно, притом.

Все ж с опаской иду, чтоб не навлечь

(Всякая может случиться причуда

Даже в скучном пейзаже) каких-нибудь бед,

Не ведая, ангел какой

Вдруг мелькнет за плечом,

Я знаю только, что грач,

Чистя перья до блеска на ветке, оттуда

Мои чувства потряс в свой черед,

Передышку даруя  в схватке с тоской,

Оглянуться заставив кругом.

Повезет, глушь межсезонья смогу превозмочь,

Пробиваясь сквозь рыхлые груды,

Связав воедино свод неких замет.

Чудеса на свете бывают порой,

Если чудом назвать этот сонм

Трюков-сполохов. Ожидание встреч,

Явления ангела, чуда

Неожиданный свет. 

1956


Сильвия Плат

Вечный понедельник

                        Будет у тебя понедельник вечный

                        и будешь ты стоять на луне

Лунный человек стоит в скорлупе,

Под гнетом вязанок ветвей согбен.

Падает свет, холоден и бел,

На наше одеяло.

Стучит он зубами меж прокаженных

Вершин и кратеров потухших вулканов.

Как мы, борется с черным морозом человек,

Так и будет без отдыха он весь век

Собирать хворост, пока не затмит своим светом

Воскресный призрак солнца; при этом

Трудится он на лунном шаре, исходя потом,

Семь ледяных морей прикованы к его стопам.

1957


Сильвия Плат

Все дорогие мертвецы

В археологическом музее Кембриджа

В каменном гробу четвертого века нашей эры

Есть скелеты женщины, землеройки и мыши. 

У женщины слегка обглодана кость лодыжки.

Закостенев, лежит на спине прямо

С гранитной ухмылкой застывшей

Эта древняя музейная дама

В компании ничтожных землеройки и мыши,

Поглодавших денек ее лодыжку.

Эти трое уже без масок —

Беспристрастные свидетели

Великой игры пожиранья,

От которой мы б отмахнулись, но

Мы слышим, как понемножку

Звезды перемалывают и нас, как зерно

До костей, крошку за крошкой.

Из стекла, покрытого ртутью,

Мать, бабушка и прабабка

Руками ведьм тащат меня к себе, и мелькнул

Смутный  образ под гладью

Пруда, где безумный отец утонул,

За волосы тянут перепонками утиных лап —

Все мертвецы дорогие. Они

Вскоре вернутся впрочем.

Вскоре — на поминках, на свадьбах ли,

На крестинах или на пикнике:

Любое прикосновенье, вкус, запах ли —

И вновь вернутся домой изгои,

И в святилище кресло займут —

Пока часы отмеряют тик-так,

Пока и мы не уйдем — всяк

Гулливер с черепом и костяком, призраков полным,

С ними намертво связан, и  в нем

Прорастают они, пока раскачивается колыбель.

1957


Лорелея

Не тонут в ночь такую

Луна полна, и в свете

Зеркальном чернь речную

Чуть зыблет. Словно сети,

Спадает мгла, синея,

Но спят все рыбаки.

А башни замка реют,

Двоясь в стекле реки.

Затишье, но ко мне               

Плывут вверх по теченью,

Взрывая тишь на дне,

Мятущиеся тени.

В красе их пышных форм

Восстали из надира —

Мраморных скульптур

Их косы тяжелее.

В их песнях образ мира,

Что чище и полнее,

Чем все мечтанья наши,

Но сестры, тяжкий гнет

Для слуха песни ваши

В стране, где строг и тверд

Порядок, и как чаши

Весов правитель непреклонный.

Гармонией, что выше

Порядка и закона,

Вы взяли нас в осаду,

Нас в заводь завлекая,

На скалах и на кручах

Кошмаров обитая,

Взмывая голосами

Над тупостью и даже

Над высью, витражами.

Однако  пенья хуже,

Сводящего с ума,

Молчанье, сестры, ваше.

Из опьяненья бездной

Призыв ваш. Я сама

В зеркальной бездне звездной

Великих средь глубин

Богинь покоя вижу.

Вези же, камень, к ним.

1958


Сильвия Плат

Лягушачья осень

Как немощная мать, стареет лето.

Здесь редки насекомые и тощи.

Мы квакаем, хиреем здесь без пищи,

В домах болотных без тепла и света.

Впустую утро протекло в дремоте.

Теперь светлеет солнце запоздало

Средь хилых камышей. Хворь на болоте.

Уже и мух не стало.

И паука не пощадил мороз.

Обитель гения обилия не здесь.

Худеет наш народец.

Жаль до слёз.

1958


Сильвия Плат (1932—1963)

Хочу, хочу

Открыв рот, младенец-бог

Огромен, лыс, но с головой младенца,

Крича, требовал материнский сосок,

Но трещины сухих вулканов плюются,

Песок пересохшие губы обжег.

Вскричал он тогда, требуя крови отца,

Того, кто создал баклана клюв,

Заставил осу, акулу и волка трудиться.

Отпетый с сухими глазами патриарх

Создал свой род из костей и кожи,

Корона из позолоченной проволоки в шипах,

Колючки на окровавленном стебле розы.

1958


Прилизанные времена

К несчастью родился герой

В этой провинции, где полный застой,

Где самые чуткие повара

Безработны, и сам по себе

Вращается гриль мэра зря.

Никакого нет проку в том,

Чтоб сразиться с драконом верхом,

От безделья высох дракон

До размеров листка, и так

История победила напасть.

Последнюю ведьму сожгли тому

Лет восемьдесят назад с лишком,

С говорящим котом, приворотной травой,

Но детям от этого лучше потому,

Что сливки теперь — в дюйм толщиной.

1958


Козодой

Клянутся козопасы-старики,

Что слышат «фирр» — тревожный стрекот птицы,

Что продолжает до утра трудиться

И вымя козье, как вампир, сосет

При полнолунье ночи напролет,

И фермеры боятся, что с тоски

Хиреет стадо от когтей — бедой

Грозит им птица-Дьявол —козодой.

В глазах от фонаря пылает пламя

Рубинов, и незрим его полет,

Как ведьмы, по легенде. Звучно имя,

Дурная слава и огромный рот.

Питаясь только мошкой и жуками,

Живет он в бледных мхах среди болот.

1959


Сильвия Плат

После

Притянуты беды магнитом,

Слоняются они, глазея,

Бродя на пепелище этом,

Как в своем доме, или шеи

Вытягивая, ждут скандала.

Охотников за мертвечиной

Не остановит смерть нимало,

Трагедий ищет нюх звериный.

В зеленом платье мать Медея

Смиренно ходит, как хозяйка,

Где обувь чуть дымится, тлея,

Все прибирает без утайки.

Толпа костра прождав, шалея,

Всосав все слёзы, вышла стайкой.

1959


 Сильвия Плат (1932—1963)

Два вида морга

                        (1)

Когда прозекторскую посетила она,

Увидела четверых мужчин, как жареные индейки, черных,

Уже наполовину распотрошённых.

Из обмывочных чанов пристали к ним уксусные пары;

Приступили к работе в белых халатах парни.

Уже почти разложилась одна голова,

И она с трудом различала что-то в этих грудах

Из черепных пластин и старой кожи,

Желтоватой полоской соединенных едва.

Младенцы с носами улиток мерцают в сосудах.

Вырезав сердце, ей протянул, как треснувшую реликвию, он.

                        (2)

На панораме резни и смерти Брейгеля

Лишь двое не видят армии трупов:

Плывя  в море голубых сатиновых юбок,

Он, устремившись к ее обнаженному плечу, поет что-то,

А она склонившись, листает пальцами ноты,

Не слыша скрипку в руках аккомпаниатора-скелета.

Эти фламандские любовники блаженствуют, но лишь на мгновенье.

И все ж, заполонив все полотно, разоренье

Пощадило глупый, нежный островок в нижнем правом углу.

1959


Сильвия Плат (1932—1963)

Самоубийство у Яйцевидной Скалы (Egg Rock)

За ним шкворчат и брызгают на грилях

Общественных хот-доги; цвета охры

Солончаки, там склады и цистерны

Завода — в тот пейзаж несовершенный

Его останки вписаны, кишки,

Промытые зеркальною струей.

На воду солнце пало, как проклятье.

Ни тени нет, ни норки, чтоб вползти.

Кровь выбивает древний ритм: «Я есть.

Я есть. Я есть». А дети верещали,

Где разбивался вал, и брызги пены

Завязывались ветром в узел, взмыв

На гребень, где их ждал другой порыв.

Дворняга перешла в галоп, с плевка

Песка сгоняя чаек — с островка.

Он разлагался, слеп и нем, как камень,

Средь мусора морского плыло тело,

Он, как машина, будет вечно биться.

Влетали мухи в полые глазницы,

Жужжащим роем проникая в череп.

Вились, как черви, буквы со страницы

Умолкшей книги, где теперь пробелы.

Все сжалось под лучом палящим кроме

Скалы самой средь свалки голубой.

Когда входил он в воду, слышал, как

Забвеньем пенился средь скал прибой.

1959


Обезображенный

Диковинное, словно цирк, лицо

Обезображено, поражено

Шагренью странною — не лик, обличье.

Глаза слезятся, нос распух, оно

Красно, гримасой скорбной сведено.

На тощих ножках он идет по рынку,

Шатаясь — мимо, прочь от всех приличий

Неужто это я? — как мерзок, гадок.

Уж лучше плоский идиота взгляд

Бесчувственный, как камень под ногой,

Иль хитроватый бархат лицемера

Приемлемее для детей пугливых

Для дамы, прочь свернувшей торопливо.

О Боже мой, Эдип.  Больна тобой.

19 марта 1959


Сильвия Плат

Метафоры

Я — загадка в девяти слогах,

Я — слон, массивное жилище,

Я — дыня на двух плодоножках,

Красный плод, иворий, волокно,

Я — хлеб, вздымающийся на дрожжах,

Я — кошель, полный монет новых,

Средство, сцена, в телёнке корова,

Яблок съела мешок зеленых,

В поезде, с коего не сойти.

20 марта 1959


Сильвия Плат

Электра в Аллее азалий

Когда ты умер, я низверглась в грязь,

В ту спячку невесомую, где пчелы

В полосках черно-золотых, стремясь

Метели переждать, зимуют квело,

Как бы иератические камни,

И тяжела земля. На двадцать лет

Хватило, точно без отца на свет

Произвела меня от Бога мать:

Запятнана широкая кровать

Божественным, но все ж была чужда мне

Вина, под ее сердцем червячком

Свернувшись, эпос представляла твой,

В невинности одеждах столь мала,

Как кукла: не угас никто на сцене,

Никто не умер — длительно-бела

Была она и это представленье.

Проснувшись, я на Черч-ярд Хилл пошла,

Нашла твой прах под крапчатой плитой

В некрополе, где мертвые битком

Лежат бок о бок, ни цветка кругом.

Азалий это, стало быть, аллея.

Насыпан желтый гравий над тобой,

Два метра. К югу — поле лопухов.

Искусственного красного шалфея

Цветы в корзинке пластиковой рядом

Стоят не увядая под дождем,

Однако потекли кровавым ядом,

Опал эрзац багровых лепестков.

Другая краснота меня гнетет:

Тот день, когда сестры моей дыханье 

Повисший парус выпил, алой тканью

Стал моря холст, и твой домой приход

В него мать завернула.  Я взяла

Костыль трагедии античной. Правда ж в том,

Что сам себя ужалил скорпион,

Бедняжка, при рождении моем;

Приснилось матери на дне морском

Твое лицо. Актеры те из камня

Застыли, чтоб перевести дыханье.

Пока любовь растила, умер ты.

Гангрена обглодала до кости. / съела

Как все, сказала мать. Пойму ли я?

Я призрак своего самоубийства,

Ржавеет в горле голубая бритва.

Ищейку-суку, друга, дочь, прости.

Нас к смерти привела любовь моя.

1959


Дочь пчеловода

Сад многоуст. Пурпурны, крапчато-розовы, черны,

Огромны венчики, что совлекли свои шелка.

И все вокруг заполоняет мускус их кругами.

Столь густ поток благоуханий, что не продохнуть.

В своем плаще, маэстро пчел, как жрица,

Идешь ты среди многогрудых ульев,

Моё трепещет сердце под твоей стопою, сестра камня.

Раскрылись трубы глоток в клювах птиц.

Дождь Золотой роняет вновь пыльцу.

Кивают головами пыльники, могучи, как цари,

Династий основатели. Воздух изобилен.

Вот царица, с которой не сравнится мать —

На вкус смертелен плод:  темна и кожура, и плоть.

Не шире пальца толщиной в норах у одиночек-пчел

Дома средь трав. Склонившись на колени,

Я вглядываюсь в устье-вход, встречая взгляд

Зеленый, округлившийся и безутешный, как слеза.

Отец, невеста, в пасхальном этом яйце,

Под венчиком из роз пчела-царица

Выходит замуж за декабрь твоей зимы.


Отшельник в доме на краю земли[i]

Небо и море, из сплошной сини

На петлях горизонта пластины,

Которым расплющить его не под силу.

Великие боги, Камнеголовы, Когтистоноги,

Изнуренные сотрясанием скал,

Поняли, что тщетно воздух когтили.

Ради чего тогда боги

Жару и холод сносили,

Эти древние деспоты, если в итоге

Он сидел, хохоча у двери,

Несгибаемый, как стропила

Его хижины прочной.

Суровые боги здесь были, точно.

И все ж он нащупал нечто иное, точно.

Нащупал не каменный и не сладострастья клад,

Но некий смысл зеленый.

Он выстоял против них, отшельник тот.

Каменный лик, клешня краба на грани зеленой.

Чайки в зеленом свете кричат.

1959


Человек в черном

Где три волнореза

Багрового цвета, со дна

моря цвета железа

Бьет слева волна

Кулаком во тьму

Земли, где видна

Проволока, что тюрьму

Оленьего Острова вкруг

Оплела, где хлев и к тому

Курятники да зеленый луг,

А справа мартовского ледка

Пленка средь скал на зеркале луж,

Утесы цвета нюхательного табака

Встают над глыбой каменного плевка,

Оголяемой с каждым отливом, а ты

Средь белизны шагаешь в пальто

И ботинках чертовой черноты,

С черной копной волос, а потом,

Стоишь у самой черты

Земли, как водоворот, у края,

И воздух, и камни в себя вбирая. 

1959


Сильвия Плат (1932—1963)

Дом престарелых дам

Облачены в черное, как жуки,

Хрупки, как старая глиняная посуда,

Дунешь — рассыплются на куски,

Старухи вылезают отсюда

Погреться на солнце у скал

Иль постоять, опершись на стену,

Чьи камни хранят немного тепла.

Иголки в клювах птичьих

Пришивают к их голосам контрапункт:

Сыновья, дочери, сыночки, дочки,

Как фото, холодны и далеки,

Бог весть, где их внуки и внучки.

Старость носит лучшую черную ткань

Или ржаво-красную или зеленую, как лишайник.

Старые призраки на зов совы

Слетаются стайкой прогнать их с лужайки.

В кровати уложены, как в гробы,

Старухи в чепчиках засыпают со смехом.

А Смерть, этот лысый стервятник,

Летает по коридорам, где масло в лампах

Тает с каждым их вздохом.

1959


Латальщицы сетей

На полпути до бухточки с лодками ловцов сардин,

На полпути от рощ, где тонкие цветки горького миндаля

Набухают в крапчато-зеленой кожуре, три латальщицы сетей

Сидят одетые в черное — каждая в трауре по ком-то.

Они сидят на крепких стульях спиной к дороге и лицом

К черному домино своих дверных проемов.

                                                Солнце, испестрив вороний цвет их одежд,

Лиловеет на фиговых плодах в тени листьев, розовеет на пыли.

На дороге, названной в честь Томаса Ортуньо, слюда

Подмигивает, как монеты, под окольцованными лапами кур.

Дома белы, словно козы из морской соли лижут скалы.

Пока их пальцы  трудятся над крупными и мелкими ячейками,

Глаза кружатся над целым городком, как зелено-голубые шары.

Они знают обо всех смертях и рожденьях,

Судачат о кружевах невест, любовниках, храбрых, как бойцовские петухи.

Луна, каменная мадонна, склоняется над свинцовым морем

И железными холмами вокруг. Глиняные пальцы

Свивают старые слова в нити сетей:

                                                Да будет рыба нынче ночью

Серебряным урожаем в сетях, и фонари

Наших мужей и сыновей пусть уверенно плывут средь низких звезд.


Спящие

На картах улицы нет,

Где спят эти двое.

Мы ее потеряли след.

Лежат, как под водою,

И синий ровный свет

Сквозь занавес с бахромою

Желтой в окно струится

Распахнутое в сад.

Земли запахом мглистым

Сквозь щель проникает смрад.

Улитки след серебристый.

Мы посмотрели назад.

Вкруг дома густы кусты.

С бледными, как смерть лепестками,

Но листья тверды, густы,

Прижавшись друг к другу губами,

Ворочаясь, спят листы

И зелеными дышат ноздрями.

Из теплой кровати вон,

Сновиденье в их сне мы с тобою.

Им нельзя нанести урон,

Их ресницы хранят тень.

Мы сбросили кожу и сон,

Скользя во время другое.

1959


Йаддо: главный особняк[ii]

Дальний громкоговоритель и древесный дым

Просочились в этот чистый

Воздух и смешались с ним.

Помидоры красны, фасоль зелена,

Повар тыкву сорвал

С грядки на

Пироги. Ель скворцов полна.

В прудах золотые карпы снуют.

Ползет оса

Над паданцами пососать сидровый сок.

В студиях гости

Размышляют, творят.

Внутри феникс от Тиффани восстает

Над каминной доской;

Двое резных саней

На плюше у колонны лестницы винтовой.

Затопили печи, горячи, как тосты.

Просыпаются поздние гости —

Кобальтовое небо над головой,

В алмазах утреннее окно,

Цинково-белый снег.

1959


Медальон

У ворот с полумесяцем и звездой

На фоне леса цвета очищенных апельсинов

Лежит на солнце бронзовый змей,

Недвижен, как шнурок от ботинок;

Пасть отвисла, рот в ухмылке кривой;

Он мертв, но еще вполне гибок;

Язык, как розовая стрела.

Верчу в руке, чтоб лучи света играли.

Крохотный ярко-красный глаз

Полыхает огнем на эмали,

Когда однажды скалу рассекла,

Крупицы граната так полыхали.

Потускнела до охры его спина,

Так на солнце блеск тускнеет форели,

Хотя кольчуга на брюхе полна

Огня, но старые жемчуга потемнели,

И каждая чешуйка замутнена:

На закат как будто смотрели

Сквозь стакан молока.

Смотрю, как белые личинки

Извиваются в чреве так,

Как в темной ссадине шпильки,

А брюхо раздуто, точно в кишках

Мышь целиком. Целомудрен все ж,

Чистым, как смерть, распорот ножом.

Улыбку до совершенства страж

Довел, добив его кирпичом.

1959


Сад поместья[iii]

Фонтаны высохли и розы отцвели.

Благоуханье смерти. Близится твой день.

И груши налились, как маленькие Будды.

Ползет по озеру сизый туман.

Ты движешься сквозь эры рыб,

Самодовольные века свиньи —

Носочком, пальцем, головой —

На свет из тени. История лелеет

Разбитые те завитки колонн,

Короны акантов этих,

Ворона чистит свой наряд.

Наследуешь ты пустошь, крыло пчелы,

Самоубийства два и волчьи семьи,

Часы прострации. Уже две-три звезды

Из самых твердых ожелтили небо.

Паук на нити паутины

Пересекает озерцо. И червяки

Покинули свои жилища.

Слетелись птички в стайках, в стайках

К тяжелому рождению с дарами.

1959


Сильвия Плат (1932—1963)

Темен лес, темна вода

Этот лес сжигает темный

Фимиам. Бледный мох,

В шарфе по локоть, роняет

Капли бород с древних

Костей огромных дерев.

Синий туман плывет

Над озером, от кишащей рыбы густым.

Улитки вьют завитки

Бараньих рогов

На кромке матовых вод.

На прогалинах год

На исходе бьет

Молотками по редким

Разнообразным металлам.

Старые корни хвоща

Оловянно вьются из

Черного зеркала вод,

И пока прозрачный воздух

Сыплет из песочных часов

Золотые крупицы,

Огни спасательных буйков

Бросают яркие кольца

Один за одним

На стволы сосен.

1959


 Сильвия Плат

Дерево Полли

Дерево мечты, дерево Полли:

            чаща палок,

                        каждый пятнистый сук

заканчивается тонким листком,

не похожим

                        на других

либо призрачным цветком,

            плоским, как бумага, и

                         цвета испарений,

как мороза дыхание,

филиграннее

            веера из шелка

которым китайские дамы

            месят воздух, как

                        малиновки яйцо. Сребро-

волосое семя молочая

            на насест прилетая,

висит, хрупкое, как ореол

вокруг пламени свечного,

            как нимб огня

болотного или

касанье тучки-летучки

            своего канделябра чуднóго.

В бледном свете

легких венчиков одуванчиков,

колес белых маргариток

и анютиных глазок

тигроликих, оно светится. О нет,

            не семейное древо,

а дерево Полли это, однако и

не райское древо, хотя

связало пушинку кварца узами

            с перышком, с розами.

Оно проросло из подушки ее,

            цельное, как паутина,

                        шершавое, как рука,

древо мечты. У древа Полины —

            дуга Валентина

            из слезно-жемчужных

кровоточащих сердец

на рукаве, а венец —

шпорника звезда голубая.

1959


Колосс

Никогда мне тебя не собрать до конца,

Не сложить, не склеить осколки.

Рев осла, хрюканье, непристойный гогот

Слетает с твоих огромных уст,

Хуже, чем на скотном дворе.

Быть может, ты считаешь себя оракулом,

Устами мертвых или какого-то бога.

Вот уже тридцать лет я тружусь,

Просеивая шлак твоих уст.

Умнее не стала.

Волочу горшки клея и ведра лизола,

Взбираясь по лестнице, как муравей,

Оплакивая кустистые акры твоих бровей

В отчаянье тщусь залатать огромные скулы,

Очистить голую белую муть твоих глаз.

Голубое небо из «Орестеи»

Изогнулось над нами дугой. O отец, ты весь в себе,

Как римский Форум, сдержан и полон истории.

Я обедаю на холме черного кипариса,

Загажены твои рифленые кости и аканфы волос,

В древнем хаосе анархии до горизонта.

Чтобы повергнуть все это в руины,

Одной молнии мало.

На корточках по ночам прячусь от ветра

В роге изобилья твоего левого уха,

Считая красные звезды и те, что лиловы, как сливы.

Солнце встает из-под столпа твоего языка.

Часы мои обвенчаны с тенью.

Уже не прислушиваюсь, заскрежещет ли киль

О пустые камни причала.

1959


Частное владение[iv]

Первый мороз, а я иду средь шиповника у мраморных стоп

Греческих красавиц, которых ты привез

Из европейской свалки реликвий,

Чтоб усладить свою жизнь в нью-йоркских лесах.

Вскоре всех этих белых дам

Обошьют досками, чтоб их не тронул мороз.

Все утро умелец с паром изо рта

Чистит пруды золотых рыбок.

Они опадают, как легкие, но убежавшая вода

Нить за нитью вьется, возвращаясь на чисто

Платонический стол, где и живет. Тину

Засорил малек карпа, как кожура апельсина.

За одиннадцать недель я так изучила твое поместье

Что выходить из дома вряд ли надо.

Отрезал меня от мира суперхайвей.

Машины едут на юг и на север, обдавая друг друга ядом,

Вдавливая в ленту шоссе охмуревших змей.

Травы вываливают мне на туфли свои скорби,

Леса скрипят и болят, и день впал в забытье.

Я наклоняюсь над этим осушенным бассейном, где

Извиваются рыбки, когда замерзает грязь.

Они блестят, как глаза, и я собираю их всех.

Озеро, морг старых образов и коряг,

Распахивается и захлопывается, вбирая их в свои отраженья.

1959


arcada-nourjahad.blogspot.com

Сильвия Плат

Из книги судеб. Сильвия Плат (англ. Sylvia Plath; 27 октября 1932 – 11 февраля 1963) – американская поэтесса и писательница, считающаяся одной из основательниц жанра «исповедальной поэзии» в англоязычной литературе. При жизни Плат вышли лишь поэтический сборник «Колосс» (англ. The Colossus & Other Poems, Лондон, 1960) и полуавтобиографический роман «Под стеклянным колпаком» (1963). В 1965 году был опубликован сборник «Ариэль», который удостоился восторженных отзывов критики, став одним из главных бестселлеров англо-американской поэзии XX века. В 1982 году за книгу Collected Poems («Собрание стихотворений») Плат получила посмертно Пулитцеровскую премию.

Сильвия Плат была женой британского поэта-лауреата Теда Хьюза. Этот брак был не только союзом двух любящих людей, но и творческим тандемом, где ведущую роль играл Хьюз, а Плат обеспечивала ему возможность творить. Отношения Плат и Хьюза закончились трагедией: в начале 1963 года, страдая от тяжёлой депрессии, последовавшей за разрывом с мужем, Сильвия Плат покончила с собой. У неё осталось двое детей. После смерти жены Хьюз основал Estate of Sylvia Plath, который распоряжался правами на литературное наследие поэтессы.

Признание поэтического таланта Плат в большей степени произошло после её смерти. Одновременно с этим в прессе развернулась «истерия» по поводу её самоубийства и «виновности» Хьюза в её смерти. Некоторые поклонники её поэтического дара, а также литературные критики прямо обвиняли Хьюза и называли его «убийцей Сильвии Плат».

Как истинный представитель исповедальной поэзии, Сильвия Плат писала о собственных переживаниях, ощущениях, страхах. Среди тем её лирики были семья, женская судьба, природа, и смерть.

 

Первоисточник: Википедия

 

Интервью Сильвии Плат Питеру Орру 30 октября 1962 года,

через три дня после своего тридцатилетия

и за три с половиной месяца до трагедии

 

Орр: Сильвия, что послужило толчком, заставило Вас писать стихи?

СП: Не знаю, что заставило. Я просто писала с тех пор, как была ещё совсем маленькой. Я думаю, мне нравились детские стишки (nursery rhymes) и я полагала, что я смогу сочинять сама такие же. Я написала первый стишок, первое опубликованное стихотворение, когда мне было восемь с половиной лет. Оно появилось в The Boston Traveller (Бостонский путешественник) и с тех пор, я считаю, я стала как бы профессионалом.

О: И о чём Вы писали, когда начинали?

С: О природе, я думаю: птицы, пчёлы, весна, осень – все эти вещи и есть дар для человека, не имеющего внутреннего опыта, о котором он мог бы писать. Я думаю, приход весны, звёзды над головой, первый снегопад и тому подобное – это подарки для ребёнка, юного поэта.

О: А теперь, перескакивая через годы, можете Вы сказать, существуют ли темы, которые занимают Вас как поэта, вещи, о которых Вам хочется писать?

С: Возможно, это американское во мне: меня очень воодушевляет то, что я чувствую как прорыв, который пришёл, так сказать, с книгой Роберта Лоуэлла «Постижение жизни» (Robert Lowell's Life Studies) – это глубокое проникновение в серьёзный, очень личный эмоциональный опыт, который до этого я воспринимала частично как табу. Стихи Лоуэлла о его пребывании в больнице для душевнобольных, например, очень сильно меня заинтересовали. Эти специфические, личные и табуированные темы были представлены в новейшей американской поэзии. В особенности, я думаю, Энн Секстон, которая пишет о своём материнстве как мать, перенёсшая нервный срыв, чрезвычайно эмоциональная и тонкая молодая женщина, и её стихи мастерски сделаны и ещё имеют такую эмоциональную и психологическую глубину, которая, на мой взгляд, и есть нечто совершенно новое, абсолютно удивительное.

О: А теперь Вы, как поэт и как человек, перешагнувший, если так можно выразиться, Атлантику и будучи американкой...

С: Это не очень удобное положение, но я его принимаю...

О: ...на какой стороне Вы сбросите свой груз, если продолжить метафору?

С: Ну, что касается языка, я американка, боюсь, и у меня акцент американский, и манера говорить американская – я старомодная американка. И это, возможно, одна из причин, по которой я сейчас нахожусь в Англии и всегда остаюсь в Англии. Я лет на пятьдесят отстаю в своих предпочтениях и, должна признаться, поэты, которые меня вдохновляют – в основном американцы. Очень мало современных английских поэтов, которыми я восхищаюсь.

О: Означает ли это, что, по-вашему, современная английская поэзия отстаёт от американской?

С: Нет, я думаю, она просто находится в смирительной рубашке, если можно так сказать. Было такое эссе Альвареса, британского критика: его доводы против опасностей английского аристократизма очень уместны, очень верны. Я должна сказать, что я не очень благородна по происхождению, и я ощущаю, что аристократизм удушает: ясность, чудесная аккуратность, которая так очевидна везде здесь в Англии, возможно более опасна, чем это кажется на поверхности.

О: Но не думаете ли Вы также, что здесь существует предприятие английских поэтов, которые трудятся под гнётом чего-то записанного большими буквами как «Английская литература»?

С: Да, я не могу не согласиться. Когда я была в Кембридже, это стало для меня очевидно. Молодые женщины подходили ко мне и говорили: «Как вы посмели писать? как вы осмелились опубликовать стихотворение, несмотря на критику, страшную критику, которая обрушивается на ту, которая публикуется?» И это не критика стихотворения как произведения. Я помню, как была потрясена, когда некто критиковал меня за то, что я начала стихотворение, как Дж. Донн, но не сумела закончить, как он. Вот тогда впервые в полной мере я почувствовала гнёт английской литературы на себе. Я думаю, что весь упор в Англии, в университетах, делается на практической критике (и не столь сильно на исторической критике) – это почти парализует. В Америке, в университете, мы читали кого? – Т. С. Элиота, Дилана Томаса, Йейтса, то есть, вот отсюда начинали. Шекспир был на заднем плане. Я не уверена, что я с этим согласна, но я думаю, что для молодого поэта, пишущего поэта, совсем не так страшно пойти в университет в Америке, как в Англии, по этим причинам.

О: Вы говорите, Сильвия, что Вы считаете себя американкой, но когда мы слушаем такое стихотворение, как «Папа», в котором говорится о Дахау и Освенциме, о Mein Kampf, у меня складывается впечатление, что настоящий американец такое не мог бы написать, потому что эти названия не так много значат на другой стороне Атлантики, не так ли?

С: Ну, здесь Вы говорите обо мне как о среднем американце. Но корни-то у меня немецко-австрийские. Поэтому меня можно назвать американкой и в первом поколении, и во втором. Отсюда мой интерес к концлагерям однозначно глубок. А потом, опять же, меня занимает политика, часть интереса идёт отсюда.

О: И как у поэта, у Вас есть большое и острое чувство исторического?

С: Я не историк, но я начинаю всё больше и больше интересоваться историей и сейчас читаю всё больше по истории. Меня интересует Наполеон: бои, войны, сражение в Галлиполи, Первая мировая война и так далее. И я думаю, что с возрастом я становлюсь всё больше и больше историком. Этого, конечно, не было в мои юные годы.

О: Значит, Ваши стихи сейчас больше произрастают из чтения, чем из Вашей собственной жизни?

С: Нет, нет, я этого не говорила. Я думаю, что мои стихи выходят непосредственно из моего чувственного и эмоционального опыта, но я должна сказать, что я не могу сочувствовать тем крикам из сердца, которые не сообщают ничего, кроме названия иглы или ножа, или чего другого. Я считаю, что автор должен быть в состоянии контролировать и управлять опытом, даже самым потрясающим, как безумие, пытки – такого рода опыт, и нужно быть в состоянии управлять этим опытом с помощью информационного и интеллектуального минимума. Я думаю, что личный опыт очень важен, но, конечно, он не должен быть своего рода закрытой коробкой или любованием в зеркале – нарциссическим опытом. Я считаю, что он должен быть существенным и значительным для больших вещей, таких как Хиросима или Дахау.

О: Итак, за примитивной, эмоциональной реакцией должна быть интеллектуальная дисциплина.

С: Я это очень сильно чувствую: будучи академистом, пережив соблазн остаться в докторантуре и получить степень доктора наук, профессора, и всё в таком роде, часть меня безусловно уважает дисциплины, пока они не очерствляют, не делают косным.

О: А что Вы скажете насчёт писателей, которые повлияли на Вас, которые много значили для Вас?

С: Таких было очень мало. Как-то мне трудно это проследить, на самом деле. Когда я была в колледже, я была ошеломлена и поражена современными: Диланом Томасом, Йейтсом, Оденом (я даже была без ума от него и всё, что тогда писала, было отчаянно «оденовским»). Теперь я как бы снова начинаю возвращаться назад, я начинаю смотреть на Блейка, например. И потом, конечно, слишком дерзко заявлять, к примеру, что ты находишься под влиянием Шекспира: ты просто читаешь Шекспира, вот и всё.

О: Сильвия, когда читаешь Ваши стихи или слушаешь их в Вашем исполнении, очень чётко проявляются два качества: первое – чёткость (и я думаю, что они оба зависят друг от друга), чёткость и воздействие на читателя. Итак, Вы сознательно пишете свои стихи так, чтобы они были чёткими и в то же время эффектными при чтении вслух?

С: Это то, чего нет в моих ранних стихах. Например, моя первая книга, «Колосс» – я не могу читать эти стихи вслух сейчас. Я не писала их для чтения вслух. Они, по сути, совершенно конфиденциальны, они родили меня. А те, что я написала недавно, я их проговариваю, наговариваю для себя, и это лично для меня – новая манера письма. И что касается чёткости – это может исходить вот из моего проговаривания стихов для себя, чтения их вслух.

О: Вы думаете, это является важным компонентом хорошего стихотворения: то, что оно должно читаться вслух эффектно?

С: Да, я так чувствую сейчас и чувствую, что развитие аудиозаписи стихов, записи стихов на чтениях, записи поэтов – это замечательно. Меня это восхищает. В некотором смысле это возвращение, не так ли, к старой роли поэта: говорить для группы людей, прийти к ним.

О: Или петь для них?

С: Точно: петь для людей.

О: Если оставить в стороне поэзию на минуту, есть и другие вещи, которые Вы хотели бы написать, или написали?

С: Да, меня всегда проза интересовала. Ещё подростком я публиковала короткие рассказы. И мне всегда хотелось написать что-то длинное – роман написать. Теперь, когда я достигла, скажем, почтенного возраста, и имею опыт, я чувствую гораздо больше интереса к прозе, к роману. Я чувствую, что в романе, например, вы можете показать зубные щётки и прочие принадлежности, которые можно найти в обыденной жизни, а вот в поэзии это я нахожу более сложным. Поэзия, мне кажется, является тиранической дисциплиной, вы должны пойти так далеко и так быстро, на таком маленьком пространстве, что вы просто должны отвернуться от периферии. И я скучаю по ней! Я женщина, мне нравятся мои Пенаты, я люблю мелочи, и я считаю, что в романе я могу получить больше жизни, возможно, не такой интенсивной жизни, но, конечно, больше жизни, и как результат, мне захотелось написать роман.

О: Это почти по доктору Джонсону, не так ли? Как он сказал: «Есть вещи, которые можно включить в стихи, а есть те, что нельзя».

С: Ну, конечно, как поэт, я должна сказать – фи! Я бы сказала, всё должно быть в состоянии войти в стихи, но я не могу поставить зубные щётки в стихотворение, я действительно не могу!

О: Как Вы себя чувствуете в компании других литераторов, поэтов?

С: Я предпочитаю врачей, акушерок, юристов, кого угодно, только не писателей. Я думаю, писатели и художники наиболее нарциссические люди. Я не должна так говорить, я люблю многих из них, фактически, многие мои друзья нередко писатели и художники. Но я должна сказать, что я восхищаюсь больше всего человеком-мастером своего дела в практической области, который может меня чему-то научить. Я имею в виду, вот наша местная акушерка научила меня, как обращаться с пчёлами. Да, она не может понять то, что я пишу. Но я чувствую, что люблю её больше многих поэтов. И среди моих друзей есть люди, которые разбираются в лодках, или каком-то виде спорта, или как разрезать человека и удалить орган. Я очарована этими практическими навыками. Поэт, он же витает в облаках. Мне всегда нравится, когда кто-то может научить меня чему-то практическому.

О: А есть что-то, что Вы предпочли бы занятиям поэзией? Потому что она, очевидно, отнимает большую часть жизни, если вы хотите в этом преуспеть. Вы сожалели когда-нибудь о том, что не занялись чем-то другим?

С: Если делать что-то другое, то я хотела бы быть врачом. Это такая полярная противоположность писательству, мне кажется. В молодости все мои лучшие друзья были врачи. И я, бывало, надевала марлевый колпак и ходила по отделению новорождённых или видела вскрытие трупов. Это меня гипнотизировало, но я никогда не могла себя дисциплинировать и заставить учить всё то, что должен знать хороший врач. Это своего рода противопоставление: кто-то, кто имеет дело непосредственно с человеческим опытом, способен вылечить, исправить, помочь, такого рода вещи. И если у меня и есть ностальгия, то это она. Но я утешаю себя тем, что у меня много знакомых врачей. И я могу сказать, что возможно, я более счастлива писать о врачах, чем быть одним из них.

О: Но в основном писание стихов приносило бы Вам большее удовлетворение в жизни, не так ли?

С: О, удовлетворение! Я не думаю, что я могла бы жить без этого. Это как вода или хлеб, или что-то абсолютно необходимое для меня. Я считаю себя абсолютно реализовавшейся в процессе написания стихотворения. А вот написав, я очень быстро превращаюсь из ищущего поэта в поэта на покое, и это совсем не то же самое. Но я думаю, что реальный опыт писания стихотворения великолепен.

 

Перевела Юлия Комарова (Севастополь)

 

Иллюстрации:

фотографии Сильвии Плат разных лет;

обложки некоторых книг поэта

Подборки стихотворений

45ll.net

Сильвия Плат. Ариэль. Стихи | oblaka

Сильвия Плат. Ариэль. Стихи

Новые oблака
3-4/2013 (65-66) 31.12.2013, Таллинн, Эстония

Сильвия Плат (Sylvia Plath, 1932—1963)

Перевод с английского Яна Пробштейна


Несколько ссылок от переводчика:

Сильвия Плат читает свои стихи
Сильвия Плат, оригиналы стихов
Сайт, посвященный переводам Сильвии Плат на русский язык


Стихотворения из книги «Ариэль» (1965)[1]

Лесбос

Кухня полна порока!
Картошка шипит.
Все как в Голливуде, без окон,
Люминесцентный свет мигает, как жуткая мигрень,
Полоски жеманной бумаги на дверях —
Театральный занавес, вдовьи завитки, а я —
Патологическая лгунья, дорогая моя,
А дочка моя, посмотри — ничком на полу, вниз лицом,
Точно марионеточку без веревочек пнули ногой —
Отчего она шизофреничка
С лицом в бело-красных пятнах:
Ты выбросила за окно ее котят,
Там, как в цементной стене,
Гадят они и вопят,
Но она их не слышит. Говоришь,
Что терпеть не можешь ее, девочку-выродка.
Ты свои трубы продула, как в скверном радио —
Не слышно ни голосов, ни истории, статичный
Шум новостей.
Говоришь, я должна утопить котят. Они смердят!
Говоришь, я должна утопить мою девочку.
Она перережет себе горло в десять, если в два года безумна.
Дитя улыбается, толстая улитка,
Лежа на отполированных леденцах оранжевого линолеума.
Можешь съесть его. Он мальчик.
Говоришь, что твой муж тебя не устраивает.
Его еврейская мамаша сторожит его сладкий секс, как жемчужину.
У тебя один ребенок, а у меня два.
Сяду на корнуэльской скале и буду расчесывать волосы.
Надену тигровые штанишки, заведу интрижку.
Встретимся в воздухе, в жизни другой,
Мы с тобой.

А здесь вонь от сала и детского кала.
От снотворного я больна, одурманена.
Смог от стряпни, дым из ада
Застит головы нам, полным яда,
Двум крайностям, пропитав кости, корни волос.
Я называю тебя Сиротой, сироткой. Ты больна.
У тебя от солнца язвы, от ветра туберкулез.
Некогда была ты красавицей.
В Нью-Йорке и в Голливуде мужики говорили: «Свободна?
Ух, крошка, ты неповторима».
Ты играла, играла, играла для наслажденья.
Твой муж-импотент прошаркал за кофе.
Пытаюсь держать его в доме.
Старый фонарный столб для освещенья,
Кислотные ванны, полные пригоршни неба — от тебя подальше.
Он катится грузно по склону вымощенной пластиком горки,
Пуская голубые искры, побитый трамвай.
Голубые искры расплескиваются,
Расщепляясь на тысячи осколков, точно кварц.

О драгоценность! О бесценная!
В ту ночь луна
Волокла свой кровавый мешок, больна,
Недужный зверь,
Над огнями залива,
А потом вновь стала нормальной она,
Тверда, бела и отстранена.
Напугали до смерти меня блестящие чешуйки песка.
С удовольствием мы набирали полные горсти его,
Меся, как тесто, тело мулата,
Шелковые зерна.
Пес подхватил твоего запсовевшего мужа. Побежал дальше.

Я умолкла. Ненавистью полна
По горло, до самого рта,
Густа, густа.
Не роняю ни слова.
Собираю картошку, как дорогие пожитки,
Собираю детей,
Пакую больных котят.
О ваза, наполненная кислотой,
Ты ведь любовью полна. Знаешь сама, кого ненавидишь.
Он сжимает цепочку и мячик там у ворот,
Впадающих в море,
Которое вбирает всё черно-белое,
А потом выплевывает назад.
Каждый день ты наполняешь его излияниями, как кувшин, до краев.
Ты так изнурена.
Твой голос в моих ушах, словно серьги,
Хлопает и сосет, нетопырь, упивающийся кровью.
Вот и всё. Вот и всё.
Ты подглядываешь из-за двери,
Печальная ведьма. «Все женщины шлюхи.
Не выразить в словах».

Вижу, как твой милый наряд
Скрывает тебя, как кулачок ребенка
Или анемона, любимица моря,
Эта клептоманка.
Я еще не созрела.
Говорю, что может вернусь.
Ты ведь знаешь, зачем лгут.

Мы не встретимся даже в твоем дзенском раю.

18 октября 1962

 
Ты

Клоун, счастлив ты, делая стойку на руках,
Почти небожитель, череп, как у луны,
Как рыба, выскоблен. Здравый смысл
Вверх тормашками, как у птицы Додо.
На себя намотан, как нитей клубок,
Как сова, летишь сквозь собственный мрак.
Со дня Независимости до дня Дураков
Нем, как рыба, как репа, умён,
Мой небоскрёбчик, мой бублик, батон.

Как туман, расплывчат, долгожданен, как письмецо.
Путешествуешь, как наживка-креветка,
Ты дальше Австралии, как Атлас, согбен.
Уютно живешь ты, как в бочке селёдка.
Как невод для ловли ужей, дыряв.
Прыгуч ты, как мексиканский боб[2].
Как дважды два, ты всегда прав.
У Tabula rasa — твоё лицо.

1960

 
Амнезия

Тщетно, тщетно уже молить: Узнай!
Ничего не поделать с таким прекрасным пробелом — только шлифуй.
Имя, ключи от машины, дом!

Игрушка-женушка
Стерты — ах, ах, вздыхай.
Четыре младенца и кокер!

Сестры-червячки и мотылёк-доктор —
Пакуй его тоже.
События прошлого

Слезают, как кожа.
Спустить все это в трубу!
Обнимая подушку,

Как рыжую сестричку, коснуться которой не смел,
Он мечтает о новой —
Бесплодной, бесплодны все!

И другого цвета.
Как будут странствовать, блуждать, пейзажи
Заискрятся шлейфом из задниц сестры и брата —

Хвост кометы!
И деньги за всем — потоком спермы.
Сестра одна

Приносит зеленый напиток, другая — голубой.
Восстают по обеим сторонам, как звезды.
Пенится и пламенеет питьё.

О сестра, мать, жена,
Милая Лета — моё бытиё.
Я никогда, никогда не вернусь домой!

1962

 
Мюнхенские манекены

Совершенство ужасно, у него детей быть не может.
Холодное, как снега дыханье, оно трамбует утробу,

Где на ветру развеваются тисы, как гидры,
Древо жизни и древо жизни

Отпускают луны свои на волю, месяц за месяцем, бесцельно.
Поток крови — это потоп любви,

Полное самопожертвование.
Сие означает: отныне идолов нет, кроме меня,

Меня и тебя.
Так, в серной своей милоте, улыбаясь

Манекены эти нынешней ночью
В Мюнхене, морге между Парижем и Римом,

Наги и лысы, прислонившись, стоят в мехах,
Оранжевые леденцы на шестах,

Невыносимы, безмозглы.
Снег осыпает хлопья тьмы.

Никому нет до этого дела. В отелях
Руки откроют двери и выставят туфли

Для наведенья углеродного блеска,
В которые завтра втиснутся широкие стопы.

Одомашненность этих окошек
Младенческие кружавчики, зеленолистая кондитерская,

Толстые немцы спят в бездонном своём Stolz’е[3],
А чёрные телефоны висят на крючках,

Поблескивая
Поблескивая и переваривая

Безголосость. Снег безголос.

1963

 
Тотем

Паровоз убивает рельсы, серебряная колея
Простирается в даль. Все равно она будет пожрана.

Бег ее бесполезен.
По ночам открывается красота утонувших полей,

Заря золотит фермеров, как поросят,
Слегка раскачивающихся в плотных костюмах,

Белые башни Смитфильда впереди,
Жирные ляжки коров и кровь у них на уме.

Безжалостен блеск мясницких ножей,
Гильотина мясника шепчет: «Каково же, каково же?»

На блюде заяц почил,
Его детская головка отдельно, специями благоухая, —

Освежеван, с мехом и человечность содрали.
Давайте сожрем его, как ученье Платона,

Сожрем, как Христа.
Эти люди некогда значили нечто —

Круглые их глаза, зубы, гримасы
На палке-трещотке, подделке змеи.

Устрашит ли меня капюшон кобры —
Одиночество глаза ее, зрака гор —

Ушко, в которое небо вечно вдевает нитью себя?
У мира кровь горяча, он вспыльчив и человечен,

Говорит заря, разливая потоки крови.
Нет окончанья пути — лишь чемоданы,

Из которых неизменное «я» вылезает, раскладываясь, как костюм,
До блеска заношенный, с карманами, набитыми пустяками,

Желаньями, билетами, короткими замыканиями, складными зеркалами.
Я зол до безумья, — взывает паук, размахивая множеством лапок.

Он и вправду ужасен,
Ужас множится в глазах мух.

Они жужжат, как синие дети
Попав в бесконечности сети

Со множеством щупалец,
Повязанные одной паутиной-смертью.

1963

 
Паралитик

Это бывает. Будет ли продолжение? —
Разум мой — скала,
Ни пальцами не ухватишь, ни языком.
Мой бог, железное легкое,

Который любит меня, раздувает
Два моих
Пыльных мешка,
Не дает мне

Отключиться, пока
День скользит снаружи, как телеграфная лента.
Ночь приносит фиалки,
Гобелены глаз,

Огни,
Мягкую речь безымянных
Говорунов: «Ты в порядке»?
Накрахмаленная недостижимая грудь.

Мертвое яйцо, я лежу
Весь целиком
На цельном мире, которого не достать,
Взобравшись на узкий, белый

Прикроватный ролик,
Фотокарточки навещают меня:
Моя жена, в мехах 1920-х, давно мертва и плоска,
Рот полон жемчужин,

Две девочки шепчут:
«Мы твои дочери», плоские, как она.
Стоячие воды
Заворачивают мои губы,

Глаза, нос и уши
В прозрачный целлофан,
Который проткнуть не под силу мне,
Лёжа на голой спине,

Я улыбаюсь, будда: все
Нужды, желания,
Спадая с меня, словно кольца,
Обнимают свои огоньки.

Лапа
Магнолии,
Пьяна от собственных запахов,
Ничего не просит у жизни.

1963

www.oblaka.ee

Из ранних стихов и стихи из книги «Ариэль». В переводах Яна Пробштейна*. Сильвия Плат, Ян Пробштейн. Семь искусств, №2 — ЛитБук

 

Сильвия Плат читает свои стихи:

Ссылка на сайты Сильвии Плат (оригиналы):

Сайт, посвященный переводам Сильвии Плат на русский язык:

18 апреля

наносы всех моих вчера

гниют в пустой коробке черепной

а если сокращается желудок

то из-за явлений объяснимых

как-то беременность или запор

не вспомню я тебя

а может это из-за сна

нечастого как сыр луны зеленый

или из-за пищи

как листики фиалки сытной

все из-за них

и через пару ярдов роковых

и пару промежутков древесных крон и неба

грядущее утрачено вчера

легко и безвозвратно

как мячик теннисный в сумеречной тьме

Из юношеских стихотворений

(до 1954)

Лорелея

Не тонут в ночь такую

Луна полна, и в свете

Зеркальном чернь речную

Чуть зыблет. Словно сети,

Спадает мгла, синея,

Но спят все рыбаки.

А башни замка реют,

Двоясь в стекле реки.

Затишье, но ко мне

Плывут вверх по теченью,

Взрывая тишь на дне,

Мятущиеся тени.

В красе их пышных форм

Восстали из надира —

Мраморных скульптур

Их косы тяжелее.

В их песнях образ мира,

Что чище и полнее,

Чем все мечтанья наши,

Но сестры, тяжкий гнет

Для слуха песни ваши

В стране, где строг и тверд

Порядок, и как чаши

Весов правитель непреклонный.

Гармонией, что выше

Порядка и закона,

Вы взяли нас в осаду,

Нас в заводь завлекая,

На скалах и на кручах

Кошмаров обитая,

Взмывая голосами

Над тупостью и даже

Над высью, витражами.

Однако пенья хуже,

Сводящего с ума,

Молчанье, сестры, ваше.

Из опьяненья бездной

Призыв ваш. Я сама

В зеркальной бездне звездной

Великих средь глубин

Богинь покоя вижу.

Вези же, камень, к ним.

1958

Стихотворение ко дню рождения

1. Кто

Месяц цветенья окончен. Созрел плод,

Съеден или сгнил. Я — сплошной рот.

Октябрь — месяц, чтоб запасаться впрок.

Этот сарай засорен, как желудок мумии:

Старые инструменты и ржавые клыки.

Здесь я как дома средь мертвых голов.

Сяду-ка я в цветочный горшок —

Пауки не заметят меня.

Сердце мое — застывшая герань.

Оставил бы ветер легкие мои в покое.

Пес-работяга обнюхивает лепестки.

Они цветут вверх тормашками.

Гремят они, как ветви гортензии.

Гниющие головы — для меня утешенье,

Вчера их прибили к стропилам:

Узники, которые не впадают в спячку.

Кочаны голов: червиво-розовые глазированные серебром,

С приправой из ослиных ушей, изъеденной молью кожи,

Но с зеленеющими сердцами. Их вены белы, как свиной жир.

О, красота потребленья!

У оранжевых тыкв нет глаз.

Эти залы полны женщин, возомнивших себя птицами.

Это — скучная школа.

Я — корень, камень, кал совы,

Без всяких грез.

Мама — ты единственный рот,

В котором я бы хотела быть языком. Инакости мать,

Пожри меня. Соглядатая из мусорницы, тень из дверного проема.

Сказала себе: я должна это запомнить, как мала я была.

Так огромны были цветы,

Лиловые и красные уста, совершенно прекрасны.

Кольца стеблей ежевики меня довели до слез.

Сейчас они зажгли меня, как лампочку.

Неделями вспомнить ничего не могу.

2. Темный дом

Это — темный дом, огромный.

Я построила его сама.

Ячейку за ячейкой из тихого закутка,

Жуя серую бумагу,

Кейфуя от капелек клея,

Посвистывая, шевеля ушами,

Думая о постороннем.

В нем так много погребов,

Такие ужевидные расщелины!

Я округла, как сова,

Вижу при собственном свете.

В любой миг могу ощениться

Или ожеребиться. Колышется мой живот.

Нужно сделать побольше карт.

Эти туннели из костного мозга!

Кроторукая, прогрызаю себе дорогу.

Целоротый лижет ветви

И горшки с мясом.

Он обитает в старом колодце,

В каменной щели. Он во всем виноват.

Толстяк.

Галька пахнет, каморки — из репы.

Дышат маленькие ноздри.

Маленькая убогая любовь!

Как носы, пустячки без костей,

Здесь им тепло и терпимо,

В кишках корней.

Вот мамаша уюта.

3. Менада

Когда-то я была заурядной:

Под отцовским бобовником сидя,

Грызла мудрости пальцы.

Птицы поили меня молоком.

Когда гремел гром, я пряталась под плоским валуном.

Мать уст не любила меня.

Старик скукожился в куклу.

О, слишком я велика, чтоб повернуть вспять:

Птичье молоко — это оперенье,

Листья бобовника бесчувственны, как руки.

Этот месяц на немногое годен.

Мертвецы зреют в виноградных листьях.

Меж нами — красный язык.

Мама, держись подальше от моего амбара,

Я становлюсь иной.

Псовоголовый, пожиратель:

Накорми меня ягодами мрака.

Не смыкаются веки. Время

Разматывается из великой пуповины солнца,

Бесконечного его сиянья.

Все это я должна проглотить.

Леди, кто те другие в кадушке луны —

Смертельно пьяны, не стоят на ногах?

В этом освещенье кровь черна.

Скажи мне имя свое.

4. Зверь

Раньше он был человекобык,

Царь яств, мой счастливчик-зверь.

Легко дышалось в его воздушных уделах.

Солнце садилось у него подмышкой.

Ничего не плесневело. Маленькие незримчики

С потрохами ждали на нем.

Синие сестры послали меня в другую школу.

Мартышки жили под шутовским колпаком.

Он продолжал посылать мне воздушные поцелуи.

А я едва была с ним знакома.

От него не избавишься:

Заплетающиеся лапы, жалостливые и жалкие,

Душка Фидо, приятель кишечника.

Ему хватит и мусорного ящика.

Мрак — его кость.

Зови его как хочешь — отзовется на любое имя.

Выгребная яма, счастливое свиное рыло.

Я вышла замуж за сервант с хламом.

Рыбий прудок — моя кровать.

Небо всегда опадает здесь.

Свиная лужа под окном.

В этом месяце не спасут меня жуки звезд.

Веду хозяйство в анальном отверстии Времени

Среди муравьев и моллюсков,

Герцогиня Пустого места.

Клыка обросшего волосами невеста.

5. Звуки флейты с пруда Риди

Ныне холод просачивается вниз, за слоем слой,

В нашу беседку у корней лилий.

Старые зонтики лета над головой

Увядают, как бессильные руки. Не найти приюта.

Каждый час небесный глаз расширяет свои

Уделы пустоты. Звезды не приближаются ни на йоту.

Уже рот лягушки и рыбы рот

Напиток праздности пьет,

И все тонет в мягкой мембране забвенья.

Умирают краски-беглецы.

Черви из саржи дремлют в своих шелковых чехлах.

Сонно кивают светильниками-головами, как статуи, нимфы.

Марионетки, сорвавшись с веревочек кукловода,

Надев маски с рожками, идут почивать.

Это не смерть, а менее опасное что-то.

Крылатые мифы больше не будут нас тащить за собой:

Линялые птицы безъязыко поют над водой

С верхушек камышей о Голгофе, но как

Хрупкий, как палец младенца, Бог

Вышелушится и воспарит в небеса?

6. Сожжение ведьмы

На рыночной площади наваливают сухие сучья.

Из гущи теней — плохое пальто. Я обжила

Восковой слепок, снятый с меня — тело куклы.

Густота начинается здесь: я — мишень для ведьм.

Дьявола может только дьявол пожрать.

В месяц красных листьев взбираюсь на ложе огня.

Легко обвинять мрак — уста двери.

Утробу погреба. Искры мои задули.

Дама в черной крылатке держит меня в клетке

Для попугая. Как велики глаза мертвецов!

Я с волосатым духом накоротке.

Из клюва полого кувшина валят колеса дыма.

Если я мала, нет от меня зла.

Двигаться не буду, ничего не задену.

Так молвила я, сидя под крышкой котла,

Как зернышко риса, пассивна, мала.

Зажигают горелки. Мы полны крахмала,

Белые мои меньшие братья. Мы растем. Больно сначала.

Истине научат красные языки.

Жучиная мать, разожми кулачок:

Полечу сквозь уста свечи, как неопалимый мотылек.

Образ мой верни, готова восстановить дни,

Которые с прахом в тени камня смешала.

Свет на лодыжках, по бедрам все выше.

Я пропала. В одеяньях света пропала.

1959

7. Камни

Это — город, где латают людей.

Лежу на огромной наковальне.

Плоский небокруг голубой

Слетел, как шляпка куклы,

Когда я, выпав из света, проникла

В желудок безразличья, бессловесный комод.

Мать ступок меня растолкла.

Я превратилась в застывшую гальку.

Мирными были камни желудка,

Тихим — ничем не потревоженное надгробье.

Только отверстие рта свиристело,

Докучливый сверчок

В каменоломне молчанья.

Это слышали горожане.

Поодиночке, молча, они охотились за камнями.

Рот выкрикивал место их пребыванья.

Сосу тюрю тьмы, как зародыш, пьяна.

Тюбики пищи вокруг меня.

Поцелуи губок стирают с меня лишаи.

Ювелир вонзил свой резец, тщась

Открыть один каменный глаз.

Это — после-ад: я вижу свет.

Ветер снял стопор с темницы

Уха, старого бойца.

Кремень губ смягчает вода,

А дневной свет бросает на стену свое подобье.

Добродушны лица рабочих:

Нагревают щипцы, воздевают нежные молоточки.

Ток будоражит провода,

Вольт за вольтом. Кетгутом сшиты швы.

Работяга идет, неся розовый торс.

Хранилища полны сердец.

Это — город запчастей.

Приятен резиновый запах моих забинтованных рук и ног.

Здесь могут пересадить конечность или голову.

По пятницам дети приходят

Обменять крюки на руки.

Жертвуют глаза мертвецы.

На моей лысой сиделке Любви форменное платье.

Любовь — плоть и кровь моего проклятья.

Из ничего воссоздана ваза —

В ней поселилась незримая роза.

Из десяти пальцев сложена чаша для теней.

Зудят мои швы. Ничего не поделать.

Буду как заново рождена.

1959

Сожженный курорт

Закончил свой путь старый зверь в этом месте:

Деревянный монстр со ржавыми клыками в пасти.

Огонь расплавил его глаза на куски

Тусклого бледно-голубого стекла

И опьяняя, каплет с сосновой коры смола.

На стропилах и балках его тела висят и сейчас

Обугленные отрепья каракуля. Не скажу,

Как долго провалялся его каркас

Под летним мусором, палой черной листвой.

Вот сорняки проросли украдкой

Замшевыми язычками меж его костей.

Его броня, груда камней

Теперь для сверчков променад.

Я ищу, как врач копошась,

Или веду раскопки, как археолог,

Средь железных кишок, эмалированных чаш,

Двигавших его пружинок и шестеренок.

Лощинка питается тем же, что прежде.

И все же весны ихор

Выходит наружу, как с давних пор,

Из разорванной глотки, болотистых губ.

Плывет он под бело-зеленой

Балюстрадой провисшего мостика.

Наклонившись, встречаю

Посиневшую особу, кого не чаяла

Встретить в обрамленье корзин из рогоз.

О, как элегантно и строго

Сидит она у бесцветных вод!

Это не я, не я отнюдь.

Животные не гадят у входа в ее дом.

И мы никогда не войдем

В дома надежных и твердых.

Поток, что нас подгоняет,

Не питает и не исцеляет.

1959

Грибы

За ночь, необычайно

Белея, тайно,

Тихо чрезвычайно

На цыпочках, носами

Суглинок взрыхлив,

Воздух вдыхаем.

Никто нас не видит,

Не предаст, не обидит.

Простор обретаем за пядью пядь.

Мягкие кулачки близки,

Иголки хотят нанизать,

Обрести из листьев ложе,

И покров тоже.

Наши рожки, молотки

Безглазы и безухи, вовсе

Безголосы,

Расширяют зазоры,

Протискиваем плечи в дыры.

Мы сыты

Крохами тени, глотком воды,

Вежливы, не просим

Ничего или очень мало.

Нас тьмы!

Нас тьмы!

Мы — полки, столы,

Мы смиренны, скромны,

Мы съедобны, мы

Лезем, толкаемся,

Себе вопреки.

Мы размножаемся:

Завладеем землей мы

К утру. Наши ноги

Уже на пороге.

1959

На палубе

Полночь посреди Атлантики. Палуба. Ряд

Пассажиров, как в одеяло, завернулись в себя,

В звездную карту на потолке

Немо, как манекены в витрине, глядят,

Одеяла свои теребя.

На горизонте кораблик плывет вдалеке,

Освещен, как двухслойный свадебный торт,

Уносит свечки медленно вдаль.

Теперь уж больше не на что смотреть, но

Не пошевельнулся, не заговорил никто,

На площадке больше ковра едва ль

Играют в бинго азартно,

Не в силах оторвать от бурунов взгляд,

Каждый застрял в своем мгновенье,

Как в замке король; отрешенные лица,

Пальто и перчатки капельки мелко кропят,

Слишком быстро их мельтешенье,

Чтоб ощутить влагу. В пути всякое может случиться.

Неопрятная ривайвелистка, проповедующая конец света,

Которой Бог пропасть не дает (послал ей Бог

Бриллиантовую булавку на шляпку ныне,

Кошелек и 7 шубок прошлым летом),

Бормочет молитвы, чтоб Он спасти ей помог

От неверья студентов-искусствоведов в Западном Берлине.

Рядом с ней — астролог (Лев по знаку Зодиака),

По звездам вычислил день отплытья,

И поэтому айсбергов нет (торжествует наука).

Через год он разбогатеет (сам себе предсказал однако),

Продавая английским и валлийским мамашам наитья —

Гороскопы по два шестьдесят за штуку.

Седой ювелир-датчанин в воображенье со страстью

Гранит жену, идеальную, как бриллиант,

Которая будет холить и лелеять его на суше.

Лунные шарики, привязанные к запястью

Незримыми нитями, как мечты, невесомо парят,

Пока не покажется земля, и они отпустят их тут же.

июль 1960

По ежевику

Вокруг никого и ничего, ничего — лишь ежевика,

Ежевика с обеих сторон, петляет аллея,

И море вздыхает вдали.

Огромны, как мой палец большой, немо глазея,

Гроздья нависли, глаза их черны,

Как эбонит, и сине-кровавым соком полны,

Они проливают его на пальцы мои.

О клятве кровью их не просила; верно, любят меня они.

Притёрлись к бутылке из-под молока, сгладив бока.

Над головой пролетают черные стаи ворон

Кусками обугленной бумаги в ветреном небе.

Какофония. Здесь протестуют только они.

Кажется, море никогда не покажется.

Зеленые луга на холмах мерцают, словно светясь изнутри.

На одном из кустов ягоды так сочны, что мухи его облепили —

Как китайская ширма, их иссиня-зеленые брюшки и крылья.

Медовый ягодный пир так изумил их, что им мнится, будто они в раю.

Еще один поворот, и ни ягод нет, ни кустов.

Только одно может ждать впереди — это море.

Порыв ветра меж двух холмов

Ударил в лицо призрачным запахом выстиранного белья.

Эти холмы так зелены и сочны, что соль их не берет.

Иду по овечьей тропке меж ними. Ещё поворот, и я

У северного фасада холмов, их лица — рыжие скалы,

Они глядят в никуда, в никуда, озирая безмерный простор,

Озаренный белым, свинцовым светом, и звон кругом,

Словно кузнец-серебряник бьет и бьет по неподатливому металлу.

1961

http://www.americanpoems.com/poets/sylviaplath/1380

Явление

Улыбки морозильных ящиков убивают меня.

Какие голубые потоки в венах моей родной!

Слышу, как мурлычет ее большое сердечко.

С ее губ знаки процентов и мер

Слетают, как поцелуи.

Сегодня понедельник — время для стирки:

Пора нравоученьям отмыться и всем себя предъявить.

Что поделать с этими противоречьями?

Я в белых кандалах, кланяюсь низко.

Неужто это любовь — Красное вещество,

Что летит из иголки стальной, ослепляя?

Из него можно сшить платья, пальто —

Хватит на несколько поколений.

Как раскрывается и закрывается тельце ее —

Как швейцарские часы на алмазных шарнирах!

О сердце, как ты сумбурно!

Звезды мерцают как страшные цифры.

АБВ, — говорят ее веки.

1962

«Ариэль», книга стихов[1]

Среди нарциссов

Как стебельки эти в марте, бодр, сед, и согбен, с высоты

Перси в синем бушлате к нарциссам склонился.

Он идет на поправку после болезни в легком.

Нарциссы также склонились перед чем-то великим:

Оно треплет их звездочки на зеленом холме, где Перси

Ходит и ходит, держась за швы и бинты.

Есть достоинство в этом, есть ритуал: цветы

Целительны, как бинты, и человек распрямился.

Они выстояли после атаки!

Восьмидесятилетнему милы эти стайки.

Но резкий ветер терзает его дыханье. Он весь посинел, а нарциссы,

Как резвые дети, снизу глядят на него, белы и чисты.

1962

Зимние деревья

Влажные чернила зари растворяют свою синь.

На промокашке туманов деревья

Кажутся рисунком на тему ботаники —

Кольцом на кольце слои воспоминаний,

Ряд венчаний.

Не ведая ни абортов, ни блядства,

Истиннее женщин,

Они осеменяются совсем без усилий!

Вкушая безногие ветра,

Вросли по пояс в историю —

Неотмирность, полная крылий.

В этом они — Леды.

О мать, услады и листьев,

Кто эти пьеты?

Песнопенья теней голубков не дают облегченья.

1962

Дитя

Абсолютно прекрасен лишь твой чистый взгляд.

Я хочу наполнить его цветом и утками,

Новый зоосад,

Названия которому выдумываешь сама —

Апрельская снежинка,

Трубка индейца,

Стебелёк без морщинки,

Пруд, в котором

Образы величественны и классичны —

Не это тревожное

Заламывание рук, мрачный

Беззвездный потолок.

1963

Соперница

Если б улыбалась луна, на тебя похожа была б она.

Ты производишь такое же впечатление

Чего-то прекрасного, но и губительного.

Вы обе велики заемным светом. Ее рот

В горестном зевке скорбит о мире; бесчувственен твой,

А твой главный дар — все превращать в камень.

Я пробуждаюсь в мавзолее, а рядом ты

Барабанишь пальцами по мраморному столу, ища сигареты,

Как женщина ты зла, но не слишком нервозна,

Тщишься сказать нечто, чтоб не нашлось ответа.

Унижает своих подданных также луна,

Но днем нелепа она. Твоя ж неприязнь

Проникает в почтовый ящик с завидным упорством. Она

Бела и пуста, вездесуща, как угарный газ.

Ни дня от твоих вестей спасения нет.

Быть может, бродишь по Африке, но думаешь обо мне.

июль 1961

Ловец кроликов

Там было место усилья —

Ветер забил мне рот моими же волосами

И сорвал голос мой,

А море слепило огнями,

Жизни своих мертвецов расстелив, как нефти слой.

Утесника зло я вкусила,

Его черные пики,

Его желтых цветов-свечей обильный елей.

В них была великая красота и сила,

Они были экстравагантны, как пытка.

Все дороги вели в одно место.

Благоухая, бурля,

Тропинки сужались в ложбину,

И силки обессилили —

Нули, уловившие пустоту,

Приблизились, как родовые муки.

Из-за отсутствия крика

В жарком дне образовалась дыра, зиянье —

Стеклянный свет стал прозрачной стеной,

Молчащей чащей.

Мной овладела недвижная деловитость, стремленье.

Руки вокруг чайной чашки

Вяло и тупо звенели белым фарфором.

Как они ждали его, крохотные смерти эти!

Как влюбленные ждали его. Волновали его.

И между нами тоже возникли чувства —

Тугие струны натянулись меж нами,

Не вытащишь колки — слишком они глубоки,

А разум сомкнулся кольцом, когда что-то мелькнуло,

Эта хватка меня также убивала.

21 мая 1962

Тюремщик

Моя ночь потеет жиром в его тарелку на завтрак.

Тот же плакат синего тумана все так же висит

С теми же деревьями и могильными камнями.

Это все, что придумать мог

Он, бренчащий ключами?

Меня напичкали колесами и насиловали.

Семь часов вышибали мозги

В черный мешок,

Где покоюсь, зародыш или кошка,

Рычаг его влажных вожделений.

Что-то пропало.

Оболочка, в которой сплю, мой красно-синий цеппелин,

Сбросил меня со страшной высоты.

Панцирь всмятку,

Расплющена под клювами птиц.

Буравчики —

О сколько дыр уже в этом бумажном деньке!

Он прожигал меня сигаретами,

Делая вид, что я негритянка с розовыми лапами.

Я — это я, но этого мало.

Лихорадка стекает и застывает в моих волосах.

Мои ребра торчат. Что я ела?

Улыбки и ложь.

Небо точно другого цвета,

Трава точно колыхаться должна.

Весь день склеиваю церковь из горелых спичек.

Мечтаю о ком-то совершенно другом.

А он в отместку за эту диверсию

Мордует меня,

Сражает оружьем притворства,

Высокой ледяной маской амнезии.

Как я сюда попала?

Преступница без вины,

Умираю по-разному:

Повешена, заморена голодом, сожжена, вздета на крюк.

Представляю его,

Бесплодного, как дальний гром,

В тени которого поедала свой призрачный паек.

Хочу, чтоб он умер или сгинул,

Что, пожалуй, невозможно.

Обрести свободу. Что делать мраку,

Если не будет на обед лихорадки?

Что делать свету

Если не будет очей для его ножей?

Что будет делать он, он, он без меня?

17 октября 1962

Маленькая фуга

Качаются черные пальцы тиса;

Плывут над ними холодные облака.

Так глухонемые слепым

Пoдают сигнал, который не принят.

Мне нравятся черные формулировки.

Бесформенность вот этого облака!

Белого, как белок глаза!

Глаз слепого пианиста

За моим столиком на корабле.

Он ощупывал пищу.

У пальцев его были носы куниц.

Не могла оторвать глаз.

Ему был внятен Бетховен:

Черный тис, белое облако,

Ужасные осложнения.

Ловушка для пальцев — клавиш мятеж.

Глупы и пусты, как тарелки —

Так слепцы улыбаются.

Завидую громкому шуму,

У Grosse Фуги ветвистость тиса.

Глухота — это нечто иное.

Столь черно жерло, отец!

Вижу твой голос,

Черный и лиственный, как в детстве.

Порядок ветвей тиса

Готический и варварский, чисто немецкий.

Мертвецы оттуда вопят.

Я ни в чем не повинна.

Тогда тис — мой Христос.

Не так ли точно его пытают?

А ты во время Великой Войны

В калифорнийской закусочной

Лопал сосиски!

Они расцвечивают мои сны,

Красные, крапчатые, как перерезанные шеи.

Настало безмолвье!

Великая немота порядка иного.

Мне было семь. Я ничего не знала.

Мир явился таким.

У тебя была одна нога и прусский ум.

Сейчас похожие облака

Расстилают просторные простыни.

Ты ничего не сказал?

У меня память хромает.

Помню глаз голубой,

Ящичек мандарин.

Да, это был тот человек!

Смерть раскрылась, как черное дерево, чернó.

Я выжила до поры,

Утро своё привожу в порядок.

Вот— пальцы мои, вот — мой малыш.

Облака — подвенечное платье, столь же бледны.

2 апреля 1962

Годы

Они входят, как звери из

Открытого космоса святости, где шипы —

Не те мысли, на которые ложусь, как йог,

Но зелень и темень, столь чистые,

Что заледенев, они остались как есть.

О Господи, я не такая, как Ты

В просторной Твоей черноте,

Везде звезды торчат, яркие, глупые конфетти.

Мне вечность скучна,

Никогда не мечтала о ней.

Что я люблю,

Так это поршень в движенье —

Душа замирает.

И копыта коней —

Как безжалостно они взбивают дорогу.

А ты, великий Стасис —

В чем величье твое?

Год ли тигра теперь, чей рык у дверей?

Христос ли это —

Ужасный

Ожог Бога на нем,

Рвущемся воспарить и сорваться, покончив с собой?

Ягоды крови сами по себе, они очень недвижны.

Копытам этого не достать,

В синем пространстве поршни шипят.

1962

Шарики

С рождества они живут с нами,

Простодушные и чистые,

Животные с овальными душами,

Заняв полкомнаты,

Двигаясь, трутся резиной о шелк

Незримых потоков воздуха,

Издавая взвизг или хлопок,

Когда их атакуют, затем удирают на отдых дрожа.

Желтый пескарь, голубой луфарь —

Живем с такими странными лунами

Вместо мертвой мебели!

Соломенные коврики, белые стены

И эти блуждающие сферы

Тонкого воздуха, красные, зелёные,

Услаждают сердце,

Как исполненные желания либо

Как вольные павлины,

Благословляют старую землю пером,

Окованным металлами звёзд.

Маленький братик твой

Заставляет шарик свой

Визжать, как кошку,

Словно видит чудной

Розовый мир, на обратной стороне которого, можно перекусить,

Он кусает,

Затем отпрянув,

Садится, пузан,

Созерцая мир, чистый, как вода,

Красный

Обрывок в его кулачке.

5 февраля 1963

Маки в июле

Маленькие маки, адовы огоньки,

Зла не причините?

Вы полыхаете. Не прикоснешься.

Руки кладу на огонь. Не горят.

Но наблюдать изнурительно,

Как извергаете красное пламя, словно губами,

Словно кровавыми ртами.

Юбочки ваши в крови!

Благоухаете. Не прикоснешься.

Где ваш опиум, тошнотворные семена?

Если б могла кровью изойти или забыться сном —

Или губами слиться с таким мучителем-женихом!

Либо испить напиток из капсулы этой стеклянной —

Чтоб застыть и забыться.

Но бесцветен, бесцветен он.

20 июля 1962

Доброта

Доброта скользит по дому.

Дама Доброта, как она мила!

Голубые и красные камни её колец

Дымятся в окнах, а зеркала

Улыбок полны.

Что так же реально, как плач ребенка?

Кроличий крик необузданней,

Но у кролика нет души.

Сахар может вылечить всё, говорит Доброта.

Сахар — необходимое снадобье.

Кристаллы его — как пилюли.

О доброта, доброта,

Как мило ты склеиваешь черепки!

Японские мои шелка, отчаянные мотыльки,

Их в любой миг проткнут иголкой без наркоза.

И вот входишь ты, неся

Чашечку чая в венчике дыма.

Поэзия — реактивная кровь,

Ее остановить нельзя.

Ты вручаешь мне двух деток, две розы.

1 февраля 1963

Контузия

Цвет прилил к одной точке, неяркий багрянец.

Вся остальная часть тела размыта,

Жемчужного цвета.

Море яростно всасывается

В расщелину скалы,

В одной впадине центр всего моря.

Размером с муху

Знак рока

Ползёт по стене.

Захлопнулось сердце,

Отпрянуло море,

Завешены зеркала.

4 февраля 1963

Предел

Эта женщина уже совершенна.

На ее мертвом лице

Улыбка свершенья,

Иллюзия эллинской необходимости

Вплывает в свитки ее тоги,

Ее нагие ноги

И стопы, кажется, говорят:

Мы прошли долгий путь, он завершен.

Все мертвые дети свернулись, белые змейки,

Каждая над

Кувшинчиком молока, уже пустым.

Она сложила

Их снова внутри своего тела,

Как лепестки закрывшихся роз,

Когда застывает сад и запахи кровоточат

Из сладких глубоких зевов ночного цветка.

Луне грустить не о чем, она

Уставилась из-под своего костяного капюшона.

Она привыкла к таким вещам.

Развевается и шуршит её траурный наряд.

5 февраля 1963

Слова

Топоры

От чьих ударов разносится звон,

И лес эхом полн!

Отзвуки до поры,

Словно кони, скачут от центра со всех сторон.

Сок

Струится, как слёзы, как ток

Воды, что стремится опять

Водрузить свое зеркало

На скалу, чтоб снова упасть.

Выеден добела

Череп умерших слов,

Увит зеленью сорняков.

Годы спустя нашла

На дороге их —

Увядших, сухих,

Без наездников легок копыт перестук,

А со дна пруда

Застывшие звезды

Жизнью вершат всегда.

1 февраля 1963

[1] По изданию: Ariel, Poems by Sylvia Plath, New York: Harper and Row, 1965, с добавлениями из списка, составленного Сильвией Плат (приводится по изданию: Sylvia Plath. The Collected Poems. Edited and with an introduction by Ted Hughes. New York-London: Harper, 1981, откуда взяты также стихи, приведенные в приложении).

 

 

Напечатано в журнале «Семь искусств» #2-3(50)февраль-март2014

7iskusstv.com/nomer.php?srce=50
Адрес оригинальной публикации — 7iskusstv.com/2014/Nomer2-3/Probshtejn1.php

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать

litbook.ru

Стихи — Журнальный зал

Перевод с английского Василия Бетаки. Вступительная заметка Е. Кассель

При жизни Сильвии Плат (1932—1963) вышла всего одна ее поэтическая книга (“Колосс”, Лондон, 1960) и оставшийся единственным роман (“Под стеклянным колпаком”), хотя в периодике Плат печаталась часто.

А в 1982 г., посмертно, она получила Пулитцеровскую премию — за собрание стихов, изданное в 1980 г. ее мужем, английским поэтом Тедом Хьюзом. Такое происходит крайне редко: Пулитцеровская премия дается, как правило, при жизни. Но не дать ее Сильвии Плат было невозможно — такой мощи и виртуозности поэзия предстала перед жюри.

Сильвия Плат — чрезвычайно разнообразный поэт. В одно и то же время она могла создавать яростные, иронические, лирические стихотворения. Плат ловит в стихи каждый свой шаг, ее поэзия по сути дневникова. Это ощущение не исчезает ни на миг, но безудержность ассоциаций уводит порой так далеко от непосредственных каждодневных фактов, что дневниковость становится малозаметной.

Плат родилась и выросла в США, в Новой Англии, недалеко от Бостона, на берегу океана. В восемь лет она потеряла отца, и эта потеря очень сильно повлияла на ее характер, судьбу и творчество. Она закончила престижный женский “Смит-колледж”, после чего в 1955 г. получила Фуллбрайтовскую стипендию, позволившую ей продолжать учиться в Англии, в Кембридже. Там в июне 1956 г. она вышла замуж за Теда Хьюза, тогда тоже начинающего поэта.

И потекла обычная для литераторов жизнь: порой оба поэта преподавали, порой жили на литературные стипендии, нередко зарабатывали на Би-би-си. Вполне естественная жизнь для людей, которым исполнилось двадцать в 50-х годах. Этому поколению удалось прожить юность, полную надежд, когда казалось, будто счастливая осмысленная жизнь — вот она, только руку протяни.

В стихах Плат часто чувствуется присутствие соучастника-собеседника. Тот, к кому она обращается и с кем разговаривает, — ее муж Тед Хьюз.

Летом 1962 г. они разошлись. А в феврале 1963-го Сильвия Плат покончила с собой.

В поэзию Сильвии Плат входишь постепенно, но чем глубже, тем невозможнее оторваться: книга читается как единая метапоэма, хотя стихи очень разнообразны. У нее много трагических стихов, много стихов о смерти. Но при всем этом Сильвия Плат — на редкость гармоничный поэт. В ее мире все увиденное значительно: любая картина становится новой проекцией личности. И самый большой страх — потерять, не успеть впитать убегающую картину. Забытое умирает, а вместе с забытым умираешь и ты сам. Острота восприятия каждого мгновения и каждого впечатления — гарантия самого существования поэта, подтверждение бытия.

У Сильвии Плат предельно выражена одна из основных составляющих “поэзии вообще”: все у нее — “остановись, мгновенье”. Страх не запомнить, не унести с собой, в себе. Страх несуществования, преодоленный этой остановкой мгновения. И не избегнуть впечатления, что все стихи ее выдохнуты разом, одним невероятным выдохом, длившимся те самые семь лет, — и выдох этот не оставил ей больше ничего, чем может дальше жить человек.

В 2000 г. в Москве вышла небольшая книжка стихов Сильвии Плат в переводах Василия Бетаки и с моим послесловием. Сейчас готовится к изданию в “Литературных памятниках” Российской Академии наук полное собрание стихов Сильвии Плат (224 стихотворения) с комментариями ее мужа Теда Хьюза. Часть из этих переводов предлагается вниманию читателей “Звезды”.

Елена Кассель


 НИЩИЕ
 
 Падение темноты, холодный взгляд - 
 Ничто не сломит волю этих вонючих
 Трагиков, которые, как фиги вразнос, поштучно,
 
 Или как цыплят, продают беду - как еду... Они
 Против каждого дня, против перста указующего
 Затевают судебный процесс: весь миропорядок
 
 Несправедлив и капризен! К суду и к суду ещe его!
 Под узкими мавританскими окнами,
 Под белыми стенами с керамикой арабесок - 
 Гримаса горя,
 
 Потeртая временем - сама на себя гротеск - 
 Процветает на монетках жалости. И вдоль моря,
 Мимо хлебов, яиц, мокрых рыб, копченых окороков
 
 Нищий бредeт, на деревяшке хромая,
 Жестянкой трясeт под
 носом у солидных хозяек,
 Посягая на души не столь грубые, как у него,
 
 Ещe не задубевшие от страданий за краем
 Совести... Ночь расправляется с синевой
 Залива, с белыми домами, с рощами
 
 Миндаля. И восходит над нищими
 Звезда их. Самая злая. Ее надолго переживая, они ещe
 С фальшивым, уродливым вдохновеньем за ней следят,
 Отталкивая жалостливый взгляд
 Тьмы...I
 
 
 В ЭТУ АККУРАТНУЮ ЭПОХУ
 
 Не повезло герою, рожденному
 В этой провинции, где бумаги подшиты к делу,
 Где самым бдительным поварам нечего делать,
 И над огнем жаровни господина мэра
 Вертел вертится по заведeнному
 
 Порядку. И ещe невелика честь
 Против ящерицы скакать с копьем наперевес.
 Да и сам герой до размеров листа
 Усох за последнее время неспроста:
 Места случайностям История не оста-
 
 вила. Последнюю старую каргу
 Сожгли, лет восемьдесят тому,
 Вместе с говорящим котом и заговорeнной водою,
 Но дети ещe послушней на улице и в дому,
 Да и коровы дают редкостные удои.
 
 
 БЫК ИЗ БЕНДИЛОУ
 
 Огромный бык из Бендилоу
 Сорвался с цепи и бежать - 
 И не может вся королевская рать
 Обратно быка загнать.
 
 Из английской старинной народной баллады
 
 Черный бык мычал у края земли.
 Взволновалось море, и волны пошли
 В атаку на Бендилоу.
 
 Королева гляделась в багровый закат,
 Неподвижная - как из колоды карт,
 А король теребил свою бороду.
 
 Над морем четыре ноги-трубы.
 Море с бычьей мордой - замашки грубы - 
 У ворот королевства встаeт на дыбы.
 
 Всe темней, всe гуще багровый закат,
 По аллейкам самшитовым мельтешат
 
 Буйный рев услыхавшие лорды и леди.
 
 Затрещали бронзовые створки ворот,
 Море в каждую щель яростно бьeт,
 На дыбы - и вновь на четыре встаeт!
 
 Никакая цепь не сдержит его,
 Никакая мудрость - нет ничего,
 Что могло б ему спутать ноги.
 
 Над игрушечным королевством вода
 глубока,
 Королевская роза в брюхе быка,
 А бык - на королевской дороге.
 
 НА ПАЛУБЕ
 
 На палубе. Среди Атлантики. Среди ночи.
 Словно в вуали завeрнутые сами в себя,
 Молчаливые, как манекены в витрине,
 Несколько пассажиров внимательно, даже очень,
 За древней звездной картой на потолке следят.
 Одинокий кораблик затерян в морской пустыне.
 
 Освещен как двухъярусный свадебный торт,
 Медленно вдаль уносит свои свечи. Никаких слов
 Не слыхать. И не на что тут смотреть. С утра до утра
 Никто ни к кому не обратится, даже не шелохнeт
 Плечом - ни игроки в бинго,II ни игроки в любовь
 На этом пятачке, размером не больше ковра.
 
 Толкутся над гребнями волн, над впадинами и над...
 Каждый - как в стойле. В своeм. Только в своeм.
 И словно король в замке, каждый чувствует себя свободно.
 Мелкие брызги на пальто, на перчатки летят,
 Ночью брызги ничуть не холоднее, чем днeм...
 А там, куда плывут они, - 
 там ведь может случиться всe, что угодно!
 
 Неопрятная проповедница, верящая в воскресение во плоти,
 Живет на полном иждивении Господа.
 Он и послал ей в прошлом августе набитый кошелeк,
 Жемчужную булавку на шляпу, да шубок не менее девяти,
 Вот и бормочет молитвы себе под нос она,
 Чтобы души западноберлинских студентов-искусствоведов спасти!
 
 Рядом астролог. Он родился под знаком Льва.
 Он выверил точно по звeздам свою дату отплытья.
 Вот и айсбергов в море нет! (Сила науки небесной!)
 Он разбогатеет через год. Он знает о том, продавая
 Гороскопы матерям английским и валлийским
 За штуку по два фунта и шестьдесят семь пенсов.
 А седой ювелир датчанин тщательно, как алмазы гранят,
 В воображенье гранит отличнейшую жену, чтоб ухаживала за ним,
 Спокойную, как брильянт с головы до пят...
 Лунные шарики на нитках, привязанные к запястьям,
 Это лeгкие сны о будущем над каждым из них. И они
 Отпустят все нитки, приближаясь к земле всеобщего счастья.
 
 
 ТОТЕМ
 
 Паровоз пожирает рельсы. Рельсы из серебра.
 Они убегают вдаль. Но их все равно съедят.
 
 Красота: за окном поля в сумерках до утра.
 Впереди белые башни; Смисфилд. Мясной рынок.
 
 Рассвет золотит фермеров в добротных костюмах
 Свиноподобных, вместе с вагоном пока- 
 
 чивающихся. На уме у них кровь и окорока:
 Ничто не спасeт от сверкающих мясницких ножей.
 
 Их гильотина шепчет: "Ну как, ну как, ну как?"...
 А дома ободранный заяц лежит в тазу. И уже
 
 Его детская головка - отдельно,
 нафаршированная травой.
 Содраны шкурка и человечность. Съедим, съедим,
 
 Как набор цитат из Платона съедим, как Христа.
 Эти люди многое олицетворяли собой - 
 
 Их мимика, их улыбки, круглые их глаза...
 И всe это нанизано на палку,
 на змею-трещотку, на вздор-
 
 ную бамбуковую погремушку.
 Боюсь ли я капюшона кобры?
 В каждом еe глазу - одиночество гор,
 
 Гор, с которых предлагает себя вечное небо.
 "Мир полон горячей крови,
 в нeм каждой личности след!" - 
 
 Говорит мне приливом крови к щекам рассвет.
 Но конечной станции нет - одни чемоданы.
 
 Из чемодана разворачивается "Я" как пустой костюм,
 Заношенный, потeртый; и набиты карманы
 
 Билетами, желаньями, шпильками, помехами, зеркалами.
 "Я обезумел!" - зовeт паук, взмахивая множеством рук.
 
 Этот черный ужас множится в глазах мух.
 Мухи синие. Они жужжат, как дети,
 
 В паутине
 бесконечности, привязанные разными нитями
 К одной и той же смерти.
 
Перевод с английского Василия Бетаки

I По-видимому, эти стихи- результат сочетания впечатлений от пейзажа на юге Испании и от картин Гойи. (Примеч. переводчика).
II Бинго- один из видов игры в лото. (Примеч. переводчика).

magazines.gorky.media

История любви в стихах и письмах

Архивный проект "Радио Свобода на этой неделе 20 лет назад". Самое интересное и значительное из архива Радио Свобода двадцатилетней давности. Незавершенная история. Еще живые надежды. Могла ли Россия пойти другим путем?

О поэтессе Сильвии Плат, чье творчество подобно ахматовскому, рассказывают литературовед Хэлен Вендлер и поэт Лев Лосев. Автор и ведущая Марина Ефимова. Впервые в эфире 19 марта 1998.

Марина Ефимова: Недавно вышел в свет сборник стихов английского поэта-лауреата Тэда Хьюза "Письма ко дню рождения". Все стихи сборника посвящены первой жене поэта, американской поэтессе Сильвии Плат, окончившей жизнь самоубийством тридцать пять лет назад, зимой 1963 года, через несколько месяцев после того, как Хьюз покинул ее ради другой женщины. Этот сборник широко обсуждается сейчас и в американской, и в английской печати не только из-за его поэтических достоинств, но и потому, что он явился неожиданной литературной концовкой романа двух поэтов, романа, закончившегося, казалось, в тот предрассветный час 12 февраля 1963 года, когда Сильвия Плат сунула голову в духовку и включила газ.

Диктор: "Дорогая мама, у меня все было бы хорошо, если бы не одна сокрушительная деталь – я смертельно влюбилась. Он блестящий поэт, учился в Кембридже, полуфранцуз-полуирландец, высоченный, мне под стать, мощный. Адам-здоровяк с голосом, похожим на гром небесный. Он рассказчик, певец, светский лев и вечный странник, из тех, что никогда не останавливаются. Эта любовь может принести мне ужасную боль. Но он единственный человек достаточно сильный, чтобы быть с ним на равных, сильный как жизнь. Его зовут Тэд Хьюз".

Марина Ефимова: Это письмо написано Сильвией Плат в апреле 1956 года и вошло в сборник "Письма домой". Вообще же литературное наследие Плат представляют два тонких сборничка стихов, "Колосс" и "Ариэль", автобиографический роман "Воздушный колокол", дневники и масса писем к матери, составивших целый том в относительно небольшом собрании ее сочинений. Сборник "Ариэль", который теперь изучают в старших классах американских школ и который принес поэтессе международную славу, издан уже посмертно.

Диктор: "Мама, со мной происходит нечто столь загадочное и пугающее, что мне нужна твоя помощь в осмыслении происходящего. Этот человек, поэт, этот Тэд Хьюз, общение с ним требует всех моих душевных сил, всех знаний, всего чувства юмора, напряжения всех моих поэтических способностей. И слышала, видела бы ты его! Он носит всегда один и тот же черный свитер и вельветовый пиджак с карманами, набитыми стихами и пакетами со свежей рыбой, которую он обожает. Вчера он принес кучу крошечных креветок, которые мы чистили три часа. Он пишет мужские бесстрашные стихи. Я чувствую, что все, что случалось со мной в жизни – чтение книг, отношения с людьми, стихи – все это была работа по подготовке меня к этой любви".

Марина Ефимова:

Мороз на листе, замешательство в зеркалах,
Это любовь, любовь! Мое время года.

О Сильвии Плат - профессор Дартмутского колледжа поэт Лев Лосев.

Лев Лосев: Сильвия Плат - очень интересный поэт. Такие сравнения всегда несколько натянуты, но, с другой стороны, по-настоящему-то ведь можно воспринимать поэзию только на родном языке, поэтому поэзию иноязычную всегда стараешься укладывать в какие-то референциальные рамки родной поэзии. Так вот, Сильвия Плат, на мой взгляд, при всей внешней непохожести, да и поколения и эпохи разные, но она внутренне как-то, по-моему, глубоко напоминает Ахматову из наших поэтов. Я могу сказать почему. Потому что это то же самое невероятное умение превращать обыденное, повседневность женской домашней жизни в лирику, и часто в лирику трагического содержания.

"...это то же самое невероятное умение превращать обыденное, повседневность женской домашней жизни в лирику, и часто в лирику трагического содержания"

Чем сильна Сильвия Плат, это необыкновенно, мы бы сказали, акмеистически точным описанием интерьера или своих дневных занятий. Допустим, одно время она увлекалась пчеловодством, вот она описывает пчеловодство, или она описывает лошадку свою любимую, или возню с детьми, или букет тюльпанов, который ей принесли в больницу, причем в больницу, где она лежала по такому банальному поводу, как операция аппендицита, и превращает это в очень сложную лирическую ситуацию.

Марина Ефимова:

Тюльпаны легко раздражаются.
Здесь же – зима.
Посмотри, как все тихо, бело, заснежено.
Я обучаюсь спокойствию, мирно лежу.
Так свет лежит на стенах, руках, простынях.
Я никто, и безумие мне незнакомо.
Я сдала свое имя и платье сиделкам,
Биографию анестезиологу и тело хирургам.
Я потеряла себя и меня тяготят
Кожаный туалетный прибор,
Похожий на саквояж,
Муж и ребенок, глядящие с фотографии.
Их улыбки цепляют меня как крючки.
Я не просила цветов. Мне хочется одного -
Без мыслей лежать, запрокинув руки.
Так привольно, вам не понять как привольно
От чрезмерного пыла тюльпанов рябит в глазах.
Я услыхала и сквозь оберточную бумагу их дыхание,
Настойчивое как у младенца.
Их краснота громко тревожит мне рану.
За мной не было слежки
Теперь же тюльпаны
Не сводят глаз с меня и с окна за спиной,
Где ежедневно свет нарастает и тает.
Тюльпаны достойны клетки как дикие звери
Они раскрываются словно львиные пасти
И сердце в груди раскрывается и сжимается -
Тоже сосуд полный красных цветов.
Вода в стакане на вкус соленая, теплая,
Она из морей далеких как выздоровление.

Я беседую с профессором Гарвардского университета Хэлен Вендлер

Хэлен Вендлер: Сильвия Плат принадлежит к поколению послевоенных американских поэтов, которая следовала за блестящей плеядой поэтов-модернистов, таких, как Т.С. Элиот, Роберт Фрост, Уоллес Стивенс, Эзра Паунд, Марианна Мур. Проблема этого нового поколения была в том, что им нужно было найти новый стиль, новый поэтически язык. Самой значительной поэтессой среди модернистов была Марианна Мур, чей стиль можно определить, как абсолютный уход от прямолинейности. Ее поэзия, в сущности, коллаж из цитат, упоминаний и осмысления других источников – литературных, религиозных, философских. И Сильвию Плат в ее женском университете Колледж Смит учили именно такого рода поэтическому мышлению. Так она и начала. Ее первые стихи были сдержанными, описательными, отточенными по стилю. И уже они принесли ей известность в том поэтическом движении, которое теперь называют формализмом 50-х.

Марина Ефимова: Окончив Колледж Смит, Сильвия прослушала курс стихосложения у известнейшего тогда поэта Роберта Лоуэлла.

Хэлен Вендлер: Влияние обоих поэтов, Лоуэлла и Хьюза, помогло Сильвии Плат раскрепостить свою поэзию. Более того, ее стихи стали бунтом против принятого образа женщины-поэта. В своих зрелых стихах она использовала миф о пай-девочке, пишущей милые, красивые, "приличные" стихи. В таких стихах, как "Леди Лазарь" и "Папочка" она дошла, можно сказать, до противоположного конца шкалы.

Марина Ефимова: В 1956 году Сильвия Плат получила престижную Фулбрайтовскую стипендию, а с ней возможность доучиться в Англии, в Лондоне, где на одном из поэтических вечеров она и встретила Хьюза.

Диктор: "Это была какая-то, кажется, кладовка. Тэд захлопнул дверь, плеснул бренди в стакан, и я поднесла его к тому месту, где, по смутному воспоминанию, был мой рот. Потом он сорвал с моих волос ленту и поцеловал в губы. Когда он целовал меня в шею, я укусила его до крови. О, как я хочу отдать ему всю себя! Но, с боем".

Марина Ефимова: Они поженились в том же 1956 году. Хьюз так описал Сильвию в день свадьбы.

Диктор: "Ты была пронзительная, тоненькая и нежная, и новая, и обнаженная, как кивающая кисть влажной сирени".

Сильвия Плат, июнь 1954

Диктор: "Мамуля, это были пять восхитительных дней в Нью-Йорке. Мы исходили по городу мили и мили. Мы вовремя поймали двух издателей Тэда перед их отлетом куда-то в неинтересное для нас место. Нас пригласили на прием куда-то на 5-ю авеню, где были все: Фара, Штраусы, и Жиру, а также стая профессоров из Коламбии и романист Ральф Эллисон. На следующий день – ланч с редактором из "World Publishers", который сказал, что берет мои стихи. После этого нам подходило только одно место на свете – крыша Empire State Building, куда мы и взобрались. На следующий день мы посетили в Бруклине поэтессу Марианну Мур, которая в восторге от стихов Тэда, говорила не умолкая и кормила нас клубникой со сливками. Если мы переживем два спектакля по пьесам Ионеско, которые нам предстоит посетить, то в пятницу будем в Бостоне и как раз поспеем к дружескому обеду в честь второй годовщины нашей свадьбы. А в понедельник – назад, на "туманный Альбион", и за работу. Как тебе нравится такой план? С любовью, Сильвия".

Марина Ефимова: Это и подобные им счастливые письма были поистине божьим благословением для матери Сильвии Аурелии Плат, которая помнила другое, страшное время в жизни дочери. В 19 лет, не пройдя по конкурсу на какие-то поэтические курсы, Сильвия попыталась покончить с собой. Она забралась под дом, забаррикадировалась дровами и наглоталась снотворного. Ее несколько дней не могли найти и едва откачали. Приступы депрессии начались у Сильвии Плат после трагедии с ее отцом, который умер, когда Сильвии было десять лет.

"Сильвии казалось, что он ушел от нее, жизни с ней предпочел смерть, что он бросил ее на произвол судьбы"

Хэлен Вендлер: Главная потеря в ее жизни была безвременная смерть отца. Отто Плат, ученый-энтомолог, умер от гангрены. У него был диабет, который тогда уже умели лечить, но он впал в чудовищную депрессию и перестал выходить из дома. Когда началась гангрена, Отто отказался от операции, хотя ногу можно было еще спасти, ампутировав палец. Потом он отказался от второй операции, когда можно было спасти жизнь, ампутировав ногу. От того, что смерть отца была напрасной, Сильвии казалось, что он ушел от нее, жизни с ней предпочел смерть, что он бросил ее на произвол судьбы.

Марина Ефимова:

Ты на беду, всем на беду не объявишься больше,
Черный сапог.
Тридцать лет прожила я, в тебя обутая,
Жалкая, белая, будто нога.
Почти не дыша, не решаясь вздохнуть.
Папочка, мне предстояло тебя убить
Но я не успела. Ты умер.
Мраморно-тяжеловесный, обожествленный сундук,
Жуткая статуя с пальцем огромным и хмурым,
Как печать Сан-Франциско.
Ты разбил пополам мое сердце, сердечко злое.
Мне было десять, когда ты умер.
В двадцать я пыталась покончить с собой,
Чтобы вернуться, вернуться к тебе.
Думала: пусть хоть кости рядом покой найдут.
И все-таки выходили меня,
Подправили там и тут.
И я поняла, что теперь-то я выход найду,
До манекена тебя сведу.

В автобиографическом романе Сильвия Плат описала состояние депрессии как сидение в воздушном колоколе под толщей воды. На последних, оптимистических страницах романа, описывающих выздоровление, она все же пишет со страхом: "Откуда я знаю, что однажды в колледже, в Европе, где-нибудь, везде, воздушный колокол с его спертым воздухом не спустится на меня опять?" И многие историки литературы считают, что именно болезнь Сильвии Плат сыграла роковую роль в судьбе их отношений с Тэдом Хьюзом.

Хэлен Вендлер: Депрессия отца стала возбудителем депрессии самой Сильвии. У нее развилось то, что психиатры называют маниакальной депрессией. Она пыталась лечиться, но тогда еще не знали нынешних лекарств, а применяли довольно варварские средства вроде электрошока. Маниакальная депрессия - болезнь поэтическая. Она терзала английскую писательницу Вирджинию Вульф, которая тоже покончила с собой в один из приступов. Наставник Сильвии Плат Роберт Лоуэлл страдал от этой болезни, приступы которой возвращались каждые полтора года. Он мог писать только в светлых промежутках, а потом снова чувствовал стремительное нарастание раздражительности, тоски, страха, и жизнь поворачивалась к нему своим темным лицом. Хьюз, вероятно, надеялся помочь Сильвии, но, думаю, это было невозможно.

Марина Ефимова: Сам Хьюз пишет в стихотворении "Черная птица".

Диктор:

Ты была узником своего убийцы,
Ты была приговорена им.
И когда я стал твоим защитником и утешителем,
Твоей приговор стал и моим приговором тоже.

Марина Ефимова: Однако вот что написал в письме к одному из биографов Сильвии Плат английский литературный критик Эл Альварс.

Диктор: "Тэд Хьюз был невероятно красив. До женитьбы у меня была девушка, австралийка. Она честно сказала мне, что когда в первый раз увидела Хьюза, у нее подкосились ноги. Другая знакомая призналась, что после первой встречи с Хьюзом она побежала в уборную, где ее стошнило от волнения. Я был тогда редактором отдела поэзии в журнале "Observer" и ближайшим другом Хьюза, и многие женщины исповедовались мне. Все они раньше или позже были влюблены в него. И Тэд, проходя по жизни, брал их одну за другой с такой же естественностью и регулярностью, с какой фермер собирает кукурузные початки, проходя через поле. Не может быть, чтобы Сильвия не догадывалась об этом. Конечно, я не знаю в деталях, что произошло между Сильвией и Тэдом, но я знаю по собственному опыту, как измены разрушают брак, и кто бы ни изменял, страдают оба.

Тед Хьюз

Марина Ефимова: Второй ребенок Сильвии и Тэда Николас был рожден уже под знаком беды. Хьюз пропадал у своей новой возлюбленной и даже приводил ее домой. У Сильвии пропало молоко. При общении с Тэдом она начала впадать в бесконтрольную ярость. Одно из стихотворений Хьюза об этом времени перевел Лев Лосев.

Лев Лосев:

Столешница, которую ты разбила,
Когда-то была крышкой буфета красного дерева
Из маминого приданого.
На ней процарапана география всей моей жизни.
А ты по ней – молотком.
А табуретка, которую ты метнула, рассвирепев,
Что я опоздал на двадцать минут сидеть с младенцем?
"Давай, валяй,- я заорал,- разнеси все в щепки!
Что-то в стихах ты себе такого не позволяешь!"

А потом, успокоившись, сказал:
"Ты бы, правда, несла бы это в стихи,
Им цены бы не было".
Глубоко в пещере твоего слуха
Карлик прищелкнул пальцами.
Ага! Что же я тогда протянул ему?
Кровавый конец мотка, чтобы он размотал твою семью,
Чтобы оставил детей отдаваться эхом, как ходы лабиринта.
А в одном из тупиков оставил твою маму,
И вывел тебя прямо к рогатой,
Ревущей могиле твоего воскресшего отца
С твоим в ней трупом.

Диктор: "Мама, я буду в порядке, мне просто нужен кто-то, кто бы подбодрил меня, сказал бы, что я пока держусь молодцом. Тут еще, как назло, после всех наших гриппов и высоких температур несколько раз подряд по полдня не было света и отопления. Дети замерзали, обед было не согреть и свечей не достать. К счастью, мне помогли из организации для больных и стариков – прислали женщину убрать квартиру. Чистота невероятно меня подбодрила. Мама, я не собираюсь возвращаться в Америку, потому что у меня там нет никакой возможности заработать. А тут стихи есть где печатать и читать, на благословенном "Би-Би-Си", например. А, главное - тут бесплатные врачи. Кроме того, Тэд навещает детей раз в неделю, и мне легче надавить на него, чтобы он не запаздывал с чеком. Я собираюсь к доктору, как говорят, очень хорошему, который мне поможет пережить это трудное время. Передай всем мою любовь. Сильвия".

Марина Ефимова: Это письмо написано 4 февраля 1963 года, а 12 февраля воздушный колокол опустился. В предрассветный час, незадолго до прихода бэбиситтера, Сильвия Плат поставила детям на столики в их спальне на втором этаже по стакану молока и по тарелке с бутербродом, плотно закрыла дверь в кухню, положила голову в духовку на подстеленное полотенце и открыла газ.

Взрыв горя и возмущения, охвативший литературный мир двух стран после смерти Сильвии Плат, невозможно было предсказать при ее жизни, когда ее стихи любила горстка знатоков, а ее саму - горстка друзей и близких. Вот уж действительно, "они любить умеют только мертвых". Из лавины статей о Сильвии Плат, подробных критических разборов, воспоминаний, открытых писем, газетных и журнальных сенсационных публикаций, большинство обрушило обвинения на Тэда Хьюза. Страсти были так сильны, что когда он однажды приехал в Австралию, то на аэродроме его ждала группа разъярённых демонстрантов. А в Англии с надгробного памятника, на котором написано "Сильвия Плат-Хьюз", и до сих пор постоянно соскабливают имя Хьюза. Вот как отчасти объясняет этот странный ажиотаж профессор Вендлер.

"Так часто случается с экстраординарными личностями. То, что они вытребовали для себя, какие-то общественные группы пытаются превратить в норму"

Хэлен Вендлер: История ее жизни не то совпала с поднимавшей волной феминизма, не то даже спровоцировала ее подъем. Причем, не только в Америке, но и во всем англоязычном мире. Ее стихи, ее смерть и ее протест против общепринятого стандарта женственности феминисты сделали своим знаменем. Так часто случается с экстраординарными личностями. То, что они вытребовали для себя, какие-то общественные группы пытаются превратить в норму. В случае с Сильвией Плат именно и произошла такая подмена.

Тед Хьюз. Автор Reginald Gray

Марина Ефимова: Что касается Хьюза, то на все обвинения поэт не отвечал ни единым словом. Он категорически отказался говорить и писать на эту тему, и долгие годы жил отшельником. Кстати сказать, его вторая жена тоже окончила жизнь самоубийством. Но время все постепенно сгладило. Сейчас Теду Хьюзу 67 лет, и в середине 80-х он стал в Англии поэтом-лауреатом. Хьюз давно и, судя по всему, благополучно женат на своей третьей жене, детям Фриде и Николасу уже под сорок, и, вдруг, через тридцать пять лет после смерти Сильвии Плат, Хьюз выпускает сборник стихов "Ко дню рождения".

Диктор:

Первый взгляд, неизменимый и непоправимый, как фотоснимок.
В этот миг ты выше, чем когда-нибудь потом.
Я вижу нежные руки, по обезьяньи элегантные движения длинных пальцев,
Длинные, безупречные американские ноги,
И лицо - светящийся сгусток радости.
Тень будущих лет не заслоняет этот миг.
Наоборот, он так ярок, словно я видел тебя только тогда,
И никогда потом

Марина Ефимова: Английский поэт Эндрю Мортон, биограф Хьюза и его друг, с изумлением сказал корреспонденту газеты "Нью-Йорк Таймс": "Самое поразительное, что все стихи до одного написаны в настоящем времени, так, как будто Сильвия только что вышла из комнаты или сейчас войдет. И это рождает в вас ощущение, что он никогда не переставал ее любить".

www.svoboda.org

читать все стихотворения поэтессы, список ✔ СтихиРу.про

Американская поэтесса и писательница, считающаяся одной из основательниц жанра «исповедальной поэзии» в англоязычной литературе. При жизни Плат вышли лишь поэтический сборник «Колосс» и полуавтобиографический роман «Под стеклянным колпаком».

Сильвия Плат родилась 27 октября 1932 года в штате Массачусетс. Ее отец Отто Эмиль Плат был профессором Бостонского университета, признанным специалистом по пчелам. Мать была более чем на 20 лет моложе отца. Когда Сильвии исполнилось 8 лет, ее отец скончался от последствий хирургической операции. В 1950 во время летних каникул после окончания третьего курса колледжа Плат выигрывает первое место в конкурсе рассказов, устроенном журналом «Мадмуазель», что обеспечило ей месячную поездку в Нью-Йорк с возможностью стажироваться в журнале.

С этого момента душевное состояние девушки начинает стремительно ухудшаться, все происходящее вокруг угнетает ее, учеба и отношения с людьми теряют всякий смысл в ее глазах. В результате Сильвия Плат оказывается в состоянии тяжелой депрессии, на пике которой предпринимает попытку самоубийства — отравившись снотворным, она заползает в подвал своего дома. После чего следует пребывание в психиатрической клинике, где Сильвия подвергается лечению сеансами электросудорожной терапии. Вскоре Сильвии становится значительно лучше, и она преодолевает депрессию. События этого периода жизни достаточно подробно описаны в ее полуавтобиографической повести «Под стеклянным колпаком». После успешного окончания колледжа Сильвия получает грант на обучение в Кембридже, где знакомится с поэтом Тедом Хьюзом, за которого она выйдет замуж в 1956 году.

Когда выяснилось, что Сильвия беременна, семейная пара перебирается жить в Англию. Некоторое время они живут в Лондоне, но затем переезжают в небольшой городок в Девоне. Вскоре, из-за неверности Хьюза, отношения между супругами портятся, и в итоге в конце 1962 они разводятся. Плат вместе с двумя детьми возвращается в Лондон, где 11 февраля 1963 кончает жизнь самоубийством. Утром она тщательно закрыла двери в комнаты к детям, положила в имеющиеся щели мокрые полотенца и включила газ.

В 1965 году был опубликован сборник «Ариэль», который удостоился восторженных отзывов критики, став одним из главных бестселлеров англо-американской поэзии XX века. В 1982 году за книгу Collected Poems Плат получила посмертно Пулитцеровскую премию.

stihiru.pro

Отзывы о книге Собрание стихотворений

Каждый день требует от нас целый мир сотворить,
Какой угодно, лишь бы спрятать свой ужас в одежду
Разноцветных выдумок. И мы маскируем старинный страх,
Зеленя его под райскую зелень, и где-то выкапываем надежду
На то, что яркое яблоко грядущего
Сможет вырасти на сегодняшних пустырях.

Эти строки написала Сильвия Плат в 24 года. Уже тогда ее стихи поражали трагичностью и глубиной взгляда на обычные вещи, глубиной чувств, которые испытывала совсем молоденькая девушка.
Имя Сильвии Плат входит в первую десятку сильнейших американских поэтов. Хотя у нас она известна немногим. Слишком ее поэзия непривычна на слух и жестка для души. У нее даже пейзажная лирика заставляет остановиться и растерянно посмотреть на мир другими глазами:

над черепицами
рыжих крыш
туман толпится
серый как крысы
два грача
на пятнистой ветке платана
глазами желтыми
полными тумана
уставились
ожидая ночи
на кого-то
бредущего
в одиночестве...

При жизни Сильвии вышла всего одна ее поэтическая книга “Колосс” и единственный роман “Под стеклянным колпаком”. Есть поэты, чья биография во многом определила основные мотивы их творчества. Именно такой была и Плат. "Когда спросили у одного древнеримского философа, какую смерть он бы хотел принять, он ответил, что перерезал бы себе вены в ванной с горячей водой, - писала Плат в своем романе "Под стеклянным колпаком". Эмоциональное состояние поэтессы рождало не только депрессивные стихи, полные одиночества, но и попытки суицида.

Мы рождаемся совсем зелеными
В этом неухоженном саду!
...
А вся-то наша цель - выхватить только
Первую попавшуюся маску - подобие ангельского лика.
Из этой помойной кучи...

В возрасте 30 лет, попытки Сильвии покончить с собой увенчались успехом... Она уложила детей спать, поставила возле кроваток подносы со стаканом молока и тарелки с печеньем и затолкала полотенце под двери в их комнаты. Набросала поспешно записку "позвоните врачу...". Закрыла дверь. Сложила вчетверо полотенце. Положила его рядом с газовой плитой, чтобы было удобнее стоять на коленях. Открыла газовый кран, засунула голову в духовку и погрузилась в смерть.
Записка, которую оставила Плат, скорее всего, свидетельствовала о надежде на спасение.

Я – с улыбкою. Я – живучей
Кошки, которая Неминучей
Девять раз избегает. Мне
Тридцать. Это мой Номер Третий.
Что за причуда такая – не
Уцелевать раз в десятилетие?

В 1982 г., посмертно, Сильвия Плат получила Пулитцеровскую премию — за собрание стихов, изданное в 1980 г. ее мужем, английским поэтом Тедом Хьюзом. И, это несмотря на то, что Пулитцеровская премия дается, как правило, при жизни. Не дать ее Сильвии Плат было невозможно — такой мощи и виртуозности поэзия предстала перед жюри.

Скажите просто, какой справедливый эпилог
Вам после жизни назначил Бог?

www.livelib.ru

Сильвия Плат – биография, книги, отзывы, цитаты

СИЛЬВИЯ ПЛАТ — американская поэтесса и писательница, считающаяся одной из основательниц жанра «исповедальной поэзии» в англоязычной литературе.

Родилась 27 октября 1932 в Бостоне, штат Массачусетс. Её отец, Отто Эмиль Плат, эмигрант из Грабова, был профессором Бостонского университета, признанным специалистом по пчёлам. Дочь боготворила его, но при этом находилась во власти его «железной воли» и страдала от авторитарных методов воспитания; впоследствии этот конфликт отразился в некоторых её произведениях, в частности, стихотворении Daddy, получившем почти скандальную известность. Мать, Аурелия Шёбер Плат, американка первого поколения, имела австрийские корни. Она работала машинисткой и библиотекарем в Бостонском университете, а кроме того — учительницей немецкого и английского языков в средней школе в Бруклине.

Поначалу семья жила в пригороде Бостона (24 Prince Street), но после рождения сына Уоррена (27 апреля 1935) переехала в Уинтроп, город к востоку от Бостона (92 Johnson Avenue), откуда Отто каждый день отправлялся на работу в университет — поочерёдно на автобусе, пароме и троллейбусе. Именно здесь Сильвия впервые увидела и полюбила море. Уоррен рос болезненным ребенком, и поскольку Отто занимался исключительно наукой, Аурелия уделяла дочери очень мало времени. С отцом у детей сложились своеобразные отношения. Очень скоро дочь поняла, что единственный её шанс получить желаемое внимание Отто — это преуспеть в школе.

Здоровье Отто стало ухудшаться вскоре после рождения Уоррена. Заметив у себя симптомы, сходные с теми, что наблюдались у близкого приятеля, незадолго до этого умершего от рака, Плат-старший преисполнился уверенности, что и сам страдает неизлечимой болезнью, и медицинское обследование проходить не стал. Аурелия обратилась к врачу, когда инфекция большого пальца ноги уже переросла в гангрену, и ногу пришлось ампутировать. Отто умер 5 ноября 1940, через полторы недели после восьмого дня рождения дочери. Причиной смерти стали осложнения после хирургической операции, связанной с запущенным сахарным диабетом: болезнью, к тому времени уже вполне излечимой. Один из друзей Отто после его смерти заметил, что не понимает, как «…мог такой умнейший человек оказаться таким глупцом». Для Сильвии эта трагедия стала потрясением, наложившим отпечаток на всю её жизнь и творчество.

Я никогда больше не стану разговаривать с Богом!

— записала она в дневнике. Отто был похоронен на Уинтропском кладбище; впечатления от одного из визитов сюда впоследствии легли в основу стихотворения Electra on Azalea Path. В стихотворении Daddy Сильвия разразилась гневной тирадой в адрес своего отца, который «бросил» её. В стихотворении есть фрейдистские мотивы: дочь воскрешает отца-вампира, чтобы снова убить его.

В 1941 в детском разделе газеты Boston Herald появилось первое стихотворение Плат. Оно называлось Poem («О том, что я вижу и слышу в жаркие летние ночи», — так описывала его содержание юная поэтесса). В 1942 Аурелия получила должность в Бостонском университете и перевезла семью (включая своих родителей) из Уинтропа в Уэллесли. Здесь Сильвия повторно поступила в пятый класс средней школы, чтобы учиться со сверстниками (до этого она обучалась с детьми на год старше её). Аурелия считала, что это поможет дочери снять напряжение, связанное с утратой, но оно сохранялось: Сильвия даже полагала, что смерть отца (которую он мог предотвратить) была скрытым самоубийством. В Уэллесли она прожила до самого момента поступления в колледж.

Аурелия работала на двух работах, чтобы содержать детей, но, судя по дневникам, Сильвия в детстве испытывала к ней чувства, близкие к ненависти. Девочка училась в средней школе Брэдфорда и на протяжении всех лет пребывания здесь считалась «звёздной ученицей»: получала только отличные оценки на экзаменах, демонстрируя блестящие достижения в английском языке, особенно в творческой части школьного курса. При этом она была и главным редактором школьной газеты The Bradford.

Всё это время Плат непрерывно писала рассказы и рассылала их в популярные женские и юношеские журналы. К моменту поступления в Смит-колледж она написала более пятидесяти рассказов, в какой-то момент насчитав у себя более шестидесяти писем с отказами. Однако были и публикации: в общей сложности в школьные годы она напечаталась девять раз и заработала $63,70. В 1949 Плат опубликовала в The Atlantic Monthly статью A Reasonable Life in a Mad World, написанную в соавторстве с одноклассником. Отвечая на более раннюю публикацию, юные авторы опровергали тезис о том, что современный человек должен жить, полагаясь на логику, и утверждали важность духовной и чувственной составляющих жизни человека. Кроме того, Плат проявила и талант к живописи: в 1947 она стала лауреатом The Scholastic Art & Writing Awards.

В 1950 Плат получила стипендию для обучения в Смит-колледже, престижном женском институте в Нортгемптоне, штат Массачусетс. Плат была вне себя от счастья. Отмечалось, однако, что в колледже она сразу же почувствовала на себе давление среды: это касалось как жёстких академических требований, так и социальной жизни.

Дневники, которые Плат начала вести с 1944, особую важность приобрели для неё в колледже, став не только исповедальным каналом, но и источником вдохновения, документальным свидетельством свежих впечатлений, к которому начинающая поэтесса постоянно обращалась. На этих страницах она оставляла наброски стихотворений и рассказов, формулировала планы на будущее. Студенческие стихи Плат отличались уравновешенностью и красочностью; она много работала над слогом, структурой, тщательно выверяла технику стиха, стараясь каждую строку довести до идеального состояния. К этому времени у неё выработалась тяга к совершенству и вместе с ней — неуверенность в своих силах.

Никогда не достичь мне совершенства, к которому я стремлюсь всей душой — в рисунках, стихотворениях и рассказах,

— писала она в дневнике.

Начиная с 1950, Плат активно публиковалась в периодических изданиях общенационального масштаба. В марте газета Christian Science Monitor опубликовала её статью Youth’s Appeal for World Peace, в сентябре здесь же вышло стихотворение Bitter Strawberries. Рассказ And Summer Will Not Come Again появился в августовском номере журнала Seventeen. К 1953 Плат сотрудничала и с несколькими местными газетами, в частности, Daily Hampshire Gazette и Springfield Union. Если первый курс был для Сильвии во многом испытательным (преподаватель английского регулярно выставлял ей «четвёрки»), то второй оказался в высшей степени удачным. Практически все профессора теперь восхищались её способностями и трудолюбием. Радость первого успеха Плат испытала во время летних каникул после окончания третьего курса, когда рассказ Sunday at the Mintons обеспечил ей первую премию в конкурсе, проводившемся журналом Mademoiselle, а с нею — приглашение на месячную стажировку в качестве внештатного редактора. Вместе с группой других конкурсанток-победительниц Плат поселилась в отеле Barbizon; впоследствии события этого знаменательного месяца были подробно описаны ею в романе «Под стеклянным колпаком» (гостиница фигурирует там под названием The Amazon).

Из Нью-Йорка Плат вернулась истощённой — эмоционально, интеллектуально и физически. Она надеялась, что сможет поступить в Гарвард на летний литературный курс, но получила отказ. Выяснилось, кроме того, что на продолжение обучения в Смит-колледже не хватает денег: ей пришлось перевестись в Лоуренс. Всё это время её преследовали авторский блок, депрессия и страхи, исходившие из того же «неутолимого стремления к совершенству». В каком-то смысле это предопределило дальнейший ход событий: в июле она прекратила вести дневник; более того (если верить роману), утратила способность спать, читать и писать. Аурелия уточняла: её дочь читала, но лишь одну книгу: «Патопсихология» Зигмунда Фрейда. Все детали рокового лета 1953 документированы в немногих её письмах и романе «Под стеклянным колпаком». Из дневника Сильвии Плат:

Уничтожить мир, уничтожив самое себя: вот она, иллюзорная вершина эгоизма. Простой путь из всех этих маленьких кирпичных тупиков, по которым скребём мы ногтями... Я хочу убить себя, чтобы спастись от ответственности, униженно вползти обратно в матку.

В состоянии тяжелой депрессии девушка предприняла попытку самоубийства. 24 августа, оставив записку: «Ушла на прогулку, буду завтра», она взяла с собой одеяло, бутылку воды, баночку снотворного и скрылась в подвале своего дома, где одну за другой принялась глотать таблетки, запивая их водой. Вскоре она потеряла сознание. Аурелия не поверила сообщению записки и уже через несколько часов позвонила в полицию. Поначалу рассматривалось лишь исчезновение, затем — после того, как в доме обнаружилась пропажа снотворного, — появилась версия самоубийства. По всему Бостону при участии групп бойскаутов начался интенсивный поиск «красавицы из Смит-колледжа»; особое внимание уделялось парковой зоне и пруду Морс. 25 августа сообщения об исчезновении Плат появились в газетах: к поиску подключились многие её друзья. 26 августа газетные сообщения стали приобретать всё более мрачный характер, но к вечеру Плат обнаружили.

Сильвию поместили в клинику в Бельмонте; здесь последняя подверглась лечению сеансами электросудорожной терапии. Выздоровление было нелёгким, но весной 1954 Плат восстановилась в Смит-колледже. Считается, что именно в эти дни началось формирование её истинного поэтического дарования. В том же году Плат познакомилась с Ричардом Сассуном, который стал её близким другом, а также осуществила давнюю мечту: она поступила на летний литературный курс в Гарвард. События этого периода своей жизни Плат также достаточно подробно описала в романе «Под стеклянным колпаком».

После успешного окончания колледжа Сильвия за дипломную работу под заголовком The Magic Mirror: A Study of the Double in Two of Dostoevsky’s Novels была удостоена гранта по программе Фулбрайта, позволившего ей продолжить обучение в Кембридже. Первые впечатления от города и от университета были самые благоприятные. Выяснилось, что в целом академическая программа Ньюнем-колледжа, куда она поступила, оказалась проще, чем в Смит: в течение двух лет ей предстояло учиться самостоятельно, еженедельно сдавая эссе на заданные темы и проходя консультации с куратором. Уже осенью Плат позволила себе стать участницей Клуба любителей театра и даже сыграть на сцене небольшую роль — «безумной поэтессы». Всё это время она поддерживала отношения с Ричардом Сассуном, пребывавшим в Париже, и даже провела с ним зимние каникулы, но вскоре получила письмо, сообщавшее о том, что тот хотел бы прервать отношения. Плат вновь начала погружаться в депрессию; этому способствовали непривычно холодная британская погода, преследовавшие её простуды и грипп, проблема с глазом (описанная в стихотворении The Eye-Mote). В Кембридже Плат много писала, публиковалась в университетском журнале Varsity.

В феврале 1956 Плат познакомилась и близко сошлась с молодым британским поэтом Тедом Хьюзом; в стихотворении Pursuit, сравнивая нового возлюбленного с пантерой, Плат пророчески предрекала: «Однажды я приму смерть от него». У Плат и Хьюза обнаружилось много общего. Принято считать, что во многом Хьюз (глубоко знавший классику) помог Плат обрести её собственный, ставший впоследствии знаменитым поэтический голос. Поженившись в июне 1956, лето молодожёны провели в Испании.

Хьюз и Плат стали вести обычную для литераторов жизнь: преподавали, жили на литературные стипендии, подрабатывали на Би-би-си. Плат, преклонявшаяся перед талантом мужа, исполняла функции секретаря, перепечатывала стихи и рассылала их в издательства, обещая Хьюзу, что тот с её помощью «станет первым поэтом Америки». Считается, что во многом благодаря этой её организаторской деятельности поэт был обязан получением в начале 1957 Первой премии за книгу The Hawk in the Rain. Одновременно начал формироваться и собственный, новый поэтический стиль Сильвии, свидетельствовавший о подлинном таланте, который лишь в малой степени проявлялся в её раннем творчестве. В числе получивших впоследствии известность стихотворений, написанных ею зимой 1957, были Sow, The Thin People и Hardcastle Crags. В марте 1957 Плат предложили место преподавателя начального курса английского языка в Смит-колледже, и, сдав экзамены в Кембридже, она с мужем в июне 1957 прибыла в Нью-Йорк; в августе супруги переехали в Нортгемптон. Преподавательская деятельность оказалась для Плат делом гораздо более трудным и изнуряющим, чем она это могла себе представить. Более всего угнетало её катастрофическое отсутствие времени для творческой деятельности. Зимой 1958 Плат много болела, была практически прикована к постели, а ближе к лету переехала с мужем в Бостон, где поступила на полставки в приёмную психиатрического отделения Массачусетской больницы: впечатления от работы легли в основу Johnny Panic and the Bible of Dreams и The Daughter’s of Blossom Street, двух рассказов, которые специалисты считают сильнейшими в её прозаическом наследии (второй из них был напечатан в London Magazine под более ранним заголовком This Earth Our Hospital). Освободившись от ограничений регулярной преподавательской деятельности, Плат вновь занялась поэтическим творчеством.

В 1959 Плат забеременела. Хьюз захотел, чтобы ребёнок родился на его родной земле. Незадолго до отплытия они провели некоторое время в Йаддо, писательском городке в Колорадо-Спрингс: именно здесь Плат под воздействием свежих впечатлений создала стихотворения Dark Wood, Dark Water и The Manor Garden, а также The Colossus. В декабре они отправились в Великобританию, Рождество встретили в Хептонстолле. Для Плат вновь начались психологические испытания; история её непростых отношений с Олвин Хьюз, сестрой мужа, подробно описана в биографии Bitter Fame.

В начале 1960 Хьюзы поселились в лондонском пригороде Примроуз-хилл (3 Chalcot Square). Плат встретилась в Сохо с издателем Heinemann и подписала контракт на публикацию сборника The Colossus & Other Poems, который вышел 31 октября. Отзывы на книгу в целом были положительные. Но хлопоты, связанные с публикацией и рождением дочери (Фрида Ребекка родилась 1 апреля), вновь поставили Плат перед проблемой: писать было некогда. За весь 1960 она создала лишь 12 стихотворений (в их числе — ставшие впоследствии известными You’re, Candles и The Hanging Man). Впрочем, она вернулась к прозе: написала рассказы Day of Success и The Lucky Stone. В конце 1960 Плат забеременела вновь, в феврале 1961 у неё случился выкидыш, тогда же пришлось удалять аппендикс — так в больнице она провела почти всю зиму. Впечатления от пребывания здесь легли в основу стихотворений Tulips и In Plaster, а кроме того явились первым импульсом к тому, чтобы начать роман. В марте 1961 Сильвия приступила к работе над романом «Под стеклянным колпаком» и писала книгу не переставая в течение семидесяти дней.

В ноябре она получила $2000 в рамках гранта от сообщества имени Юджина Сэкстона на первый роман, который к этому времени уже был завершён. 17 января 1962 у Плат и Хьюза родился сын Николас. Начиная с апреля, поэтесса ощутила небывалый творческий подъём; из-под её пера вышли стихотворения, которые позже вошли в сборник Ariel. Порыв вдохновения оказался омрачён семейными проблемами: Сильвия заподозрила Теда в неверности. Проблема усугублялась тем, что в Англии у неё не было близких людей; много времени она проводила за письмами американским подругам.

14 мая в США в издательстве Knopf вышел сборник The Colossus & Other Poems. Отзывы критики были немногочисленными и сдержанными; тем не менее, в письме матери Сильвия писала:

Это самое насыщенное и счастливое время в моей жизни.

В эти дни она начала писать продолжение романа: историю американской девушки в Англии, которая здесь влюбилась и вышла замуж. Поэтесса надеялась подарить мужу черновой набросок к его дню рождения в августе. Но мать, приехав к дочери, поняла, что в жизни её не всё так безоблачно, как можно было судить по письмам, и отношения между супругами напряжены. Плат некоторое время уже подозревала, что Хьюз изменяет ей; в июне она получила тому подтверждение, а вскоре сожгла рукопись неоконченного романа-продолжения. Некоторое время спустя ею были уничтожены тысячи писем — как к нему, так и к матери, а также многочисленные наброски стихотворений. Одно из её новых июльских произведений называлось Burning the Letters. В сентябре 1962 в надежде восстановить отношения Тед и Сильвия отправились на отдых в Ирландию. Внезапно Хьюз спешно покинул особняк, отправившись, как выяснилось позднее, к своей любовнице, Асе Вевилл.

Плат вернулась в Девон одна и уже в ноябре подала на развод. Измена мужа привела к тому, что и прежде заметные мотивы саморазрушения в её поэзии стали почти навязчивыми. Многие отмечали впоследствии как поразительный тот факт, что вдохновение приходило к поэтессе ранним утром; она начинала писать около четырёх утра и прекращала работу, как только просыпались дети.

7 ноября 1962 в письме матери Сильвия пишет:

Жить отдельно от Теда просто замечательно, я больше не нахожусь в его тени.

14 января 1963 под псевдонимом Victoria Lucas вышел роман Сильвии «Под стеклянным колпаком»; он получил высокие оценки критиков. Впоследствии для молодых читательниц разных десятилетий книга стала откровением; роман приобрёл репутацию женского аналога «Над пропастью во ржи». Однако непосредственной реакцией критики Плат была разочарована, тем более что издательство Knopf вообще отказалось выпускать книгу в США, сочтя её слишком личной. В США роман вышел лишь в 1971.

Незадолго до публикации романа в США, ещё в 1970 Аурелия выразила протест издательству Harper & Row в связи с планируемой посмертной публикацией. Она утверждала, что роман был халтурой, написанной лишь ради заработка, и что сама Сильвия никогда бы не хотела, чтобы он был опубликован под её настоящим именем. По мнению матери, целью написания книги было показать, как выглядит мир сквозь искривляющее стекло колпака. Она также утверждала, что Сильвия планировала написать продолжение, которое бы показывало тот же самый мир, но уже глазами здоровой личности.

Роман принято считать автобиографическим. Действие романа происходит в Нью-Йорке и частично в пригородах Бостона. Он повествует о шести месяцах жизни девятнадцатилетней Эстер Гринвуд, которая, окончив учёбу в университете, начинает карьеру в журнале. Она мечтает стать поэтом и путешествовать по всему миру. Эстер сталкивается с разочарованием в жизни, обществе, теряет уверенность в себе и своём будущем. Она впадает в депрессию. Книга рассказывает о нелёгком пути обретения себя и своей личности, возвращении к нормальной жизни. На этом непростом пути будет всё: нервные срывы, больница, попытки самоубийства. Главной героине постоянно приходится иметь дело с предрассудками 50-х годов XX века в части места и роли женщины в обществе. На неё оказывают давление и семья, и общество, что неминуемо приводит к психологическому слому, кризису личности. Читателям сложно воспринимать роман отдельно от трагической истории писательницы, её удивительной поэзии, истории её борьбы с депрессией, тяжёлого развода, а также самоубийства, последовавшего всего через месяц после первой публикации романа.

И биография, и загадочность личности Сильвии в значительной степени влияют на восприятие романа даже критиками и учёными. При этом критики спорили о том, стоит рассматривать роман в качестве серьёзного литературного произведения, или же он должен быть отнесён к беллетристике, написанной автором, чьим подлинным призванием была поэзия. Роман «Под стеклянным колпаком» вызвал меньше интереса у учёных, нежели поэзия Сильвии, хотя некоторые из известных литературных критиков признали роман важным произведением американской литературы. Представительницы феминистской литературной критики сделали из романа своего рода манифест, критикующий и обличающий подавление женщин в 50-х годах.

В начале зимы Плат вновь поселилась в Примроуз-хилле, в доме, где жил когда-то Уильям Б. Йейтс: последнему обстоятельству она придавала особое значение и считала добрым знаком. Хьюз и Плат поначалу въехали на новое место жительства вместе, как муж и жена, чтобы обеспечить последней возможность занять бо́льшую из двух квартир; плата за проживание была внесена на несколько лет вперёд. Здесь Сильвии предстояло провести чрезвычайно холодную зиму — в доме без телефона и с крайне плохо работавшей системой отопления. Об этом ужасном времени она с юмором и очень подробно рассказала в стихотворении Snow Blitz. В те дни Плат продолжала рассылать свои новые работы в издательства и редакции, но реакция на них изменилась. Время от времени в гости к ней заходили друзья; появлялся и Хьюз, чтобы забрать детей на очередную прогулку в находившийся неподалёку лондонский зоопарк. И всё же бо́льшую часть времени Плат проводила в одиночестве.

В январе 1963 Плат вновь испытала творческий спурт, создав 20 новых стихотворений в течение пятнадцати дней, более того — заговорив в них с читателем новым голосом. Доподлинно не известно, писала ли Плат что-то в течение последних шести дней своей жизни; дневниковых записей того времени не сохранилось. Известно лишь, что в доме без телефона с замёрзшими батареями было очень холодно, дети болели, и сама она находилась в тяжёлой депрессии. Навещавший поэтессу Ал Альварес говорил, что не может себе простить того, что не распознал признаков депрессии у Плат.

На этом уровне я подвел её. В свои тридцать лет я был глуп. Что знал я о хронической депрессии? Ей нужен был человек, который о ней бы заботился. Я на такое был неспособен.

За несколько дней до смерти Сильвии доктор Хордер, лечащий врач и близкий друг, живший неподалёку, прописал ей антидепрессанты. Понимая, что пациентка в опасности и что в доме находятся двое маленьких детей, он некоторое время навещал её ежедневно, затем попытался уговорить её лечь в клинику, а когда это не удалось, пригласил медсестру с тем, чтобы та находилась в доме постоянно. Впоследствии по поводу рецептов Хордера высказывались разные мнения: согласно одному из них, его препараты подействовать не успели, согласно другому — могли даже нанести вред.

7 февраля Сильвия вместе с детьми приехала погостить у своих друзей, Джиллиан и Джерри Беккер. Они провели вместе два дня, в течение которых Сильвия постоянно жаловалась на головную боль и, по словам Джиллиан, всё время бормотала какие-то бессвязные вещи. Однажды ночью она несколько часов не отпускала от себя Джиллиан, жалуясь ей на Теда, который её предал, на семью, особенно сестру Теда, которые её ненавидели, на мать, которая, по её словам, была монстром, на жизнь, которая уже никогда не будет прежней. Она говорила и о своей попытке самоубийства, предпринятой в 1953. В пятницу 8 февраля Джиллиан позвонила доктору Хордеру, который решил положить Сильвию в клинику в ближайшие же выходные. Однако в первых двух клиниках, куда он позвонил, не было мест, а третья клиника показалась ему не подходящей. Сильвия, по его мнению, была очень чувствительным и ранимым человеком, для которой клиника была неподходящим местом. Даже не читая «Под стеклянным колпаком», он знал, что Сильвия боялась больниц. Её депрессивное состояние было на грани с патологией, но в больнице она была бы разлучена с детьми, что точно не пошло бы ей на пользу.

Около девяти утра 11 февраля прибывшая няня Мира Норрис не смогла проникнуть в дом и обратилась за помощью к рабочему по имени Чарльз Лэнгридж. Они и обнаружили Сильвию мёртвой в кухне, с головой, засунутой в духовку плиты с включённым газом. Выяснилось, что ранним утром того же дня Плат оставила записку соседу снизу, Тревору Томасу, с просьбой вызвать ей врача. Как было установлено, почти сразу же она тщательно закрыла двери в комнаты к детям, загерметизировала щели мокрыми полотенцами, приняла большую дозу снотворного, включила газ и сунула голову в плиту: это произошло примерно в половине пятого. Сильвия была похоронена в Хептонстолле, графство Йоркшир, через неделю после смерти.

www.livelib.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.