Русаков геннадий стихи


Геннадий Русаков — Журнальный зал

Список публикаций

Разговоры с богом

журнал Знамя 2001/7

Разговоры с богом

журнал Знамя 1997/6

Разговоры с богом

журнал Знамя 1998/3

Разговоры с богом

журнал Знамя 1998/9

Разговоры с богом

журнал Знамя 1999/10

Разговоры с богом

журнал Знамя 1999/5

Разговоры с богом

журнал Знамя 2000/4

Небольшая василиада

журнал Знамя 2001/10

Разговоры с богом

журнал Знамя 2002/6

Стихи Татьяне

журнал Знамя 2003/8

Как страстен этот мир, как солью саднит губы!

журнал Дружба Народов 2003/8

Стихи Татьяне

журнал Арион 2003/4

Я держусь за родные одежды этих слов, этих строк, этих дней.

журнал Дружба Народов 2004/4

Горло дней

журнал Новый Мир 2004/6

«Мне больно жить от счастья бытия»

журнал Вопросы литературы 2004/3

Стихи Татьяне

журнал Знамя 2004/7

Болезный мой, моя большая Русь…

журнал Дружба Народов 2004/10

журнал Арион 2005/1

Я вырастал из боли

журнал Дружба Народов 2005/8

Похоже, я опять в другом начале…

журнал Дружба Народов 2006/4

Другое дыхание

журнал Знамя 2006/7

Мне ярость жизни раздувала вены…

журнал Дружба Народов 2006/12

Друзья по малолюдью

журнал Знамя 2007/10

Через трещины времени

журнал Знамя 2007/12

Проверенные люди

журнал Дружба Народов 2008/1

Улетает отчизна…

журнал Знамя 2008/11

Моя Россия — география

журнал Дружба Народов 2009/3

Я перевёл и нынче жду ответа

журнал Знамя 2009/10

Из баек переводчика

журнал Знамя 2010/4

Стихи отречения

журнал Дружба Народов 2010/8

Свои скворцы

журнал Знамя 2010/10

Мой друг Саид

журнал Дружба Народов 2011/4

Собес, вокзал, мордовские задворки…

журнал Знамя 2011/5

Десять стихотворений

журнал Новый Мир 2011/4

Страна-утешение

журнал Дружба Народов 2011/8

Российская привычка

журнал Дружба Народов 2011/12

Секретный Зорге

журнал Знамя 2012/6

В своей поре

журнал Дружба Народов 2012/10

Привыкание к жизни

журнал Новый Мир 2013/1

Таблица запоминанья

журнал Знамя 2013/3

Дорогие мои жизнелюбы…

журнал Дружба Народов 2013/8

Вот я — тертый и битый…

журнал Дети Ра 2013/12

Воспитанник народа

журнал Знамя 2014/5

…в отечестве грозном моём

журнал Дружба Народов 2014/4

Уже уход листвы совсем не за горами…

журнал Дружба Народов 2014/12

За Джанкоем плотнеет земля

журнал Знамя 2015/2

Моих ночёвок траурные норы

журнал Знамя 2015/4

Непрочность пересменки

журнал Новый Мир 2015/5

Ушла с цветами прима…

журнал Знамя 2015/12

И лёгок вес начавшегося века

журнал Дружба Народов 2016/1

Мне врут часы

журнал Новый Мир 2016/2

Поздняя пчела

журнал Знамя 2016/7

Как в детдомах

журнал Знамя 2017/5

Страна работяг

журнал Дружба Народов 2017/7

Жизнь моя, испуганное чудо

журнал Дружба Народов 2018/2

Не надо, не горюнься…

журнал Знамя 2018/3

Шпана, кадет, Литинститут…

журнал Знамя 2018/12

Плотные ветра

журнал Новый Мир 2019/1

Проснуться где-то в Тёплом Стане

журнал Знамя 2019/8

Рабочие лошади МИДа…

журнал Знамя 2020/1

magazines.gorky.media

Разговор с личным богом / / Независимая газета

Геннадий Русаков о поэтах-пуантилистах, зрелости души и бабочке-однодневке

Геннадий Александрович Русаков (р. 1938) – поэт, переводчик. Родился в селе Ново-Гольское Воронежской области. Окончил Куйбышевское суворовское военное училище (1958). Учился в Литературном институте им. Горького, окончил 1-й Московский педагогический институт иностранных языков (1966). Работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН (Нью-Йорк), в Комитете за европейскую безопасность (Москва), Секретариате ООН (Женева). Ныне работает в Секретариате ООН в Нью-Йорке. Автор книг «Горластые ветры» (1960), «Длина дыхания» (1980), «Время птицы» (1985), «Сонеты современников Шекспира» (1987), «Оклик» (1989), «Разговоры с богом» (2003), «Избранное» (2008). Удостоен премии журнала «Знамя» (1996), малой Премии Аполлона Григорьева (1999), премии «Венец» от Союза писателей Москвы (2011), премии «Поэт» (2014).

Язык церковных книг с иллюстрациями Доре остался на всю жизнь. Гюстав Доре. Иллюстрация к «Божественной комедии» Данте Алигьери. 1842

Судьба Геннадия Русакова неординарна. Отец погиб на фронте, мать умерла. Воспитывался в детдоме, бежал, беспризорничал. С 50-х публиковал стихи в периодике. Вторую книгу его стихов горячо приветствовал Арсений Тарковский. Помимо оригинального творчества Русаков переводит европейских поэтов. В этом году он  стал лауреатом премии «Поэт». С Геннадием РУСАКОВЫМ побеседовала Юлия ГОРЯЧЕВА.

– Вы – большой поэт, неоднократно награждаемый резонансными поэтическими премиями России. В то же время у вас есть строки: «Я в господней читальне на списанной полке забыт./ Ничего, обойдемся, у времени годы и моды.../ Пусть оно отшикует, в глазах у него отрябит». Сейчас, после присуждения премии «Поэт», что для вас известность, признание, слава?

– Спасибо за «большого поэта». Ничего эти почести в моей судьбе радикально не изменили, а известность, признание, слава прошли по какой-то другой дороге и со мной разминулись: я в силу обстоятельств как жил, так и живу в тихой заводи под Нью-Йорком. Никто меня здесь не знает и никакое бремя славы меня не гнетет. Я благодарен тем, кто заметил мои стихи и счел их достойными награды – значит, кто-то меня услышал и отозвался. А это помогает верить, что ты пишешь не в пустоту. При моей оторванности от читателя для меня это особенно важно. Теперь насчет «господней читальни». Это то место, где поэту предъявляется гамбургский счет, и боюсь, что там мои писания будут оценены довольно скромно.

– Какое определение поэзии вы могли бы дать?

– «Разновидность слабого психического расстройства, со временем приобретающая хроническую форму и выражающаяся в навязчивом стремлении писать столбиком и говорить в рифму или без оной, но чтобы складно...» А если серьезно, то меня никогда не тянуло давать поэзии определения. Их и без меня много, все они хороши и мало что объясняют. Так что и мое, сочиненное специально для этого интервью, относится к той же категории. Я до сих пор пытаюсь понять, как и почему пишутся стихи. На взгляд многих, занятие это сомнительное, бесполезное и даже недостойное мужчины. Но дело в том, что наш брат, стихотворец, не писать не может. Стихи приходят неизвестно откуда и исчезают неизвестно куда. Но когда они пришли, отвязаться от них невозможно. Это может быть строчка, четверостишие или целое стихотворение, но опять-таки непонятно, почему они появились именно в таком формате, что привело их в этот мир и как сделать, чтоб они писались чаще и лучше. Ответа на эти вопросы у меня нет. Если бы он был, то я писал бы сплошь хорошие стихи, а потом поделился бы этим даром с желающими. Пока же приходится уповать на то, что он при всей своей капризности не покинет меня слишком рано: управлять я им не могу, поскольку сам хожу у него на поводу.

– Ваши стихи отличаются безукоризненностью языка, богатством лексики. Как вам удалось сохранить хороший русский язык?

– Возможно, мне в писании стихов помогает моя профессия: все-таки я, как говорил один мой начальник, «лингвинист», а по профессии синхронный переводчик, поэтому мне постоянно приходится иметь дело с людьми, хорошо говорящими о любом предмете, осваивать разные пласты лексики.

– Как бы вы определили движущую силу своего творчества?

– Для ответа на ваши вопросы приходится давать определения понятиям, над которыми до сих пор у меня не было нужды ломать голову. Боюсь, что я похож на сороконожку, у которой спросили, с какой ноги она начинает ходить. Она задумалась, пошла – и споткнулась. Во-первых, я никогда не думаю о своих стихах как о «своем творчестве». Для меня это чужое слово. Я и поэтом-то стесняюсь себя называть, предпочитая нейтральное «стихотворец». Теперь, после получения премии, я вроде бы стал «поэтом со справкой», но к этому трудно привыкнуть. Евгений Евтушенко в свое время произнес фатальные слова, которые поубавили гонора нашему брату, пишущему. Евтушенко сказал: «Поэт в России – больше, чем поэт». Эти слова подняли планку так высоко, что не каждый дотягивает до нее. Насчет «движущей силы»... Наверно, ею было стремление разговаривать с миром и людьми наиболее привычным для меня способом – стихами. Я человек, застегнутый на все пуговицы, но меня с детства сжигало желание поделиться с кем-то своим восторгом по случаю моего существования на земле. Оно было и остается для меня непрерывным источником удивления, счастья и боли. Я прекрасно понимаю, что моя жизнь вполне обыкновенна для человека моего поколения, в ней речь не идет о каких-то знаковых событиях, которые, на мой взгляд, лучше описывать в прозе. Именно стихи, эти по-особому сконцентрированные сочетания слов, лучше всего подходят для работы точечными, размером в стихотворение, мазками по принципу художников-пуантилистов. В результате получается картина, то бишь жизнь конкретного человека по имени Геннадий Русаков. В ней читатель может найти что-то похожее на свою.

– Можно ли сказать, что «Разговоры с богом», опубликованные через пять лет после ухода вашей жены, – для вас своего рода психотерапия?

– Именно так. Эта книга – рассказ о том, как обиженная жизнью душа из беспросветной темноты и отчаяния возвращается к живущим. Разумеется, это уже отстраненный взгляд, книга писалась без каких-либо умозрительных планов, просто от боли, обиды и гнева на Творца. Что получилось, то и получилось. Менять в ней я ничего не буду.

– Извините, вы – воцерковленный человек? Что значит религия в вашей жизни?

– Мне сложно ответить на этот вопрос. Я начал читать рано и читал, разумеется, то, что было под рукой: бабушкины церковные книги «Житие Христа», «Житие Богородицы», псалтыри и акафисты. В них было много литографий Доре: грешники в аду, Лазарь, выходящий из пещеры, ангелы и картины Потопа. Я привык к языку этой литературы, а то, что усваиваешь в детстве, остается на всю жизнь. В 1946 году, в голод, мы побирались с бабушкой на Тамбовщине, кусочничали, стояли на папертях. В одном из сел бабушка меня крестила. Моей крестной матерью стала местная женщина, которой я с тех пор не видел. До сих пор помню, как меня окунали с головой в огромную купель, и мне было стыдно от того, что я едва умещаюсь в ней, и все смотрят на меня: мне было уже восемь лет, а до меня крестили новорожденных. Но официальная религия занимает в моей жизни небольшое место. Я не умею согласиться с тем, чтобы кто-то был посредником в моем общении с Богом. Церковь по-прежнему нравится мне своим укладом, распевами, запахом ладана, письмом икон. А главное – ощущением прочно обжитого дома, в который возвращаешься всякий раз, когда открываешь дверь в храм.

– Почему в «Разговорах с богом» вы пишете слово «Бог» со строчной буквы?

– Общаться с Богом с большой буквы невозможно по причине нашей разномасштабности: Он владыка всего сущего, а я песчинка, живущая по его счету не дольше, чем бабочка-однодневка. Перед Ним можно только стоять на коленях и благоговеть. В книге я разговариваю с личным богом, который понятен мне и который занимается моей судьбой. Он отвечает за меня, и я имею право требовать от него отчета о том, как он выполняет эту ответственность. У каждого из нас свой бог, личный. Мы ему жалуемся, с ним спорим, что-то просим и досадуем на него за несбывшиеся пожелания. В книге я разговариваю именно с ним.

– Критики пишут о поддержке, которую вам оказал Арсений Тарковский. На вечере в МГПУ, если я правильно вас услышала, вы больше говорили о товарищеской поддержке Тарковского и его влиянии на становление ваших с женой жизненных принципов. Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее.

– Вы услышали правильно. Арсений Александрович едва ли догадывался, насколько нам с Людой было важно общение с ним. Мы старались не приставать к нему с расспросами о литературе – стыдно было. Да и что мы могли спросить? Как писать хорошие стихи? К тому времени мы уже знали, что до них надо дорасти, что они приходят со зрелостью души, ценой утрат и набивания шишек. Мы оба знали, что в нас есть какой-то нереализованный запас. Сам Тарковский ничему не учил. Школой было его отношение к миру, к людям, к слову. К власти. Школой было само его существование, его отказ идти на уступки времени и власти, верность друзьям, неустроенность быта, вечные переговоры с начальством, которые вела его супруга Татьяна Алексеевна, о том, чтобы им позволили остаться в Переделкине на «второй срок». Его ровность духа и способность в любую погоду радоваться жизни. Его федоровские трубки – я привозил ему из своих командировок хороший табак, который курил сам, и мы вместе дымили «трубкой мира». Его рыцарская галантность по отношению к женщинам независимо от их возраста. Он был единственным человеком, рядом с которым я чувствовал себя мальчишкой.

– Вы переводили классическую и современную поэзию с английского, итальянского и французского языков. Кто ваш любимый поэт?

– Уитмен. На русском – Маяковский. В них есть та мощь и страстность, которых не дал мне Бог и которые мне хотелось бы обрести.

– В какой стадии сейчас находится проект с условным названием «Сонеты современников Данте»?

– В стадии благих намерений. Обычно я начинаю заниматься переводами, когда не пишутся стихи, и оставляю их, как только стихи возвращаются. Сейчас, слава богу, не время переводов, но зарекаться не приходится...

– Вы долго живете в США. В одном из своих интервью вы сказали, что вас не интересует современная американская поэзия. Почему?

– Я плохо ее знаю, чтобы выносить о ней категоричное суждение. В молодости я проявлял к ней интерес, потом он прошел – кроме Уитмена. А сейчас я мало читаю и американских, и европейских поэтов: на Западе свое представление о роли и месте поэзии, которое мне не близко. Да и от непрерывного потока свободного стиха я быстро тупею, хотя сам иногда им пишу...

– У вас есть строки: «Я полжизни провел, колеся по немыслимым весям,/ изучал языки, видел славных и власть предержащих,/ и едва не ослеп от красот/ бесконечных швейцарий. А только поди ж ты –/ прикипел пуповиной/ к бугру по размерам едва с палисадник/ и люблю его неутоленной любовью/ человека, лишенного в детстве родства». Какие первые ассоциации при словах «Россия», «родина»?

– Нам с Людой повезло: мы молодыми оказались за границей (я поступил на работу синхронистом в ООН) и увидели свою страну со стороны – со всеми ее грехами и бородавками, с ее кулачной мощью и привычкой ездить в гости на танках... Мы рано прочитали исповеди тех, кто бежал из нее, был изгнан, попал в плен, прошел через ГУЛАГи, тосковал по ней или проклял ее. Прочитали и поняли, что у нас нет и не может быть иной страны, чем эта горькая и не умеющая ласкать своих детей мать, которую нужно любить такой, какая она есть. И что не мы нужны ей, а она нам.

Комментарии для элемента не найдены.

www.ng.ru

Геннадий Русаков. Стихи Татьяне — Журнальный зал

Тяжесть и нежность

Геннадий Русаков. Стихи Татьяне. — М.: Водолей, 2005.

Книгу открывает фотография автора на фоне полок с книгами — такая образная окольцовка. На фото — две пары часов. Первые, огромные, настенные, стоят перед книгами, намекая на малость человеческого существа, на пропорции жизни и вечности. Другие, маленькие, на руке автора, будто соизмеряют пульс времени и кровоток. Вся книга — баллада об этом токе, о его взаимоотношениях — крайне трудных — со временем: “…И снова полон сад сухими пауками / и блеском их сетей, покинутых давно…”.

Бродский называл стихи реорганизованным временем — так чувствует поэт поэзию изнутри. Для читателя стихи — проверка на веру (способность “верить на слово”), слуховую восприимчивость, душевную гибкость, фантазийную активность. “Роман” читателя с книгой — это движение читателя к писателю, забываемое за ленивым пролистыванием детектива, — для чтения стихов условие обязательное. Критик в лучшем случае всего лишь “идеальный читатель”… Поэтому и критиковать поэзию нужно как-то иначе: кроме голоса понять источник голоса, увидеть поэта за писанием — шевеленье губ, выраженье глаз — стихи должны вобрать в себя и эти моменты…

Геннадий Русаков — поэт без истории. Он “дан” в каждом стихотворении весь без остатка. Речь идет о развитии стиха, о картине мира, передаваемой через стихи. В каждом стихотворении — концепт целой жизни, с определенной точки, в деталях. Новое стихотворение — то же с другой точки, так как не все точки выявлены, не все сказано. Данный момент работает у него как воронка времени: “Продержаться, продлиться, / протиснуться времени в поры” — протиснуться в его поры и означает сделать мгновение — “пору” времени — дееспособной, придать ей смысл… жизни. Поэт расколдовывает все, к чему прикасается его память, превращаясь в миг, бывший миг назад: сухие пауки и блеск сетей остаются от прошлого. Улитка, и та оставляет серебряный след. Что прибавляет к целому жизни каждый миг? Откуда силы на стихи (и на самое жизнь?) — “на какие шиши?” — спрашивает поэт. И отвечает: “На доходы с разлуки, прибыток с приокских низин, / на проценты с удачи, на соль подорожных слезин. / На тоску мою”.

Когда стихи пишутся болью, речь в них — о цене и здоровье души, отстающей от тела на какой-то неизмеримый, но ощутимый зазор: “Душа летит, ногой касаясь тела, / но в нем уже гнездиться не хотя”. Цена (момента) и здоровье (души) встречаются как метафоры довольно часто, так как это основные критерии оценки времени. Средства изображения здесь отнюдь не эстетские — для того чтобы подчеркнуть стоимость (себестоимость?) жизни, поэт берет детали, указывающие на износ: “Я щербатые зубы сцепил — до конца достою”, “Вот я — тертый и битый, клекочущий горлом дырявым, / с липкой влагой подмышек, / с облитым страстями лицом”…

Татьяна — молодая жена, с которой говорят именно так, посредством времени, которое — переводчик всех этих деталей на язык другой жизни. Как только Татьяну не называют по имени — за ее обликом брезжит образ другой жены, о которой было столько “Разговоров с Богом”. К кому из двух муз это обращение?

Столетие протиснулось в окошки.
Нам от него — ни колоса, ни крошки.
Ты где, жена, в каком своем тепле?
Найди меня, вложи мне пальцы в рану —
и я очнусь, и вспоминать не стану
об этих днях, налипших на стекле.

Моя печаль идет к тебе кругами.
Она стоит огромными ногами
на лысых глинах нашего бугра.
Когда уснешь, тебе опять приснится,
Что я не твой, а не в чем мне виниться
за тридцать лет, досмотренных вчера.

………………………………………..

Стихи Русакова выразительны каким-то невозможным, неправильным, но жизнеспособным соединением осовеченной архаики и модерна. Пастернаковский снег, летящий на мех, мандельштамовские стекла времени и хорошая девочка Лида — машущая из окна не Смелякову, а Русакову — непостижимым образом создают здесь единое пространство. Это тяжелый сплав “новокрестьянской” традиции, выродившейся в советскую, — со всем модернистским наследием: “Как задастая девка, немятая, в самом соку, / слово бьет каблуками и с маху сигает в строку”… Причем сплав этот равен в долях: трудно разобраться, что здесь основа, а что обогащение. Целые музыкальные фразы и зримые картины из закромов акмеизма, к осам и пчелам, которыми полнятся стихи Ахматовой и Мандельштама, сюда добавляется осот, который жалит, как пчела и оса, жжет, вырывая из памяти страшное: “И только по ночам осотом колет лоб”. Тяжесть и нежность вроде бы от Мандельштама, но как-то так, что тяжесть — клюевская, а нежность — пастернаковская: акмеизм у Русакова процветает и поднимается на новую ступень обогащения смыслов. Стихотворению “Денек подслеповатый…” дается эпиграф из Пастернака “Мело… во все пределы…”, и, следуя за пастернаковской метелью, на сентенцию “Быть знаменитым некрасиво” Русаков отвечает своей: “Быть счастливым грех”. Жизнь “присыпает снежком”, детские фотографии через снежную пелену переносят в иное время — в безвременье, в вечность… Мело — во все пределы, мысли кружатся, носятся по оси времени, пытаясь связать несвязуемое: “…Но я забыл начало… / А быть счастливым грех” — аллюзия к мандельштамовскому: “Но я забыл, что я хотел сказать, И мысль моя — бесплотная — в чертог теней вернется”.

Тяжесть облегчается нежностью. Любовью поэт свою жизнь “отмывает” — да простится мне этот избыточно емкий глагол… Власть женского начала — как созидающего, умиротворяющего, блаженного — над всем сущим передается обычно милой опрощающей деталью: у Мандельштама “блаженных жен родные руки”, “блаженных жен крутые плечи”; у Русакова, рефреном — “женщины блаженные колени”:

Еще цветут усталые сирени,
а жизнь прошла и птица не поет.
Но женщины блаженные колени
рука еще на ощупь узнает.
………………………………………
Все больше стало в воздухе вкраплений.
Все чаще нитка ходит ходуном.
Но женщины блаженные колени
под бережно натянутым сукном!

“Бережно натянутое сукно” напоминает и о другом: о стихах. Стихи есть материя, натянутая на копья рифм и ритма (кто сказал?). Создается она бережно и не наспех. В этом — основная миссия памяти: явиться в нужный момент, подсказав — слово, мелодию, окраску — передав их сегодняшнему моменту, придав ему смысл, воскресив пульс.

Ирина Невзорова

magazines.gorky.media

Жизнь моя, испуганное чудо — Журнальный зал

Русаков Геннадий Александрович — поэт. Родился в 1938 г., воспитывался в Суворовском училище, учился в Литинституте им.А.М.Горького, закончил Институт иностранных языков им.М.Тореза. Работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН в Нью-Йорке и Женеве. Автор более 10  книг стихотворений. Лауреат  национальной премии «Поэт» (2014), «Русской премии» (2017) и др. Постоянный автор «ДН». Живет в Москве и Нью-Йорке.

* * *
Всё прочее — хоть дай, хоть отними.
Была б страна, а время всюду с нами.
Я до сих пор живу между людьми,
и мы зовём друг друга именами.
Что может быть роднее наших слов?
Их нежности вовеки не забуду.
А небеса стоят поверх голов
и потому, как время, с нами всюду.
Большие ветры ходят по земле.
Стареют звёзды и мелеют реки.
И в никому неведомом селе
душа произрастает в человеке.
Вот так однажды проросла во мне —
и я кричал, зажав руками рану, —
в пустом дому и с ним наедине,
страшась того, кем я отныне стану.

 

* * *
Сиротство начиналось с Мелекесса —
с его могил, с загаженных прудов,
с камвольных комбинатов, с райсобеса —
опоры захолустных городов.
Ах, этот мир чулочно-трикотажный,
где Клара Цеткин задавала тон!
Литейный цех, когда-то очень важный.
Артели — холст, поташ или картон.
Всё дура-память помнит о промбазе,
а про погодков — ровно ничего:
одни блатные клички, в лучшем разе…
А лица стёрты все до одного.
Вот бабушкина тощая укладка:
платёжки, поминальные листы.
За здравие — имён на полдесятка.
За упокой — длиною в полверсты.
По нашим жизням время уходило,
по умопомрачительным годам…
И новые названья находило
своим малоформатным городам.

 

* * *
Когда мы были полная семья —
отец и мама, бабушка и я,
мы жили, как положено в то время:
на Аблова, дом номер двадцать семь.
А прочее не помнится совсем —
один лишь этот номер между всеми.

Семьи не стало, жизнь пошла на слом.
…На мне платок, завязанный узлом:
чтоб со спины не индеветь на стуже.
Отец погиб, а мама померла.
Мы с бабушкой остались без угла —
квартиру взяли, дальше только хуже.

В те годы зимы были много злей.
Мы всё же из семьи учителей
и побираться нам не подобало.
Мы кое-как держались целый год:
бачки столовок, рыночный отход…
А в холода бесхлебье задолбало.

…Нет, там не я, другой какой-то шкет.
Меня в том веке не было и нет.
И не вернёт туда ничто на свете.
По всей земле шпана и голытьба.
Бабуся стала зрением слаба.
И я читаю ей Минеи-Четьи.

 

* * *
Прогнётся ветка, лист зашебуршит.
Душа всплакнёт от горестной обиды
за этот незатейливый самшит
и эти усыхающие виды.
Не горься, друг. Мне тоже тяжело
от оскуденья дней и расстояний.
Но это лишь остаточное зло,
поскольку дальше много всякой дряни:
дожди, дожди до истощенья сил,
меленье рек, сезонная усталость…
Я никого об этом не просил,
но мне всё это с возрастом досталось.
И я терплю, мне надо делать вид,
что всё пройдёт, что так оно и надо.
И лишь душа по дури норовит
всплакнуть у запаршивевшего сада.

 

* * *
Когда меня от счастья распирает
за нашу жизнь — за вашу и мою,
то мне как будто музыка играет,
и я под эту музыку пою.
Да, так бывает, и довольно часто:
вдруг, с панталыку или с кондачка —
сижу и будто к жизни непричастный…
И тут шатнуло, словно от толчка:
гляди, трава от ветра зарябила,
дом заскрипел и кинулся плясать!
И рвётся колченогая кобыла,
как прежде, ипподромы потрясать.
А я от возбужденья бью копытом,
готовый на великие дела!
…Придёт жена и успокоит бытом.
И перестанут бить колокола.

 

* * *
Устал я, с этим веком сволочась.
Но жизнь моя, испуганное чудо,
придумана не здесь и не сейчас…
И кончится, как детская простуда.
Ещё вполне благополучны дни.
Внезапный дождик промывает стёкла.
И среди всей подённой суетни
на пойме вновь заматерела свёкла.
И я хотел бы так заматереть…
Да не фартит мне ни с какого бока:
пашу-пашу (и обязуюсь впредь),
а всё равно выходит неглубоко.
Как мне успеть к контрольному числу
договориться и поладить с Богом
по частностям — судьбе, добру и злу?
Пускай не обо всём, хотя б о многом.

 

* * *
Я непременно вскорости помру —
вдруг перестану быть и называться.
Скорей всего во вторник, поутру —
лет через пять, но точно через двадцать.
Я не искал ни чести, ни молвы,
стоял на самой дальней из обочин.
И смерть мою готов назвать на «Вы»,
хотя не очень ею озабочен:
когда б она за мною ни пришла —
всё будет в срок и к юбилейной дате…
Уже давно закончены дела,
и я живу как праздный наблюдатель.
По мелочам, как водится, грешу,
но слух ослаб и затухает зренье.
И я уже в который раз пишу
последнее своё стихотворенье.

 

* * *
Из палочек сложить стихотворенье.
Из ничего. Из жизни на корню.
А можно — из лоскутного смотренья.
Из жирно перечёркнутых меню.
Из вторника, что ромбиками вышит,
за магазином тарою гремит,
пока телок стоит и жарко дышит,
и выдыхает воздух-динамит.
Из начинаний, брошенных в дороге,
в каком-то полушаге от конца.
Из радостей, сомнений и тревоги.
Из ропота на время и Творца.
Мне всё в строку — обрезки и отходы,
судьбе не попадающие в лад.
И до рядна заношенные годы
с трагическими пятнами заплат.

 

* * *
Цветёт и то, чему цвести не надо —
чему не полагается цвести:
за домом распускается ограда…
Не утерпела, Господи прости!
Но если уж случается такое —
вдыхай ноздрёй невнятное амбре
убогого соседского левкоя,
расцветшего некстати на дворе.
Весна, мой друг! И мы бы зацвели бы,
когда б не этот старческий цинизм,
таблеток переваренные глыбы
и результаты регулярных клизм.
Давай мы лучше просто не заметим
прорехи сотворенья тут и там…
Весна — подарок лошадям и детям.
Или распутным мартовским котам.

 

* * *
Дряхлый дом, веранда в две доски,
выход в сад, к задохшемуся луку.
А за поймой дали далеки
и ведут куда-то за излуку.
Мы то здесь, то нас обычно нет.
Раз в три года надо лезть на крышу.
Дом осел, а крыше тыща лет.
Небо близко, но бывало выше.
Вот мой сурик в банке жестяной.
Вот олифа с дрыном для размеса.
Мне сегодня в кайф со всей страной
крышу малевать из интереса,
слушать обрывающийся гром,
что грохочет проржавелым днищем
так, за Каблучками, за бугром,
но уже смещается к Варищам.
Думать думы (чирик за стручок!)
и хмелеть от жирной цветосмеси —
как когда-то пуганый сморчок
в смраде Мехзавода, в Мелекессе!

 

* * *
Такая жизнь была, ей-богу!
В ней всё вместилось, всё срослось.
…Я помню осень, день, дорогу.
Вдали скрипит земная ось.
В соседней луже дождь неловкий —
почти неслышный, из простых.
Народ идёт от остановки.
Под лопухом копнулся стих.
Творец взглянул на мир с прищуром
и вроде как готов помочь
намокшим женщинам и курам.
…Но кончен день. Настала ночь.
Всё, как в кино: замена ленты.
Куда всё делось? Было? Нет?
Одни отдельные моменты
последних ста прожитых лет.

 

magazines.gorky.media

Русаков, Геннадий Александрович — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Русаков.

Генна́дий Алекса́ндрович Русако́в (15 августа 1938, село Новогольское, Воронежская область) — советский и российский поэт, переводчик. Лауреат премии «Поэт» (2014).

Из семьи педагогов. Отец погиб на фронте в 1941, мать умерла в 1943. Воспитывался в детском доме, бежал, беспризорничал. После личного письма Сталину (1950) был без экзаменов принят в Куйбышевское суворовское военное училище, которое и окончил (1958). Вступил в КПСС (1959). Учился в Литинституте, ушёл со второго курса, закончил 1-й Московский педагогический институт иностранных языков (1966). Работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН в Нью-Йорке (1967—1973; 1977—1982), в Москве в Комитете за европейскую безопасность (1973—1975), МИД СССР (1975—1977), Секретариате ООН в Женеве (1985—1989).

Жена — поэт Людмила Копылова (ум. 1990).

Печатался в периодике с 1955. Вторую книгу его стихов (1980) горячо приветствовал Арсений Тарковский, оказавший младшему собрату большую поддержку. Стихи Русакова переведены на французский язык.

Геннадий Александрович Русаков переводил с нескольких европейских языков — современников Шекспира, старых и новых итальянских поэтов, французскую лирику (А. Шенье, В. Гюго, М. Деборд-Вальмор, А. Рембо, Аполлинер и др.).

"Плач и зов - вот тема Русакова. Плач по утраченному. Зов, обращенный к "неведомому богу". Жестокий парадокс: именно страдание и боль утраты сделали из него крупного поэта" [1].

  • 1960 — Горластые ветры (Куйбышев)
  • 1980 — Длина дыхания (М.: Советский писатель)
  • 1985 — Время птицы (М.: Советский писатель)
  • 1987 — Сонеты современников Шекспира (М.: Книга)
  • 1989 — Оклик (М.: Советский писатель)
  • 2003 — Разговоры с богом (Томск; Москва: Водолей)
  • 2005 — Стихи Татьяне (Томск; Москва: Водолей)
  • 2008 — Избранное (М.: Время)
  • 2016 — Увидеть ветер (Томск; Москва: Водолей)
  • 2016 — Сиротство начиналось с Мелекесса (Ульяновск: Корпорация технологий продвижения)

ru.wikipedia.org

Геннадий Русаков. Избранное - А с музыкой в саду не так темно... — LiveJournal

Геннадий Русаков. Избранное. - М.: Время, 2008.

Геннадий Русаков читает два своих новых стихотворения:


Аннотация:
Известный русский поэт, ученик и младший товарищ Арсения Тарковского, многие годы работавший за рубежом переводчиком-синхронистом, издавший в России шесть книг, впервые представлен столь полно, разнообразно и интересно. «Мучительная судьба. И книга мучительная. Будто из бездны звучит этот голос. Глуховатый, монотонный, одинокий», - пишет Сергей Чупринин. Но сам Геннадий Русаков видит своё творчество и свою поэтическую судьбу вовсе не столь мрачными: «Для меня поэзия в первую очередь – нежность и боль, возможность разговаривать с миром на языке сострадания и восторженного удивления. Проще – это смех и слёзы, горчайшее счастье. Может быть, я такой её себе напридумывал. Но, не исключаю, есть те, кто в данном случае со мной согласился».

Русаков Геннадий Александрович
Родился 15 августа 1938 года в селе Ново-Гольское Воронежской области. Воспитывался в суворовском училище, учился в Литинституте, закончил 1-й Московский педагогический институт иностранных языков (1966). Работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН в Нью-Йорке (1967—73; 1977—82), в Москве в Комитете за европейскую безопасность (1973—75), МИД СССР (1975-77), Секретариате ООН в Женеве (1985-89).
В совершенстве владея несколькими европейскими языками, выпустил в своем переводе книгу «Сонеты современников Шекспира», переводил поэтов Италии (Г. Кавальканти, И. Буттитта, Ч. Павезе, П.П.Пазолини и др.), Франции (А.Шенье, В. Гюго, А. Рембо, Г. Аполлинера, Л. Арагона и др.), Бельгии (Э. Верхарна и др.). В последнее десятилетие публикует стихи (циклы «Разговоры с богом», «Стихи Татьяне» и др.) почти исключительно в журнале «Знамя». В общественно-литературной жизни практически не участвует, и критики называют его «самым неизвестным из известных поэтов... будучи вне школ и направлений, он художественными средствами откликается на этику Вернадского и Швейцера, откликается на собственную жизнь. Его абсолютная идея — в трудности нравственного существования человека... В лице Геннадия Русакова мы имеем значительнейшего поэта современности» (В. Цывунин).
Комментируя свой главный стихотворный цикл «Разговоры с богом», сам Русаков говорит: «Это мои разговоры с моим богом. С моим лично, а не с Богом. У каждого свой бог и свои отношения с ним... Да и бог, с которым я разговариваю, не похож на зануду, который записывает в гроссбух каждое мое прегрешение. Это бог сострадания и понимания, бог тепла. Если он сотворил меня и отпустил в этот нелегкий мир, то я имею право задавать ему вопросы и требовать ответа. Ничего, что эти разговоры заведомо односторонни: возможность выговориться — это тоже путь к ответу».
Стихи Русакова переведены на французский язык.
Член СП СССР (1982).
Отмечен премией журнала «Знамя» (1996), малой премией им. Аполлона Григорьева (1999).

Книги Г. Русакова
1960 — Горластые ветры. — Куйбышев.
1980 — Длина дыхания: Стихи. — М.: Советский писатель.
1985 — Время птицы: Стихи. — М.: Советский писатель.
1989 — Оклик: Кн. стихов. — М.: Советский писатель.
2003 — Разговоры с богом. — Томск; М.: Водолей.
2008 — Избранное. — М.: Время.
Версия для печати | | Редактировать

Мне можно сказать "спасибо":
http://lapadom.livejournal.com/1004435.html

На той же книжной полке:

Алексей Дьячков. "Государыня рыбка: Стихи
http://lapadom.livejournal.com/979227.html
Паволга Ольга. Записки на запястье
http://lapadom.livejournal.com/937322.html
Казакова Р.Ф. Собрание в 2-х томах
http://lapadom.livejournal.com/925364.html
Лиснянская И. Эхо
http://lapadom.livejournal.com/785850.html

Еще в домашней медиатеке:

Елена Исаева читает стихи 16.11.2012
http://lapadom.livejournal.com/930264.html

На соседних интернет-страницах:

Людмила Копылова. Грачиное селенье: стихи
http://magazines.russ.ru/druzhba/2007/3/ko5.html

lapadom.livejournal.com

«Я плачу над страницами времен…»

У Геннадия Александровича Русакова биография «говорящая»: родился в 38-м в селе Новогольское Воронежской области. Рос без родителей: отец погиб в 41-м вод Ленинградом, вскоре скоропостижно умерла мать. Детский дом — его лицей, побеги, бродяжничество. Кто-то посоветовал написать письмо Сталину. Он написал и сказал, что хочет продолжить жизнь и дела отца — политрука боевой роты. И радостный ответ — его определили в Суворовское училище. Восемь лет муштры, но еще и французский язык… Поэтическое дарование побудило молодого романтика поступить в Литинститут, но творческая натура требовала большего: хотелось читать великих поэтов на их родных языках, и Геннадий стал студентом Московского института иностранных языков им. Мориса Тореза.

Творчество Геннадия Русакова приветствовал Арсений Тарковский: «Язык этих стихов — смелый и гибкий язык, поверенный столетиями русской поэзии». Евгений Рейн говорит о нем, как о классике: «Геннадий Русаков — один из лучших философских лириков нашего времени. Нам явлен поэт огромной трагической силы, с поразительной способностью к метафизическому мышлению, фигура чрезвычайна редкая в современном поэтическом пространстве».

А Захар Прилепин испытывает на себе эмоциональное воздействие стихов Русакова: «Кажется мне, что всю жизнь буду перечитывать эти стихи — от них никуда не уйти, они тебя сами нагоняют на каждом новом подъеме. Или спуске».

Названия его поэтических книг приоткрывают мир, где пребывает его поэтическое сознание: «Длина дыхания», «Время птицы», «Оклик»… Автор этих книг стал лауреатом малой премии Аполлона Григорьева. А широту увлеченности подчеркивает книга его переводов «Сонеты современников Шекспира».

После смерти самого близкого человека, любимой жены и поэта Людмилы Копыловой он пережил годы страдания и отчаяния. Это время заставило его погрузить свою поэтическую мысль в самые сокровенные тайники души. Он даже предъявил счет богу, как он его понимал — с маленькой буквы. И книгу свою назвал по-домашнему «Разговоры с богом». Конечно, нагловато. Бог не отвечал смельчаку. Но Всевышний не отказал поэту в таланте и в признании.

Геннадий Русаков

                        ***

…Не трогайте меня, я никому не брат.

И не умом умен, а званьем выше знанья.

Во всем похож на вас, но хуже во сто крат,

я тоже, как пчела, из воска строю зданье.

Живет внутри земли железная вода.

Растут среди воды пространственные руды.

Не трогайте меня, я с вами навсегда.

Мне горло ворошат осенние простуды.

Прекрасная печаль платок спустила с плеч.

Спокойно и легко, как в снах перед полетом.

И хорошо, когда не ждать и не беречь:

что достается мне, то остается сотам.

Не трогайте меня, я никому не брат.

Но все равно я вас до сроку не покину.

А ты сними, сними свой многоцветный плат!

И волосы волной закидывай за спину.

 

Евгений Евтушенко, председатель жюри 2014 года

ЧЕЛОВЕК, ОТВЕЧАЮЩИЙ ЗА СВОЮ ПОДПИСЬ

Сейчас, когда я пишу эти строки к будущей книге нового лауреата самой престижной в России премии «Поэт», должен признаться: узнав имя победителя, я огорчился за моего кандидата, ее не получившего, но одновременно искренне порадовался тому, что ее получил другой настоящий поэт. На наших глазах в последние годы Геннадий Русаков от стихотворения к стихотворению вырастал не только, как художник, но и как человек, всё серьезней и серьезней понимающий взаимоотношения и с собственной душой, и с Родиной. Эти взаимоотношения были и есть отнюдь не взаимокомплиментарными, а часто взаимоболевые, но Русаков, надо отдать ему должное, научился, не отводя взгляда, смотреть в глаза и своей родине, и самому себе, что стало не взаиморазрушительным, а взаимсозидательным. Не все способны на такую самобезжалостность и отважную исповедальность, как Русаков:

Проходят страхи позднего взросления.

Теперь меня непросто испугать.

Я был последним трусом поколения

Не битых, но привыкших убивать.

Кухонных смельчаков сейчас много, но под этой видимостью смелости очень часто скрыто избегновение прямого бесстрашного разговора с собственной совестью. Вот с с какой самовоскрешаюшей отвагой Русаков спрашивает сам себя:

А для чего душа, когда в ней нет укора,

Когда и ей никто, и никому она?

Говоря с собственной душой так же, как с Родиной, и не отделяя их друг од друга, он приучил себя не оправдываться, а становиться сильней: «Который год уже душа кукожится и неумело учится смелеть». Как это дивно сказано и, можно сказать, раз и навсегда. Я хорошо помню войну и помню: многие показные самоуверенные хвастуны собственной храбростью в тяжелые моменты оказывались трусами, а люди застенчивые, «неумело учившиеся смелеть», не подводили. Меня всегда поражали некоторые писатели, которые на фронте, рискуя жизнью, вели себя смело, а в мирной жизни, рискуя лишь ступенькой карьеры, присоединялись к травле Пастернака. Мандельштам по природе своей, в быту был очень боязливым человеком, а вот, несмотря на уговоры Пастернака, заклинавшего его перестать читать на каждом углу весьма опасные стихи против Сталина, все-таки продолжал это делать. Гражданственность Русакова не ораторская, не столь показываемая, сколь надежно чувствуемая.

Его поэтика не нарядна, но при кажущейся простоте тонка и многосложна. В ней есть классицизм, не увлекающийся экспериментированием, но если надо, есть и простонародная сочность смачных словечек без перебарщивания ими, есть мудрость бедности детства и усвоенность уроков многих поэтов без какого-то единственного предпочтительного выбора. Но в его поэзии неизменно живет пастернаковский «всесильный Бог деталей». Какая трогательная нежность светится во всех драгоценных для него черточках женского характера, «Чуть шепелявит, если заспешит. /Мышей боится и ключи теряет. /На всех покупках сроки проверяет /и по три года ценники хранит». Он принадлежит к людям, которым даже не предлагают сделок с совестью, к тем, кто не способен предать своих учителей.

На такого человека можно положиться, и не оглядываться. Он сам себе не позволит, чтобы Арсений Тарковский, который когда-то поддержал его, обманулся в нем. Его и представить даже нельзя автоматически подписывающим скоропалительные письма в поддержку чего бы то ни было, что некоторые считают изъявлением патриотизма. Он слишком много переводил того, от чего его наверняка тошнило. но в собственное творчество это не проникало, и он спасался переводами классиков и собственными стихами.

Русаков отвечал за свою подпись. Он патриот с «открытыми глазами» в чаадаевском смысле. Рано потеряв отца, мать в самом начале войны, самовоспитал себя, а став полиглотом, и переводя массу официальных политических документов для ООН и других подобных учреждений наверняка получил оскомину от бумажных гор самооправдательной риторики, ибо международная политика большинства государств всегда, увы, была построена на обоюдных двойных стандартах и была лишена почти начисто честного признания собственных ошибок. А ведь именно это могло бы останавливать угрожающие человечеству многие ничем не оправданные конфликты. Так вот, думаю, что опыт Русакова, которому приходилось переводить потоки иностранной и отечественной официальной самооправдательщины, воспитал в нем, как самозащиту души, непозволительность успокоительного внутреннего самооправдания. Он очищал свою душу тем, что уходил в переводы классики с разных языков и в собственную исповедальность. Кстати, я частенько подмечал, слушая переводчиков — синхронистов, что они значительно превосходили по своей культуре речи тех лиц, чьи портреты мы носили на демонстрациях. Переводчики делали все, что могли, чтобы спасти эти речи от грубых стилевых и других ошибок, чтобы не было бы уж слишком неловко за собственную страну. Могу предсказать что Русаков еще сможет написать интереснейший роман о годах его международной службы. Ему есть что рассказать Мы вдохнули в наши легкие за последние годы столько новой, еще ненаписанной никем истории, которая традиционно должна быть выдохнута большой русской прозой вслед за большой поэзией.

www.mk.ru

В августе исполняется 80 лет поэту-"невидимке" Геннадию Русакову — Российская газета

Геннадий в переводе с греческого - "благородного происхождения".

И надо же было этому имени стать одним из самых популярных в 1930-е годы - в эпоху, для которой благородное происхождение было если не приговором, то позорной меткой. Именно тогда на славу русской поэзии родились три Гены: Геннадий Шпаликов, Геннадий Айги и Геннадий Русаков.

Из них Русаков, пожалуй, наименее известен. "Самым известным из неизвестных русских поэтов" называют его критики. Он и сам себя считает "человеком-невидимкой" в литературе.

Русаков родился 15 августа 1938 года в семье деревенских учителей в селе Новогольское Полянского района Воронежской области.

Большие ветры ходят по земле.
Стареют звёзды и мелеют реки.
И в никому неведомом селе
душа произрастает в человеке.
Вот так однажды проросла во мне -
и я кричал, зажав руками рану, -
в пустом дому и с ним наедине,
страшась того, кем я отныне стану...

В войну осиротел, беспризорничал. В 1946-м его нашла бабушка в детприемнике, но своего дома у нее не было и они побирались по деревням. "Подавали, как правило, самые бедные..."

В двенадцать лет Гена написал письмо Сталину: "Я, Русаков Геннадий. Мой отец, командир роты автоматчиков, погиб под Ленинградом. Я хочу идти по его стопам и мечтаю поступить в суворовское училище..."

Гена был зачислен в Куйбышевское суворовское училище без экзаменов. Учился на газетном отделении военно-политического училища во Львове. Воспользовавшись хрущевским сокращением армии, уволился на гражданку и поступил в Литературный институт, где в семинаре Льва Ошанина подружился с Василием Беловым. Вскоре их пути разошлись. Белов вернулся в Вологду, чтобы стать знаменитым на весь мир писателем, хранителем и защитником северной русской деревни. А Русаков оставил стихи, закончил иняз и оказался в Нью-Йорке - переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН.

Когда почти полвека спустя Геннадий Александрович Русаков приехал в Вологду (по приглашению Наталии Серовой и ее проекта "Открытая трибуна"), Василий Иванович Белов, уже тяжело болевший, пришел на вечер однокурсника в областную библиотеку.

Русаков вспоминает: "И тут я увидел Белова... Глядя, как он осторожно, словно ощупывая ногой землю, идет по скользкому полу, я почувствовал стыд. Стыд за то, что из-за меня ему приходится так сосредоточенно одолевать трудно дающееся ему пространство. И радость, что он все-таки пришел... Я шагнул навстречу:

- Спасибо, что пришел, Вася..."

Русаков работал и в Африке, и в Америке, и в Европе, но заграничная служба, столь завидная для многих, прошла сквозь него, как дождь сквозь копну соломы. В душе он остался тем же послевоенным шкетом, шальным пацаном, который с письмом Сталину в кармане запрыгнул на подножку трамвая удачи. Как это ни странно: заграница вернула Русакова русской поэзии. От ностальгии он вновь стал писать стихи.

Все мои дожди отморосили.
Все ветра споткнулись на бегу.
Я умею только о России.
Ничего другого не могу...

Когда я читаю Геннадия Русакова, то всегда вспоминаю то определение поэзии, которое дала Новелла Матвеева: "Поэзия есть область боли".

В подборке, которую вы сейчас прочитаете, последнее стихотворение публикуется впервые - его на днях специально для читателей "Календаря поэзии" передал автор.

Прямая речь

Я стихами спасаюсь. Спасаюсь от жизни, от мира, от самого себя. Я не знаю своего читателя, но догадываюсь, что он где-то есть. И это одна из основных нынешних моих болей. Когда я публикуюсь, то стихи пропадают в какую-то прорву, из которой нет никакого отклика. Их, читателей, наверное, очень немного... Но мне все-таки иногда хотелось бы знать, что они есть...

Одинокая тетрадь

Лейтенантской веселой походкой
и подковками тонко звеня,
я ходил по земле моей кроткой,
благодарно носившей меня.
Рыбы плавали, птицы летали.
Ах, деревья и травы цвели.
Невозможного мира детали
разбегались до края земли.
А в мордовской глуши Мелекесса*
я и сам ненароком летал:
что во мне настоящего веса?
Лишь душа да подковок металл.
И хорошая девушка Люда
мне махала рукой из окна -
из судьбы, из незнанья, оттуда,
где поныне все машет она.

* * *

Я думал хорошие мысли,
которым смеялся не вслух.
Но вдруг георгины провисли
и пасмурно сделалось вдруг.
И сверху захлюпало что-то,
как будто лилось со стола:
на небе, похоже, работа,
уборка какая-то шла:
громоздкую мебель таскали,
для танцев готовя полы,
по радио что-то искали,
посуду несли на столы.
Мне всё в этом было понятно,
я всё представлял в мелочах:
как ангелы, споря приятно,
втроём разжигают очаг.
Как горницей ходит Хозяин
и смотрит в меню-кондуит.
А каждый подсвечник надраен.
И манна в кастрюле стоит.

* * *

Накрыты пластиком копёшки.
Денёк с утра плаксив и сер.
Глядят в окно коты и кошки...
Всё, как тогда, в СССР.
По сути, жизнь не изменилась
в масштабе местного села:
мы так же отданы на милость
метафизического зла -
дождей, сезонов, бормотухи,
горластых жён, бухих мужей.
К тому же снова ходят слухи
что ожидается хужей.
А в остальном всё, как и прежде -
всё, как при батюшке-царе.
Ну, есть различия в одежде...
И век сменился на дворе.

* * *

Пойду подышать на природу,
чтоб сделать природе плезир:
в природе в такую погоду
богатый растительный мир.
Среди полевых насекомых -
одной из опор бытия -
я встречу друзей и знакомых,
гуляющих так же, как я.
Они отдыхают роями,
и все в них друг другу свои.
Я прежде дружил с муравьями,
но вечно в делах муравьи.
А мне бы кого-то попроще,
чтоб тоже ходил и дышал,
не претендовал на жилплощадь...
Дышал бы и жить не мешал.

* * *

Я б хотел бродить по свету,
где придётся ночевать.
Образцовую анкету
пункт за пунктом забывать.
Я хотел бы не бояться
вертухаев и вождей,
заграничных провокаций,
неулыбчивых людей.
Я хотел бы стать богатым -
хоть немного, хоть чуть-чуть,
не считать долги-зарплаты
и слегка передохнуть.
Я б хотел спросить у Бога,
где всё это получу.
Я ведь, в сущности, немного
к скромной пенсии хочу.

Пишите Дмитрию Шеварову: [email protected]

rg.ru

Геннадию Русакову — Литсайт.ру

Я познакомился с Геннадием Русаковым на его творческом вечере в 2009 году, где он представлял свою новую книгу стихов «Разговоры с богом». Геннадий подарил мне свою книгу, которую я принял близко к сердцу и духовно слился с нею, в результате этого у меня возникла потребность в поэтическом разговоре с Геннадием. Так, за несколько дней, родились эти строки. Я безмерно благодарен Геннадию за этот заочный наш разговор длиною в книгу. Сердечно поздравляю Геннадия Александровича с 75 летним юбилеем

и желаю ему новых талантливых работ и крепкого здоровья.

 

Валерий Кобелев.

 

РАЗГОВОР С  ГЕННАДИЕМ  РУСАКОВЫМ

(Первые две строки в каждом четверостишие — Г. Русакова из его книги «Разговоры с богом»)

1.

«По слухам нынче смутны времена,

Полпуда гречки запасла жена».

А я смотрю сквозь мутное стекло.

Где соцзащита? – Вновь не повезло.

«Спи Ева, спи дитя, вторая половина,

Увечное ребро, два голоса – в одном».

С тобою вместе мы во зле людей повинны.

И вместе пьём с тобой запретное вино.

«Пора осенних мух ощупывает окна.

Архангелы уже закончили страду»

От грохота пальбы страна совсем оглохла

И сотни тысяч жертв растаяли в аду.

«Я памяти лишён и вижу на пол — шага,

Но всё равно болит! Куда б ни поглядел-»

Насилие кругом. Нет никому пощады.

Ни веры, ни любви, ни просто – Божьих дел.

29.03.09.

2.

«Я устал от моей непомерной страны,

от её расстояний длины-ширины.»

От дорог, дураков, от её лагерей,

Президентов, владык и от их алтарей.

«Не хочу так жалеть ни родных, ни калек,

Потому что я тоже засажен в мой век».

Потому что мой конь спотыкнулся в пути.

Ни конца и ни края. Куда мне идти?

3.

«Я малой малостью на свете не владел,

Но жалко общности… Земли всегда хватало».

Сейчас остались люди не у дел.

Лишь слышен звон презренного металла.

«Прощай империя. Я выучусь стареть.

Мне хватит кривизны московского ампира»

Я научусь дышать, плясать и петь

На пасти красноглазого вампира!

4.

«Опять гудит гоньба и мечутся народы.

Отболевает век и кровь идёт на кровь».

Кругом идёт пальба, в землянках тесных роды.

Страдает человек, оставив мирный кров.

«Нет правых на земле. И я свой век обидел.

Опять гудит гоньба. Зачем – в который раз?»

Все правила – в Кремле. Но я их сам не видел.

У всех своя судьба, но общий всем наказ.

5.

Я у господа бога в стеклянном сосуде сижу.

Ничего не умею и галочкой дни помечаю».

Сквозь стекло на развалины мира гляжу

И от страха немею, но всё же о чём-то мечтаю.

«Одинокие люди, я вам посылаю привет!

Мы отныне родня и уже не забудем друг друга».

Унесёт меня Бог. Много в мире подобных планет.

И до встречи. До нового звёздного круга!

29.03.09.

ДУЭТ

С Геннадием Русаковым

ЧАСТЬ 2

6.

«Ничего уже не будет.

Всё, что было – позади».

Ты утихшую боль судеб

До кладбища подвези.

«Как мне жить на этом свете?

Прибери меня, господь»

Кто за это всё ответит?

Чья ответит смертью плоть?

«Спит в земле моя защита…

Ни к чему мне этот век».

Он до мяса весь общипан.

В нём не виден Человек.

7.

«Мне историю не ругать.

Она меня не обижала»

Не хочется мне больше лгать,

Что боли нет от яда жала.

«История – это дичающий дом,

И женщина всех на земле дороже».

А без неё проживу кротом

В темноте, слепоте и дрожи.

«Нет, история – это нить,

На которой ходят по кругу».

И не надо судьбу винить.

К свету рвусь я сквозь тьму и вьюгу.

8.

«Господь, творец» — возьми любое имя:

Любым тебя узнаю и приму»

Ты боль мою своей рукою снимешь,

Протянешь мне походную суму.

«Дай заглянуть хотя бы в щёлку двери,

Туда, в ничто, в серебряную мгу».

Туда, где нет людей, не бродят звери,

А в этом мире жить я не могу.

9.

«Вот и время расплаты. Какие огромные ночи

Учат горечи слово и дуют ему в паруса!»

Раскололось в ночи оно. Слышу глухие раскаты.

И в развёрстые очи устремило свои чудеса.

«Досмотри моё зренье! Я этому позднему веку

Не судья и не ровня – я только соседствую с ним».

Досмотри, досмотри, что назначено мне, человеку.

Лишь потом до грядущего мира седого усни.

10.

«Творец, меня обстала злоба дня

И я давлюсь харкотиною слова».

Вся эта жизнь, увы, не для меня.

Подорвана сама её основа.

«Уже идут леса, воздев комли.

А я среди вселенского распада».

Не чувствую ни неба, ни земли.

И ничего душе моей не надо.

30.03.09.

Дуэт с Геннадием Русаковым

Часть 3.

11.

«Владыка, владыка, не спи!

Мне сердце под горло упало».

И слышу я тоненький писк

И вижу всё то, что пропало.

«Когда я гляжу в темноту

Глазами, открытыми мраку»

Я вижу одну немоту

И с яростью дикою драку.

«И нет ничего у меня.

Молчат моя воля и разум».

Дождусь ли я судного дня,

Чтоб быстро свершилось всё – разом?

12.

«Добей меня, мой милосердный бог!

Я так живуч, прости меня за это».

И подведи мой жизненный итог,

Каким я был неправедным поэтом.

«Мой грозный, мой неправый, мой большой!

Пришли хотя бы холуя с запиской».

Я стал нервозный, грозовой, больной

И чувствую – приход Твой близко, близко.

13.

«У, время – рыжая, сисястая старуха,

Библейские сосцы, халдейская труба!»

В моей стране царят нажива и разруха,

И нищеты идёт до одури гульба.

«А время – что ему? Прорехи залатает,

Сухим мелком расход запишет на скрижаль».

Богатство ни к чему. Мне воздуху хватает.

Но жизнь прошедшую мне всё же очень жаль.

14.

«Небесный пух нисходит с высоты,

Как будто ангел вылинял крылами».

Мой дух застыл от этой красоты –

Так женщины плывут под куполами.

«Бежит, блестя коленками, трава.

Увидел раз – и помирать не надо»

Жизнь всё же, как всегда — права.

Мне творчество моё — опора и награда.

15.

«Мы странная страна неконченых начал.

У нас такая кровь, с таким гемоглобином»,

Как будто колыбель мою качал

Мохнатый мамонт огрубевшим бивнем.

«Но ты здесь ни при чём: ты выдал прототип,

А дальше понеслось почти что от Адама…»

И, наконец, в стране у нас явился тип

И вырыл всем другим, ему подобным, яму.

16.

«Благословенный дар зверей и птиц:

Всего лишь быть — и этим славить бога».

А я всегда лицом бросаюсь ниц,

Когда твой след мелькнёт у моего порога.

«Так, боже, так! Учи меня смотреть.

Ссужай мне мир по малости, по крохе»

Пусть у меня в карманах только медь,

Но я пою и пью Тебя, когда мне плохо.

17.

«Кто знает, как живут на энском небе души?

Как их по именам окликивать к окну?»

Быть может страшно им и холодно от стужи.

И как найти средь них желанную одну?

Творец уже давно от зла тот мир очистил.

Но знак его у нас пока не проступил.

«Там действует закон каких-то странных чисел,

Который на земле пока не наступил».

18.

«Поговорим – я не хочу домой.

Там только страх, там шорохи и стуки».

Там ночью тихо бродит домовой

И заплетает сохнущие руки.

«Как умирает отчая страна!

В каком бесстыдстве, нищете и блуде!»

И нервы рвутся будто бы струна,

Душа развёрста на бесовском блюде.

19.

«Я, господи, устал. Мне скушно на земле.

Я видел всё, что мог. Мне большего не надо».

Я ел и пил на злате, серебре.

Твой голос слышал в шуме водопада.

«Кому в моё лицо заглядывать в ночи?

Закончилась страна. Пространство завершилось».

Не слышу я любимую. Молчит.

Там, в звёздном мареве, судьба моя вершилась.

31.03.09.

Дуэт с Геннадием Русаковым

Часть 4.

20.

«Прозренья нерадостный дар

Навязан мне господом богом».

Укажет небесный радар

Мне место пред смертным порогом.

«У, злобное время моё!

А ваше, и злобней и гаже».

Там стыд, преступленья, враньё -

Всё смешано в глинистой каше.

«Мне видится лиц ваших мел.

Вопят наши жёны и братья».

Помочь им, увы, не сумел.

И слышу глухие проклятья.

21.

«Мой мир почти затих: он перестал звучать.

Я бабочку беру – её крыла трепещут».

На мне лежит судьбы тяжёлая печать,

Но нет в моей душе зловонной, скользкой спеси.

«Я времени не брат и миру – не родня,

И мог бы обойтись без баса и фальцета».

Но без любви прожить я не могу и дня.

Она и за чертой – основа для поэта.

22.

«Не погуби! Слюной кровавой

Скрепляю трещины земли».

Я не прошу безмерной славы,

Ты слову моему внемли.

«А есть во мне такая сила,

Такая злость, такой накал».

И если б только не могила,

Я б слово новое ковал.

«Но ты, творец, не потакаешь,

Отягощая дни мои».

И вновь безжалостно бросаешь

В ожесточённые бои.

23.

«Уже не писанье стихов,

А просто дыханье словами».

Проснулся на крик петухов.

И мечется сердце, как пламень.

«Уже не игранье строкой,

А просто что есть или было».

Лежу пред Тобою нагой

Душе моей мрачно, постыло.

«Уже не прощанье с людьми,

А просто с тобой разговоры»

Прошу Тебя, слышишь, пойми!

Молчанье – людские укоры.

24.

«Отче, я тоже твоё творенье,

И делаю, что велишь»

Ты можешь всё, даже дать прозренье,

Лишь пальцем пошевелишь.

«Я научусь тебе петь осанну,

Хоть мне слёзы некуда деть»

Есть одну небесную манну стану

Чтоб ничто не мешало

руки к Тебе воздеть.

25.

«Покажите мне время – огромный стеклянный сосуд

С горловиной для стока столетий –

больного нектара,»

Где вселенные Бога, как щедрую матку, сосут

Под чарующий звук семиструнной небесной гитары.

«Я не помню законов смешенья

пространственных дуг

И на картах погоды читать изобары не учен».

На гитаре небес мне играл мой единственный Друг.

Извергая потоки мелодии огненной с кручи.

26.

«Хвала тебе, господь, за жизнь мою!

За брата-ветра, за сестру-удачу».

За то, что я всю жизнь провёл в бою

И сатане давал я честно сдачу.

«Хвала тебе, творец, за боль мою!

За кислый воздух, вязнущий в гортани».

За то, что я Тебя всегда пою,

Кровь вытирая рваными штанами.

«Хвала тебе, отец, за смерть мою!

За вечность, приотворенную в щёлку».

За то, что я стал не чужим в строю

Средь звёзд, сидящих на вершине ёлки.

02.04.09.

Дуэт с Геннадием Русаковым

Часть 5.

27.

«Стихи – это всё от погоды,

От скуки, от праздных кровей».

Распутица длится полгода –

Пот струйкой бежит от бровей.

«Да, Пушкин и женские ножки,

Бретёрство, привычка блажить».

Любовью взбесившейся кошки

Мне хочется плакать и жить.

Стихи – это снег с косогора,

Мышиных приплодов возня».

И кровь течёт с носа, из горла

И рифмою хлещет меня.

28.

«Сено пахнет бессмертьем.

Сломался аттический зной.

Золочёное лето смежает ресницы»

И усталое марево варит полей

Травянистый настой.

Фаэтона блестят в облаках

серебристые спицы.

«Ну, легко ли быть богом

в июльские эти жары?

Каждой малости нужен

отдельный расчёт и проводка».

В этом мире убогом

спокойно пока до поры,

Пока есть водопой: кружка пива и водка.

«Не во множествах дело -

Господь не считает нули,

А в готовности мира

Принять ободренье и ласку».

Перестать против шерсти

Вычёсывать зелень земли.

И менять на слащавость

Свою озверелую маску.

29.

«Творец, прошу, скажи зачем

Я эту роль играю?»

Тебя я не устроил чем?

Я этого не знаю.

«Зачем я нужен бытию

При всём моём нахрапе?»

Коль я Тебя не узнаю,

Так значит дело в шляпе.

30.

Когда сереют ребровины храма

И бьёт движок почти по куполам».

Спускается с высот кровавых драма,

С души сдирая прегрешений хлам.

«Душа от боли, господи, легчает –

Она уже прозрачнее слюды».

И ангел душу в негу облачает.

Его я вижу в воздухе следы.

31.

«Из лукошка траву вынимая,

Бог тихонько творит чудеса»

Я с восторгом на это внимаю,

Видя, как зеленеет мой сад.

«Хорошо ему нынче на воле!

Бросит взор – зазвенят бубенцы».

Принарядит лужайки и поле,

И наполнит у солнца сосцы.

«Сядет дома господь у окошка –

И ничем ему мир не в упрёк».

Земляникой наполнит лукошко.

Всем всё выдаст в назначенный срок.

03.04.09.

Дуэт с Геннадием Русаковым

ч. 6

32.

«Посели меня, боже, на верхнем суку

Твоего первоцветного древа».

Там я лучше услышать раскаты могу

Твоего неумолчного гнева.

«Я совсем не большой среди крупных твоих,

Я обычного, в общем, размера».

Покрошу я в окрошку свой скомканный стих

На глазах у седых пионеров.

«Размести меня, господи, у мужиков,

И скажи им при этом нестрого:»

Предоставьте ему кружку чая и кров,

Чтобы мог отдохнуть, перед дальней дорогой.

33.

«Находит жар широкими волнами.

Акации осыпались в кусты».

А после озверевшего цунами

От ужаса в глазах испуг застыл.

«Наверно это всё от перегрева –

Пространство очертания двоих».

И бродит в небесах хмельная Дева,

Весам читая свой дрожащий стих.

«Ты опоздала, мати, я не плачу…

Где ты была всю эту тыщу лет?»

На поиски тебя я жизнь свою потрачу.

Ты ж, пролетая, мне пошлёшь привет.

34.

«Вскинуться, господи, заголосить, заорать

О проклятой моей и глазами слезящейся жизни».

И кровавой ладонью лохмотья клоками содрать

На гноящихся ранах беспутной, скорбящей

Отчизны!

«Господи, нет моей мочи, терпел, а теперь не хочу!

Ты придумал мне жизнь – передумай её на другую.»

Я молчал столько лет, а теперь уже нет — не молчу,

Потому что на Родине вижу тоску я.

Боже, отче, избавь ты меня от меня самого,

Сделай милость, смахни меня наземь полою».

Не живу, а страдаю давно я уже от того,

Что в стране не нашёл я ни капли покоя.

«Только, головы свесив, мальцы с поднебесьев

глядят,

Как я срамно тебя поношу от бессилья»,

И на звёздах, качаясь, галчатами громко галдят.

А в России лишь бес бьёт чечётку с усмешкою

стильно.

35.

«Отзовитесь мне, люди! Уже у последней черты,

Возвращая своё неудобное тело».

Я хочу быть с букашкой последнею даже на «ты»,

Распластаться в траве и общаться, пока не стемнело.

«Отзовитесь, родные… Ведь я не о хлебе кричу –

Я закончил делёжку и сам уступил свою нишу».

Отзовитесь! Сегодня я в небо ночное взлечу

И звездою душа атмосферу земную пронижет.

36.

«Зачем ты мучаешь меня, господь?

Зачем ты мне придумываешь кары?»

За что гноишь слабеющую плоть,

Сжигая её в пламени пожара?

«Убей меня пожалуйста, прошу,

Но лишь не так, чтоб дольше и больнее».

Я лучше свои губы иссушу

В мольбах к Тебе,

но ведь тебе виднее.

«Прости меня, мой нелюбимый бог.

Ты был с моим тридцатилетним раем».

Но вот к чему привёл меня итог:

Бревном я стал в разрушенном сарае.

37.

«Не кончайся, мой маленький мир!

Поживите, деревья и звери!»

Я освою высокий эфир

И спущусь постучаться к вам в двери.

«Как-нибудь переждём, перемнём

Этот снег вперемешку с водою».

И весенним оранжевым днём

Вновь не будет от счастья покою.

«Наши птицы стригут высоту.

Наши сосны желтеют корою».

Прошлой жизни её красоту

Своей звёздной душою укрою.

06.04.09.

ДУЭТ С ГЕННАДИЕМ РУСАКОВЫМ ч.7

38.

«А как, бывало, жизнь хрустела на зубах

И женщина в руках тяжёлой рыбой билась!»

И не тревожил дикой болью пах.

Как сладко и пилось, и елось, и любилось!

«Когда ты смотришь вниз с твоих небес,

Из той, другой, уже не нашей выси,

Где тоже есть река, поля и лес,

А буквы ходят в хороводе чисел,

Подай мне знак оттуда, с высоты».

Всю сложность бытия Ты обрати в простое,

Чтоб понял я, что рядом – это Ты.

Ты – жизнь моя, которую жить стоит.

«Я стар для жарких игр, но рад ещё теплу,

Пускай душа сидит, на дудочке играя».

Я для Тебя живу и для Тебя терплю,

Дорогу колеся, от Ада и до Рая.

03.07.09.

Дуэт с Геннадием Русаковым ч.8

39.

«Душа молчит. Она себя забыла.

Отмельтешила. Отмотала срок»

И рвётся ввысь, где звёздная кобыла

Крылом своим преподаёт урок.

«Уйдите все, её ничто не тронет.

И перед обезумевшей страной»

Она в бессилии своём лишь тихо стонет,

Моля, чтоб зло промчалось стороной.

«Раз надо так – я вытяну, Владыка.

Ты сам решил, тебе и камень с плеч».

Но я кричу, уже охрип от крика

К Тебе, взывая Русь мою сберечь.

«Родимая моя, прости меня за что-то!...

Я выстрадал синдром наследственной вины».

Не сдал при жизни я единого зачёта

И дни души моей земные сочтены.

40.

«Кто жил однажды — будет жить всегда.

Ничто не завершается с распадом».

И новым домом станет мне звезда,

Раскинувшись по небу звездопадом.

«И минет срок, и будет срок другой.

И взгляд меня толкнёт тихонько в спину».

Мне в новом мире ты махнёшь рукой.

Я локон мягкий с глаз твоих откину.

41.

«Скажи, как мы отыщем там друг друга?

Нас разнесёт по дантовым кругам».

Любовь нам станет верная подруга -

Она сведёт и свяжет по рукам.

ДУЭТ С ГЕННАДИЕМ РУСАКОВЫМ ч.9

42.

«Вот я весь у тебя на виду –

Что ж ты, боже, меня не жалеешь?»

Мне на счастье, иль на беду

На душе моей кровью алеешь?

«Я, какой никакой, а пою,

Глотку словом твоим раздираю».

Чтобы быть там, с Тобою в Раю.

Ну а буду ли там – я не знаю.

«Тронешь ветром, подкинешь на сук –

Дрогнет в горле небрежная ласка».

С распростёртых беспомощно рук

Для мольбы к Тебе – кровь или краска.

07.07.09.

Дуэт с Геннадием Русаковым ч.10

43.

«Бог судит не за явное – за тайное:

Мы в явном до убогости пресны».

И видим мы плоды свои печальные,

Завёрнутые в простыни весны.

44.

«Когда пройдут полночные гонцы

И я опять проснусь на белом свете».

Увижу, как пушистые птенцы

Гоняют с писком шаловливый ветер.

«Живите все. Мне мало что дано

И жалости моей на всех не хватит».

Под нами рвётся жизни полотно,

Пуская пыль в глаза, подобно вате.

45.

«Подожди, подожди меня, боже.

Как мне руку твою удержать?»

Никого у меня нет дороже,

Разве только – родимая мать.

46.

«Когда ты смотришь вниз с твоих небес,

Из той, другой, уже не нашей выси»,

Где бродят души будущих невест,

Сачком ловящие любимых мысли.

«Подай мне знак оттуда, с высоты,

Когда глядишь в лицо моё слепое»,

Чтоб я узнал, что точно – это Ты,

Что только Ты глаза мои закроешь.

«И потянусь, ища какой-то след,

И обомру от благодатной дрожи»,

Когда почувствую Твой, Боже, добрый свет

И поцелуй лучей на стылой коже.

07.07.09.

ДУЭТ С ГЕННАДИЕМ РУСАКОВЫМ ч.11.

47.

«Я лист от дерева, я конус нарастанья.

Мне время- бабочка садится на плечо.»

И с ветром я несу его на расстоянье,

Где жаром годы дышат горячо.

48.

«Приходит ночь – проклятье человека.

Пестрит снежок как вспугнутая моль.»

Луна открыла слипшееся веко

И сыплет свет на землю, словно соль.

«Оплачь меня – по мне никто не плачет.

И боль моя сожрёт себя сама.»

А время уже волком серым скачет

И ждёт, когда сведёт меня с ума.

49.

«Не нам решать, какому слову — в рост,

Кого услышит время с полукрика».

Ну а кому сегодня на погост

Откроет молча двери базилика.

50.

«Я буду умирать, как умирает волк –

Кусая руки тех, кто мне закроет рану».

И ночь луну закроет в небе на замок,

Когда я из могилы тёмной, жуткой встану.

«Я буду умирать, заляпанный стыдом,

За подлости мои вослед благодеянью».

Я буду умирать, но это уж потом.

Я из могилы встал в исподнем одеянье!

«Я буду умирать как старый человек,

Уставший от себя и надоевший детям».

Пришёл уже во двор к нам двадцать первый век,

Но радость от него мне слишком тускло светит.

51.

«Творение-змея себя за хвост кусает.

Прости мне жизнь мою – она теперь Твоя».

Но кто меня к Тебе пока что не пускает,

Ты знаешь это Сам, о том не говоря.

04.07.09.

***

Жизнь – небосвод от края и до края.

Моя юдоль – лишь лепет попугая.

05.07.09.

Кобелев В.М.

litsait.ru

Рифмы жизни. Геннадий Русаков. — Радио ВЕРА

Поделиться

Давным-давно мне в руки попала небольшая книга поэта Геннадия Русакова «Время птицы». Изданная «Советским писателем» в 1985-м году, она оказалась одной из последних поэтических книг, принадлежащих «старой эпохе» новейшей истории, хотя до распада империи оставалось еще целых шесть лет. Ваш ведущий был тогда очень молод, влюблён в девушку, которая впоследствии стала его женой, работал на производстве и казался себе вполне самостоятельным. В то время я без конца сочинял стихи и настойчиво искал среди современных поэтов – «своих». Тут-то мне и встретилось горькое и живописное русаковское слово. Кажется, целый год я проходил с его книжкой в кармане, сочинительство своё мало-помалу забросил, а преданным читателем Геннадия Русакова остался и по сегодня.

Когда высоких звёзд трепещущее пламя
касается меня, как бережный костёр,
я снова их зову родными именами
и кличками моих покинутых сестер.

У мира нет сирот, а только отчужденье.
Мы все одна семья и помним имена.
Нам верить и любить, и праздновать рожденье,
и ласковых детей укачивать до сна.

И я не одинок – я сын большого дома.
И где-то надо мной – а где, не угадать! –
опять меня зовут так тихо, так знакомо,
что дай мне, Боже, сил навзрыд не зарыдать.

Геннадий Русаков, из книги «Время птицы», 1985-й год.

Об отчужденной «отдельности» поэта, когда-то беспризорника, детдомовца и выпускника суворовского училища, благодарного ученика Арсения Тарковского и многолетнего переводчика-синхрониста, – писал каждый, взявшийся размышлять о поэзии Русакова. Однажды в его стихах родились отчаянные вопрошания Иова (написалась целая книга), позже непримиримость личной потери соединилась с радостью спасительного обретения (сложился другой сборник), но глубинной русаковской болевой драме, тянущейся из далека, – уйти было некуда.
Его старинная боль навсегда растворена в родовой крови, гул и толчки которой он бесконечно соотносит с глухим гудением огромной страны, – которая есть, как кажется, главная героиня его поэзии.

Как мне родину помнить, рязаням за руки цепляться,
мягкотелых коломен из их скорлупы вынимать,
уезжать-возвращаться, повторной любовью влюбляться,
в каждой встречной старухе угадывать ро́дную мать?
Как мне сурик не тратить на ветхозаветные доски,
не топтаться по жести и воздух не схватывать ртом?
Ах, душа колобродит, Шопена гундит на расчёске...
Но об этом – не летом, об этом когда-то потом.
Время ярости зреет и меряет вдоль километры.
Расшивает понтоны, по насыпям гравий трясет.
Из Хазарий приводит свои уголовные ветры
за семьсот расстояний, а может, уже за пятьсот.
Время жалости, Боже, разлуки, прощаний и вскрика,
мокрых щек и акаций, седого качанья осок!
Как мне родину помнить от мала ее до велика,
до смещения сердца, до слёз на отвальный песок?

…Прощаясь, я решил заглянуть в самые последние строки давней русаковской книжки, о которой говорил в начале программы. Господи, как они хороши!

«…Дорогие мои, мы так мало любили и мало сказали друг другу! / Это тихие мыши в полях шелухой шелестят. / И опять над землей треугольник, нацеленный к югу. / И по ниточке памяти птицы на ощупь летят».

radiovera.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.