Ратушинская стихи


Ирина Ратушинская. Поэт с горчичным зерном

В 1982 году Ирина Ратушинская была арестована за свои самиздатские религиозные стихи и под андроповскую раздачу, когда стремились раздавить все, что жило и дышало (и прежде всего все русское и христианское), получила невероятный в послесталинское время для женщин "политических" срок - 7 лет.

Ратушинская три года провела в колонии строгого режима в Мордовии. Что это была за жизнь, она рассказала и в книге "Серый - цвет надежды", и во многих интервью:

"11 особо опасных преступниц - к уголовницам нас не селили, потому что мы могли дурно на них влиять. Мы связали себя круговой порукой. Нельзя было убивать одну на глазах у других, и администрация это знала. 15 суток морозят в карцере - человек лежит на этом бетонном полу и умирает. Поэтому если кого-то из наших отправляют в карцер, мы все кидаемся в забастовку. А если кого-то больную отправляют, тогда у нас голодовка, пока она к нам живая не вернется. Уморят ее, и мы из голодовки не выйдем. А убить всю Малую зону не рисковали все-таки. Вот так мы спасали друг друга и, в общем, спасли - насмерть у нас в лагере не замучили никого" (Интервью "Русской жизни").

Под давлением западных политиков была освобождена в 1986-м, но затем (уже в перестроечном и новомышленческом 1987 году) лишена советского гражданства, жила в Англии, где окормлялась у знаменитого православного архиерея, митрополита Антония Сурожского, о котором оставила теплые воспоминания, и в Россию смогла вернуться лишь в 1998-м.

Все в Ратушинской было пронизано светом веры. Практически каждым своим стихотворением, выступлением, интервью она проповедовала. Точнее даже не проповедовала, а показывала свою веру - глубокую, искреннюю, почти детскую, пронизанную такой смиренной верой в чудо, каковой сейчас практически не встретишь.

Вот потрясающий рассказ в интервью "Православию.ру" о первом чуде в ее жизни:

"Я помню свою первую молитву (это даже и не молитва была, это было выяснение отношений с Богом). Те же 9 лет, тот же категорический 1963 год, в который я перестала верить в коммунизм и в который у меня прибавилось логики и соображения.

После уроков нас, три третьих класса и два четвертых, сгоняют в актовый зал, потому что это время Никиты Сергеевича и идет бешеная антихристианская пропаганда. И у нас урок атеизма. Мы сидим, и завуч школы говорит, что Бога нет и только глупые старые бабки верят в Бога. Тут выходят какие-то комсомольцы и поют бодрые частушки и издевки насчет старых бабок. А я к старикам очень хорошо относилась, у нас бабки и дедки - это поколение воевавших. Да как они смеют вообще! Потом опять выступает завуч, за ним - наша учительница. И все они говорят про Бога с какой-то злобой! Я думаю: ну хорошо, русалок нет - нам что, после уроков примутся внушать, что русалок нет и Деда Мороза, и домовых тоже?! Что-то тут не так… Против Бога они явно что-то имеют!

Кроме того, если пионервожатая, учителя, завуч - все они - на него одного, то по логике хорошего, правильного одесского двора я на его стороне! Потому что все на одного - нечестно! И вообще домой хочется, чего они к нам прицепились!

И я подумала тогда (это была даже не молитва, но я думала адресно, Богу): "Бог, а похоже, что ты-таки есть, если на тебя так наваливаются! Но если ты есть, ты ведь понимаешь, что нас тут из-за тебя мучают. Ну, выручай, делай что-то, если ты есть!"

И грянул (именно грянул) снег, практически сразу. В Одессе снег - в принципе редкое дело, а тут он пошел стеной, такой, что стало темно. Директор школы выглянул на улицу. А у нас была английская школа, поэтому дети ездили с разных концов города. И нас отпустили по домам. И правильно сделали, потому что через полчаса по городу уже было не проехать. И школы больше не работали… А там начались и зимние каникулы".

Поистине, если бы вы имели веру хотя бы с горчичное зерно…

Даже зону она смогла пройти с крестом на шее. Обычно кресты у заключенных отнимали на том основании, что они являются металлическими предметами. И ее муж Игорь Геращенко сделал ей крест из моржового клыка:

"А я со своим крестом всю зону прошла и с ним и вышла. И что характерно, в трех разных тюрьмах. От меня трижды при обыске требовали, чтобы я его сняла, и трижды я отказывалась. Однотипно угрожали, что сейчас вызовут наряд и сорвут силой. Я говорила: "Ну, силы у вас, конечно, больше, но я совершенно не отвечаю за то, что будет потом. И советую вам этого не делать, а пойти к начальству, и пусть начальство принимает решение, а не вы лично. И ответственность за это пусть принимает ваше начальство!" Они уходили и не возвращались".

В 2003 году, когда в "Музее Сахарова" была устроена кощунственная выставка "Осторожно, религия", лишь два диссидента - Ирина Ратушинская и Анатолий Корягин - осмелились заявить публичный протест против возрождения красного безбожия и комсомольского глумежа в интеллигентски диссидентских стенах (впрочем, с тех пор в тех же стенах и выставки во славу украинских карателей из АТО проводились). Ее исповедничество было против любого агрессивного безбожия и русоедства, не только против советского.

Ирина Ратушинская совершенно не была похожа на большинство диссидентов советской поры.

"Я принципиально не согласна работать против России, - говорила она в интервью "Русской Жизни". - Понимаете, одно дело разбираться с коммунистическим строем. Только коммунизм у нас уже кончился, а Россия осталась. Но вот путь через штатовские и другие гранты, которые потом надо отрабатывать так, как этого хочет грантодатель, - это очень скверный путь. Я же видела этих людей до грантов и после. Люди начинают работать действительно против своей страны, начинают лгать, это все нехорошо. Это страшно портит людей. Именно портит. Получается, на сжатие он был хорош, а на растяжение не выдерживает. Я так не могу, у меня другие убеждения".

"Если бы, - отмечала она, говоря о хельсинкских группах, - действительно боролись за выполнение Хельсинкского соглашения, тогда все хельсинкские группы мира должны были грудью встать против распада СССР, против раздергивания на части Югославии. Вы видели эти груди? Нет? А почему? А просто за это не платили".

Она всегда отрицала даже саму возможность работать против России и была патриотом, причем не абстрактно, а очень конкретно, той самой страны, в которой мы живем. И не русского народа в абстракции, а вот того конкретного русского народа, который есть здесь и сейчас.

"Я отнюдь не утверждаю, - объяснялась она с критиками в своем "живом журнале",  - что в РФ все идеально, идеальных стран вообще нет. К сожалению, безобразий хватает. И нам их тут еще разгребать и разгребать. Но, понимаете, я никогда не была среди тех, кто мечтал уничтожить Россию или подставить ее под оккупацию, а всегда среди тех, кто хотел сохранить ее именно Россией и сделать лучше, а не убить. И никогда не была среди тех, кого русский народ не устраивает. Мне, русской, он свой, хотя и безо всякой идеализации. Просто свой, родной и понятный. Вы ведь пишете, что читали "Серый - цвет надежды". Как же это пропустили? Оптимизм? Ну, так он имеет под собой основания. Просто я не из тех, кто путает любовь к своему народу с любовью к сиюминутному начальству. "Вы растоптали свои идеалы", - смешно, право. Вам православный "Символ веры" прочитать или как? Или вы полагали, что у меня другие идеалы? Так вы меня с кем-то перепутали".

Особенно она шокировала многих своих знакомых своей позицией по Крыму и Новороссии, горячо и убежденно поддержав и возвращение Тавриды на родину, и борьбу ополченцев за русский народ. "Кто эти защитники Новороссии, которую бомбят сейчас, откуда они взялись, такие смелые замечательные люди, которые пытаются (несмотря на то, что, по-моему, они неудобны что нынешним российским, что нынешним украинским властям) противостоять злу? Посмотрите, как этих людей народ поддерживает! Что это за характеры", - восклицала она в одном из интервью.

Но к той радости примешивалась и боль. Ратушинская всегда была патриоткой Одессы. И то, что сделали с этим чудо-городом 2 мая 2014 года, и то, что он остался без помощи, а его боль без ответа, конечно, множило ее скорбь. 5 мая 2014 года она написала пронзительное стихотворение "Русские".  В этих стихах ее можно сравнить с Юнной Мориц, превратившейся в голос того поколения Донбасса, которое выросло за последние три года и охватило русских людей от пяти и до ста лет. Если Мориц - боевой публицист и практически живет на войне, то стихи Ратушинской - это боль скорбящего сердца. 

Закаменело?

Не плачется? Так и не плачь.

Их уже не защитили, и защитят ли других?

Пепел прибоем колотится в сердце.

Глумится палач.

Вымощен путь из намерений -

Ясно, благих.

Русские, русские, русские:

Вот имена.

Чем ты оплатишь их огненный смертный венец?

Лгали тебе: не свои, раз другая страна?

Вот и болит -

Эту ложь вырывать из сердец. 

Поэзия Ирины Ратушинской претерпела удивительную метаморфозу. В ранних стихах - острая, резкая, обличающая, глубоко царапающая совесть. От жестокой патриотической любви стихов "Ненавистная моя родина", хоть они и кончаются признанием в любви, можно было скатиться в банальную интеллигентскую русофобию, питающуюся ненавистью и озлобленностью, переносящую свою личную жизненную неудачу на Россию.

Но с Ратушинской ничего подобного не произошло. Ее поэзия уходит от злости, гнева, ненависти все дальше. Причину она сама раскрывала в интервью "Нескучному саду" из своего тюремного опыта:

"По счастью, я увидела первых поломанных до того, как отправилась на зону сама. Они лютой ненавистью, в разы сильнее, чем тех, кто их ломал, ненавидят несломленных. Это ужасно, человек захлебывается этой ненавистью, она выжигает в нем все. Поэтому я к моменту ареста уже понимала, как опасно сломаться. И еще как опасно возненавидеть тех, кто с нами все это делает, потому что результат тот же.

- То есть ненависть к следователям тоже выжигает?

- Да, этого нельзя допускать ни в коем случае. В обычной жизни человек пораздражается, порадуется, позлится, посмеется, десять раз на дню сменит обстановку и круг общения, то есть у него есть возможность найти компенсацию злой энергии. Теперь представьте, что вы сидите в одиночке и над вами разнообразно измываются. Если вы позволите себе хоть зернышко ненависти - во что оно вырастет на такой хорошо унавоженной почве в отсутствие противовеса? Я только после ареста поняла на практике, почему надо упорно, настойчиво молиться за врагов. Без этого нечем эту зарождающуюся ненависть убивать, она лезет и лезет, как сорняк".

Вот это неприятие ненависти постепенно меняет поэзию Ратушинской - она мягчеет, становится ясной, теплой, почти детской не в смысле примитивности, а в смысле чистоты взгляда и какой-то самозарождающейся радости. В ней становится столько любви буквально в каждой строчке, что она подталкивает к очищающим душу слезам. Это христианская поэзия и по содержанию, и в высшем, очищающем душу смысле.

Интеллигентская гордыня диссидентской эпохи - "очистить Россию", "отмыть родину покаянием", столь характерная для среды христианских диссидентов рубежа 70-80-х, постепенно уходит у Ратушинской, так же как и у Солженицына, и у многих других. "Очищать" Россию - значит воображать себя выше России и ее народа. К тому же, слишком много оказалось импортировано очистителей, готовых "очищать" Россию от Крыма и Одессы, от заводов и больниц, от не вписавшихся в рынок старух и экономически неэффективных младенцев.

Оказывалось, что надо не судить Родину, а молиться за нее, не обличать народ, но с любовью омывать слезами его раны. Что надо просто жить, жить в России и быть русским. И в этом смиренном житии по символу веры и откроется высший христианский подвиг.

Впрочем, пусть поэзия Ратушинской в ее хронологическом развитии расскажет о ее авторе лучше, чем мои неумелые объяснения. А самой рабе Божией Ирине скажем на прощание лишь одно: упокой, Господи! Царствия Небесного! Того Царствия, отважным вестником которого, исповедницей и тихой, но убедительной проповедницей которого она была для нас при жизни! 

Из поэзии Ирины Ратушинской

Под соборными сводами вечными,
Босиком по пыльным дорогам,
С обнажённо дрожащими свечками
Люди ищут доброго Бога.

Чтобы Он пожалел и понял
Сквозь убийства, бред и обманы,
Чтобы Он положил ладони
На висок, как на злую рану,

Чтоб увидел кричащие лица,
Темень душ и глаза без света,
Чтоб простил дурака и блудницу,
И священника, и поэта.

Чтобы спас беглеца от погони,
Чтобы дал голодающим хлеба…
Может, Бог - это крест на ладони?
Может, Бог - это темное небо?

Как к Нему отыскать дорогу?
Чем надежду и боль измерить?
Люди ищут доброго Бога.
Дай им Бог найти и поверить.

,
Одесса

***

Письмо в 21-й год.

Николаю Гумилеву

Оставь по эту сторону земли
Посмертный суд и приговор неправый.
Тебя стократ корнями оплели
Жестокой родины забывчивые травы.
‎Из той земли, которой больше нет,
Которая с одной собой боролась,
Из омута российских смут и бед -
Я различаю твой спокойный голос.
‎Мне время - полночь - четко бьет в висок.
Да, конквистадор! Да, упрямый зодчий!
В твоей России больше нету строк -
Но есть язык свинцовых многоточий.
Тебе ль не знать?
‎Так научи меня
В отчаяньи последней баррикады,
Когда уже хрипят:
- Огня, огня! -
Понять, простить, но не принять пощады!
‎И пусть обрядно кружится трава -
Она привыкла, ей труда немного.
Но, может, мне тогда придут слова,
С которыми я стану перед Богом.

[Одно из стихотворений, публикация которых за границей послужила причиной заключения Ратушинской]

***

Помню брошенный храм под Москвою:
Двери настежь, и купол разбит.
И, дитя заслоняя рукою,
Богородица тихо скорбит -

Что у мальчика ножки босые,
А опять впереди холода,
Что так страшно по снегу России —
Навсегда - неизвестно куда -

Отпускать темноглазое чадо,
Чтоб и в этом народе - распять…
- Не бросайте каменья, на надо!
Неужели опять и опять -

За любовь, за спасенье и чудо,
За открытый бестрепетный взгляд -
Здесь найдется российский Иуда,
Повторится российский Пилат?

А у нас, у вошедших, ни крика,
Ни дыхания - горло свело:
По ее материнскому лику
Процарапаны битым стеклом

Матерщины корявые буквы!
И младенец глядит, как в расстрел:
- Ожидайте, я скоро приду к вам!
В вашем северном декабре.

Обожжет мне лицо, но кровавый
Русский путь я пройду до конца,
Но спрошу вас - из силы и славы:
Что вы сделали с домом отца?

И стоим перед ним изваянно,
По подобию сотворены,
И стучит нам в виски, окаянным,
Ощущение общей вины.

Сколько нам - на крестах и на плахах -
Сквозь пожар материнских тревог -
Очищать от позора и праха
В нас поруганный образ его?

Сколько нам отмывать эту землю
От насилья и ото лжи?
Внемлешь, Господи? Если внемлешь,
Дай нам силы, чтоб ей служить.

,
ЖХ 38513-4 Малая зона

*** 

Баба Катя вышла с кошелкой, с утра пораньше,
До отвоза мусора,
Чтоб соседей не стыдно.
А усатый, что в телевизоре, гад-обманщик,
Перевел часы, и теперь ничего не видно.
Ежится баба Катя, в смурных потемках
Разгребает палочкой -
Где бутылки, а где объедки.
В самогонном кайфу небритые спят потомки.
В виртуальных пространствах
Бдят внучки-малолетки.
А счастливая баба Катя нашла картонку:
Если встать на нее, то валенки не промокают.
А над нею месяц всея Руси:
Тонкий-звонкий.
Задержали, видать, зарплату, и припухает.
Роется баба Катя.
Штаны с начесом
Поистерлись: за минус с ветром уже не держат.
Не хватало свалиться, всем на смех, в помойку носом!
Помоги,
Святой Николай, новомученик-самодержец!
А нечистый как раз над городом свесил морду.
Увидала Катя:
Батюшки, ну и харя!
Рожки выставил, и не только.
Раздулся гордо,
Да корячит пальцы, как Ахмет на базаре.
Ахнула баба Катя, и ну креститься.
А потом дерзнула. Старушечью лапку в жилах
Замахнула вверх:
Крестом тебя, вражья птица!
Не таких видали,
Сгинь, нечистая сила!
И завыл, и сгинул. Зеленый рассвет, и зябко.
А добыча богатая - шесть бутылок и кеды.
И пошла Катерина довольная:
Хоть и бабка,
А заступник и ей послал,
Чем праздновать День Победы.

 

 

***

Мы, как дети в лесу,

Заблудились во времени грубом,
И, как храбрые дети,
Поверили слову "всегда".
Что нам пряничных домиков
Кремово-белые трубы,
Если с грозных высот
Вифлеемская льется звезда:
Так доверчиво,
Будто ни зверя, ни змея,
Так счастливо,
Как будто не страшно ничуть,
Так предерзостно,
Будто вдохнем - и посмеем
Хоть упрямством, хоть радостью
Сердце туда доплеснуть.
Из кургузых одежек,
Что нам покупали на вырост,
Из ревнивых кустов,
Что держали роднее забот,
Из подножек корней,
Сквозь попреки, и жалость, и сырость,
Не считая порезов -
Осмелиться в бег и в полет.
Только помня,
Что кто остается - тому тяжелее,
Только зная,
Что кто обернется - накличет беду.
Невесомым лучом
Ни пройти, ни прожить не умея -
Мы, оборвыши мира,
Бредем.
И растем на ходу.

 ***

 Сколько ангелов у Анны

На конце иглы?
А она их не считает,
Вышьет - сразу выпускает.
Небеса белы
Над пресветлым садом Анны,
Вышитым крестом.
Там, среди растений странных -
Настежь красный дом.
Заходите, пойте песни,
Люди и коты.
Здесь, как в сердце - все на месте…
Анна, где же ты?
Только теплое дыханье
Там - за тканью, там - за гранью,
Там - над зимней мглой.
Это с бережным вниманьем
Анна чинит мирозданье
Тонкою иглой.

 


***

 

Креативно пели эльфы
С золотыми волосами,
Убивая человеков,
Чтоб не шлялись по лесам.
Эффективно, неподкупно
И, конечно, справедливо
Драли гномы с человеков
Под проценты десять шкур.
И заботились вампиры
О сиротах человечьих,
Чтоб не слишком быстро таял
Человечий капитал.

А потом пришел внезапный,
А потом пришел нежданный
Очень белый и пушистый
Скромный северный зверек.
Эльфы, гномы и вампиры
Отчего-то передохли,
Человеки - те, кто выжил -
Робко вылезли из нор.
И пошли пахать да сеять,
Строить избы, ладить бани.
Глядь - уже у них дороги,
Глядь - уже и города.

Только древние преданья,
Только песни и легенды
Понемногу переврали -
Не со зла, для красоты.
Чтоб гуманней, толерантней,
Социально гармоничней -
И уже не понарошку
Кто-то в эльфы захотел.

Это очень романтично -
Пострелять по человекам,
Это так экономично -
Загонять их в кабалу.
Это очень, очень вкусно -
Отнимать у них детишек…

Только ходит где-то рядом
Скромный северный зверек.

 

***

 

Да, поворотная ночь.
И правильно, что не спится.
Гроза над Москвой прокатилась.
В Луганской станице -
Мы знаем, что было,
Что станет -
В наших селах и градах,
На нашей крови.
И лицемерить не надо.
Мальчик Ваня,
Ангел, испивший чашу,
Не говори за трусов,
А попроси за наших.

 

 

***

          

Белый олень, золотые рога.

Девочка спит на краю четверга.

Маятник ходит за Млечным путем.

Как мы летаем, когда мы растем!

 

Девочка спит. Под щекой кулачок.

Сторож над пропастью - серый волчок.

Сыплются звезды, и светится снег.

Сказочных санок нездешний разбег -

 

Свист под полозьями - треск - разворот…

Это во сне, или землю трясет?

Где я?

Подвал, и труха с потолка.

Сани, куда же вы без седока?

 

- Серый волчок, что там сверху за вой?

- Слышишь снаряд - значит, это не твой.

Ты не тревожься, ты спи и расти.

Знаешь ведь: нас обещали спасти.

 

***

 

Гуси улетели
В теплые края,
Вот и обезгусела
Улица моя.
Мишки по берлогам
До весны лежат,
Не видать на улице
Шустрых медвежат.
Вмерзли в лед лягушки,
Им не привыкать.
Некому по улице
Квакать и скакать.
Люди да машины,
Ни ежа вокруг.
Зимняя резина -
Наш тамбовский друг.
Радоваться нечему,
Но гляжу - идет
Прямо мне навстречу
Маленький енот.
Он под ветром ежится,
Сделав храбрый вид.
Но такая рожица
На меня глядит,
Что понятно сразу,
Кто из нас попал.
Полезай за пазуху,
Маленький нахал!
Это зверь нешуточный,
Знаю наперед.
Суперкруглосуточный
У него завод.
Он охоч до ласки,
Он мастеровит,
Он дневные пляски
Ночью повторит.
Вот теперь уж точно
Мне не до тоски.
Он мне прополощет
Вещи и мозги.
Но хандрить и хмуриться
Я не стану впредь:
Приблудился с улицы
Все же не медведь.

 

tsargrad.tv

Ирина Ратушинская: «Я только после ареста поняла, почему надо молиться за врагов

В уже застойные восьмидесятые ее посадили за пять аполитичных стихотворений. За ее освобождение ходатайствовали Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган

Ирина Ратушинская

Это интервью было сделано в марте 2012 года. Ирина Ратушинская — о том, чему можно научиться в мордовских лагерях и как владыка Антоний научил ее детей слышать ангелов.

Зачем плавать на поверхности?

— Многие из ваших «коллег»-диссидентов стали людьми более или менее публичными. С вами я за последние годы читал, кажется, всего одно интервью. Почему вы не на виду?
— Я никогда не входила ни в какие политические партии и группировки — и в советское время, и сейчас держусь в стороне. Для меня самое важное и дорогое — что я хорошо воруемый автор.

— В смысле? 
— В смысле человек приходит и говорит: «Ирина, у меня зачитали твою книжку, нет ли у тебя еще экземплярчика?» Для автора — самое то. Заниматься пиаром я не считаю нужным, просто мне неинтересно. Практически все мои тексты лежат в интернете, кому надо — может скачать бесплатно. В моем блоге — мои последние стихи. Позвольте встречный вопрос: зачем человеку быть на поверхности? Там много чего плавает — мне зачем?

— Просто ваша деятельность в советское время — пусть она была не вполне диссидентской, но все же — предполагает некоторую «общественную жилку», простите за оборот из стенгазеты. 
— Она была вполне диссидентской. Если вы имеете в виду инакомыслие, то я инако мыслила. Конечно, я не занималась политикой в стихах, потому что это слишком низкая тема для поэзии, но я не верила в советскую пропаганду и жила как свободный человек. В сущности, моя проблема с властями — вернее, проблема властей со мной — была не в том, что я писала, а в нарушении монополии на распространение информации. Если я хотела писать, то должна была попроситься в Союз писателей, сочинить стишок про Ленина, стишок про родную партию, а потом уже то, что хочешь. Для меня это было неприемлемо.

Сейчас я делаю ровно то же самое, что тогда. Мне приходилось помогать людям юридическими консультациями — так я и теперь этим занимаюсь. Я работала репетитором — сейчас я помогаю бесплатно хорошим ребятам с материальными проблемами. Мои все поступали тогда и поступают сейчас — можно я похвастаюсь?

— Английский или математика? 
— Физика-математика в основном. С английским тоже было дело, но когда надо было просто быстро подогнать человека.

Письма в защиту кого-то я тоже подписываю иногда. Последнее, что я подписала, было коллективное обращение в правительство по поводу нашумевшего закона о здравоохранении. Так что все, что я делала раньше, я и сейчас делаю. Особенно если учесть, что интернет — это, по сути, наш родной самиздат.

— А активность поэтическая? Поэт ведь, как правило, стремится выйти за рамки блога. Ваша последняя толстожурнальная подборка — в «Новом мире» —десятилетней, кажется, давности. Новых книг тоже давно не было. В клубных анонсах я вашу фамилию не встречал, премий вы не получаете. Вы с поэтическим процессом существуете словно бы параллельно — почему? 
— Новый сборник благополучно висит в интернете и книжкой выйдет буквально со дня на день. Премий я за свою жизнь наполучала достаточно. В клубах иногда выступаю. Если зовут, я редко отказываюсь — прихожу, читаю стихи, отвечаю на вопросы. Но я палец о палец не ударю, чтобы куда-то влезть и вылезть. Если стихи хороши — достаточно их выпустить из рук, и они пойдут. В конце концов, в молодости я писала стихи, пускала в самиздат, а после ареста мне сообщили, что мои стихи найдены при обысках в четырех городах. Приятно.

Пушкин говорил, что поэт не должен таскать шпагу по издательствам. Может, я это прочла в таком нежном возрасте, что запало в душу.

Но я действительно не понимаю, почему нормальный автор не может просто сидеть и писать? Сейчас я по шесть-семь часов в день пишу роман — мне такого участия в процессе вполне достаточно.

Про Бога и родину

— В самиздат выпускали стихи очень и очень многие. Почему именно вы оказались в лагере и получили такой огромный срок за семь, кажется, стихотворений? 
— За пять. Плюс хранение стихотворения Волошина «Северовосток» и стихотворения, как написано в приговоре, «неустановленного автора» «Из России не уеду». До сих пор горжусь — ну не отвечала я на следствии ни на какие вопросы, поэтому они так и не узнали, кто автор. Хотя Наум Коржавин был в то время уже в эмиграции и, стало быть, в безопасности, но на следствии только разговорись…

— Но и за Волошина, как правило, все же не сажали. В чем тут дело — только в том, что все происходило не в Москве, а на Украине, где к инакомыслящим традиционно относились жестче? 
— Во-первых, конечно, причина в том, что дело происходило не в Москве, а по республикам, я думаю, был план. Во-вторых, за время между моим арестом и судом Брежнев умер и пришел Андропов, о чем я узнала только на суде. Так что отчасти я прошла по «андроповскому набору». Такой большой срок я получила потому, что отказалась сотрудничать со следствием.

Мой принцип — не врать; но отвечать правду на вопросы, кто мне передавал самиздат, при каких обстоятельствах это происходило и т. д., тоже было нереально. Единственный честный выход — молчать. «Здравствуйте», «до свидания» — потому что следователь все-таки человеческое существо, которое носит образ Божий, и «ответа не последовало» на все вопросы. Они просто обиделись.
А вот почему дернули именно меня — мне трудно сказать. Я действительно не касалась политики в стихах. Я в основном про Бога и родину — с ними да, я выясняла отношения и продолжаю это делать до сих пор.

— Существуют две полярные точки зрения на лагерный опыт, условно говоря, шаламовская и солженицынская. Согласно первой, лагерь — это абсолютный мрак, в котором безнравственно искать что-то положительное, по второй — это своего рода инициация, из которой человек может выйти закаленным, возмужавшим. Вы на чьей стороне? 
— Я думаю, для кого как, возможно и то, и другое. Одного сломает и разотрет навсегда, а другой выйдет обогащенный и более сильный. А если не выйдет, умрет, то уйдет к Господу с чистой совестью.

Но ведь никогда заранее не предскажешь, что произойдет с человеком. По счастью, я увидела первых поломанных до того, как отправилась на зону сама. Они лютой ненавистью, в разы сильнее, чем тех, кто их ломал, ненавидят несломленных. Это ужасно, человек захлебывается этой ненавистью, она выжигает в нем все.

Поэтому я к моменту ареста уже понимала, как опасно сломаться. И еще — как опасно возненавидеть тех, кто с нами все это делает, потому что результат тот же.

— То есть ненависть к следователям тоже выжигет? 
— Да, этого нельзя допускать ни в коем случае. В обычной жизни человек пораздражается, порадуется, позлится, посмеется, десять раз на дню сменит обстановку и круг общения, то есть у него есть возможность найти компенсацию злой энергии.

Теперь представьте, что вы сидите в одиночке и над вами разнообразно измываются. Если вы позволите себе хоть зернышко ненависти, во что оно вырастет на такой хорошо унавоженной почте, в отсутствие противовеса?

Я только после ареста поняла на практике, почему надо упорно, настойчиво молиться за врагов. Без этого нечем эту зарождающуюся ненависть убивать — она лезет и лезет, как сорняк.

Но так же и с другими человеческими проблемами. Тщеславие, скажем, тоже лезет, как сорняк, его тоже надо выпалывать. Владыка Антоний Сурожский рассказывал, что когда он был студентом-медиком, то очень хорошо учился, просто очень-очень. В какой-то момент он почувствовал в себе тщеславие и рассказал об этом духовному отцу. Тот велел ему завалить экзамен, и владыка пошел и завалил, с треском. Потом пересдал, конечно, образование получил, но первым студентом уже не был.

Особо опасные

Татьяна Великанова. Фото с сайта dic.academic.ru

— Вы сидели в мордовской зоне с людьми легендарными, в том числе с Татьяной Великановой. Чем вас обогатило это общение? 
— Я была самая младшенькая в зоне и старалась обогащаться как могла. Зона была маленькая, там по максимуму находилось одиннадцать человек, а когда я приехала, вообще сидели четыре женщины.

Мне было очень забавно узнавать истории своих соузниц, потому что, строго говоря, из нас политиком была только Лагле Парек, член Партии эстонской национальной независимости. Когда Эстония отделилась, она даже стала министром, ей Эстония обязана правом свободного ношения оружия. Правда, проработав два года и подготовив преемника, она ушла в отставку и стала католической монахиней. Вот такие мы непредсказуемые, особо опасные государственные преступницы.

Остальные же либо как-то были связаны с правозащитной деятельностью, либо вообще были такими, как я. Например, Наташа Лазарева. Ее попросили как художницу оформлять журнал «Мария». А когда за журнал взялись, все остальные моментально эмигрировали, и из всей редакции осталась только она.

Или Раечка Руденко, которая села только за то, что была женой украинского поэта Миколы Руденко, хранила его стихи и пускала их в самиздат. Таня Осипова, с которой мы очень дружим, исключительно честный человек, была членом Московской Хельсинкской группы — за что ее посадили? Таня Великанова — член Инициативной группы по защите прав человека, за членство и села.

Я поспела как раз к «гонкам на лафетах» и, как зиц-председатель Фунт, сидела при всех: при Брежневе, Андропове, Черненко, Горбачеве. Это была уже агония, апофеоз бреда. Как можно это анализировать?..

От своих солагерниц я многому научилась. Я помню, как Татьяна Михайловна Великанова, даже не имея к тому специальных поводов, часто объясняла мне, как важно терпеть — «терпение, Ирочка, терпение, учитесь терпению». Это было очень полезно — молодая, горячая, мало ли что могу вытворить.

А Лидия Ласмане, издательница латвийского баптистского журнала, учила меня шить. Я очень много себе шила в юности, но на дилетантском уровне. А пани Лида у нас была профи! В зоне было швейное производство, и машинки находились в нашем распоряжении. А так как одеждой нас никто не мог обеспечить, то нам просто выдавали ткань для матрасов, и мы обшивали себя сами.

Много дала мне сама ситуация, когда в замкнутом пространстве находятся люди разных конфессий: католики, православные, пятидесятницы, баптистки.

Это ведь не на свободе, где не сошлись, так разошлись. Мы вынуждены были жить вместе. И мы выработали принципы сосуществования, которых, наверное, не придерживались бы в другой ситуации. Увидев, что получается из религиозных дискуссий, мы от них отказались. Просто сошлись и договорились, что, как только начинается религиозный спор, все остальные говорят «стоп».

В свободном мире такие споры сплошь и рядом приносят пользу — но только не в лагере. Мы просто об этом не говорили, как не говорили о еде, потому что от таких разговоров людям с дистрофией только хуже.

Мы старались дать друг другу хоть те крохи радости, которые могли.

Поэтому мы все поздравляли католиков с католическим рождеством и старались покрасивее нарезать краюху хлеба, а потом они пели «Тихая ночь, святая ночь», а мы сидели, радовались и зажигали самодельные свечки. И точно так же через несколько дней католики поздравляли нас. И потом заготавливали ведра воды, чтобы мы могли облиться на Крещение.

И вот эта, без малейшей догматической уступки, приветливость к носителям другой веры нам удалась.

И это был прекрасный и полезный для меня опыт. Все в итоге остались при своих убеждениях — кроме как раз таки Лагле Парек, которая тогда была совершеннейшим агностиком.

С чемоданчиком в Лондон

Супруги Ратушинские с детьми

Почему после лагеря вы уехали в Англию — в то время Лондон вроде бы еще не был традиционным местом русской эмиграции? 
— Мы ведь ехали не в эмиграцию. Когда меня совершенно неожиданно освободили, помиловали без прошения о помиловании, мне прислал приглашение английский Пен-клуб, очень за меня боровшийся, о чем я узнала позже. И мы с Игорем, моим мужем, захватив один чемоданчик, в самом конце 1986 года поехали туда с трехмесячным визитом. Я, помню, еще подумала, что времена, наверное, в самом деле меняются — вчерашнего политзэка выпускают в Лондон. Но тут нас лишили гражданства.

— А вы в самом деле собирались вернуться через три месяца? 
— Мы планировали продлить наше пребывание месяцев до пяти. Мне надо было лечиться, потому что в лагере лечение было обусловлено готовностью к сотрудничеству — не хотите сотрудничать, мы вас не лечим. А нас там очень морозили и очень голодом морили, особенно в карцерах, так что лечиться в итоге пришлось долго.

Почему нас лишили гражданства, я могу понять. Вокруг меня было тогда очень много шума на Западе, и я не давала ни единого интервью без условия, что мне дадут назвать хотя бы три-четыре имени тех людей, которые сейчас сидят по политическим соображениям и которых пытают за то, что они отказываются просить о помиловании или сотрудничать с КГБ.

Тогда я не отказывалась ни от одной возможности выступить. Но моя присяга была — советские политзэки. Последнего освободили в самом конце 1991-го, когда я была на седьмом месяце беременности. Одна присяга кончилась, началась другая — дети.

— Именно в Лондоне, если не ошибаюсь, случилась знаменитая история с англиканским священником, голодавшим в вашу поддержку? 
— В Ньюкасле. Нам удавалось передавать из зоны на волю писанные мною «Хроники Малой зоны». Как я потом узнала, они попадали не только в самиздат, но и за границу. Из «Хроник» стало известно, что мы завели такой порядок: когда кого-то из нас больной сажают в карцер, то мы голодаем все, пока больную из карцера не вернут.

Это мешало КГБ выдернуть одну из нас и показательно убить для устрашения остальных.

Тогда бы им пришлось убить всю зону: мы писали заявления, что объявляем голодовку, пока нашу соузницу не вернут живой. А если она погибнет — то бессрочную. Ну не оставалось уже других способов: кто там был, тот поймет. Помогло, кстати: мы все выжили. Для сравнения: в 36-й мужской политзоне в Перми за тот же срок по одному погибла четверть зэков.

Англиканский священник Ричард Роджерс узнал про это и решил примкнуть к нашей зэковской круговой поруке.

Тогда как раз стало известно, что меня посадили в карцер после того, как я объявила голодовку в защиту Наташи Лазаревой. Голодовку я, разумеется, не сняла: Наташа и так доходила. Теперь мы доходили в том же карцере уже вдвоем, остальные голодали в зоне.

Так вот, Роджерсу по его просьбе построили железную клетку прямо в соборе Ньюкасла. И Дик объявил, что будет в ней голодать, пока меня не вернут из карцера живой. То есть для начала — 15 суток. А потом, если мне еще добавят (при Горбачеве карцеры у меня шли сплошь) — до упора. И до смерти, если что. Доступ к клетке был круглосуточный, все могли убедиться, что Дик голодает честно. А прихожане собора молились за пребывающих в узах.

Английские газеты взорвались. Фотографии Дика в железной клетке были на первых полосах.

Я об этом, разумеется, не знала тогда. Только Наталью очень быстро унесли из карцера в больницу, в те же сутки. Мы потом сопоставляли даты. Наташа уже была без сознания, так что вовремя. А мне карцер больше не добавили тогда, и вообще больше в карцер не сажали. Это было в мой последний зэковский год. Так что Дик это дело (да, похоже, и мою, и Наташину жизни) выиграл тогда вчистую.

Узнала я про Дика уже после освобождения, и, конечно, мы с ним встретились в Англии. Я его спросила, зачем ему-то было идти на возможную смерть. «А вот так, — ответил. — За други своя».

Владыка Антоний понимал, кто что думает

Митрополит Антоний Сурожский

— Как вы познакомились с владыкой Антонием? 
— Когда мы приехали в Лондон, нас взяла к себе жить Алена Кожевникова, из старой эмигрантской семьи. Она вела религиозные передачи на Би-Би-Си и была духовной дочерью владыки. Алена привезла нас из аэропорта к себе и сказала: «Мне тут уже накидали пунктов, чего от тебя хотят, — а чего хочешь ты?» Я спрашиваю: «Тут православный храм есть?» «Ой, завтра отправимся к владыке».

Наверное, трудно понять ощущения человека, который четыре с лишним года не мог причащаться. Мужчинам в политлагерях еще было хорошо: почти в каждом сидел священник, и они как могли служили, хоть на пеньке. А нам-то как? Поэтому да, я соскучилась.

Аленка привезла нас с Игорем к храму, единственному тогда, он был пуст, там никого не было. И мы увидели пожилого монаха в сандаликах, который мыл пол. У него так принято было — он жил при храме и считал, что нечего кого-то нанимать: я тут живу, я храм и мою.

Он уже знал, кто мы такие, расцеловал нас, и стали мы ходить в его приход. Он же и детей крестил, он же и благословил возвращаться в Россию, когда дети подросли до шести лет, так чтобы они в первый раз в первый класс пошли в русскую школу. Владыка говорил, что, был бы он моложе, и сам бы переехал. Хотя он предупреждал, что будет трудно.

— Этот образ монаха в сандаликах сильно отличался от того типа священника, епископа, который был вам привычен по России? 
— Вы знаете, такого типа священника, тем более епископа, который был бы нам привычен, по сути и не было. Мы с Игорем уверовали в возрасте примерно лет 22. Поженились, когда нам было по 25, незадолго до этого воцерковились. Каждый прошел свой путь, тем более что мы и жили в разных городах: я в Одессе, он в Киеве. Семьи наши дружили, время от времени мы встречались, но об этом никогда не говорили.

А года в 22-23 взяли и сопоставили, что мы оба, оказывается, пришли к вере. Но это был абсолютно одинокий путь, я с Богом выясняла отношения мысленно: задам Ему вопрос, а потом откуда-то приходит ответ. Не то что я голоса слышала, но кто-то что-то скажет при мне, какой-то отрывок книжки попадется, или просто провернется что-то в голове, и я сама соображу. Но меня никто не вел. Видимо, та жизнь в Советском Союзе, которая была у меня, к доверчивости на таком уровне не располагала.

Уже потом появился отец Александр, первый священник, который за нас по-настоящему взялся. Он служил в Москве, на Антиохийском подворье, мы венчались у него, чтобы у папы Игоря не было неприятностей из-за венчания сына.

Так что привычки особой не было. Зайти в храм, постоять службу, даже поисповедоваться — это одно. Но духовного отца, который бы нас вел, у нас не было.

С владыкой все было по-иному, конечно. Он просто понимал, кто что думает. За три недели до рождения наших детей, двойни, у Игоря неожиданно умер отец. Игорь сорвался в Киев, никто не знал про его отъезд, я осталась дома, в Лондоне, одна. Не было у нас с владыкой такого, чтобы он звонил без дела. Иногда он звонил и просил Игоря, скажем, отлить кресты на храм, потому что Игорь, помимо всего прочего, и это умеет. А тут наутро звонит владыка: «Как дела? Да, я знаю». Я и не подумала, откуда он знать-то может. А владыка такие вещи знал. И пока я была одна в доме, он звонил каждый день.

Наши дети тоже к нему ходили, они не понимали почти ничего, просто об него терлись, как котята. Но как поют ангелы у храма, они слышали.

Выходим как-то из храма, ночь, тихо. Они говорят: «Ангелы поют, ангелы» — захлебываются, четырехлетние. Мы ничего не слышали, а они слышали. И то, что они до сих пор воцерковленные, не ушли никуда, — это их владыка так воспитал, у нас бы пороху не хватило.

— А вернулись вы из-за детей? 
— Мы с самого начала знали, что вернемся. Резонов, почему нам надо было возвращаться, я вам привести не могу. Меня многие об этом спрашивали, я уже поняла: есть люди, которым не надо объяснять, почему русские хотят вернуться в Россию, а есть люди, которым объясняй не объясняй, все равно не поймут.

Одно из пяти стихотворений, за которые Ирина Ратушинская получила семь лет лагерей и пять лет ссылки:

А мы остаемся —
На клетках чудовищных шахмат —
Мы все арестанты.
Наш кофе
Сожженными письмами пахнет,
И вскрытыми письмами пахнут
Почтамты.
Оглохли кварталы —
И некому крикнуть: «Не надо!»
И лики лепные
Закрыли глаза на фасадах.
И каждую ночь
Улетают из города птицы,
И слепо
Засвечены наши рассветы.
Постойте!
Быть может — нам все это снится?
Но утром выходят газеты.
1978. Одесса

***

Научились, наверно, закатывать время в консервы,
И сгущенную ночь подмешали во все времена.
Этот век все темней,
И не скоро придет двадцать первый,
Чтоб стереть со вчерашней тюремной стены имена.
Мы его нагружали ушедших друзей голосами,
Нерожденных детей именами — для новой стены.
Мы с такою любовью его снаряжали, но сами
Мы ему не гребцы, даже на борт его не званы.
Но отмеренный груз укрывая рогожею грубой,
Мы еще успеваем горстями просеять зерно —
Чтоб изранить ладони, но выбрать драконовы зубы
Из посева, которому встать после нас суждено.

Ноябрь 1984 г.
ЖХ-385/2
ШИЗО

***

Баба Катя вышла с кошелкой, с утра пораньше,
До отвоза мусора,
Чтоб соседей не стыдно.
А усатый, что в телевизоре, гад-обманщик,
Перевел часы, и теперь ничего не видно.
Ежится баба Катя, в смурных потемках
Разгребает палочкой —
Где бутылки, а где объедки.
В самогонном кайфу небритые спят потомки.
В виртуальных пространствах
Бдят внучки-малолетки.
А счастливая баба Катя нашла картонку:
Если встать на нее, то валенки не промокают.
А над нею месяц всея Руси:
Тонкий-звонкий.
Задержали, видать, зарплату, и припухает.
Роется баба Катя.
Штаны с начесом
Поистерлись: за минус с ветром уже не держат.
Не хватало свалиться, всем на смех, в помойку носом!
Помоги,
Святой Николай, новомученик-самодержец!
А нечистый как раз над городом свесил морду.
Увидала Катя:
Батюшки, ну и харя!
Рожки выставил, и не только.
Раздулся гордо,
Да корячит пальцы, как Ахмет на базаре.
Ахнула баба Катя, и ну креститься.
А потом дерзнула. Старушечью лапку в жилах
Замахнула вверх:
Крестом тебя, вражья птица!
Не таких видали,
Сгинь, нечистая сила!
И завыл, и сгинул. Зеленый рассвет, и зябко.
А добыча богатая — шесть бутылок и кеды.
И пошла Катерина довольная:
Хоть и бабка,
А заступник и ей послал,
Чем праздновать День Победы.

Скриншот с youtube.com

Ирина Борисовна Ратушинская родилась в 1954 году в Одессе. Окончила физический факультет Одесского университета. В 1979-м переехала к мужу в Киев. Первая публикация — в журнале «Грани» (1982). В сентябре 1982 года арестована, в марте 1983-го приговорена за «антисоветскую агитацию и пропаганду» к семи годам лагеря и пяти годам ссылки. Из лагеря ее выпустили за неделю до встречи Горбачева с Рейганом в Рейкъявике — чтобы предъявить американцам доказательство либерализации советского режима. Годы, проведенные в лагере, описаны в автобиографической книге «Серый — цвет надежды». В октябре 1986 года досрочно освобождена, в декабре вместе с мужем выехала в Англию и была лишена советского гражданства. С 1998-го живет в Москве. Автор нескольких книг стихов, романов «Одесситы» и «Наследники минного поля», рассказов, сказок. Сценарист некоторых серий сериалов «Приключения Мухтара», «Таксистка», «Аэропорт» и др.

www.miloserdie.ru

Ратушинская, Ирина Борисовна — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 7 февраля 2019; проверки требует 1 правка. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 7 февраля 2019; проверки требует 1 правка.

Ири́на Бори́совна Ратуши́нская (4 марта 1954 года, Одесса, Украинская ССР, СССР — 5 июля 2017 года, Москва, Россия) — русская поэтесса и писательница, диссидент.

Родилась 4 марта 1954 года в Одессе. Отец — инженер, мать — учительница русского языка. Окончила физический факультет Одесского университета. В 1979 переехала к мужу в Киев. Первая публикация — в журнале «Грани» (1982).

17 сентября 1982 года арестована, 3 марта 1983 осуждена по статье 62 УК УССР («антисоветская агитация и пропаганда»), приговорена к 7 годам лишения свободы и 5 годам ссылки. Срок отбывала вместе с Татьяной Великановой.

Годы, проведённые в женской колонии строгого режима для «особо опасных государственных преступников» в Мордовии, описаны в автобиографической книге «Серый — цвет надежды»[2]. Заочно принята в международный ПЕН-клуб.

4 октября 1986 года в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР была досрочно освобождена от дальнейшего отбытия наказания[3] (благодаря заступничеству Рейгана, Тэтчер, Миттерана, общественных организаций Запада[4][5]).

По данным из выписки из протокола № 65 заседания политбюро ЦК КПСС от 11 мая 1987 г.[3] , на пресс-конференции в Лондоне в декабре 1986 года Ратушинская и Геращенко объявили, что не намерены возвращаться в СССР «до тех пор, пока советские власти нарушают права человека». Настойчиво призывали западные страны к созданию «международного трибунала для оказания давления на Советский Союз и другие страны социалистического содружества в области прав человека»[3]. 14 мая 1987 г. вместе с мужем были лишены советского гражданства (возвращено 15 августа 1990 г.).

Преподавала в университете Чикаго.

По утверждению Ратушинской, она была «принципиально не согласна работать против России», так и против других стран через Хельсинкские группы, что и послужило причиной её конфликта с американскими элитами, например, с издателем Бобом Беренштайном, президентом Random House[6].

В 1996 году ей было предоставлено российское гражданство. С 1998 проживала в Москве. Написала сценарии для ряда сериалов, в том числе «Приключения Мухтара», «Таксистка», «Аэропорт», «Присяжный поверенный», «Моя прекрасная няня».

Супруг — Геращенко Игорь Олегович, двое сыновей. У всех по два гражданства: Великобритании и России.

Скончалась 5 июля 2017 года[7] у себя дома, на руках у своего мужа. По свидетельству писательницы Елены Чудиновой, в течение двух лет Ратушинская «мужественно сражалась с тяжелой болезнью». Друзья семьи уточняют, что она умерла от рака. Отпевание писательницы прошло в церкви святой Троицы на Шаболовке.

  • Стихи, Ann Arbor, 1984
  • Вне лимита, Frankfurt/M., Посев, 1985
  • Я доживу, New York, 1986
  • Сказка о трёх головах, Tenafly, N.J., 1986
  • Стихи, London, 1986
  • «Серый — цвет надежды», London, OPI,1989; Харьков, 1994
  • Стихи, Одесса — ВПТО Киноцентр, 1993. — 262 с.
  • «Одесситы» роман, М., Вагриус, 1996; АСТ, 2001
  • «Наследники минного поля» роман. М., АСТ, 2001
  • «Тень портрета» роман. М., Гудьял-пресс, 2000
  • «Стихотворения» сборник стихов, БастианBooks, Москва, 2012

ru.wikipedia.org

«...Сколько нам отмывать эту землю от насилья и ото лжи?..» Стихи И. Ратушинской | Биографии

У моих леденцов секрет:
Ветер, мята и барбарис.
Нету слаще, прохладней нет —
Налетай и смелей берись:
Облизни — во рту холодок,
Откуси — растает как сон,
Глянь насквозь — зелёный ледок,
Жёлтый мёд, малиновый звон!
Динь-дон — сахарное стекло!
Этим летом, в этом саду —
Налетайте — вам повезло!
Завтра я уже не приду.
Жёлтый заяц, лиловый слон
Не вернутся — и не беда.
Леденцовый старый закон:
Что за радость, если всегда?
сентябрь 1982
тюрьма КГБ Киев

…Когда приближается 1 апреля, я вспоминаю не только веселые Юморины и первоапрельскую суматоху. В очень давние времена, когда первый КВН (60-х) уже отгремел, а КВН 80-х еще не возродился, в это глухое время был город, где КВН не прерывался никогда. Конечно, это была Одесса. Первого апреля в университете и некоторых институтах проходили матчи студентов с преподавателями. Я тогда была зеленой первокурсницей, и все это меня жутко захватывало. На репетиции в сценарную группу к нам приходила одна худенькая, хрупкая девушка. Она зябко куталась в кофту, и говорила мало, но, как говорится, «короля играет свита» — по реакции окружающих было понятно, что к нам зашел не просто зритель.
…Как эта тоненькая, слабая женщина вскоре смогла вынести страшные мордовские лагеря?

Ирина Ратушинская родилась 4 марта 1954 года в Одессе. Все попытки воспитать из нее строителя коммунизма как со стороны родителей, так и со стороны школы приводили к конфликтам.

Когда мне исполнилось семь — не котёнка в мешке,
Не стрелы и лук, не матроску, не страшную книжку —
Мне дали в подарок напёрсток по детской руке:
Блестящую штучку, оправу на палец-худышку.

И мне бы учиться шитью, постигая дела
Лукавых узоров, опущенных взоров и кружев…
Но я упирала иголку об угол стола:
Мой славный напёрсток мне был не для этого нужен.

Я в нём подавала напиться усталым коням,
И мой генерал отличался блистательной каской,
И хитрая ведьма брала по ночам у меня
Всё тот же напёрсток — летать в отдалённые сказки.

Тот год был печален, и новый, и новый пришёл.
Пора бы умнеть. Но опять и опять полнолунье!
И я, непутёвая, тычусь иголкой об стол.
А воины бьются, и лошади пьют, и летают колдуньи.
апрель 82, Киев

С ранних лет Ирина верила в Бога, и эта вера, а не атеистическое семейное и школьное воспитание, формировали и сохраняли ей душу. В 1971 году она поступила в Одесский Университет. Ее студенческие годы прошли мягко и радостно.

На лестнице, пропахшей керосином,
На третьем марше, гулком, как орган,
Гранёная стекляшка — как красиво!
Восторг сорок, поэтов и цыган!
Бывают ли находки вдохновенней?
Скорей надраить об рукав — и вот
На что ни глянь — сиреневые тени
И апельсинный радостный обвод!
Витки перил! Карниз! Лепные маски!
И нетерпенье прыгает уже:
Не пропадут ли сказочные краски
Вне мрамора и пыльных витражей?

Но милостивы сумрачные чары:
Двор — в леденцах!
О, с кем бы разделить
Открытие?
 — Муркет! Смотри, котяра:
Какое солнце, аж стекло болит!
октябрь 1982
тюрьма КГБ Киев

На физическом факультете, где она училась, еще сохранялись остатки оттепели, кроме того физика и математика даже в СССР были сравнительно независимы. Столкновения с КГБ начались рано. Еще в 1972 году ее пробовали вербовать в осведомители КГБ и, получив решительный отказ, долго пугали и угрожали, но тогда дело кончилось только угрозами. В 1977 году в одном из одесских театров состоялась премьера спектакля. Ирина была одним из авторов этой пьесы. После премьеры показ спектакля был запрещен, а всех, кто был связан с ним, — стали таскать в органы, усмотрев в спектакле антисоветские настроения. В то время Ирина уже работала в пединституте. Ей предложили войти в состав экзаменационной комиссии, объяснив, что к евреям-абитуриентам следует применять особые требования. Ратушинская отказалась, и через некоторое время была вынуждена уйти с работы.

Стихи Ирина начала писать рано, но сначала — в основном шуточные, к которым серьезно не относилась. Ощущение поэзии как призвания пришло к ней примерно в 1977 году.

* * *
Не берись совладать,
Если мальчик посмотрит мужчиной —
Засчитай, как потерю, примерная родина-мать!
Как ты быстро отвыкла крестить уходящего сына,
Как жестоко взамен научилась его проклинать!

Чем ты солишь свой хлеб —
Чтоб вовек не тянуло к чужому,
Как пускаешь по следу своих деловитых собак,
Про суму, про тюрьму,
Про кошмар сумасшедшего дома —

Не трудись повторять.
Мы навек заучили и так.
Кто был слишком крылат,
Кто с рождения был неугоден —
Не берись совладать, покупая, казня и грозя!
Нас уже не достать.
Мы уходим, уходим, уходим…
Говорят, будто выстрела в спину услышать нельзя.
январь 80, Киев

…В 1979 году Ирина переехала в Киев. В 1980 году они с мужем обратились в ОВИР с просьбой о выезде, но получили отказ. Первое правозащитное письмо, которое она написала, было обращено к советскому правительству по поводу незаконной ссылки академика Сахарова. В августе 1981 года Ирину вызвали в КГБ, где угрожали арестом. От Ирины потребовали, чтобы она перестала писать стихи.

Вскоре последовали репрессии.
Ирину арестовали утром 17 сентября 1982 года и в наручниках отвезли в следственную тюрьму КГБ — тюрьму, в которой в годы оккупации Киева фашистами томились узники Гестапо. А 3 марта 1983 года киевский суд приговорил Ратушинскую к 7 годам лагерей и пятилетней ссылке.
(И. Геращенко. Предисловие к книге «ВНЕ ЛИМИТА» © Possev-Verlag, V. 1986 Frankfurt am Main)

Кому мечта по всем счетам оплатит,
Кому позолотит пустой орех…
А мне скулит про бархатное платье,
Вишнёвое и пышное, как грех.
О, недоступное? Не нашей жизни!
И негде взять, и некуда надеть…
Но как мне хочется!
Резонной укоризне
Наперекор — там, в самой тесноте
Сердечных закутков — цветёт отрава
Тяжёлых складок, тёмного шитья…
Ребяческое попранное право
На красоту! Не хлеба, не жилья —
Но королевских небеленых кружев,
Витых колец, лукавых лент — ан нет?
Мой день, как ослик, взнуздан и нагружен,
А ночь пустынна, как тюремный свет.
Но я в душе — что делать! Виновата! —
Все шью его, и тысячный стежок
Кладу в уме, застёгивая ватник
И меряя кирзовый сапожок.
ноябрь 1982
тюрьма КГБ Киев

Понадобилось вмешательство И. Бродского, Картера и Маргарет Тэтчер, чтобы Ирину освободили и выпустили за границу… Она с мужем уехала в Англию и родила двоих сыновей. Сейчас живет в Москве. Написала большой роман «Одесситы», повесть «Тень портрета», книгу «Серый — цвет надежды» — воспоминания о лагерях и много стихов.

Государь-император играет в солдатики — браво!
У коней по-драконьи колышется пар из ноздрей…
Как мне в сердце вкипела твоя оловянная слава,
Окаянная родина вечных моих декабрей!
Господа офицеры в каре индевеют — отменно!
А под следствием будут рыдать и валяться в ногах,
Назовут имена… Ты простишь им двойную измену,
Но замучишь их женщин в своих негашёных снегах.
Господа нигилисты свергают святыню… недурно!
Им не нужны златые кумиры — возьмут серебром.
Ты им дашь в феврале поиграть с избирательной урной
И за это научишь слова вырубать топором.
И сегодня, и завтра — все то же, меняя обличья, —
Лишь бы к горлу поближе! — и медленно пить голоса,
А потом отвалиться в своём вурдалачьем величье
Да иудино дерево молча растить по лесам.
декабрь 1982
тюрьма КГБ Киев

shkolazhizni.ru

Ирина Ратушинская - Стихотворения. Книга стихов » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

«Стихотворения» — самый полный на данный момент поэтический сборник Ирины Ратушинской. В него вошли уцелевшие ранние стихи, стихи, написанные во время ареста и в заключении, а также стихотворения последних лет, ранее нигде не публиковавшиеся.Тексты приводятся в авторской редакции.Распространяется с разрешения автора и издателя. Бумажную книгу можно заказать здесь: http://bastian-books.livejournal.com/6336.html. Издание Ё-фицировано.

Ирина Ратушинская

Стихотворения

Ирина Ратушинская родилась в 1954 году в Одессе. В конце семидесятых, окончив университет, переехала в Киев к мужу. В сентябре 1982 года «за антисоветскую агитацию и пропаганду» Ирина была арестована. Приговор — 7 лет лишения свободы и пятилетняя ссылка. Формулировка обвинения была «за распространение клеветы на советскую власть в стихотворной форме». А в качестве доказательств в деле фигурировали несколько ранних стихотворений. Это был один из последних политических процессов в СССР — и небывало суровый приговор для молодой женщины.

Ирина продолжала писать и в заключении. Официально политзон (как и политзаключённых) в СССР не было, вместо них были номерные «железнодорожные хозяйства» — ЖХ. Потом, через несколько лет, в книге «Серый — цвет надежды» Ирина описала мордовские лагеря, колонию «для особо опасных преступников», голодовки, долгие недели карцера. Странно и даже немного страшно видеть под светлым, почти детским стихотворением что-то вроде «1982 год. Тюрьма КГБ».

К счастью, в 1986 году после множества писем и обращений Ирину досрочно освободили. Переданные из заключения стихи несколько раз издавались за рубежом, и одна из книг попала в руки Рональда Рейгана. Так судьба Ирины оказалась темой, обсуждавшейся на самом высоком уровне, а её освобождение стало одним из условий очередного тура переговоров. В судьбе Ратушинской приняли участие Франсуа Миттеран, Маргарет Тэтчер.

Но когда после освобождения они с мужем выехали для лечения в Великобританию, обоих лишили советского гражданства. Следующие девять лет они провели в эмиграции.

Ирина много писала и публиковалась. По приглашению Рональда Рейгана побывала в США. Из-за отказа принимать участие в деятельности, направленной против России, возникли проблемы с публикациями.

В 1992 году Ирина родила двоих сыновей. Когда детям настало время идти в школу, они с мужем подали документы на получение российского гражданства.

С 1998 года Ирина живёт в Москве. Её книги изданы в 18 странах. В России вышли романы «Одесситы», «Наследники минного поля», «Тень портрета» и написанный в соавторстве роман-буриме «Золотой эшелон».

«Стихотворения» — первая книга стихов Ратушинской, выходящая в России. Мы гордимся, что именно издательству «БастианBooks» выпало сделать читателям этот чудесный подарок.

Уцелевшие ранние стихи

«Под соборными сводами вечными...»

Под соборными сводами вечными,
Босиком по пыльным дорогам,
С обнажённо дрожащими свечками
Люди ищут доброго Бога.

Чтобы Он пожалел и понял
Сквозь убийства, бред и обманы,
Чтобы Он положил ладони
На висок, как на злую рану,

Чтоб увидел кричащие лица,
Темень душ и глаза без света,
Чтоб простил дурака и блудницу,
И священника, и поэта.

Чтобы спас беглеца от погони,
Чтобы дал голодающим хлеба...
Может, Бог — это крест на ладони?
Может, Бог — это тёмное небо?

Как к Нему отыскать дорогу?
Чем надежду и боль измерить?
Люди ищут доброго Бога.
Дай им Бог найти и поверить.

1970 Одесса

О НЕПОНЯТНЫХ ЗВУКАХ НА КОММУНАЛЬНОЙ КУХНЕ

Тучи по небу мотаются зря.
Скучно и мокро в конце сентября.
Дождик холодный в окошко стучит,
Лапка мохнатая тихо шуршит.

Как хорошо посидеть вечерком
В старой калоше за сундуком!

Чёрная ветка скребётся в стекло,
За сундуком и темно, и тепло:
Запах корицы и полный уют.
Возле плиты тараканы поют.

Тихая песенка еле слышна,
Кажется грустной немножко она.

Как хорошо здесь шуршавчиком[1] жить,
Когти о плинтусы тихо точить,
В давней газете статью прочитать,
Ухом лохматым слегка пошуршать,

В норку к мышам на чаёк заглянуть
И, воротившись в калошу, заснуть.

1970 Одесса

Странный сон приснился мне сегодня:
Расстрелять меня должны на рассвете.
И сижу я в бетонном подвале,
А рассвета из подвала не видно.
И является мой одноклассник.
Мы сидели с ним за одной партой,
И катали друг у друга заданье,
И пускали бумажного змея
(Правда, он не взлетел почему-то...)
Одноклассник говорит:
— Добрый вечер.
Как тебе не повезло. Очень жалко.
Ведь расстрел — это так негуманно.
Я всегда был за мягкие меры.
Но меня не спросили почему-то,
Сразу дали пистолет и прислали.
Я ведь не один, а с семьёю.
У меня жена и дети: сын и дочка.
Вот, могу показать фотографии...
Правда, дочка на меня похожа?
Понимаешь, у меня старуха-мама,
Мне нельзя рисковать её здоровьем.
Нам недавно дали новую квартиру,
В ванной — розовые кафельные стены.
А жена хочет стиральную машину.
Я ведь не могу... И бесполезно...
Всё равно мы ничего не изменим.
А у меня путёвка в Крым, в санаторий.
Ведь тебя же всё равно... на рассвете.
Не меня бы прислали, так другого,
Может быть, чужого человека.
А ведь мы с тобой вместе учились
И пускали бумажного змея.
Ты представить себе не можешь,
Как мне тяжело... Но что делать?
Я всегда переживаю ужасно,
У меня на прошлой неделе
Появился даже седой волос.
Ты ведь понимаешь... работа!
И смущённо смотрит на манжеты,
И боится со мной встретиться взглядом.
А рассвета из подвала не видно,
Но, наверно, он уже наступает,
И в растрёпанном ветрами небе
Косо падают
бумажные
змеи.
И тогда он пистолет берёт с опаской
И, зажмурившись, стреляет мне в спину.

1970 Одесса

ПЕСНЯ КОШКИ, КОТОРАЯ ГУЛЯЕТ САМА ПО СЕБЕ

Серенький грустный дождь идёт,
А я сижу на трубе.
В подъезде кто-то кого-то ждёт,
А я сама по себе.

За мной протянулась цепочка следов,
Стекает с усов вода.
А дождь до утра зарядить готов,
А может быть, навсегда.

Деревья будут чернеть сквозь туман,
Руки подняв в мольбе.
А я по крышам уйду одна —
Опять сама по себе.

От злых и ласковых я уйду,
И будет дождь, как теперь.
Я знаю людей — и я не войду
В раскрытую ими дверь.

Они погладить меня захотят,
Позволят ходить по коврам,
А если утопят моих котят —
То мне же желая добра.

И снова будет чья-то вина
Лежать на моей судьбе.
Но я по крышам уйду одна —
Опять
сама по себе.

1971 Одесса

«Есть далёкая планета...»

Есть далёкая планета.
Там зелёная вода.
Над водою кем-то где-то
Позабыты города.
Между белыми домами
Чутко дремлет тишина.
Смыты мягкими дождями
С древних башен письмена.
В мелких трещинах — колонны,
Тёплый камень — как живой,
Оплетённый полусонной
Дерзко пахнущей травой.
А планета всё забыла,
Всё травою поросло.
Ветер шепчет: что-то было,
Что-то было, да прошло.
А весна поёт ветрами,
Плачет медленно вода
И дрожит над городами
Небывалая звезда.
Умудрённо и тревожно
Смотрят рыбы из реки,
В тёмных травах осторожно
Пробираются жуки,
Птицы счастливы полётом,
Вечно светел белый свет...
Может, снова будет что-то
Через много-много лет?

1971 Одесса

«Будет время — в тёмном покое...»

Будет время — в тёмном покое
Без расчёта
И без обмана
Чьё-то сердце возьму
Рукою —
И перчатку снимать не стану!
Променяю
Слабость на силу,
Никого не прося о чуде —

Без оглядки на то, что было!
Без опаски за то, что будет!
Пусть мне будут чёрные кони
Вместо бледных цветов в конверте!
Я пройду по чьей-то ладони
Параллельно
Линии смерти.
Уведу с дороги, посмею,
Брошу в ноги —
Свою причуду...
Я свою судьбу в лотерею
Проиграю —
И позабуду!

И без жалости расставаясь,
Не допив до конца стакана,
Может быть,
Я в грехах покаюсь.
Но, скорее всего,
Не стану.

1972 Одесса

«Трубы, большие и маленькие...»

nice-books.com

Ирина Ратушинская - Стихотворения. Книга стихов » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

«Стихотворения» — самый полный на данный момент поэтический сборник Ирины Ратушинской. В него вошли уцелевшие ранние стихи, стихи, написанные во время ареста и в заключении, а также стихотворения последних лет, ранее нигде не публиковавшиеся.Тексты приводятся в авторской редакции.Распространяется с разрешения автора и издателя. Бумажную книгу можно заказать здесь: http://bastian-books.livejournal.com/6336.html. Издание Ё-фицировано.

Ирина Ратушинская

Стихотворения

Ирина Ратушинская родилась в 1954 году в Одессе. В конце семидесятых, окончив университет, переехала в Киев к мужу. В сентябре 1982 года «за антисоветскую агитацию и пропаганду» Ирина была арестована. Приговор — 7 лет лишения свободы и пятилетняя ссылка. Формулировка обвинения была «за распространение клеветы на советскую власть в стихотворной форме». А в качестве доказательств в деле фигурировали несколько ранних стихотворений. Это был один из последних политических процессов в СССР — и небывало суровый приговор для молодой женщины.

Ирина продолжала писать и в заключении. Официально политзон (как и политзаключённых) в СССР не было, вместо них были номерные «железнодорожные хозяйства» — ЖХ. Потом, через несколько лет, в книге «Серый — цвет надежды» Ирина описала мордовские лагеря, колонию «для особо опасных преступников», голодовки, долгие недели карцера. Странно и даже немного страшно видеть под светлым, почти детским стихотворением что-то вроде «1982 год. Тюрьма КГБ».

К счастью, в 1986 году после множества писем и обращений Ирину досрочно освободили. Переданные из заключения стихи несколько раз издавались за рубежом, и одна из книг попала в руки Рональда Рейгана. Так судьба Ирины оказалась темой, обсуждавшейся на самом высоком уровне, а её освобождение стало одним из условий очередного тура переговоров. В судьбе Ратушинской приняли участие Франсуа Миттеран, Маргарет Тэтчер.

Но когда после освобождения они с мужем выехали для лечения в Великобританию, обоих лишили советского гражданства. Следующие девять лет они провели в эмиграции.

Ирина много писала и публиковалась. По приглашению Рональда Рейгана побывала в США. Из-за отказа принимать участие в деятельности, направленной против России, возникли проблемы с публикациями.

В 1992 году Ирина родила двоих сыновей. Когда детям настало время идти в школу, они с мужем подали документы на получение российского гражданства.

С 1998 года Ирина живёт в Москве. Её книги изданы в 18 странах. В России вышли романы «Одесситы», «Наследники минного поля», «Тень портрета» и написанный в соавторстве роман-буриме «Золотой эшелон».

«Стихотворения» — первая книга стихов Ратушинской, выходящая в России. Мы гордимся, что именно издательству «БастианBooks» выпало сделать читателям этот чудесный подарок.

Уцелевшие ранние стихи

«Под соборными сводами вечными...»

Под соборными сводами вечными,
Босиком по пыльным дорогам,
С обнажённо дрожащими свечками
Люди ищут доброго Бога.

Чтобы Он пожалел и понял
Сквозь убийства, бред и обманы,
Чтобы Он положил ладони
На висок, как на злую рану,

Чтоб увидел кричащие лица,
Темень душ и глаза без света,
Чтоб простил дурака и блудницу,
И священника, и поэта.

Чтобы спас беглеца от погони,
Чтобы дал голодающим хлеба...
Может, Бог — это крест на ладони?
Может, Бог — это тёмное небо?

Как к Нему отыскать дорогу?
Чем надежду и боль измерить?
Люди ищут доброго Бога.
Дай им Бог найти и поверить.

1970 Одесса

О НЕПОНЯТНЫХ ЗВУКАХ НА КОММУНАЛЬНОЙ КУХНЕ

Тучи по небу мотаются зря.
Скучно и мокро в конце сентября.
Дождик холодный в окошко стучит,
Лапка мохнатая тихо шуршит.

Как хорошо посидеть вечерком
В старой калоше за сундуком!

Чёрная ветка скребётся в стекло,
За сундуком и темно, и тепло:
Запах корицы и полный уют.
Возле плиты тараканы поют.

Тихая песенка еле слышна,
Кажется грустной немножко она.

Как хорошо здесь шуршавчиком[1] жить,
Когти о плинтусы тихо точить,
В давней газете статью прочитать,
Ухом лохматым слегка пошуршать,

В норку к мышам на чаёк заглянуть
И, воротившись в калошу, заснуть.

1970 Одесса

Странный сон приснился мне сегодня:
Расстрелять меня должны на рассвете.
И сижу я в бетонном подвале,
А рассвета из подвала не видно.
И является мой одноклассник.
Мы сидели с ним за одной партой,
И катали друг у друга заданье,
И пускали бумажного змея
(Правда, он не взлетел почему-то...)
Одноклассник говорит:
— Добрый вечер.
Как тебе не повезло. Очень жалко.
Ведь расстрел — это так негуманно.
Я всегда был за мягкие меры.
Но меня не спросили почему-то,
Сразу дали пистолет и прислали.
Я ведь не один, а с семьёю.
У меня жена и дети: сын и дочка.
Вот, могу показать фотографии...
Правда, дочка на меня похожа?
Понимаешь, у меня старуха-мама,
Мне нельзя рисковать её здоровьем.
Нам недавно дали новую квартиру,
В ванной — розовые кафельные стены.
А жена хочет стиральную машину.
Я ведь не могу... И бесполезно...
Всё равно мы ничего не изменим.
А у меня путёвка в Крым, в санаторий.
Ведь тебя же всё равно... на рассвете.
Не меня бы прислали, так другого,
Может быть, чужого человека.
А ведь мы с тобой вместе учились
И пускали бумажного змея.
Ты представить себе не можешь,
Как мне тяжело... Но что делать?
Я всегда переживаю ужасно,
У меня на прошлой неделе
Появился даже седой волос.
Ты ведь понимаешь... работа!
И смущённо смотрит на манжеты,
И боится со мной встретиться взглядом.
А рассвета из подвала не видно,
Но, наверно, он уже наступает,
И в растрёпанном ветрами небе
Косо падают
бумажные
змеи.
И тогда он пистолет берёт с опаской
И, зажмурившись, стреляет мне в спину.

1970 Одесса

ПЕСНЯ КОШКИ, КОТОРАЯ ГУЛЯЕТ САМА ПО СЕБЕ

Серенький грустный дождь идёт,
А я сижу на трубе.
В подъезде кто-то кого-то ждёт,
А я сама по себе.

За мной протянулась цепочка следов,
Стекает с усов вода.
А дождь до утра зарядить готов,
А может быть, навсегда.

Деревья будут чернеть сквозь туман,
Руки подняв в мольбе.
А я по крышам уйду одна —
Опять сама по себе.

От злых и ласковых я уйду,
И будет дождь, как теперь.
Я знаю людей — и я не войду
В раскрытую ими дверь.

Они погладить меня захотят,
Позволят ходить по коврам,
А если утопят моих котят —
То мне же желая добра.

И снова будет чья-то вина
Лежать на моей судьбе.
Но я по крышам уйду одна —
Опять
сама по себе.

1971 Одесса

«Есть далёкая планета...»

Есть далёкая планета.
Там зелёная вода.
Над водою кем-то где-то
Позабыты города.
Между белыми домами
Чутко дремлет тишина.
Смыты мягкими дождями
С древних башен письмена.
В мелких трещинах — колонны,
Тёплый камень — как живой,
Оплетённый полусонной
Дерзко пахнущей травой.
А планета всё забыла,
Всё травою поросло.
Ветер шепчет: что-то было,
Что-то было, да прошло.
А весна поёт ветрами,
Плачет медленно вода
И дрожит над городами
Небывалая звезда.
Умудрённо и тревожно
Смотрят рыбы из реки,
В тёмных травах осторожно
Пробираются жуки,
Птицы счастливы полётом,
Вечно светел белый свет...
Может, снова будет что-то
Через много-много лет?

1971 Одесса

«Будет время — в тёмном покое...»

Будет время — в тёмном покое
Без расчёта
И без обмана
Чьё-то сердце возьму
Рукою —
И перчатку снимать не стану!
Променяю
Слабость на силу,
Никого не прося о чуде —

Без оглядки на то, что было!
Без опаски за то, что будет!
Пусть мне будут чёрные кони
Вместо бледных цветов в конверте!
Я пройду по чьей-то ладони
Параллельно
Линии смерти.
Уведу с дороги, посмею,
Брошу в ноги —
Свою причуду...
Я свою судьбу в лотерею
Проиграю —
И позабуду!

И без жалости расставаясь,
Не допив до конца стакана,
Может быть,
Я в грехах покаюсь.
Но, скорее всего,
Не стану.

1972 Одесса

«Трубы, большие и маленькие...»

nice-books.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.