Поэт слуцкий стихи


Все стихи Бориса Слуцкого


Баллада о догматике

- Немецкий пролетарий не должон!- Майор Петров, немецким войском битый, ошеломлен, сбит с толку, поражен неправильным развитием событий. Гоним вдоль родины, как желтый лист, гоним вдоль осени, под пулеметным свистом майор кричал, что рурский металлист не враг, а друг уральским металлистам. Но рурский пролетарий сало жрал, а также яйки, млеко, масло, и что-то в нем, по-видимому, погасло, он знать не знал про классы и Урал. - По Ленину не так идти должно!- Но войско перед немцем отходило, раскручивалось страшное кино, по Ленину пока не выходило. По Ленину, по всем его томам, по тридцати томам его собрания. Хоть Ленин - ум и всем пример умам и разобрался в том, что было ранее. Когда же изменились времена и мы - наперли весело и споро, майор Петров решил: теперь война пойдет по Ленину и по майору. Все это было в марте, и снежок выдерживал свободно полоз санный. Майор Петров, словно Иван Сусанин, свершил диалектический прыжок. Он на санях сам-друг легко догнал колонну отступающих баварцев. Он думал объяснить им, дать сигнал, он думал их уговорить сдаваться. Язык противника не знал совсем майор Петров, хоть много раз пытался. Но слово "класс"- оно понятно всем, и слово "Маркс", и слово "пролетарий". Когда с него снимали сапоги, не спрашивая соцпроисхождения, когда без спешки и без снисхождения ему прикладом вышибли мозги, в сознании угаснувшем его, несчастного догматика Петрова, не отразилось ровно ничего. И если бы воскрес он - начал снова.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


Баня

Вы не были в районной бане В периферийном городке? Там шайки с профилем кабаньим И плеск, как летом на реке. Там ордена сдают вахтерам, Зато приносят в мыльный зал Рубцы и шрамы - те, которым Я лично больше б доверял. Там двое одноруких спины Один другому бодро трут. Там тело всякого мужчины Исчеркали война и труд. Там по рисунку каждой травмы Читаю каждый вторник я Без лести и обмана драмы Или романы без вранья. Там на груди своей широкой Из дальних плаваний матрос Лиловые татуировки В наш сухопутный край занес. Там я, волнуясь и ликуя, Читал, забыв о кипятке: "Мы не оставим мать родную!"- У партизана на руке. Там слышен визг и хохот женский За деревянною стеной. Там чувство острого блаженства Переживается в парной. Там рассуждают о футболе. Там с поднятою головой Несет портной свои мозоли, Свои ожоги - горновой. Но бедствий и сражений годы Согнуть и сгорбить не смогли Ширококостную породу Сынов моей большой земли. Вы не были в раю районном, Что меж кино и стадионом? В той бане парились иль нет? Там два рубля любой билет.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


Березка в Освенциме

Березка над кирпичною стеной, Случись, когда придется, надо мной! Случись на том последнем перекрестке! Свидетелями смерти не возьму Платан и дуб. И лавр мне ни к чему. С меня достаточно березки. И если будет осень, пусть листок Спланирует на лоб горячий. А если будет солнце, пусть восток Блеснет моей последнею удачей. Все нации, которые - сюда, Все русские, поляки и евреи, Березкой восхищаются скорее, Чем символами быта и труда. За высоту, За белую кору Тебя последней спутницей беру. Не примирюсь со спутницей иною! Березка у освенцимской стены! Ты столько раз в мои врастала сны! Случись, когда придется, надо мною.

Русская советская поэзия 50-70х годов. Хрестоматия. Составитель И.И.Розанов. Минск: Вышэйшая школа, 1982.


Бесплатная снежная баба

Я заслужил признательность Италии. Ее народа и ее истории, Ее литературы с языком. Я снегу дал. Бесплатно. Целый ком. Вагон перевозил военнопленных, Плененных на Дону и на Донце, Некормленых, непоеных военных, Мечтающих о скоростном конце. Гуманность по закону, по конвенции Не применялась в этой интервенции Ни с той, ни даже с этой стороны, Она была не для большой войны. Нет, применялась. Сволочь и подлец, Начальник эшелона, гад ползучий, Давал за пару золотых колец Ведро воды теплушке невезучей. А я был в форме, я в погонах был И сохранил, по-видимому, тот пыл, Что образован чтением Толстого И Чехова и вовсе не остыл, А я был с фронта и заехал в тыл И в качестве решения простого В теплушку бабу снежную вкатил. О, римлян взоры черные, тоску С признательностью пополам мешавшие И долго засыпать потом мешавшие! А бабу - разобрали по куску.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


Бог

Мы все ходили под богом. У бога под самым боком. Он жил не в небесной дали, Его иногда видали Живого. На Мавзолее. Он был умнее и злее Того - иного, другого, По имени Иегова... Мы все ходили под богом. У бога под самым боком. Однажды я шел Арбатом, Бог ехал в пяти машинах. От страха почти горбата В своих пальтишках мышиных Рядом дрожала охрана. Было поздно и рано. Серело. Брезжило утро. Он глянул жестоко,- мудро Своим всевидящим оком, Всепроницающим взглядом. Мы все ходили под богом. С богом почти что рядом.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


В углу

Мозги надежно пропахали, потом примяли тяжело, и от безбожной пропаганды в душе и пусто и светло. А бог, любивший цвет, и пенье, и музыку, и аромат, в углу, набравшийся терпенья, глядит, как храм его громят.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


* * *

Виноватые без вины виноваты за это особо, потому что они должны виноватыми быть до гроба. Ну субъект, ну персона, особа! Виноват ведь! А без вины! Вот за кем приглядывать в оба, глаз с кого спускать не должны! Потому что бушует злоба в виноватом без вины.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


Внешность мышления

Мускулы мыслителю нарастил Роден, опустить глаза заставил. Словно музыка сквозь толщу стен, словно свет из-за тяжелых ставен, пробирается к нам эта мысль. Впрочем, каждый мыслит как умеет. Гений врезывает мысль, как мыс, в наше море. Потому что смеет. Кто нокаутом, кто по очкам - ловким ходом, оборотом пошлым в быстром будущем и в тихом прошлом самовыражается. И по очкам, по академическим жетонам мыслящего определять ныне мы дурным считаем тоном. Предложу иной критерий, свой: песенку с бессмысленным мотивом. Вот он ходит, бодрый и живой, в толще массы, вместе с коллективом. Все молчат, а он мычит, поет и под нос бубучит, тралялячит. Каждый понимает: значит, мысль из немоты встает.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


* * *

Во-первых, он — твоя судьба, которую не выбирают, а во-вторых, не так уж плох таковский вариант судьбы, а в-третьих, солнышко блестит, и лес шумит, река играет, и что там думать: «если бы», и что там рассуждать: «кабы». Был век, как яблочко, румян. Прогресс крепчал вроде мороза. Выламываться из времен — какая суета и проза. Но выломались из времен, родимый прах с ног отряхнули. Такая линия была, которую упорно гнули. Они еще кружат вокруг планеты, вдоль ее обочин, как спутничек с собачкой Друг, давно подохшей, между прочим. Давно веселый пес подох, что так до колбасы был лаком, и можно разве только вздох издать, судьбу его оплакав. Оплачем же судьбу всех тех, кто от землицы оторвался, от горестей и от утех, и обносился, оборвался, и обозлился вдалеке, торя особую дорожку, где он проходит налегке и озирается сторожко.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


* * *

Воссоздать сумею ли, смогу Образ человека на снегу? Он лежит, обеими руками Провод, два конца его схватив, Собственной судьбой соединив Пустоту, молчание, разрыв, Тишину Между двумя кусками. Пулемет над головою бьет, Слабый снег под гимнастеркой тает... Только он не встанет, не уйдет, Провода не бросит, не оставит. Мат старшин идет через него, И телефонистку соблазняют... Больше - ничего. Он лежит. Он ничего не знает. Знает! Бьет, что колокол, озноб, Судорога мучает и корчит. Снова он застыл, как сноп, как гроб. Встать не хочет. Дотерпеть бы! Лишь бы долежать!.. Дотерпел! Дождался! Долежался! В роты боевой приказ добрался. Можно умирать - или вставать.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


* * *

Все ее хвалили, возносили, на руках носили, а жалеть ее считалось стыдно, дерзко и обидно. Для меня она была дивизией в полном окружении, молча продолжающей сражение. Для меня она была дорогой, по которой танки рвутся к счастью, раздирая грудь ее на части. Очередь стоит у сельской почты - длинная - без краю и межей. Это - бабы получают то, что за убитых следует мужей. Одинокая, словно труба на подворье, что дотла сгорело, руки отвердели от труда, голодуха изнурила тело. Вот она - с тремя полсотнями. Больше нету. Остальное - отняли. Остальное забрала судьба.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


* * *

О. Ф. Берггольц Все слабели, бабы - не слабели,- В глад и мор, войну и суховей Молча колыхали колыбели, Сберегая наших сыновей. Бабы были лучше, были чище И не предали девичьих снов Ради хлеба, ради этой пищи, Ради орденов или обнов,- С женотделов и до ранней старости Через все страдания земли На плечах, согбенных от усталости, Красные косынки пронесли.

Русская советская поэзия 50-70х годов. Хрестоматия. Составитель И.И.Розанов. Минск: Вышэйшая школа, 1982.


* * *

Всем лозунгам я верил до конца И молчаливо следовал за ними, Как шли в огонь во Сына, во Отца, Во голубя Святого Духа имя. И если в прах рассыпалась скала, И бездна разверзается, немая, И ежели ошибочка была - Вину и на себя я принимаю.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


* * *

Вставные казенные зубы давно уходящей эпохи, хоть выглядят тупо и грубо, но для загрызанья — неплохи. Тяжелые потные руки уже отступающей эры такие усвоили трюки, что и не подыщешь примеры. Ревущее зычное горло всего, что с давным и давном,- оно не охрипло, не сперло дыхание смрадное в нем. Оно, как и прежде, готово сказать свое ложное слово.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.


* * *

Годы приоткрытия вселенной. Годы ухудшения погоды. Годы переездов и вселений. Вот какие были эти годы. Примесь кукурузы в хлебе. И еще чего-то. И — гороха. В то же время — космонавты в небе. Странная была эпоха. Смешанная. Емкая. В трамвае Тоже сорок мест по нормировке. А вместит, боков не разрывая, Зло, добро, достоинства, пороки Ста, ста десяти и больше граждан. Мы — в трамвае. Празднуем и страждем. Но дома — росли. И в каждом доме — Ванная с клозетом. Все удобства. Книг на полках тоже было вдосталь: Том на томе. Было много книг и много зрелищ. Много было деятелей зрелых. Много — перезрелых и зеленых. Много было шуточек соленых. Пафос — был. Инерция — имелась. Было все, что нужно для эпохи, И в особенности — смелость Не услышать охи или вздохи.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.


Голос друга

Памяти поэта Михаила Кульчицкого Давайте после драки Помашем кулаками, Не только пиво-раки Мы ели и лакали, Нет, назначались сроки, Готовились бои, Готовились в пророки Товарищи мои. Сейчас все это странно, Звучит все это глупо. В пяти соседних странах Зарыты наши трупы. И мрамор лейтенантов - Фанерный монумент - Венчанье тех талантов, Развязка тех легенд. За наши судьбы (личные), За нашу славу (общую), За ту строку отличную, Что мы искали ощупью, За то, что не испортили Ни песню мы, ни стих, Давайте выпьем, мертвые, За здравие живых!

Русская советская поэзия 50-70х годов. Хрестоматия. Составитель И.И.Розанов. Минск: Вышэйшая школа, 1982.


Госпиталь

Еще скребут по сердцу "мессера", еще вот здесь безумствуют стрелки, еще в ушах работает "ура", русское "ура-рарара-рарара!"- на двадцать слогов строки. Здесь ставший клубом бывший сельский храм, лежим под диаграммами труда, но прелым богом пахнет по углам - попа бы деревенского сюда! Крепка анафема, хоть вера не тверда. Попишку бы лядащего сюда! Какие фрески светятся в углу! Здесь рай поет! Здесь ад ревмя ревет! На глиняном нетопленом полу лежит диавол, раненный в живот. Под фресками в нетопленом углу Лежит подбитый унтер на полу. Напротив, на приземистом топчане, кончается молоденький комбат. На гимнастерке ордена горят. Он. Нарушает. Молчанье. Кричит! (Шепотом - как мертвые кричат. ) Он требует как офицер, как русский, как человек, чтоб в этот крайний час зеленый, рыжий, ржавый унтер прусский не помирал меж нас! Он гладит, гладит, гладит ордена, оглаживает, гладит гимнастерку и плачет, плачет, плачет горько, что эта просьба не соблюдена. А в двух шагах, в нетопленом углу, лежит подбитый унтер на полу. И санитар его, покорного, уносит прочь, в какой-то дальний зал, чтобы он своею смертью черной нашей светлой смерти не смущал. И снова ниспадает тишина. И новобранца наставляют воины: - Так вот оно, какая здесь война! Тебе, видать, не нравится она - попробуй перевоевать по-своему!

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


Дальний Север

Из поселка выскоблили лагерное. Проволоку сняли. Унесли. Жизнь обыкновенную и правильную, как проводку, провели. Подключили городок к свободе, выключенной много лет назад, к зауряд-работе и заботе без обид, мучений и надсад. Кошки завелись в полярном городе. Разбирают по домам котят. Битые, колоченые, поротые вспоминать плохое не хотят. Только ежели сверх нормы выпьют, и притом в кругу друзей — вспомнят сразу, словно пробку выбьют из бутылки с памятью своей.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.


Двадцатый век

Есть время еще исправиться: осталась целая четверть,— исправиться и поправиться, устроить и знать и челядь. Но я не хочу иного. Я век по себе нашел, и если б родиться снова, я б снова в него пошел. Начала его не заставши, конца не увижу его. Из тех, кто немного старше, уж нету почти никого. А он еще в самом разгаре, а он раскален добела и, крепкие зубы оскаля, готов на слова и дела.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


* * *

Деревня, а по сути дела — весь. История не проходила здесь. Не то двадцатый век, не то двадцатый до Рождества Христова, и стрельчатый готический седой сосновый бор гудит с тех пор и до сих пор. Не то двадцатый век, не то второй. Забытая старинною игрой в историю извечная избенка и тихий безнадежный плач ребенка. Земля и небо. Между — человек. Деталей нет. Невесть который век.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


Детдомовцы

Государство надеялось на детдомовцев. Всех подкидышей — кидали ему. И они без умыслов и без домыслов вырастали в детском родном дому. На живуху сметанные суровой ниткой, бляхой стиснув тощий живот, эти дети знали, что здоровый дух в здоровом теле живет. Они знали, что надо доедать до конца и «спасибо» сказать или «благодарствую». Что касается матери и отца, мать с отцом заменяло им государство. Не жалело для них труда тяжелого, гарантировало им ночной покой, иногда даже стриженые головы гладило тяжелой своей рукой. Смалу, смолоду успевали пробраться в их сердца — и об этом не умолчу — лозунги свободы, равенства, братства, белым мелом писанные по кумачу.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


* * *

Дети смотрят на нас голубыми глазами. Дети плачут о нас горевыми слезами. Дети смотрят на нас. Дети каждый твой шаг подглядят и обсудят, вознесут до небес или твердо осудят. Дети смотрят на нас. Обмануть — не моги, провести — и не пробуй этот взгляд, что пурги зауральской суровей. Дети смотрят на нас.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


Длинные разговоры

Ночной вагон задымленный, Где спать не удавалось, И год, войною вздыбленный, И голос: "Эй, товарищ! Хотите покурить? Давайте говорить!" (С большими орденами, С гвардейскими усами.) - Я сам отсюда родом, А вы откуда сами? Я третий год женатый. А дети у вас есть?- И капитан усатый Желает рядом сесть. - Усы-то у вас длинные, А лет, наверно, мало.- И вот пошли былинные Рассказы и обманы. Мы не корысти ради При случае приврем. Мы просто очень рады Поговорить про фронт. - А что нам врать, товарищ, Зачем нам прибавлять? Что мы на фронте не были, Что раны не болят? Болят они и ноют, Мешают спать и жить. И нынче беспокоят. Давайте говорить.- Вагон совсем холодный И век совсем железный, Табачный воздух плотный, А говорят - полезный. Мы едем и беседуем - Спать не даем соседям. Товарищ мой негордый, Обычный, рядовой. Зато четыре года Служил на передовой. Ни разу он, бедняга, В Москве не побывал, Зато четыре года На фронте воевал. Вот так мы говорили До самого утра, Пока не объявили, Что выходить пора.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


* * *

— До чего же они наладили быт! Как им только не надоест! Те, кто много пьет, те, кто мягко спит, те, кто сладко ест. Присмотрюсь, обдумаю и пойму, что в обмен пришлось принести право выбирать самому направления и пути. Право выбора — право на ответ собственный на вопрос любой: если можешь, «да», если хочешь, «нет»,— право встать над своей судьбой. Это самое правильное из всех право — на непочтительный смех и на то, что если все смирно стоят, вольно стать, а также на то, чтобы вслух сказать, то, что все таят, кутаясь от дрожи в пальто. Я не знаю, прав я или не прав, но пока на плечах голова, выбираю это право из прав всех! Меняю на все права.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


* * *

Дома-то высокие! Потолки — низкие. Глядеть красиво, а проживать скучно в таких одинаковых, как пятаки, комнатах, как будто резинку всю жизнь жевать, Господи! Когда-то я ночевал во дворце. Холодно в огромной, похожей на тронный зал комнате, зато потолок, как будто в конце космоса. Он вдаль уходил, в небеса ускользал, Господи! В понятье свободы входит простор, количество воздушных кубов, что лично тебе положены, чтоб, даже если ты руки простер, вытянул, не к потолку прикоснулся — к судьбе, Господи!

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.


Звонки

Диктаторы звонят поэтам по телефону и задают вопросы. Поэты, переполненные спесью, и радостью, и страхом, охотно отвечают, ощущая, что отвечают чересчур охотно. Диктаторы заходят в комитеты, где с бранью, криком, угрозами, почти что с кулаками помощники диктаторов решают судьбу поэтов. Диктаторы наводят справку. - Такие-то, за то-то. - О, как же, мы читали.- И милостиво разрешают продленье жизни. Потом - черта. А после, за чертою, поэт становится цитатой в речах державца, листком в его венке лавровом, становится подробностью эпохи. Он ест, и пьет, и пишет. Он посылает изредка посылки тому поэту, которому не позвонили. Потом все это - диктатора, поэта, честь и славу, стихи, грехи, подвохи, охи, вздохи - на сто столетий заливает лава грядущей, следующей эпохи.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


* * *

Золотую тишину Вселенной, громкую, как негритянский джаз, записали на обыкновенной ленте. Много, много, много раз. Сравниваю записи. Одна - межпланетная тишина. Если дальше глянуть по программе тишина в заброшенном храме. Эту тишину - погибший взвод, ту - законсервированный завод издают и излучают. Впрочем, их почти не отличают.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


* * *

И лучшие, и худшие, и средние — И лучшие, и худшие, и средние — весь корпус человечества, объем — имели осязание и зрение, владели слухом и чутьем. Одни и те же слышали сигналы, одну и ту же чуяли беду. Так неужели чувства им солгали, заставили сплясать под ту дуду? Нет, взгляд был верен, слух был точен, век в знании и рвении возрос, и человек был весь сосредоточен на том, чтоб главный разрешить вопрос. Нет, воли, кроме доброй, вовсе не было, предупреждений вой ревел в ушах. Но, не спуская взоры с неба, мир все же в бездну свой направил шаг.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


Из нагана

В то время револьверы были разрешены. Революционеры хранили свои револьверы в стальных казенных сейфах, поставленных у стены, хранили, пока не теряли любви, надежды и веры. Потом, подсчитав на бумаге или прикинув в уме возможности, перспективы и подведя итоги, они с одного удара делали резюме, протягивали ноги. Пока оседало тело, воспаряла душа и, сделав свое дело, пробивалась дальше - совсем не так, как в жизни, ни капельки не спеша, и точно так же, как в жизни,- без никоторой фальши.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


* * *

История над нами пролилась. Я под ее ревущим ливнем вымок. Я перенес размах ее и вымах. Я ощутил торжественную власть. Эпоха разражалась надо мной, как ливень над притихшею долиной, то справедливой длительной войной, а то несправедливостью недлинной. Хотел наш возраст или не хотел, наш век учел, учил, и мчал, и мучил громаду наших душ и тел, да, наших душ, не просто косных чучел. В какую ткань вплеталась наша нить, в каких громах звучала наша нота, теперь все это просто объяснить: судьба - ее порывы и длинноты. Клеймом судьбы помечены столбцы анкет, что мы поспешно заполняли. Судьба вцепилась, словно дуб, корнями в начала, середины и концы.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


Карандашный набросок

Никогда не учился в школах, только множество курсов прошел: очень быстрых, поспешных, скорых, все с оценкою «хорошо». Очень трудно учиться отлично. А четверки легче дают. А с четверкой уже прилично и стипендию выдают. С этим странным, мерным гулом в голове ото всех наук стал стальным, железным, чугунным, но ученым не стал мой друг. Стал он опытным. Стал он дошлым, стал привычным и даже точным. Ото всех переподготовок стал он гнуч, и тягуч, и ковок. И не знания, только сведения застревали в его мозгу. Вот и все, что до общего сведения довести о нем я могу.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


Кельнская яма

Нас было семьдесят тысяч пленных В большом овраге с крутыми краями. Лежим безмолвно и дерзновенно, Мрем с голодухи в Кёльнской яме. Над краем оврага утоптана площадь - До самого края спускается криво. Раз в день на площадь выводят лошадь, Живую сталкивают с обрыва. Пока она свергается в яму, Пока ее делим на доли неравно, Пока по конине молотим зубами,- О бюргеры Кёльна, да будет вам срамно! О граждане Кёльна, как же так? Вы, трезвые, честные, где же вы были, Когда, зеленее, чем медный пятак, Мы в Кёльнской яме с голоду выли? Собрав свои последние силы, Мы выскребли надпись на стенке отвесной, Короткую надпись над нашей могилой - Письмо солдату Страны Советской. "Товарищ боец, остановись над нами, Над нами, над нами, над белыми костями. Нас было семьдесят тысяч пленных, Мы пали за родину в Кёльнской яме!" Когда в подлецы вербовать нас хотели, Когда нам о хлебе кричали с оврага, Когда патефоны о женщинах пели, Партийцы шептали: "Ни шагу, ни шагу... " Читайте надпись над нашей могилой! Да будем достойны посмертной славы! А если кто больше терпеть не в силах, Партком разрешает самоубийство слабым. О вы, кто наши души живые Хотели купить за похлебку с кашей, Смотрите, как, мясо с ладони выев, Кончают жизнь товарищи наши! Землю роем, скребем ногтями, Стоном стонем в Кёльнской яме, Но все остается - как было, как было!- Каша с вами, а души с нами.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


Климат не для часов

Этот климат — не для часов. Механизмы в неделю ржавеют. Потому, могу вас заверить, время заперто здесь на засов. Время то, что, как ветер в степи, по другим гуляет державам, здесь надежно сидит на цепи, ограничено звоном ржавым. За штанину не схватит оно. Не рванет за вами в погоню. Если здесь говорят: давно,— это все равно что сегодня. Часовые гремуче храпят, проворонив часы роковые, и дубовые стрелки скрипят, годовые и вековые. А бывает также, что вспять все идет в этом микромире: шесть пробьет, а за ними — пять, а за ними пробьет четыре. И никто не крикнет: скорей! Зная, что скорей — не будет. А индустрия календарей крепко спит, и ее не будят.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


* * *

Ленинские нормы демократии — это значит: встать и говорить все по совести и все по правде и лично эти нормы сотворить. Это значит — на большом собрании в зале тыщи на две человек выйти, если надо, против всех, все продумав, пережив заранее. Это — подчиниться большинству, но сначала доказать и высказать все, чем существую и живу. Страха перед большинством не выказать. Это — в каждой жизни миг пронзительный, если бьют, колотят и скоблят, вспомнить ленинский, вопросительный, добрый, беспощадный взгляд.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.


Лошади в океане

И.Эренбургу Лошади умеют плавать, Но - не хорошо. Недалеко. "Глория" - по-русски - значит "Слава",- Это вам запомнится легко. Шёл корабль, своим названьем гордый, Океан стараясь превозмочь. В трюме, добрыми мотая мордами, Тыща лощадей топталась день и ночь. Тыща лошадей! Подков четыре тыщи! Счастья все ж они не принесли. Мина кораблю пробила днище Далеко-далёко от земли. Люди сели в лодки, в шлюпки влезли. Лошади поплыли просто так. Что ж им было делать, бедным, если Нету мест на лодках и плотах? Плыл по океану рыжий остров. В море в синем остров плыл гнедой. И сперва казалось - плавать просто, Океан казался им рекой. Но не видно у реки той края, На исходе лошадиных сил Вдруг заржали кони, возражая Тем, кто в океане их топил. Кони шли на дно и ржали, ржали, Все на дно покуда не пошли. Вот и всё. А всё-таки мне жаль их - Рыжих, не увидевших земли.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


Местность и окрестность

Я в таком селе поселился, где никто мне в душу не лез. Было весело — веселился. Было грустно — рыдал до слез. Столько было грибов в этой местности, что они начинались в окрестности моего окна и крыльца, продолжались же — без конца. А язык местного населения, его выговор и разговор жажды означал утоление и звучит во мне до сих пор. У высокого местного неба звезды были — одна к одной. А у местного круглого хлеба запах был густой и ржаной. А старухи здешней местности славились во всей окрестности как по линии доброты, так по линии верности, честности, были ласковы и просты. А над крышами всеми кресты телевизоров возвышались, и вороны на них не решались почему-то сидеть, не могли. А от здешней зеленой земли к небу восходили деревья, и цветы, и пары куренья от земли прямо к небу шли.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


Миру — мир

Мальчики кровавые в глазах. У кого в глазах? У окровавленных мальчиков, безвестных и прославленных. Мальчики у мальчиков в глазах. Это начато давным-давно. Как давно? Никто не знает точно. Так давно, что все забыли прочно, как давно. Может, это и не навсегда. Может, как-нибудь договорятся и печаль с тоскою растворятся, устранятся навсегда. «Миру — мир!» — всеобщий и ничей лозунг тихо утешает в горе. Робко — даже мелом на заборе. Тихо — хоть сложен из кирпичей.

Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.


Молчаливый вой

Закончена охота на волков, но волки не закончили охоты. Им рисковать покуда неохота, но есть еще немало уголков, где у самой истории в тени на волчьем солнце греются волчата. Тихонько тренируются они, и волк волчице молвит:- Ну и чада!- В статистике все волчье - до нуля доведено. Истреблено все волчье. Но есть еще обширные поля, чащобы есть, где волки воют. Молча.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


Моральный износ

Человек, как лист бумаги, изнашивается на сгибе. Человек, как склеенная чашка, разбивается на изломе. А моральный износ человека означает, что человека слишком долго сгибали, ломали, колебали, шатали, мяли, били, мучили, колотили, попадая то в страх, то в совесть, и мораль его прохудилась, как его же пиджак и брюки.

Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.


* * *

Мягко спали и сладко ели, износили кучу тряпья, но особ

rupoem.ru

Все стихи Бориса Слуцкого

1954

После реабилитации

 

Гамарнику, НачПУРККА, по чину

не улицу, не площадь, а – бульвар.

А почему? По-видимому, причина

в том, что он жизнь удачно оборвал:

 

в Сокольниках. Он знал – за ним придут.

Гамарник был особенно толковый.

И вспомнил лес, что ветерком продут,

весёлый, подмосковный, пустяковый.

 

Гамарник был подтянут, и высок,

и знаменит умом и бородою.

Ему ли встать казанской сиротою

перед судом?

Он выстрелил в висок.

 

Но прежде он – в Сокольники! Сказал.

Шофёр рванулся, получив заданье.

А в будни утром лес был пуст, как зал,

зал заседанья, после заседанья.

 

Гамарник был в ремнях, при орденах.

Он был острей, толковей очень многих,

и этот день ему приснился в снах,

в подробных снах, мучительных и многих.

 

Член партии с шестнадцатого года,

короткую отбрасывая тень,

шагал по травам, думал, что погода

хорошая

в его последний день.

 

Шофёр сидел в машине, развалясь:

хозяин бледен, видимо, болеет.

А то, что месит сапогами грязь,

так он сапог, наверно, не жалеет.

 

Погода занимала их тогда.

История – совсем не занимала.

Та, что Гамарника с доски снимала

как пешку

и бросала в никуда.

 

Последнее, что видел комиссар

во время той прогулки бесконечной:

какой-то лист зелёный нависал,

какой-то сук желтел остроконечный.

 

Поэтому-то двадцать лет спустя

большой бульвар навек вручили Яну:

чтоб веселилось в зелени дитя,

чтоб в древонасажденьях – ни изъяну,

чтоб лист зелёный нависал везде,

чтоб сук желтел и птицы чтоб вещали.

 

И чтобы люди шли туда в беде

и важные поступки совершали.

45ll.net

10 стихотворений Бориса Слуцкого • Arzamas

Литература

Сегодня сто лет со дня рождения поэта Бориса Слуцкого. По просьбе Arzamas филолог и литературовед Кирилл Корчагин выбрал 10 стихотворений, с которых можно начать изучать творчество поэта — о войне, лагерях и судьбе детских воздушных шариков

Борис Слуцкий. 1971 год © Юрий Абрамочкин / РИА «Новости»

Мои товарищи

Сгорели в танках мои товарищи —
До пепла, до золы, дотла.
Трава, полмира покрывающая,
Из них, конечно, произросла.
Мои товарищи на минах
                                               подорвались
                                                                      взлетели ввысь,
И много звезд, далеких, мирных,
Из них,
              моих друзей,
                                      зажглись.
Они сияют, словно праздники,
Показывают их в кино,
И однокурсники и одноклассники
Стихами стали уже давно.

Советская старина

Советская старина. Беспризорники. Общество «Друг детей».
Общество эсперантистов. Всякие прочие общества.
Затеиванье затейников и затейливейших затей.
Все мчится и все клубится. И ничего не топчется.

Античность нашей истории. Осоавиахим.
Пожар мировой революции,
Горящий в отсвете алом.
Все это, возможно, было скудным или сухим.
Все это, несомненно, было тогда небывалым.

Мы были опытным полем. Мы росли, как могли.
Старались. Не подводили Мичуриных социальных.
А те, кто не собирались высовываться из земли,
Те шли по линии органов, особых и специальных.

Все это Древней Греции уже гораздо древней
И в духе Древнего Рима векам подает примеры.
Античность нашей истории! А я — пионером в ней.
Мы все были пионеры.

* * *

Слишком юный для лагеря,
Слишком старый для счастья:
Восемнадцать мне было в тридцать седьмом.
Этот тридцать седьмой вспоминаю все чаще.
Я серьезные книги читал про Конвент.
Якобинцы и всяческие жирондисты
Помогали нащупывать верный ответ.

Сладок запах истории — теплый, густой,
Дымный запах, настойчивый запах, кровавый,
Но веселый и бравый, как солдатский постой.

Мне казалось, касалось совсем не меня
То, что рядом со мною происходило,
То, что год этот к памяти так пригвоздило.

Я конспекты писал, в общежитии жил.
Я в трамваях теснился, столовых питался.
Я не сгинул тогда, почему-то остался.

Поздно ночью без стука вошли и в глаза
Потайным фонарем всем студентам светили,
Всем светили и после соседа схватили.

А назавтра опять я конспекты писал,
Винегрет покупал, киселем запивал
И домой возвращался в набитом трамвае,

И серьезные книги читал про Конвент,
И в газетах отыскивал скрытые смыслы,
Постепенно нащупывал верный ответ.

Прозаики

Артему Веселому,
Исааку Бабелю,
Ивану Катаеву,
Александру Лебеденко

Когда русская проза пошла в лагеря —
В землекопы,
А кто половчей — в лекаря,
В дровосеки, а кто потолковей — в актеры,
В парикмахеры
Или в шоферы, —
Вы немедля забыли свое ремесло:
Прозой разве утешишься в горе?
Словно утлые щепки,
Вас влекло и несло,
Вас качало поэзии море.

По утрам, до поверки, смирны и тихи,
Вы на нарах слагали стихи.
От бескормиц, как палки, тощи и сухи,
Вы на марше творили стихи.
Из любой чепухи
Вы лепили стихи.

Весь барак, как дурак, бормотал, подбирал
Рифму к рифме и строчку к строке.
То начальство стихом до костей пробирал,
То стремился излиться в тоске.

Ямб рождался из мерного боя лопат,
Словно уголь он в шахтах копался,
Точно так же на фронте из шага солдат
Он рождался и в строфы слагался.

А хорей вам за пайку заказывал вор,
Чтобы песня была потягучей,
Чтобы длинной была, как ночной разговор,
Как Печора и Лена — текучей.

А поэты вам в этом помочь не могли,
Потому что поэты до шахт не дошли.

Статья 193 УК (воинские преступления)

Спокойней со спокойными, но все же —
Бывало, ждешь и жаждешь гневной дрожи,
Сопротивленья матерьяла ждешь.
Я много дел расследовал, но мало
Встречал сопротивленья матерьяла,
Позиции не помню ни на грош.

Оспаривались факты, но идеи
Одни и те же, видимо, владели
Как мною, так и теми, кто сидел
За столом, но по другую сторону,
Называл автобус черным вороном,
Признаваться в фактах не хотел.

Они сидели, а потом стояли
И падали, но не провозглашали
Свое «Ура!», особое «Ура!».
Я помню их «Ура!» — истошно-выспреннее,
Тоскливое, несчастное, но искреннее.
Так все кричат, когда придет пора.

А если немцы очень допекали,
Мы смертников условно отпускали —
Гранату в руки и — на фронт! вперед!
И санитарные автомобили
Нас вместе в медсанбаты отвозили,
И в общей,
В братской,
Во сырой могиле
Нас хоронил
Один и тот же
Взвод.

Борис Слуцкий. 1971 год © Юрий Абрамочкин / РИА «Новости»

Ключ

У меня была комната с отдельным ходом.
Я был холост и жил один.
Всякий раз, как была охота,
в эту комнату знакомых водил.

Мои товарищи жили с тещами
И с женами, похожими на этих тещ, —
То слишком толстыми,
То слишком тощими,
Серыми и однообразными,
                                                    как дождь.

С каждым годом старея на год,
Рожая то сыновей им, то дочерей,
Жены становились символами тягот,
Статуями нехваток и очередей.

Мои товарищи любили жен.
Они вопрошали все чаще и чаще:
— Чего ты не женишься? Эх ты, пижон!
Что ты понимаешь в семейном счастье?

Мои товарищи не любили жен.
Им нравились девушки с молодыми руками,
С глазами,
                   в которые,
                                       погружен,
Падаешь,
                 падаешь,
                                  словно камень.

А я был брезглив (вы, конечно, помните),
Но глупых вопросов не задавал.
Я просто давал им ключ от комнаты.
Они просили, а я — давал.

* * *

Черта под чертою. Пропала оседлость:
Шальное богатство, веселая бедность.
Пропало. Откочевало туда,
Где призрачно счастье, фантомна беда.
Селедочка — слава и гордость стола,
Селедочка в Лету давно уплыла.

Он вылетел в трубы освенцимских топок,
Мир скатерти белой в субботу и стопок.
Он — черный. Он — жирный. Он — сладостный дым.
А я его помню еще молодым.
А я его помню в обновах, шелках,
Шуршащих, хрустящих, шумящих, как буря,
И в будни, когда он сидел в дураках,
Стянув пояса или брови нахмуря.
Селедочка — слава и гордость стола,
Селедочка в Лету давно уплыла.

Планета! Хорошая или плохая,
Не знаю. Ее не хвалю и не хаю.
Я знаю не много. Я знаю одно:
Планета сгорела до пепла давно.
Сгорели меламеды в драных пальто.
Их нечто оборотилось в ничто.

Сгорели партийцы, сгорели путейцы,
Пропойцы, паршивцы, десница и шуйца,
Сгорели, утопли в потоках Летейских,
Исчезли, как семьи Мстиславских и Шуйских.
Селедочка — слава и гордость стола,
Селедочка в Лету давно уплыла.

Кульчицкие — отец и сын

В те годы было
                           слишком мало праздников,
И всех проказников и безобразников
Сажали на неделю под арест, —
Чтоб не мешали Октябрю и Маю.
Я соболезную, но понимаю:
Они несли не слишком тяжкий крест.

Офицерье, хулиганье,
Империи осколки и рванье,
Все социально чуждые и часть
(Далекая)
                   социально близких,
Означенная в утвержденных списках,
Без разговоров отправлялась в часть.

Кульчицкий-сын
                                 по праздникам шагал
В колоннах пионеров. Присягал
На верность существующему строю.
Отец Кульчицкого — наоборот: сидел
В тюряге, и угрюмел, и седел, —
Супец — на первое, похлебка — на второе.

В четвертый мая день (примерно) и
Девятый — ноября
                                    в кругу семьи
Кульчицкие обычно собирались.
Какой шел между ними разговор?
Тогда не знал, не знаю до сих пор,
О чем в семье Кульчицких препирались.

Отец Кульчицкого был грустен, сед,
В какой-то ветхий казакин одет.
Кавалериста, ротмистра, гвардейца,
Защитника дуэлей, шпор певца
Не мог я разглядеть в чертах отца,
Как ни пытался вдуматься, вглядеться.

Кульчицкий Михаил был крепко сбит,
И странная среда, угрюмый быт
Не вытравила в нем, как ни травила,
Азарт, комсомолятину его,
По сути не задела ничего,
Ни капельки не охладила пыла.

Наверно, яма велика войны!
Ведь уместились в ней отцы, сыны,
Осталось также место внукам, дедам.
Способствуя отечества победам,
Отец — в гестапо и на фронте — сын
Погибли. Больше не было мужчин

В семье Кульчицких… Видно, велика
Россия, потому что на века
Раскинулась.
                         И кто ее охватит?
Да, каждому,
                         покуда он живой,
Хватает русских звезд над головой,
И места
               мертвому
                                 в земле российской хватит.

Судьба детских воздушных шаров

Если срываются с ниток шары,
То ли
От дикой июльской жары,
То ли
От качества ниток плохого,
То ли
От
     вдаль устремленья лихого, —
Все они в тучах не пропадут,
Даже когда в облаках пропадают,
Лопнуть — не лопнут,
Не вовсе растают.
Все они
К летчикам мертвым придут.

Летчикам наших воздушных флотов,
Испепеленным,
Сожженным,
Спаленным,
Детские шарики вместо цветов.
Там, в небесах, собирается пленум,
Форум,
Симпозиум
Разных цветов.
Разных раскрасок и разных сортов.

Там получают летнабы шары,
И бортрадисты,
И бортмеханики:
Все, кто разбился,
Все, кто без паники
Переселился в иные миры.

Все получают по детскому шару,
С ниткой
Оборванною
При нем:
Все, кто не вышел тогда из пожара,
Все, кто ушел,
Полыхая огнем.


* * *

Теперь Освенцим часто снится мне:
Дорога между станцией и лагерем.
Иду, бреду с толпою бедным Лазарем,
А чемодан колотит по спине.

Наверно, что-то я подозревал
И взял удобный, легкий чемоданчик.
Я шел с толпою налегке, как дачник.
Шел и окрестности обозревал.

А люди чемоданы и узлы
Несли с собой,
                            и кофры, и баулы,
Высокие, как горные аулы.
Им были те баулы тяжелы.

Дорога через сон куда длинней,
Чем наяву, и тягостней и длительней.
Как будто не идешь — плывешь по ней,
И каждый взмах все тише и медлительней.

Иду как все: спеша и не спеша,
И не стучит застынувшее сердце.
Давным-давно замерзшая душа
На том шоссе не сможет отогреться.

Нехитрая промышленность дымит
Навстречу нам
                           поганым сладким дымом
И медленным полетом
                                           лебединым
Остатки душ поганый дым томит.

микрорубрики

Ежедневные короткие материалы, которые мы выпускали последние три года

Архив

История

Пушкин и Морзе жили в одно время?! Тест про современников

Угадайте, какие знаменитые люди совпали друг с другом во времени (а какие — нет)

arzamas.academy

Борис Слуцкий. Лучшие стихи Бориса Слуцкого на портале ~ Beesona.Ru

Слуцкий Борис Абрамович (1919 - 1986) - русский советский поэт.

НазваниеТемаДата
После землетрясения
Последнее поколение Стихи о войне
Понятны голоса воды
Разрывы авиабомб напоминают деревья.
Из нагана
Совесть ночью, во время бессонницы
Годы приоткрытия вселенной.
Начинается расчет со Сталиным
Снос
Дома-то высокие! Потолки —
Нелюдские гласы басов Стихи о любви
Прозаики
Вставные казенные зубы
Дети смотрят на нас
Годы приоткрытия вселенной
Березка в Освенциме 1960 г.
Песню крупными буквами пишут
Во-первых, он — твоя судьба
Кельнская яма
Климат не для часов
* * * Стихи о войне 1957 г.
Нам черное солнце светило
У государства есть закон
Памяти товарища Стихи о войне
Реквизит двух столетий
Немка Стихи о войне
Госпиталь Стихи о войне
Двадцатый век
Внешность мышления
Памятник Достоевскому
Не ведают, что творят
Проект Страшного суда
Воссоздать сумею ли, смогу
В углу
Сон
Ожидаемые перемены
Русский спор Стихи о жизни
О прямом взгляде
Совесть
Ценности
Разрывы авиабомб напоминают деревья
Терпенье
Натягивать не станем удила
Трибуна
Старые церкви
Баня Стихи о войне
Физики и лирики 1959 г.
Все ее хвалили, возносили
Пары города
Карандашный набросок
Память 1956 г.
Я судил людей и знаю точно
Трагедии, представленной в провинции
Местность и окрестность
И лучшие, и худшие, и средние —
Подписи под домами 1969 г.
Нарушались правила драки
Песня (Ползет обрубок по асфальту...) Стихи о войне, Песни
Мягко спали и сладко ели
Счастье - это круг И человек
Ленинские нормы демократии —
Человечеству любо храбриться.
История над нами пролилась.
И лучшие, и худшие, и средние
Длинные разговоры Стихи о войне
Ленинские нормы демократии
Под этим небом серым
Посад
Золотую тишину Вселенной
Новые слова
Дома-то высокие! Потолки
Детдомовцы
Дальний Север
Полюс
Деревня, а по сути дела — весь.
Ничего!
Польза похвалы 1967 г.
Определю, едва взгляну: Стихи о войне
История над нами пролилась Стихи о войне
Деревня, а по сути дела — весь
Памятник
Нарушались правила драки.
Причины одной любви Стихи о любви
Теплолюбивый, но морозостойкий Стихи о войне
Уже не любят слушать про войну Стихи о войне
Баллада о догматике Стихи о войне
Моральный износ
Шаг вперед!
Прогресс в средствах массовой информации Стихи о войне
Переплавка проволоки

www.beesona.ru

Борис Слуцкий. Стихи - Православный журнал "Фома"

Борис Абрамович Слуцкий (7 мая 1919, Славянск — 23 февраля 1986, Тула) — русский советский поэт. Борис Слуцкий – один из поэтов Великой Отечественной войны. Он был призван в 1941ом и прошел войну до конца. На фронте был тяжело ранен. Борис Слуцкий награждён орденами (I и II степени) “Отечественной войны”, орденом “Знак Почёта”, орденом “Красной Звезды”; и другими знаками отличия”.

Во время войны известный ныне именно своей военной лирикой поэт почти не писал стихов. Он вернулся к поэзии лишь 1948 ом году.

В 1977 году умерла жена Слуцкого, Татьяна Дашковская. Борис Слуцкий не справился с этим ударом. За три месяца после ее смерти он написал более тысячи стихотворений, в том числе обращённых к жене, — но больше до конца жизни из-под его пера не вышло ни строчки.

 ***

Уже не любят слушать про войну
прошедшую,
и как я ни взгляну
с эстрады в зал,
томятся в зале:
мол, что-нибудь бы новое сказали.

Еще боятся слушать про войну
грядущую,
ее голубизну
небесную,
с грибами убивающего цвета.
Она еще не родила поэта.

Она не закусила удила.
Ее пришествия еще неясны сроки.
Она писателей не родила,
а ныне не рождаются пророки.

 ***

Воссоздать сумею ли, смогу
Образ человека на снегу?
Он лежит, обеими руками
Провод,
два конца его схватив,
Собственной судьбой соединив
Пустоту, молчание, разрыв,
Тишину
Между двумя кусками.

Пулемет над головою бьет,
Слабый снег под гимнастеркой тает…
Только он не встанет, не уйдет,
Провода не бросит, не оставит.

Мат старшин идет через него,
И телефонистку соблазняют…
Больше – ничего.
Он лежит.
Он ничего не знает.

Знает! Бьет, что колокол, озноб,
Судорога мучает и корчит.
Снова он застыл, как сноп, как гроб.
Встать не хочет.

Дотерпеть бы! Лишь бы долежать!..
Дотерпел! Дождался! Долежался!
В роты боевой приказ добрался.
Можно умирать – или вставать.

 

Фунт хлеба

Сколько стоит фунт лиха?
Столько, сколько фунт хлеба,
Если голод бродит тихо
Сзади, спереди, справа, слева.

Лихо не разобьешь на граммы –
Меньше фунта его не бывает.
Лезет в окна, давит рамы,
Словно речка весной, прибывает.

Ели стебли, грызли корни,
Были рады крапиве с калиной.
Кони, славные наши кони
Нам казались ходячей кониной.

Эти месяцы пораженья,
Дни, когда теснили и били,
Нам крестьянское уваженье
К всякой крошке хлеба привили.

 

 ***

Шаг вперед!
Кому нынче приказывают: «Шаг вперед!»
Чья берет?
И кто это потом разберет?
То ли ищут нефтяников
в нашем пехотном полку,
чтоб послать их в Баку
восстанавливать это Баку?
То ли ищут калмыков,
чтоб их по пустыням размыкав,
удалить из полка
этих самых неверных калмыков?
То ли ищут охотника,
чтобы добыть «языка»?
Это можно —
задача хотя нелегка.
То ли атомщик Скобельцын
присылает свои самолеты,
чтоб студентов физфаков
забрать из пехоты?
То ли то, то ли это,
то ли так, то ли вовсе не так,
но стоит на ребре
и качается медный пятак.
Что пятак? Медный грош.
Если скажут «Даешь!», то даешь.
И пока: «Шаг вперед!»—
отдается в ушах,
мы шагаем вперед.
Мы бестрепетно делаем шаг.

 

***

О. Ф. Берггольц

Все слабели, бабы – не слабели,-
В глад и мор, войну и суховей
Молча колыхали колыбели,
Сберегая наших сыновей.

Бабы были лучше, были чище
И не предали девичьих снов
Ради хлеба, ради этой пищи,
Ради орденов или обнов,-

С женотделов и до ранней старости
Через все страдания земли
На плечах, согбенных от усталости,
Красные косынки пронесли.

1957

Длинные разговоры

Ночной вагон задымленный,
Где спать не удавалось,
И год,
войною вздыбленный,
И голос: “Эй, товарищ!
Хотите покурить?
Давайте говорить!”
(С большими орденами,
С гвардейскими усами.)
– Я сам отсюда родом,
А вы откуда сами?
Я третий год женатый.
А дети у вас есть?-
И капитан усатый
Желает рядом сесть.
– Усы-то у вас длинные,
А лет, наверно, мало.-
И вот пошли былинные
Рассказы и обманы.
Мы не корысти ради
При случае приврем.
Мы просто очень рады
Поговорить про фронт.
– А что нам врать, товарищ,
Зачем нам прибавлять?
Что мы на фронте не были,
Что раны не болят?
Болят они и ноют,
Мешают спать и жить.
И нынче беспокоят.
Давайте говорить.-
Вагон совсем холодный
И век совсем железный,
Табачный воздух плотный,
А говорят – полезный.
Мы едем и беседуем –
Спать не даем соседям.
Товарищ мой негордый,
Обычный, рядовой.
Зато четыре года
Служил на передовой.
Ни разу он, бедняга,
В Москве не побывал,
Зато четыре года
На фронте воевал.
Вот так мы говорили
До самого утра,
Пока не объявили,
Что выходить пора.
 

Ценности

Ценности сорок первого года:
я не желаю, чтобы льгота,
я не хочу, чтобы броня
распространялась на меня.

Ценности сорок пятого года:
я не хочу козырять ему.
Я не хочу козырять никому.

Ценности шестьдесят пятого года:
дело не сделается само.
Дайте мне подписать письмо.

Ценности нынешнего дня:
уценяйтесь, переоценяйтесь,
реформируйтесь, деформируйтесь,
пародируйте, деградируйте,
но без меня, без меня, без меня.

 

***

Воспитан в духе жадной простоты
с её необходимостью железной
я трачу на съедобное, полезное,
а Таня любит покупать цветы. ..

………………………………………………………..

Вдруг тень её мелькает на стене.
Вдруг на столе горячий светик вспыхнет.
И что-то засветилося во мне:
цветок, цветок, цветок пришёл ко мне-
на малое великое подвигнет.

В углу

Мозги надежно пропахали,
потом примяли тяжело,
и от безбожной пропаганды
в душе и пусто и светло.

А Бог, любивший цвет, и пенье,
и музыку, и аромат,
в углу, набравшийся терпенья,
глядит, как храм его громят.

 

***

Дома-то высокие! Потолки —
низкие.
Глядеть красиво, а проживать
скучно
в таких одинаковых, как пятаки,
комнатах,
как будто резинку всю жизнь жевать,
Господи!

Когда-то я ночевал во дворце.
Холодно
в огромной, похожей на тронный зал
комнате,
зато потолок, как будто в конце
космоса.
Он вдаль уходил, в небеса ускользал,
Господи!

В понятье свободы входит простор,
количество
воздушных кубов, что лично тебе
положены,
чтоб, даже если ты руки простер,
вытянул,
не к потолку прикоснулся — к судьбе,
Господи!
Старые церкви

Полутьма и поля, в горизонты оправленные,
широки как моря.
Усеченные и обезглавленные
церкви
бросили там якоря.

Эти склады и клубы прекрасно стоят,
занимая холмы и нагорья,
привлекая любой изучающий взгляд
на несчастье себе и на горе.

Им народная вера вручала места,
и народного также
неверья
не смягчила орлиная их красота.
Ощипали безжалостно перья.

Перерубленные
почти пополам,
небеса до сих пор поднимают,
и плывет этот флот
по лугам, по полям,
все холмы, как и встарь, занимает.

Полуночь, но до полночи — далеко.
Полусумрак, но мрак только начат.
И старинные церкви стоят высоко.
До сих пор что-то значат.

 

 

Польза похвалы

Я отзывчив на одобрения,
как отзывчивы на удобрения
полосы нечерноземной
неприкаянные поля:
возвращает сторицей зерна
та, удобренная, земля.

А на ругань я не отзывчив,
только молча жую усы,
и со мной совершенно согласны
пашни этой же полосы.

Нет, не криком, не оскорблением –
громыхай хоть, как майский гром,
дело делают одобрением,
одобрением и добром.

 

1967

 

 

Дальний Север

Из поселка выскоблили лагерное.
Проволоку сняли. Унесли.
Жизнь обыкновенную и правильную,
как проводку, провели.

Подключили городок к свободе,
выключенной много лет назад,
к зауряд-работе и заботе
без обид, мучений и надсад.

Кошки завелись в полярном городе.
Разбирают по домам котят.
Битые, колоченые, поротые
вспоминать плохое не хотят.

Только ежели сверх нормы выпьют,
и притом в кругу друзей —
вспомнят сразу, словно пробку выбьют
из бутылки с памятью своей.

 

***

Деревня, а по сути дела — весь.
История не проходила здесь.
Не то двадцатый век, не то двадцатый
до Рождества Христова, и стрельчатый
готический седой сосновый бор
гудит с тех пор и до сих пор.

Не то двадцатый век, не то второй.
Забытая старинною игрой
в историю
извечная избенка
и тихий безнадежный плач ребенка.
Земля и небо. Между — человек.
Деталей нет. Невесть который век.

 

***

Не ведают, что творят,
но говорят, говорят.
Не понимают, что делают,
но все-таки бегают, бегают.

Бессмысленное толчение
в ступе — воды,
и все это в течение
большой беды!

Быть может, век спустя
интеллигентный гот,
образованный гунн
прочтет и скажет: пустяк!
Какой неудачный год!
Какой бессмысленный гул!

О чем болтали!
Как чувства мелки!
Уже летали
летающие тарелки!

 

***

— До чего же они наладили быт!
Как им только не надоест!
Те, кто много пьет,
те, кто мягко спит,
те, кто сладко ест.

Присмотрюсь,
обдумаю
и пойму,
что в обмен пришлось принести
право выбирать самому
направления
и пути.
Право выбора —
право на ответ
собственный
на вопрос любой:
если можешь, «да»,
если хочешь, «нет»,—
право встать над своей судьбой.

Это самое правильное из всех
право — на непочтительный смех
и на то, что если все смирно стоят,
вольно стать,
а также на то,
чтобы вслух сказать,
то, что все таят,
кутаясь от дрожи в пальто.

Я не знаю, прав я
или не прав,
но пока на плечах голова,
выбираю это право из прав
всех!
Меняю на все права.

 

Физики и лирики

Что-то физики в почете.
Что-то лирики в загоне.
Дело не в сухом расчете,
дело в мировом законе.
Значит, что-то не раскрыли
мы, что следовало нам бы!
Значит, слабенькие крылья –
наши сладенькие ямбы,
и в пегасовом полете
не взлетают наши кони…
То-то физики в почете,
то-то лирики в загоне.
Это самоочевидно.
Спорить просто бесполезно.
Так что даже не обидно,
а скорее интересно
наблюдать, как, словно пена,
опадают наши рифмы
и величие степенно
отступает в логарифмы.

1959

 

***

Счастье – это круг. И человек
Медленно, как часовая стрелка,
Движется к концу, то есть к началу,
Движется по кругу, то есть в детство,
В розовую лысину младенца,
В резвую дошкольную проворность,
В доброту, веселость, даже глупость.

А несчастье – это острый угол.
Часовая стрелка – стоп на месте!
А минутная – спеши сомкнуться,
Загоняя человека в угол.

Вместо поздней лысины несчастье
Выбирает ранние седины
И тихонько ковыряет дырки
В поясе – одну, другую,
Третью, ничего не ожидая,
Зная все.
Несчастье – это знанье.

 

***

И лучшие, и худшие, и средние —
И лучшие, и худшие, и средние —
весь корпус человечества, объем —
имели осязание и зрение,
владели слухом и чутьем.
Одни и те же слышали сигналы,
одну и ту же чуяли беду.
Так неужели чувства им солгали,
заставили сплясать под ту дуду?

Нет, взгляд был верен, слух был точен,
век в знании и рвении возрос,
и человек был весь сосредоточен
на том, чтоб главный разрешить вопрос.

Нет, воли, кроме доброй, вовсе не было,
предупреждений вой ревел в ушах.
Но, не спуская взоры с неба,
мир все же в бездну свой направил шаг.

 

***

Потребности, гордые, словно лебеди,
парящие в голубой невесомости,
потребности в ужасающей степени
опередили способности.

Желанья желали всё и сразу.
Стремленья стремились прямо вверх.
Они считали пошлостью фразу
«Слаб человек!».
Поскольку был лишь один карман
и не было второго кармана,
бросавшимся к казенным кормам
казалось, что мало.

А надо было жить по совести.
Старинный способ надежен и прост.
Тогда бы потребности и способности
не наступали б друг другу на хвост.

 

Прогресс в средствах массовой информации

Тарелка сменилась коробкой.
Тоскливый радиовой
сменился беседой неробкой,
толковой беседой живой.

О чем нам толкуют толково
те, видящие далеко,
какие интриги и ковы
изобличают легко,

о чем, положив на колени
ладонь с обручальным кольцом,
они рассуждают без лени,
зачин согласуя с концом?
Они и умны и речисты.
Толкуют они от души.
Сменившие их хоккеисты
не менее их хороши.

Пожалуй, еще интересней
футбол, но изящней — балет
и с новой пришедшие песней
певица и музыковед.

Тарелка того не умела.
Бесхитростна или проста,
ревела она и шумела:
близ пункта взята высота.
Ее очарованный громом,
стоять перед ней был готов,
внимая названьям знакомым
отбитых вчера городов.

Вы раньше звучали угрюмо,
когда вас сдавали врагу,
а нынче ни хрипа, ни шума
заметить никак не могу.

Одни лишь названья рокочут.
Поют городов имена.
Отечественная война
вернуть все отечество хочет.

 

***

История над нами пролилась.
Я под ее ревущим ливнем вымок.
Я перенес размах ее и вымах.
Я ощутил торжественную власть.

Эпоха разражалась надо мной,
как ливень над притихшею долиной,
то справедливой длительной войной,
а то несправедливостью недлинной.

Хотел наш возраст или не хотел,
наш век учел, учил, и мчал, и мучил
громаду наших душ и тел,
да, наших душ, не просто косных чучел.

В какую ткань вплеталась наша нить,
в каких громах звучала наша нота,
теперь все это просто объяснить:
судьба – ее порывы и длинноты.

Клеймом судьбы помечены столбцы
анкет, что мы поспешно заполняли.
Судьба вцепилась, словно дуб, корнями
в начала, середины и концы.

foma.ru

Борис Слуцкий

Обнажённые – до степени прозы – строчки стихов заострённо-точно ранят самое сердце, пронзая его и не давая душе покоя. Жёсткие формулы порой давят на совесть читателя, выделяя из неё кровавый сок раскаянья:

 

Мелкие пожизненные хлопоты

по добыче славы и деньжат

к жизненному опыту

не принадлежат.

………………………………………

Маска Бетховена и бюст Вольтера –

Две непохожих на вас головы.

И переполнена вся квартира,

Так что в ней делаете вы?

 

Призыв: обязаны жить по-другому – дан без словесного камуфляжа. Сухая соль стихов нигде не тронута водой надуманных переживаний и разнообразных сантиментов. И то, что вы можете заплакать над «Лошадьми в океане» – говорит скорее о слабости вашего душевного устройства, нежели об облегчённой слезливости стихов. Стигмат сострадания выжжен в сердце – да; но вне слёз – достаточно работы над собой.

Сухой – религиозный без религиозности, пророческий – огонь палил сердце Слуцкого.

                                                           

Александр Балтин

 

Из книги судеб.

 

Борис Абрамович Слуцкий

(7 мая 1919, Славянск – 22 февраля 1986, Тула) – русский советский поэт.

 

Учился в Московском юридическом институте (1937–1941) и одновременно в Литературном институте имени Горького (окончил в 1941-м). В 1941 году опубликовал первые стихи. Участник Великой Отечественной войны. С июня 1941-го – рядовой 60-й стрелковой бригады. С осени 1942-го – инструктор, с апреля 1943-го старший инструктор политотдела 57-й дивизии. На фронте был тяжело ранен. Уволен из армии в 1946-м в звании майора.

Член Союза писателей СССР с 1957-го.

Первая книга стихов – «Память» (1957). Автор поэтических сборников «Время» (1959), «Сегодня и вчера» (1961), «Работа» (1964), «Современные истории» (1969), «Годовая стрелка» (1971), «Доброта дня» (1973), переводов из мировой поэзии.

Одно из первых публичных выступлений Бориса Слуцкого перед большой аудиторией состоялось в Центральном лектории Харькова в 1960 году. Организатором этого выступления был друг поэта, харьковский литературовед Л.Я. Лившиц.

Вместе с несколькими другими «знаковыми» поэтами шестидесятых годов снят в фильме Марлена Хуциева «Застава Ильича» («Мне двадцать лет») – эпизод «Вечер в Политехническом музее». Значительная часть наследия Слуцкого – как его неподцензурных стихов, так и мемуарной прозы – была опубликована в СССР лишь после 1987.

В формальном отношении Слуцкий стремится к синтаксически очень простой, приближающейся к прозе, структуре стиха и к естественному языку, обогащённому историческими элементами и бытовизмами. Он постоянно прибегает к приёму, возникающему от столкновения одинаково звучащих слов с разным значением – вплоть до рифмовки слов с одинаковыми корнями. Слуцкий пользуется повторами и ассонансами для членения стихов, частью состоящих из предложений, охватывающих целую строфу, частью – из лаконично сжатых строк, как правило, ориентированных на прозу.

Борис Слуцкий имеет неоднозначную репутацию в литературных кругах. Многие современники и коллеги не смогли простить ему выступления против Бориса Пастернака на собрании Союза писателей СССР 31 октября 1958 года, на котором Пастернак был исключён из рядов союза. Слуцкий осудил публикацию романа «Доктор Живаго» на Западе.

Друзья поэта считают, что он тяжело переживал свой поступок и до конца своих дней так и не простил себя. В своей статье «Четыре судьбы» Револьд Банчуков утверждает, что «позднее Слуцкий скажет В. Кардину, не оправдывая себя: “Сработал механизм партийной дисциплины”».

Собственной семьёй Слуцкий обзавёлся уже в зрелые годы. Его жена, Татьяна Дашковская, тяжело заболела и в 1977-м году умерла. Для Слуцкого это стало настоящим ударом судьбы…

Борис Слуцкий скончался 23 февраля 1986 года. Он похоронен на Пятницком кладбище в Москве.

 

Первоисточник: Википедия

 

* * *

 

– Не определите ли вы, хотя бы приблизительно, вашу главную цель как поэта?

– Выговориться.

 

Ответ Бориса Слуцкого

на вопрос журналиста газеты «Молодёжь Грузии», 08.06.1967

 

Поэзия и наука – это разные миры…

Разговорный, живой язык – это литературный язык. Вечер в салоне Анны Павловны Шерер, записанный на магнитофон, не был бы похож на рассказ Толстого. Диалоги чеховских пьес – не стенограмма. Однако литературный язык идёт вслед за живым языком, постоянно пополняясь, обогащаясь за счёт первого.

Вся история русской поэзии – есть история ввода в поэтический язык житейской прозы, разговорного языка.

Это очень хорошо понимает Борис Слуцкий, настойчиво и сознательно вводящий в стихи элементы разговорной речи.

Однако вовсе не всякую разговорную речь нужно вводить в стихи. Разговорный язык перенасыщен всевозможными бесполезными словами, вроде – «значит», «конечно», «очень даже», «понимаешь», «вот», «стало быть». Если бы о каждом из нас можно было сказать: «говорит, как пишет», – насколько красочней, полновесней, ярче звучала бы наша речь, испорченная всякими «понимаешь».

«Говорит, как пишет» – это сказал Грибоедов. Писание – процесс физиологически гораздо более сложный, чем речь, живое слово. «Говорит, как пишет» – значит, говорит с отбором слов, экономно и веско. Это – противоположно словесной неряшливости, болтовне.

Борис Слуцкий не присматривается к тем словам разговорного уличного языка, которые он вводит в стихи.

 

Что-то физики в почёте,

Что-то лирики в загоне.

Дело не в сухом расчёте.

…………………………

Это самоочевидно.

Спорить просто бесполезно

Так что – даже не обидно,

А скорее интересно.

…………………………

 

Это – ввод в стихотворную речь словесной шелухи – не больше. Думается, что это – неправильная дорога, ошибочный путь.

Не всякая разговорная речь годится для закрепления её в литературном слове.

Стихотворению «Физики и лирики» неожиданно придано в нашей литературной прессе значение некоей поэтической декларации принципиального характера. В этом случае можно было бы подумать, что Слуцкий не понимает природы своего ремесла. Величайшие открытия Ньютона не вызвали паники на поэтическом Олимпе того времени и не должны были вызвать. Поэзия и наука – это разные миры и разные дороги у поэтов и ученых. Человеческие сердца остались прежними – их так же трудно завоевать, как и во времена Шекспира. Надо написать хорошие стихи, настоящие стихи, лучше Кольцовских стихов о сивке.

 

Ну, тащится, сивка,

Пашней, десятиной.

Выбелим железо

О сырую землю… 

 

Не просто написать строки лучше этих, хотя их «техническая отсталость» – в любом смысле вне всякого сомнения. Думается, что создатели космических ракет воспитывались вот такими технически отсталыми стихами – стихами Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Баратынского, Кольцова.

Наука не угрожает поэзии и никогда не угрожала… Поэзия и наука не бегают наперегонки. Трагедии Шекспира не превзойдены и через четыреста лет.

«Физики и лирики», конечно, не декларация. Стихотворение сказано в шутку, не всерьёз.

 

Варлам Шаламов

 

Из записных книжек, 1960-е годы

 

«Раскопайте мои тетради, расшифруйте дневники…»

…Нашим соседом по квартире несколько лет был Борис Слуцкий. Не он напросился к нам, мы к нему напросились: он был холостяк. И когда в Союзе писателей распределяли квартиры, к нему выстроилась очередь, мы в ней были пятыми по счету. Но тем, четвёрым, дали отдельные квартиры, и вот мы – соседи, я об этом писал однажды.

В быту он был совершенно беспомощен. Рассказывать об этом все равно что рассказывать серию анекдотов. Обычно часа два-три с утра он переводил стихи, с каких языков – не суть важно, переводил по подстрочнику: это был заработок, на это он жил, как многие поэты в то время.

Так вот, с утра, как обычно, переводит Слуцкий стихи. Сижу и я в своей комнате, работаю. Вдруг – взрыв на кухне, звон металла. Что такое? Оказалось, Боря решил почистить ботинки, куда-то он собрался, но вакса, долго не востребованная, засохла. Чтоб растопить её, он зажег газ, поставил банку на огонь, а сам тем временем продолжал переводить стихи, и мысль его далеко витала. Жестяная банка грелась, накалялась, да и взорвалась, на потолке остался чёрный след. Хорошо, хоть дверь была закрыта, сквозь стекло в двери мы увидели, как по всей кухне крупными хлопьями оседает жирный чёрный снег.

Переводы его печатали, а его поэзию печатать не стремились. Ну кто из тогдашних редакторов, при тогдашней цензуре посмел бы напечатать вот это:

 

А мой хозяин не любил меня.
Не знал меня, не слышал и не видел,
но всё-таки боялся как огня
и сумрачно, угрюмо ненавидел.

Когда пред ним я голову склонял
ему казалось, я улыбку прячу.
Когда меня он плакать заставлял

ему казалось, я притворно плачу.

А я всю жизнь работал на него,
ложился поздно, поднимался рано,
любил его и за него был ранен.
Но мне не помогало ничего.

А я всю жизнь возил его портрет,
в землянке вешал и в палатке вешал,
смотрел, смотрел, не уставал смотреть.
И с каждым годом мне всё реже, реже
обидною казалась нелюбовь.
И ныне настроенья мне не губит
тот явный факт, что испокон веков
таких, как я, 

                  хозяева не любят.

 

Гадать не нужно, о каком хозяине речь. И хотя времена были уже хрущёвские, но не забудем, как Хрущёв сказал во гневе: во всем я – ленинец, а в отношении к искусству – сталинец. Это теперь мы убедились, что и Ленин, и Сталин «в отношении к искусству» близнецы-братья с той лишь разницей, что один, как утверждали, любил слушать «Аппассионату», другой – «Сулико». Но тогда ещё были иллюзии. Стихи Слуцкого ходили по Москве, но напечатать... Голову могли оторвать за это, партбилет отнять, а уж кресло из-под зада редактора наверняка бы выдернули. Или вот такие стихи:

 

Евреи хлеба не сеют,

Евреи в лавках торгуют,

Евреи раньше лысеют,

Евреи больше воруют.

Евреи – люди лихие,

Они солдаты плохие:

Иван воюет в окопе,

Абрам торгует в рабкопе.

Я это слышал с детства,

Скоро совсем постарею,

Но всё никуда не деться

От крика: «Евреи, евреи!»

Не торговавши ни разу,

Не воровавши ни разу,

Ношу в себе, как заразу,

Проклятую эту расу.

Пуля меня миновала,

Чтоб говорилось нелживо:

«Евреев не убивало!

Все воротились живы!»

 

Он был ранен, контужен, демобилизован в чине майора. Война кончилась, но контузия долго не отпускала его: страшные головные боли, две трепанации черепа он перенёс после войны. «Эти года, послевоенные, вспоминаются серой, нерасчленённой массой, – писал он. – Точнее, двумя комками. 1946–1948, когда я лежал в госпиталях или дома на диване, и 1948–1953, когда я постепенно оживал. Сначала я был инвалидом Отечественной войны. Потом был непечатающимся поэтом. Очень разные положения. Рубеж: осень 1948 года, когда путем полного напряжения я за месяц сочинил четыре стихотворных строки, рифмованных».

Да, хозяин не любил его. И хозяева поменьше и ещё поменьше... Но если б только хозяева от мала до велика на всех ступенях этой длинной лестницы, а то ведь братья-поэты, они в первую очередь не прощали ему таланта. Бездарные люди таланта не прощают. Помните, у Блока: «Здесь жили поэты, и каждый встречал другого надменной улыбкой». Стихи Слуцкого ходили по Москве, но в Союз писателей приняли его не сразу, в два захода. Не случайно говорилось, что в литературу он вошёл раньше, чем в Союз писателей. Впрочем, так и должно бы быть. Если б так было!

А тут ещё такое обстоятельство: Илья Эренбург написал статью: «О стихах Бориса Слуцкого». Да не вглухую, как хвалят бездарей, хвалят, а процитировать нечего. Он приводил строки его стихов, в том числе – ненапечатанных. Можно представить себе, сколько сразу прибавилось доброжелателей. И это после «дела врачей», после длительной борьбы с так называемыми космополитами, а в том и в другом деле – почти сплошь еврейские фамилии. В городе Горьком, не помню уж кого, но совсем не «космополита» зачислили по злому умыслу в космополиты, он оправдывался стихами: «Бываю раз в неделю сытым, / Хожу не стрижен и не брит, / Зовут меня космополитом, / Какой же я космополит?» После длительной промывки мозгов, после того как настроение общества соответственно было подогрето, сидеть бы им всем тихо, так нет же, Эренбург выдвигает и не кого-нибудь, а – заметьте – Слуцкого! Ну?

По пальцам можно перечесть, кто из писателей в годы войны сделал столько, сколько сделал Эренбург, не случайно Гитлер много назначил за его голову. Но война кончилась, пошли в писательской среде свои сборы-разборы, если б могли, расклевали бы Эренбурга живьём. Но видит око, да зуб неймёт: было известно, к нему хозяин благоволит. А ведь, как писал Слуцкий, «Мы все ходили под богом. / У бога под самым боком. / Он жил не в небесной дали, / Его иногда видали. / Живого. На мавзолее. / Он был умнее и злее / Того – иного, другого...»

Не могу вспомнить, чтобы Боря когда-либо улыбался, шутил. Может быть, где-то в компании, но всё-таки мы жили рядом не один год, а смеха его я не слышал. Впрочем, один раз он пошутил, помню. Было это под Новый год, мы принесли ёлку, холодную с мороза, поставили на кухне оттаивать, и наш тогда ещё двухгодовалый сын, увидев, начал вдруг ходить вокруг неё, приседая, и запел: «В лесу родилась ёлочка...» Он рано начал говорить, а слух у него абсолютный. Тут как раз вышел из своей комнаты Боря Слуцкий , увидел, наставил на него строго указательный палец: «Ты – заяц, а я – нет!» И Мишутка, испугавшись: «Сам ты заяц...»

Не то чтоб лицо у него было хмурое или расстроенное, но, как правило, напряжено, а профиль чеканный: высокий, немного покатый лоб, надбровье, нос, усы, подбородок, намечавшийся под ним второй подбородок – медаль можно было чеканить, я говорю это серьёзно.

 

<…>

От «...Любил его. И за него был ранен... Возил с собой его портрет. / В землянке вешал и в палатке вешал..» до «И ныне настроенья мне не губит / Тот явный факт, что испокон веков / Таких, как я, хозяева не любят» Слуцкий прошёл огромный путь. Все мы этот путь прошли. И хоть портрета его я не возил с собой, но кто из нас, молодых, в то время не отдал бы за него своей жизни. В закупоренной банке да под тоталитарным прессом не только любящих, но и слепых молодых фанатиков воспитать легко. Не пережив, не испытав на себе, этого не понять.

Сейчас пишут и говорят, что такова уж особенность России, российской истории: самых жестоких тиранов всегда боготворили, например – Ивана Грозного, Сталина. Ну, а в Германии сколько лет потребовалось, чтобы Гитлер стал превыше Б-га? Восемь? Или всего четыре? А Мао? Про мусульманские страны уж не говорю. Пожалуй, тут не об особенностях России речь, а о природе человечества.

В ту пору, когда мы с Борисом Слуцким жили по-соседски, крушения идеалов в нём ещё не произошло, оно происходило. И политрук ещё жив был в нём. Он ведь в конце войны работал в политотделе 57-й армии. В автобиографии он писал о себе, считал нужным это написать: «Был во многих сражениях и во многих странах. Писал листовки для войск противника, доклады о политическом положении в Болгарии, Венгрии, Австрии, Румынии для командования. Написал даже две книги для служебного пользования о Югославии и о юго-западной Венгрии. Писал текст первой политической шифровки “Политическое положение в Белграде”... В конце войны участвовал в формировании властей и демократических партий в Венгрии и Австрии. Формировал первое демократическое правительство в Штирии (Южная Австрия)».

Жажда деятельности была в нём ощутима. Если бы руководство Союза писателей и те отделы ЦК, которые руководили сверху, если бы они чуть лучше соображали, Слуцкому надо было дать в Союзе писателей руководящую должность. И он бы, думаю, руководил непреклонно. Но, в отличие от всех от них, кто рвался к власти, к должностям и сидел на них, как на троне, он бы делал это не за ордена, не ради получения благ и выгод, а бескорыстно. Он был умён, временами даже мудр, но он всё ещё был человеком идеи и, сам того не замечая, играл бы роль в чуждом ему спектакле. Это потом, потом, когда свергнут Хрущёва, он одним из первых поймёт, какие настают времена. И напишет:

 

Устал тот ветер, что листал

Страницы мировой истории.

Какой-то перерыв настал,

Словно антракт в консерватории.

Мелодий – нет. Гармоний – нет.

Все устремляются в буфет.

 

Теперь эти годы называют застоем, но немало наших сограждан и ныне считают их лучшими годами своей жизни. Не казнили, как при Сталине, чиновный люд обрёл устойчивость, пайки, вторая зарплата в конвертах, за которую даже партвзносы платить не надо. А что кого-то судят, ссылают, кого-то упрятали в психушку, так ведь не нас. У нас, как потешал тогда публику Райкин, есть всё, но не для всех. И сами над собой охотно смеялись. Зато пенсия была 132 рубля.

Впрочем, уже и сейчас многие хотят немногого: чуть бы пенсия и зарплата побольше, чтоб жить было можно, и – хватит, устали от потрясений, целый век трясло, да как трясло! А назовут ли это в дальнейшем застоем или ещё что-то похлеще придумают – без разницы, как теперь принято говорить.

Вот читаю стихи Слуцкого, он, конечно, любил людей и писал о людях проникновенно. Но живые, не обобщённые люди, они в живой жизни создают массу неудобств…

Мы ждали дочку, Боря заметил, а не заметить было уже невозможно, и, наставив на меня указательный палец, как ствол пистолета, спросил:

– Этот ребенок случайный или запланированный?..

В общей нашей квартире и телефон был общий. Снимешь трубку, Боря разговаривает, вроде бы, ты его торопишь. Мы говорим, он снимает трубку и раз, и два, чувствуешь себя, как в телефоне-автомате, когда тебе стучат монеткой в стекло. Теперь, когда столько мобильников звенит в Москве повсюду, боюсь, многим не понять, в чём, собственно, проблема. Поставили бы себе второй телефон. Но это был конец пятидесятых, и, если ты не руководящее должностное лицо, если у тебя нет обширных связей или ты не хочешь ходить и клянчить, ходить и клянчить, взятку подсунуть, жди. Да ведь и сейчас, сорок с лишним лет спустя, в России очередь на установку телефона – 6 миллионов человек. Короче говоря, мы поставили в передней самодельный переключатель: кому надо говорить, переключает на себя. Но дети имеют то свойство, что иногда они болеют, да и тёща моя была уже немолода, страдала гипертонией. Не помню, для кого, но потребовалось вызвать неотложку, как всегда в таких случаях, – срочно. А телефон занят, тут уж само просится на язык: «вечно занят телефон». Я постучал в дверь:

– Боря, мне надо вызвать неотложку!

Он встрепенулся, метнул в меня взгляд, поднятая рука его задрожала в воздухе: не прерывать, разговор идёт о высшем. Уж не с Г-сподом ли Б-гом по прямому проводу? И вызывал я неотложку из телефона-автомата на улице, благо, автомат был недалеко. Если бы в тот момент от него требовалось подвиг совершить, он бы совершил, не колеблясь, но от мелочей жизни он был далёк. Он был закоренелый холостяк, а тут – семья.

Помню, привезли мы Шурочку из роддома, пришли родственники смотреть её, а она спит в коляске. Вся, как булочка белая, щёчки розовые, реснички уже тёмные. И всего-то спит. А – радость. Ну как это объяснишь? И что объяснять? Тут всё наоборот: чем трудней дались дети, чем больше с ними пережито, тем они дороже.

Однако закоренелым холостяком он был до тех пор, пока не появилась Таня, высокая, интересная, с характером. И Боре, и нам стало ясно: надо разъезжаться. Но как? В те времена купить квартиру было невозможно, да и денег таких не было ни у нас, ни у него. Построить в кооперативе? Но это надо ждать годы. Оставалось одно: меняться. У тещи моей была комната, у нас две комнаты, у Бори с Таней по комнате. Вскоре мы нашли квартиру, прочли объявление, приклеенное на водосточной трубе. И всё бы хорошо: и нам подходило, и тем понравилось, но...

– А где тут у вас сушить валенки?

Живые люди, строители, работа у них такая, не высушишь валенки, как на целый день на мороз идти? Но мы представили себе в этой ситуации Борю... Ведь это не он к нам, мы напросились к нему в соседи. Сказали ему всё как есть. Он думал несколько дней и наконец сформулировал нам условия. Главных условий было пять. Чтобы комната, куда он переедет, была не меньше той, в которой он живёт, – это раз. Чтоб была она в этом районе и даже где-нибудь поблизости, – два. Чтобы, как в нашем доме, была там финская кухня, – три. Чтобы квартира, куда он въедет, была двухкомнатная, – четыре. Чтобы во второй комнате жили мать и дочь, но дочь такого возраста, когда опасность, что она выйдет замуж, уже исключена. Это, пятое, условие было практически невыполнимо.

Вы не поверите, но немыслимый этот обмен состоялся. Случайно и тоже на водосточной трубе прочли мы объявление. Всё сходилось. На Университетском проспекте, то есть – рядом, в доме с такой же финской кухней, в двухкомнатной квартире жили мать и перезрелая дочь. Незамужняя! Мать говорила про неё: она пробует. А в другой комнате немолодая наркоманка жила с молодым парнем. Огромная доплата, и она согласилась переехать в комнату моей тёщи, кстати сказать, та комната была и больше, и лучше, но – в другом районе.

Когда этот первичный обмен состоялся, Боря пришел, осмотрел всё, сказал сделать раздвигающуюся решётку на балконную дверь и – ещё ряд усовершенствований. И был перевезён. Соседки, мать и незамужняя дочь, нарадоваться не могли: холостяк, это ж счастье какое! За ним и ухаживали, и убирали у него, и готовили. Только радость их была не столь долгой: Боря и Таня съехались в квартиру на улице Левитана.

Много лет спустя, когда наша дочка Шура уже не в коляске лежала, а закончила первый курс института, мы на студенческие каникулы поехали в Малеевку вчетвером: дети и мы с Эллой. Там в это время жили Слуцкие. Таня была плоха, от столовой до своей комнаты доходила в два приёма, по дороге сядет на диванчик, вяжет, набирается сил. Лицо пергаментное, глаза темней стали на этом бескровном лице. Но такие же, как прежде, прекрасные пышные волосы, страшно подумать – мёртвые волосы. Её лечили, посылали лечиться в Париж, но и тамошние врачи ничего сделать не смогли: рак лимфатических желез.

А зима стояла снежная, солнечная, мороз небольшой, градусов 10, ели в снегу, иней по утрам на лыжне. Возвращаемся с лыжной прогулки надышавшиеся, стоит у крыльца машина «скорой помощи». Я счищал снег с лыж, вдруг вижу – бежит Боря Слуцкий в расстёгнутой шубе, без шапки, ветерок был, и редкие волосы на его голове, казалось, стоят дыбом. Никогда не забуду, как он метался, совсем потерявшийся, да только никто уже и ничем не мог помочь.

В последовавшие три месяца после смерти Тани он написал книгу стихов, он продолжал говорить с ней, сказал в них то, что, может быть, не сказал ей при жизни. Злые языки утверждали: конечно, это она женила его на себе. А он писал:

 

Каждое утро вставал и радовался,

как ты добра, как хороша,

как в небольшом достижимом радиусе

дышит твоя душа.

Ночью по нескольку раз

прислушивался:

спишь ли, читаешь ли, сносишь ли

боль?

Не было в длинной жизни лучшего,

чем эти жалость, страх, любовь.

Чем только мог, с судьбой

рассчитывался,

лишь бы не гас язычок огня,

лишь бы еще оставался и числился,

лился, как прежде, твой свет на меня.

 

Куда девался рубленый, временами просто командный стих Слуцкого? Таня открыла ему то, чего он и сам в себе не знал. А поначалу всё было так житейски просто: за полночь он захлопывал за ней дверь и даже не шёл провожать к метро.

 

<…> 

Успел ли сказать всё, что хотел и мог? Или только то, что успел? Дальше – пустота. Эта контузия оказалась тяжелей той, фронтовой. Лежал в больницах, дома в пустой квартире. Депрессия. Не написал больше ни строчки. Ему звонили друзья, хотели прийти. Он отвечал: «Не к кому приходить».

Избавление от мук настало в феврале 1986 года. Последняя его просьба: «Умоляю вас, / Христа ради, / с выбросом просящей руки, / раскопайте мои тетради, / расшифруйте дневники». Раскопал, расшифровал, собрал Юрий Болдырев. Иногда подвижнически собирал по строчке...

 

Трёхтомник Бориса Слуцкого вышел посмертно, при жизни он этого не удостоился.

 

Григорий Бакланов

 

Фрагменты из воспоминаний «Мой сосед Борис Слуцкий»

 

Предисловие к заветной, но посмертной книге

В конце 50-х годов Борис Слуцкий написал и опубликовал в журнале «Знамя» стихотворение «Я учитель школы для взрослых...» В нём была следующая строфа: Даже если стихи слагаю, / Всё равно – всегда между строк / – Я историю излагаю, / Только самый последний кусок…

И действительно, на протяжении всего своего творческого пути он излагал историю, но делал это не как историк, а как поэт. В его лирическом дневнике соседствовали и стихи, точно воспроизводившие события, настроения, ощущения сегодняшнего дня, и стихи-записи о дне вчерашнем или позавчерашнем, и стихи-воспоминания о днях войны, о тридцатых и даже двадцатых годах, о послевоенном времени и времени XX съезда, и стихи-раздумья о давних или только что произошедших событиях и переменах... А поскольку Слуцкий и события сорокалетней давности, и свежие происшествия воспринимал и воссоздавал в стихе с одинаковым чувством историзма, его лирический дневник сам собой, не преднамеренно превращался в летопись, или, как он любил говорить, «аннал».

Когда после смерти Б. Слуцкого я впервые прочёл все его рабочие тетради, в которых оказалось огромное количество неопубликованных произведений, и сверил впечатление от них с впечатлением от того, что было им опубликовано при жизни, я увидел, что поэт сделал нечто, в русской поэзии до того небывалое: лирическим и балладным стихом он написал хронику жизни советского человека, советского общества за полвека – с 20-х до 70-х годов. Причём хроника эта густо насыщена не только событиями историческими, масштабными, но и бытом нашей жизни, той материальной и духовной атмосферой, в которой жили наши деды, отцы и мы сами. Так вот, книга, лежащая сейчас перед читателем, есть первая, пусть неполная попытка восстановления этого эпоса, созданного Борисом Слуцким. Вот почему она имеет право стоять рядом с прозаическими книгами, вот почему она носит столь непривычное для стихотворной книги название «Я историю излагаю...» По мере последовательности изложения (разделы или главы этой книги посвящены соответственно двадцатым-тридцатым годам, военной поре, первым послевоенным годам, хрущёвскому периоду и времени от середины шестидесятых годов до конца семидесятых), этот эпос связан также ярко проявленной личностью её автора, четко выписанной его биографией.

В книге предстаёт жизнь и судьба свидетеля и участника эпохи, воина и поэта, человека зоркого и совестливого, доброго и честного, чьи взгляды на время и людей не пребывали в неподвижности, а развивались и двигались с накоплением жизненного и творческого опыта. Борис Слуцкий писал о двадцатом столетии: «В этом веке все мои вехи, все, что выстроил я и сломал».

Сын этого века, он рассказал о нём, о его вехах, о его людях, о самом себе с предельной, порой беспощадной искренностью и откровенностью. Как уже сказано, первое место в этой книге занимает история. Это не значит, что поэзия здесь не присутствует. Она есть. В полной мере.

 

Юрий Болдырев

 

Предисловие к книге «Я историю излагаю…» (Издательство «Правда», 1990)

 

Два стихотворения памяти Бориса Слуцкого

Мой земляк, сильный самобытный поэт Игорь Калугин был неплохо знаком с Борисом Слуцким. К сожалению, Игорь ушёл из жизни рано, не оставив нам воспоминаний о встречах и доверительном общении с Борисом Абрамовичем. А пересказывать речи одного покойного поэта о другом покойном поэте – дело и неблагородное, и неблагодарное!

Вот я и решил привести здесь, под занавес сложносочинённой композиции о Слуцком, который только кажется простым, привести два стихотворения, посвящённые его памяти. Автор первого – мой друг Игорь Калугин, автор второго – я, Александр Балтин.

 

* * *

 

Когда уходят крупные поэты,

Нам кажется, что громко хлопнет дверь,

Сорвутся с петель крупные планеты

И вздрогнут памятники,

стряхивая цвель.

 

Когда уходят крупные поэты,

Они и нас уводят за черту,

Нам раздают в бессмертие билеты,

В свою немыслимую высоту.

 

Когда уходят крупные поэты,

Накатывает

крупная слеза…

И увеличиваются предметы,

И душу обретают, и глаза.

 

Игорь Калугин

 

* * *

 

Жёсткие стихи, суровое лицо,

Щёточка усов.

Кто как не поэт в конце концов

Знает мощь и немощь вечных слов?

 

Уксус Лютера – протест – живёт

В голове.

Осень снова золото кладёт –

Вон лежат червонцы на траве.

 

Соль в крови; а в чём же жизни соль?

Неужель

Это просто боль,

И условна всякая земная цель?..

 

Много пережил и много знал,

Нежен был и вместе с тем суров.

Как, должно быть, истово страдал,

Перевоплощаясь в лики слов!

 

 

Январь-март 2011 года

Москва

 

Иллюстрации:

фотографии Бориса Слуцкого разных лет;

поэт и его жена, Татьяна; 

обложки некоторых книг Бориса Слуцкого

Подборки стихотворений

45ll.net

Слуцкий, Борис Абрамович — Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Слуцкий.

Бори́с Абра́мович Слу́цкий (7 мая 1919, Славянск — 23 февраля 1986, Тула) — русский советский поэт, переводчик. Участник Великой Отечественной войны.

В 1922 году вместе с семьёй переехал в Харьков. В 1937—1941 годах учился в Московском юридическом институте (выпускные экзамены не сдавал), одновременно с 1939 г. — в Литературном институте им. Горького (окончил в 1941 в первые дни войны). Участвовал в поэтическом семинаре И. Л. Сельвинского, где сблизился с группой молодых поэтов (М. Кульчицкий, П. Коган, С. Наровчатов, Д. Самойлов и др.). В марте 1941 года опубликовал первые стихи.

Во время войны с июня 1941 рядовой 60-й стрелковой бригады, затем служил секретарём и военным следователем в дивизионной прокуратуре. С осени 1942 инструктор, с апреля 1943 старший инструктор политотдела 57-й армии. Несмотря на то, что был политработником, постоянно лично ходил в разведпоиски. На фронте был тяжело ранен. Войну закончил в звании гвардии майора. Стихи во время войны писал лишь эпизодически.

На фронте, в 1943 году, вступил в ВКП(б).

В августе 1946 году из-за тяжёлых головных болей (вероятно, результат не залеченной контузии) комиссован, признан инвалидом II группы. 1946—1948 годы провёл в основном в госпиталях, перенёс две трепанации черепа. Осенью 1948 года вернулся к активным занятиям поэзией.

Составлял композиции на литературные и политические темы для Радиокомитета, иногда с текстами для песен. В 1951—1952 годах привлечён Л. Озеровым и Д. Самойловым к поэтическому переводу. После войны долго не печатался; лишь благодаря статье И. Эренбурга «О стихах Бориса Слуцкого» («Литературная газета», 28 июля 1956) вышла книга стихотворений Слуцкого «Память», и он был принят в СП СССР (1957).

31 октября 1958 года выступил на собрании Союза писателей СССР, осудив публикацию романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» на Западе[3][4]:

Поэт обязан добиваться признания у своего народа, а не у его врагов. Поэт должен искать славы на родной земле, а не у заморского дяди. Господа шведские академики знают о Советской земле только то, что там произошла не­навистная им Полтавская битва и еще более ненавистная им Октябрьская революция. Что им наша литература? В год смерти Льва Николаевича Толстого Но­белевская премия присуждалась десятый раз. Десять раз подряд шведские академики не заметили гения автора «Ан­ны Карениной». Такова справедливость и такова компе­тентность шведских литературных судей! Вот у кого Пас­тернак принимает награду, и вот у кого он ищет поддержки!

Слуцкий тяжело переживал этот эпизод в своей биографии[5]. Револьд Банчуков пишет: «позднее Слуцкий скажет В. Кардину, не оправдывая себя: „Сработал механизм партийной дисциплины“»[6].

Одно из первых публичных выступлений Слуцкого перед большой аудиторией состоялось в Центральном лектории Харькова в 1960 году. Организовал его друг поэта, харьковский литературовед Л. Я. Лившиц.

Вместе с несколькими другими «знаковыми» поэтами 1960-х годов появился в эпизоде «Вечер в Политехническом музее» в фильме Марлена Хуциева «Застава Ильича» («Мне двадцать лет»).

Надгробный памятник Б. А. Слуцкому

В 1966 году подписал письмо двадцати пяти деятелей культуры и науки генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу против реабилитации Сталина[7].

В феврале 1977 года умерла жена Слуцкого, Татьяна Дашковская, много лет страдавшая от рака лимфоузлов. Для Слуцкого это стало настоящим ударом, от которого он уже не оправился. За 3 месяца он написал около двухсот стихотворений, в том числе обращённых к жене, — и замолчал как поэт до конца жизни.[8]

Последние годы Слуцкий провёл в Туле у младшего брата Ефима; в течение продолжительного времени находился в психиатрической лечебнице. В публикациях своих произведений участия не принимал. Скончался 23 февраля 1986 года, похоронен на Пятницком кладбище в Москве. Спустя 7 лет рядом со Слуцким был похоронен его литературный душеприказчик Юрий Болдырев.

В 2017 году в архивах были обнаружены несколько сотен неизвестных стихотворений Слуцкого, часть из которых были опубликованы в журналах "Знамя", "Новый Мир", "Дружба народов", "Аврора", "Иерусалимский журнал".

Михаил Светлов еще в 1954 году на обсуждении стихов Слуцкого в секции поэзии Союза писателей сказал: «По-моему, нам всем ясно, что пришел поэт лучше нас».

“Именно Слуцкий едва ли не в одиночку изменил звучание послевоенной русской поэзии. Его стих был сгустком бюрократизмов, военного жаргона, просторечия и лозунгов. Он с равной лёгкостью использовал ассонансные, дактилические и визуальные рифмы, расшатанный ритм и народные каденции. Ощущение трагедии в его стихотворениях часто перемещалось, помимо его воли, с конкретного и исторического на экзистенциальное — конечный источник всех трагедий. Этот поэт действительно говорит языком ХХ века… Его интонация — жёсткая, трагичная и бесстрастная — способ, которым выживший спокойно рассказывает, если захочет, о том, как и в чём он выжил”. (И. Бродский).

"...сейчас действительно единственный несомненно крупный поэт —  Борис Слуцкий. Это не произвол моего вкуса, а убеждение всех, кто любит, чувствует и сознаёт поэзию". (Александр Межиров)

В формальном отношении Слуцкий стремится к синтаксически очень простой, приближающейся к прозе, структуре стиха и к естественному языку, обогащённому историческими элементами и бытовизмами. Он постоянно прибегает к приёму, возникающему от столкновения одинаково звучащих слов с разным значением — вплоть до рифмовки слов с одинаковыми корнями. Слуцкий пользуется повторами и ассонансами для членения стихов, частью состоящих из предложений, охватывающих целую строфу, частью — из лаконично сжатых строк, как правило, ориентированных на прозу[9].

Самыми известными стихотворениями Бориса Слуцкого называют такие стихотворения, как «Кёльнская яма» (1956)[10], «Лошади в океане» (1956)[11], «Физики и лирики» (1959)[12], «Хозяин» (1962)[13] и др.

Интеллигентнее всех в стране
девятиклассники, десятиклассники:
ими только что прочитаны классики
и не забыты ещё вполне.

Борис Слуцкий[14]

Люди сметки и люди хватки
Победили людей ума
Положили на обе лопатки
Наложили сверху дерьма.

Всё больше наших на кладбище.
Всё меньше наших на гульбище.
Времени цепкие лапища
Хватают нас за рубища.

  • Двоюродный брат Бориса Слуцкого — Меир Амит (при рождении — Меир Хаймович Слуцкий), израильский военный и государственный деятель, начальник военной разведки (1962—1963) и директор Моссад (1963—1968).
  • В своих воспоминаниях «О других и о себе» в главе «Как я описывал имущество у Бабеля» Слуцкий рассказывает, как он, студент второго курса Московского юридического института, оказался в квартире Исаака Бабеля вместе со старичком судебным исполнителем. Старичок называл Бабеля жуликом, который выдаёт себя за писателя, обещает киностудиям сценарии и не пишет их. В это время — шёл 1938 год — будущий поэт зачитывался рассказами Бабеля. Борис Слуцкий, который много раз сетовал, что двадцать лет был «бесквартирным» в столице, тогда первый раз оказался в московской квартире. Хозяев дома не было. Открыла домработница. Обстановка оказалась такой бедной, что исполнитель и его помощник вернулись в прокуратуру с пустыми руками. Пишущую машинку, как инструмент писателя, они не имели право описывать, а картина на стене не показалась им вещью ценной. В следующем, 1939 году Бабеля арестовали, а в 1940-м расстреляли.
  • В художественном кинофильме «Застава Ильича» (другое название — «Мне двадцать лет») режиссёра Марлена Хуциева Слуцкий сыграл самого себя. В фильме есть документальная сцена. В набитом до отказа зале Политехнического музея выступают самые известные поэты эпохи: Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский, Окуджава. Борис Слуцкий читает со сцены стихи погибших на войне товарищей — Павла Когана и Михаила Кульчицкого.
  • Память, 1956
  • Время, 1959
  • Сегодня и вчера, 1963
  • Работа, 1964
  • Память. Избранное, 1965
  • Современные истории, 1969
  • Годовая стрелка, 1971
  • Доброта дня, 1973
  • Продлённый полдень, 1975
  • Неоконченные споры, 1978
  • Избранное, 1980
  • Сроки, 1984
  • Стихи разных лет: из неизведанного, 1988
  • Стихотворения, 1989
  • Судьба, 1990
  • Я историю излагаю…, 1990
  • О других и о себе, 1991
  • Собрание сочинений в 3-х тт., 1991
  • Ройтман Г. Л. Борис Слуцкий: Очерк жизни и творчества. — Tenafly: Hermitage Publishers, 2003.
  • Горелик П. З. Борис Слуцкий: воспоминания современников / Вступ. ст., сост. П. З. Горелика. — СПб.: журнал «Нева», 2005. — 560 с. — ISBN 5-87516-069-1.
  • Горелик П., Елисеев Н. По теченью и против течения… (Борис Слуцкий: жизнь и творчество). — М.: Новое литературное обозрение, 2009. — 392 с. — ISBN 978-5-86793-704-1.
  • Овчинников Д. Тульский «шестидесятник» // Молодой коммунар. — 2016, 18 ноября.
  • Оклянский, Ю. Праведник среди камней: документальная проза // Дружба народов. - 2015. - № 5. - С. 27 - 96. - (События. Суждения. Судьбы).
  • Фаликов И. Борис Слуцкий: майор и муза. — М.: Молодая гвардия, 2009. — 436 с. — ISBN 978-5-235-04174-5.
  1. 1 2 Слуцкий Борис Абрамович // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохорова — 3-е изд. — М.: Советская энциклопедия, 1969.
  2. 1 2 идентификатор BNF: платформа открытых данных — 2011.
  3. ↑ Стенограмма общемосковского собрания писателей 31 октября 1958 года, председательствует С. С. Смирнов
  4. ↑ С разных точек зрения: «Доктор Живаго» Б. Пастернака. — М.: Советский писатель, 1990. — 288 с.
  5. Револьд Банчуков. Поэзия Бориса Слуцкого // «Вестник». — 25 мая 1999. — № 11(218).
  6. Револьд Банчуков. Четыре судьбы // «Вестник». — 23 Июня 1998. — № 13(194).
  7. ↑ Письма деятелей науки и культуры против реабилитации Сталина
  8. Алиса Сопова. Как Борис Слуцкий разлюбил Сталина и полюбил женщину // Донбасс.ua. — ЗАО «Газета «Донбасс», 06.05.2009. Архивировано 1 февраля 2016 года.
  9. Казак В. Лексикон русской литературы XX века = Lexikon der russischen Literatur ab 1917 / [пер. с нем.]. — М. : РИК «Культура», 1996. — XVIII, 491, [1] с. — 5000 экз. — ISBN 5-8334-0019-8.. — С.386.
  10. ↑ Горелик, Елисеев, 2009, с. 108.
  11. ↑ Горелик, Елисеев, 2009, с. 222.
  12. ↑ Горелик, Елисеев, 2009, с. 293.
  13. ↑ Горелик, Елисеев, 2009, с. 174.
  14. Бунимович Е. Эфир программы «Народ против…». — Радиостанция «Эхо Москвы», 29.05.2008.

ru.wikipedia.org

Как читать Бориса Слуцкого • Arzamas

В мае 2019 года исполнилось 100 лет со дня рождения поэта Бориса Слуцкого. На примере пяти стихотворений объясняем, почему поэзия Слуцкого заслуживает куда больше внимания, чем получает сегодня

Автор Кирилл Корчагин

1. Мои товарищи (1965)

Сгорели в танках мои товарищи —
До пепла, до золы, дотла.
Трава, полмира покрывающая,
Из них, конечно, произросла.
Мои товарищи на минах
                                               подорвались,
                                                                      взлетели ввысь,
И много звезд, далеких, мирных,
Из них,
              моих друзей,
                                      зажглись.
Они сияют, словно праздники,
Показывают их в кино,
И однокурсники и одноклассники
Стихами стали уже давно.

Борис Слуцкий. Венгрия, 1945 годמוזיאון הלוחם היהודי במלחמת העולם השנייה (Музей еврейского воина Второй мировой войны)

Борис Абрамович Слуцкий (1919–1986) родился в городе Славянске и вырос в Харькове, в те годы столице Советской Украины. В середине 1930-х он познакомился с Михаилом Кульчиц­ким, ставшим его близким другом и постоянным поэтическим собеседником. Осенью 1937 года Слуцкий перебирается в Москву и становится студентом Московского юриди­ческого института. Это было время разгара Большого террора. В поздних воспоминаниях он писал: «Многие преподаватели — целыми кафедрами — и многие студенты — исчезали». Несмотря на специфи­ческую атмосферу, при институте существовал литера­турный кружок, которым руководил Осип Брик, ближайший сподвижник Маяковского и один из отцов советского авангарда.

Через два года в Москву перебирается Кульчицкий: друзья вместе решают поступать в Литературный институт — на семинар Ильи Сельвинского, бывшего вождя конструкти­вистского движения, резко оппозиционного Брику и Маяковскому. В те же годы Слуцкий посещает литературный кружок при Московском институте философии, литературы и истории (ИФЛИ) — наиболее прогрессивном гуманитарном институте тогдашней Москвы. ИФЛИ был создан в 1931 году на базе Московского университета и просуществовал всего десять лет. Там учились ровесники Слуцкого Павел Коган и Давид Самойлов, лидеры фронтового поэтического поколения, на старшем курсе — Павел Улитин, один из самых радикальных реформаторов русской прозы.

Эта предыстория не только показывает, что Слуцкий находился в эпицентре поэтической жизни конца 1930-х, но и позволяет лучше понять его поэзию. Свою довоенную биографию он воспринимает как часть коллективного мифа, связь с которым была навсегда разорвана войной. Многие поэты молодой литературной Москвы погибают в первые годы войны: звезда ИФЛИ Павел Коган, талантливый поэт Николай Майоров, учившийся на параллельном семинаре в Литера­турном институте и дружив­ший с Кульчицким; наконец, сам Кульчицкий.

Слуцкий прошел всю войну — сначала рядовым, потом политработником, был тяжело ранен, перенес несколько операций и смог вернуться к система­тиче­ским занятиям литературой только в 1948 году. О его военном опыте свиде­тельствуют докумен­тальные «Записки о войне», закон­ченные в 1946-м и распростра­нявшиеся в самиздате (ими восхи­щался Илья Эренбург, близкий собеседник Слуцкого в 1950–60-е годы). Это предельно сжатая, «деловая» проза, где подробно фиксируются все обстоятельства войны. В ней можно найти сюжеты многих позднейших стихов.

Слуцкий тяжело переживал гибель друзей — и в первую очередь Кульчицкого, считая его подлинным преемником революционного авангарда 1920-х и даже более талантливым поэтом, чем он сам. По Слуцкому, лучшие молодые поэты 1930-х погибли на войне, но остав­шимся в живых необходимо воплотить в жизнь то, что не успели ушедшие. За этой идеей скрывается центральная для поэта тема — соотношение индивидуального и коллективного, нерешае­мый конфликт, при котором выживание всего общества может быть обеспечено жертвой немногих, но лучших его представителей.

2. Советская старина (1970-е)

Советская старина. Беспризорники. Общество «Друг детей».
Общество эсперантистов. Всякие прочие общества.
Затеиванье затейников и затейливейших затей.
Все мчится и все клубится. И ничего не топчется.

Античность нашей истории. Осоавиахим.
Пожар мировой революции,
Горящий в отсвете алом.
Все это, возможно, было скудным или сухим.
Все это, несомненно, было тогда небывалым.

Мы были опытным полем. Мы росли как могли.
Старались. Не подводили Мичуриных социальных.
А те, кто не собирались высовываться из земли,
Те шли по линии органов, особых и специальных.

Все это Древней Греции уже гораздо древней
И в духе Древнего Рима векам подает примеры.
Античность нашей истории! А я — пионером в ней.
Мы все были пионеры.

Борис Слуцкий с одноклассниками Дмитрием Васильевым (слева) и Петром Гореликом (справа) в год окончания школы. 1937 год e-reading.club

Характерная особенность манеры Слуцкого — повторение близких по смыслу фраз, обилие тавтологий и повторов. За счет этого приема ситуация, изобра­жаемая в стихотво­рении, ясная и даже тривиальная на первый взгляд, посте­пенно становится все менее однозначной и понятной. Если утопический марксизм учил наступлению бесклассового общества в будущем, то Слуцкий переворачивает эту картину: утопия уже состоялась в прошлом, в 1920-е годы, во время юности поэта, но этот момент был упущен. «Пожар мировой рево­люции», который должен был разгореться в будущем, остался в прошлом — все это уже было в 1920-е годы и больше никогда не повторится. Финальная строка — «Мы все были пионеры» — описывает судьбу всего поколения: оно было частью утопического мира, но репрессии и война закрыли к нему дорогу.

В стихотворении Эдуарда Багрицкого, одного из самых знаменитых советских поэтов рубежа 1920–30-х, близкого к литературной группе конструктивистов, есть такие строки: «Нас водила молодость в сабельный поход, / Нас бросала молодость на кронштадтский лед». «Мы» Слуцкого генетически связано с «мы» Багрицкого: оно обозначает активных участников послереволюционного времени — тех, кто был захвачен вихрем советской истории. Но у Слуцкого история для этих «мы» в каком-то смысле уже закончена, а все их утопические ожидания теперь относятся не к будущему, пусть сколь угодно далекому, а к прошлому, которое предстает нереальным и почти мифическим.

3. Баллада о догматике (1960-е)

— Немецкий пролетарий не должон! —
Майор Петров, немецким войском битый,
Ошеломлен, сбит с толку, поражен
Неправильным развитием событий.

Гоним вдоль родины, как желтый лист,
Гоним вдоль осени, под пулеметным свистом
Майор кричал, что рурский металлист
Не враг, а друг уральским металлистам.

Но рурский пролетарий сало жрал,
А также яйки, млеко, масло,
И что-то в нем, по-видимому, погасло,
Он знать не знал про классы и Урал.

— По Ленину не так идти должно! —
Но войско перед немцем отходило,
Раскручивалось страшное кино,
По Ленину пока не выходило.

По Ленину, по всем его томам,
По тридцати томам его собрания.
Хоть Ленин — ум и всем пример умам
И разобрался в том, что было ранее.

Когда же изменились времена
И мы — наперли весело и споро,
Майор Петров решил: теперь война
Пойдет по Ленину и по майору.

Все это было в марте, и снежок
Выдерживал свободно полоз санный.
Майор Петров, словно Иван Сусанин,
Свершил диалектический прыжок.

Он на санях сам-друг легко догнал
Колонну отступающих баварцев.
Он думал объяснить им, дать сигнал,
Он думал их уговорить сдаваться.

Язык противника не знал совсем
Майор Петров, хоть много раз пытался.
Но слово «класс» — оно понятно всем,
И слово «Маркс», и слово «пролетарий».

Когда с него снимали сапоги,
Не спрашивая соцпроисхождения,
Когда без спешки и без снисхождения
Ему прикладом вышибли мозги,

В сознании угаснувшем его,
Несчастного догматика Петрова,
Не отразилось ровно ничего.
И если бы воскрес он — начал снова.

Борис Слуцкий в кругу друзей. 1948 год e-reading.club

Многие стихотворения Слуцкого изображают сцены военных действий, но почти всегда в центре внимания оказывается не война как таковая, а парадоксальность человеческого поведения в экстремальных ситуациях. В такие моменты происходит своего рода рассогласо­вание индивидуального и коллектив­ного: логика войны как коллективного дела, являющегося частью большой истории, никогда полностью не совпадает с логикой ее отдельных участников. Такое несовпадение имеет трагическую природу: даже если отдельный человек понимает, как работает история, это понимание не помо­гает ему выжить в действительно критической ситуации. Обыграть историю невозможно.

И все же именно это пытается сделать герой «Баллады о догматике» майор Петров — скорее всего, не реальный человек, а некий обобщенный образ, в котором угадываются черты майора Слуцкого. Петров, убежденный марксист, испытывает своего рода классовое прозрение и решает буквально воплотить в жизнь принципы диалектической логики: пролетарии разных стран должны объединиться, чтобы отстаивать интересы своего класса. Но реаль­ность войны идет вразрез со старым лозунгом из манифеста Коммунисти­ческой партии, и попытка вмешаться в ход истории ни на что не влияет. Смерть одного человека, сколь бы трагичной и несправедливой она ни была, не в силах изменить общего направления истории.

Эта тема возникает и в других стихах Слуцкого. Так, в одном из стихотво­рений, написанных на смерть Кульчицкого, близкий друг поэта становится жертвой безличных и разрушительных сил истории, которые выполняют свою работу по переустройству мира, не обращая внимания на отдельных людей:

Я не жалею, что его убили.
Жалею, что его убили рано.

Не в третьей мировой,

                               а во второй.

Рожденный пасть

                         на скалы океана,

Он занесен континентальной пылью
И хмуро спит

                    в своей глуши степной.

4.

* * *

Теперь Освенцим часто снится мне:
Дорога между станцией и лагерем.
Иду, бреду с толпою бедным Лазарем,
А чемодан колотит по спине.

Наверно, что-то я подозревал
И взял удобный, легкий чемоданчик.
Я шел с толпою налегке, как дачник.
Шел и окрестности обозревал.

А люди чемоданы и узлы
Несли с собой,
                            и кофры, и баулы,
Высокие, как горные аулы.
Им были те баулы тяжелы.

Дорога через сон куда длинней,
Чем наяву, и тягостней и длительней.
Как будто не идешь — плывешь по ней,
И каждый взмах все тише и медлительней.

Иду как все: спеша и не спеша,
И не стучит застынувшее сердце.
Давным-давно замерзшая душа
На том шоссе не сможет отогреться.

Нехитрая промышленность дымит
Навстречу нам
                           поганым сладким дымом
И медленным полетом
                                           лебединым
Остатки душ поганый дым томит.

Борис Слуцкий за работой. 1963 год © Александр Лесс / ТАСС / Diomedia

Среди стихов Слуцкого многие затрагивают тему холокоста. Сам поэт, если бы не учился в Москве, вполне мог оказаться его жертвой: на тех территориях, где проходило его детство, холокост развернулся в полную силу. Большинство этих стихов не были опубликованы в советское время — оставшееся в черновиках наследие Слуцкого в десятки раз превосходит объемы изданных при его жизни книг. Но это стихотворение все же появилось в книге «Современные истории» 1969 года, спустя почти четверть века после окончания войны, когда фронто­вая тема во многом уже перестала быть новой для советской литературы.

Здесь перед читателем разворачи­вается картина, знакомая по фильмам и лите­ратуре об Освенциме: колонна обреченных на смерть людей медленно дви­жется от железно­дорожной станции к воротам лагеря. Но Слуцкий не был в Освенциме, и логика этого текста — это не логика воспоминаний, а логика сновидения: конкретный лагерь уничтожения становится обобщенным местом, одним из многих возможных.

Именно логика сна приводит к странному удвоению взгляда поэта: он одно­временно идет по дороге в лагерь (все стихотворение написано от первого лица) и смотрит на происходящее со стороны. Двойственность заметна и в грамматических формах: неясно, чьи же души «поганый дым томит» — тех, кто уже сгорел в печах лагеря смерти, или тех, кто только движется к освен­цим­ским воротам: вся временнáя перспектива словно бы смещена. Эту сцену пронизывает ощущение бесконечно длящегося времени: дорога в лагерь бесконечна, разрешение ситуации, пусть даже трагическое, все откладывается, так что стихотворение приводит к парадоксальному выводу — холокост еще не кончился, он продолжается здесь и сейчас.

Идея об истории как непрерывном спиралевидном движении, где различные социальные противоречия лишь на первый взгляд исчезают, а на самом деле продолжают влиять на современность, доводится здесь до предела. Обратная сторона такого понимания истории — обреченность на вечное повторение, на невозможность достигнуть подлинного революционного прорыва. Это история с точки зрения меланхолика — того, кто погружен в постоянную тоску об утраченном объекте.

5. Прозаики (1962)

Артему Веселому,
Исааку Бабелю,
Ивану Катаеву,
Александру Лебеденко

Когда русская проза пошла в лагеря —
В землекопы,
А кто половчей — в лекаря,
В дровосеки, а кто потолковей — в актеры,
В парикмахеры
Или в шоферы, —
Вы немедля забыли свое ремесло:
Прозой разве утешишься в горе?
Словно утлые щепки,
Вас влекло и несло,
Вас качало поэзии море.

По утрам, до поверки, смирны и тихи,
Вы на нарах слагали стихи.
От бескормиц, как палки, тощи и сухи,
Вы на марше творили стихи.
Из любой чепухи
Вы лепили стихи.

Весь барак, как дурак, бормотал, подбирал
Рифму к рифме и строчку к строке.
То начальство стихом до костей пробирал,
То стремился излиться в тоске.

Ямб рождался из мерного боя лопат,
Словно уголь он в шахтах копался,
Точно так же на фронте из шага солдат
Он рождался и в строфы слагался.

А хорей вам за пайку заказывал вор,
Чтобы песня была потягучей,
Чтобы длинной была, как ночной разговор,
Как Печора и Лена — текучей.

А поэты вам в этом помочь не могли,
Потому что поэты до шахт не дошли.

Борис Слуцкий. 1971 год © Юрий Абрамочкин / РИА «Новости»

Стихи о литературе обычно не слишком популярны: считается, что они адресованы узкому кругу. Слуцкий такие стихи воспринимал совсем иначе — как примеры из недавней истории, которые позволяют понять масштабные события ХХ века. Он писал о своих учителях (несколько стихотворений о Сельвинском), о старших поэтах (Ксении Некрасовой, Александре Твардов­ском, Николае Заболоцком), друзьях по поэтическому поколению (Михаиле Кульчицком), воспринимая их как неотъемлемую часть того «мы», о котором повествует каждое его стихотворение.

Это стихотворение — своеобразная эпитафия модернистской прозе 1920-х годов. Многие писатели, с именами которых была связана эта литература, не пережили 1937 год. И не только те четверо, о которых здесь говорится, — можно вспомнить писателя Бориса Пильняка, подлинную звезду советской прозы, поэтов Осипа Мандельштама и Николая Заболоцкого, прозаика и поэта Варлама Шаламова и многих других. Из всех писателей, перечисленных в стихотворении, живым из лагеря вернулся лишь Александр Лебеденко: именно он первым рассказал Слуцкому о лагерной жизни.

У Слуцкого есть короткий мемуарный текст «Как я описывал имущество у Бабеля». В 1938 году, за несколько месяцев до ареста писателя, Слуцкий, тогда студент второго курса Московского юридического института, проходил практику. Однажды его отправили в помощь судебному приставу, описывав­шему имущество Бабеля. Пристав объяснял, что тот «выдает себя за писателя. Заключил договоры со всеми киностудиями, а сценариев не пишет». В диалек­тическом мире Слуцкого следующее поколение утверждает себя посредством отрицания предыдущего, но сохраняет при этом память о всех прошлых исто­рических коллизиях. Этот небольшой эпизод — пример того, как диалектика вторгается в повседневную жизнь.

О последних месяцах жизни писателей и поэтов, не вернувшихся из лагерей, мы обычно знаем немного, но опыт тех, кто оттуда вернулся, мог бы подтвер­дить сюжет стихотворения. Стихи в лагере писали Варлам Шаламов, Юрий Домбровский, Александр Солженицын и многие другие. В отличие от прозы, стихи можно было запомнить.

микрорубрики

Ежедневные короткие материалы, которые мы выпускали последние три года

Архив

История

Пушкин и Морзе жили в одно время?! Тест про современников

Угадайте, какие знаменитые люди совпали друг с другом во времени (а какие — нет)

arzamas.academy

Стихи о войне Бориса Слуцкого

Здесь собраны все стихи русского поэта Борис Слуцкий на тему Стихи о войне.

» Баллада о догматике
- Немецкий пролетарий не должн!- Майор Петров, немецким войском битый, ошеломлен, сбит с толку, поражен неправильным развитием событий....
» Баллада о догматике
- Немецкий пролетарий не должн!- Майор Петров, немецким войском битый, ошеломлен, сбит с толку, поражен неправильным развитием событий....
» Баня
Вы не были в районной бане В периферийном городке? Там шайки с профилем кабаньим И плеск,...
» Бесплатная снежная баба
Я заслужил признательность Италии. Ее народа и ее истории, Ее литературы с языком. Я снегу дал. Бесплатно. Целый ком....
» Госпиталь
Еще скребут по сердцу "мессера", еще вот здесь безумствуют стрелки,...
» Длинные разговоры
Ночной вагон задымленный, Где спать не удавалось, И год, войною вздыбленный,...
» История над нами пролилась...
История над нами пролилась. Я под ее ревущим ливнем вымок. Я перенес размах ее и вымах. Я ощутил торжественную власть....
» Немка
Ложка, кружка и одеяло. Только это в открытке стояло. - Не хочу. На вокзал не пойду с одеялом, ложкой и кружкой....
» Обучение ночью
Учила линия передовая, идеология передовая, а также случай, и судьба, и рок. И жизнь и смерть давали мне урок....
» Объявленье войны
Вручая войны объявленье, посол понимал: ракета в полете, накроют его и министра и город и мир уничтожат надежно и быстро, но формулы ноты твердил, как глухой пономарь....
» Оказывается, война...
Оказывается, война не завершается победой. В ночах вдовы, солдатки бедной, ночь напролет идет она....
» Определю, едва взгляну...
Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну. А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего....
» Памяти товарища
Перед войной я написал подвал про книжицу поэта-ленинградца и доказал, что, если разобраться, певец довольно скучно напевал....
» Последнее поколение
Выходит на сцену последнее из поколений войны - зачатые второпях и доношенные в отчаянии, Незнамовы и Непомнящие, невесть чьи сыны, Безродные и Беспрозванные, Непрошеные и Случайные....
» Теплолюбивый, но морозостойкий...
Теплолюбивый, но морозостойкий, проверенный войною мировой, проверенный потом трактирной стойкой но до сих пор веселый и живой....

Борис Слуцкий

rupoem.ru

Слуцкий Борис. Стихи

Источник: Трехтомник Бориса Слуцкого. М., Худ.лит, 1991


---------------------------------------------------------------

    * Борис Слуцкий. Стихи из трехтомника *

    В ШЕСТЬ ЧАСОВ УТРА ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Убили самых смелых, самых лучших,
А тихие и слабые - спаслись.
По проволоке, ржавой и колючей,
Сползает плющ, карабкается ввысь.
Кукушка от зари и до зари
Кукует годы командиру взвода
И в первый раз за все четыре года
Не лжет ему, а правду говорит.

Победу я отпраздновал вчера.
И вот сегодня, в шесть часов утра
После победы и всего почета -
Пылает солнце, не жалея сил.
Над сорока мильонами могил
Восходит солнце,
не знающее счета.

Тридцатилетняя женщина,
Причем ей не 39,
А ровно 29,
Причем - не из старых девок,
Проходит по нашей улице,
А день-то какой погожий,
А день-то какой хороший,
Совсем на нее похожий.

Она - высокого роста,
Глаза - океанского цвета.
Я ей попадаюсь навстречу,
Ищу в тех глазах привета,
А вижу - долю горя,
А также дольку счастья,
Но больше всего - надежды:
Ее - четыре части.

И точно так же, как прежде,
И ровно столько, как раньше,
Нет места мне в этой надежде,
Хоть стал я толще и краше,
Ноль целых и ноль десятых
Ко мне в глазах интереса,
Хоть я - такая досада! -
Надел костюм из отреза,
Обул модельные туфли,
Надраил их до рассвета...

Увидев меня, потухли
Глаза океанского цвета.

Это - ночью написалось.
Вспоминать не буду утром!

Налетай скорее, старость.
Стану дряхлым - стану мудрым.
Гни меня, как ветер - травы,
Душу жги, суши мне тело,
Чтобы ни любви, ни славы,
Ни стихов не захотело.
Только это я и понял
Изо всех теорий счастья.

Утром этого не вспомню -

Сердце бьется слишком часто.

Сердце бьется часто, шибко,
Выкипает за края.
Поправляй мои ошибки,
Смерть разумная моя.
Разреши мои сомненья,
Заплати мои долги,
Облегчи без промедленья,
Без томленья помоги!

Помоги мне, смерть,
Ото всех болей,
Так меня отметь,
Чтобы лечь скорей,
Чтобы лечь и спать -
Никогда не встать.

Чужие люди почему-то часто
Рассказывают про свое: про счастье
И про несчастье. Про фронт и про любовь.
Я так привык все это слышать, слышать!
Я так устал, что я кричу: - Потише! -
При автобиографии любой.

Все это было. Было и прошло.
Так почему ж быльем не порастает?
Так почему ж гудит и не смолкает?
И пишет мной!
Какое ремесло
У человековеда, у поэта,
У следователя, у политрука!
Я - ухо мира! Я - его рука!
Он мне диктует. Ночью до рассвета
Я не пишу - записываю. Я
Не сочиняю - излагаю были,
А опытность досрочная моя
Твердит уныло: это было, было...

Душа людская - это содержимое
Солдатского кармана, где всегда
Одно и то же: письмецо (любимая!),
Тридцатка (деньги!) и труха-руда -
Пыль неопределенного состава.
Табак? Песок? Крошеный рафинад?
Вы, кажется, не верите? Но, право -
Поройтесь же в карманах у солдат!

Не слишком ли досрочно я узнал,
Усвоил эти старческие истины?
Сегодня вновь я вглядываюсь пристально

В карман солдата, где любовь, казна,
Война и голод оставляли крохи,
Где все истерлось в бурый порошок -
И то, чем человеку
хорошо,
И то, чем человеку
плохо.

Почему люди пьют водку?
Теплую, противную -
Полные стаканы
Пошлого запаха
И подлого вкуса?
Потому что она врывается в глотку,
Как добрый гуляка
В баптистскую молельню,
И сразу все становится лучше.
В год мы растем на 12 процентов
(Я говорю о валовой продукции.
Война замедляла рост производства).
Стакан водки дает побольше.
Все улучшается на 100 процентов.
Война не мешает росту производства,
И даже стальные протезы инвалидов

Становятся теплыми живыми ногами -
Вс - с одного стакана водки.

Почему люди держат собаку?
Шумную, нелепую, любящую мясо
Даже в эпоху карточной системы?
Почему в эпоху карточной системы
Они никогда не обидят собаку?
Потому что собака их не обидит,
Не выдаст, не донесет, не изменит,
Любое достоинство выше оценит,
Любой недостаток простит охотно
И в самую лихую годину
Лизнет языком колбасного цвета
Ваши бледные с горя щеки.

Почему люди приходят с работы,
Запирают двери на ключ и задвижку,
И пять раз подряд, семь раз подряд,
Ночь напролет и еще один разок
Слушают стертую, полуглухую,
Черную, глупую патефонную пластинку?
Слова истерлись, их не расслышишь.
Музыка? Музыка еще не истерлась.
Целую ночь одна и та же.
Та, что надо. Другой - не надо.

Почему люди уплывают в море
На два километра, на три километра,
Хватит силы - на пять километров,
Ложатся на спину и ловят звезды
(Звезды падают в соседние волны)?
Потому что под ними добрая бездна.
Потому что над ними честное небо.
А берег далек - его не видно.
О береге можно забыть, не думать.

    ЛОШАДИ В ОКЕАНЕ

И.Эренбургу

Лошади умеют плавать.
Но - нехорошо. Недалеко.

"Глория" по-русски значит "Слава", -
Это вам запомнится легко.

Шел корабль, своим названьем гордый,
Океан старался превозмочь.

В трюме, добрыми мотая мордами,
Тыща лошадей топталась день и ночь.

Тыща лошадей! Подков четыре тыщи!
Счастья все ж они не принесли.

Мина кораблю пробила днище
Далеко-дал ко от земли.

Люди сели в лодки, в шлюпки влезли.
Лошади поплыли просто так.

Что ж им было делать, бедным, если
Нету мест на лодках и плотах?

Плыл по океану рыжий остров.
В море в синем остров плыл гнедой.

И сперва казалось - плавать просто,
Океан казался им рекой.

Но не видно у реки той края.
На исходе лошадиных сил

Вдруг заржали кони, возражая
Тем, кто в океане их топил.

Кони шли на дно и ржали, ржали,
Все на дно покуда не пошли.

Вот и все. А все-таки мне жаль их -
Рыжих, не увидевших земли.

    ЗООПАРК НОЧЬЮ

Зоопарк, зверосад, а по правде - так зверотюрьма, -
В полумраке луны показал мне свои терема.
Остров львиного рыка
В океане трамвайного рева
Трепыхался, как рыбка
На песке у сапог рыболова.
И глухое сочувствие тихо во мне подымалось:
Величавость слонов, и печальная птичья малость,

И олень, и тюлень, и любое другое зверье
Задевали и трогали
Сердце мое.
В каждой клетке - глаза -
Словно с углями ящик...
Но проходят часы,
И все меньше горящих,
Потухает и гаснет в звериных глазах,
И несчастье
Спускается на тормозах...
Вот крылами накрыла орленка орлица,

Просто крыльями,
Просто птенца,
Просто птица.
Львица видит пустыню в печальном и спутанном сне.
Белке снится, что стынет
Она на таежной сосне.
И старинное слово: "Свобода!"
И древнее: "Воля!"
Мне запомнились снова
И снова задели до боли.

Сегодня я ничему не верю:
Глазам - не верю.
Ушам - не верю.
Пощупаю - тогда, пожалуй, поверю,
Если на ощупь - все без обмана.

Мне вспоминаются хмурые немцы,
Печальные пленные 45-го года,
Стоявшие - руки по швам - на допросе.
Я спрашиваю - они отвечают.

- Вы верите Гитлеру? - Нет, не верю.
- Вы верите Герингу? - Нет, не верю.
- Вы верите Геббельсу? - О, пропаганда!
- А мне вы верите? - Минута молчанья.
- Господин комиссар, я вам не верю.
Все пропаганда. Весь мир - пропаганда.

Если бы я превратился в ребенка,
Снова учился в начальной школе,
И мне бы сказали такое:
Волга впадает в Каспийское море!
Я бы, конечно, поверил. Но прежде
Нашел бы эту самую Волку,
Спустился бы вниз по течению к морю,
Умылся его водой мутноватой
И только тогда бы, пожалуй, поверил.

Лошади едят овес и сено!
Ложь! Зимой 33-го года
Я жил на тощей, как жердь, Украине.
Лошади ели сначала солому,
Потому - худые соломенные крыши,
Потом их гнали в Харьков на свалку.
Я лично видел своими глазами
Суровых, серьезных, почти что важных
Гнедых, караковых и буланых,
Молча, неспешно бродивших по свалке.
Они ходили, потом стояли,
А после падали и долго лежали,
Умирали лошади не сразу...
Лошади едят овес и сено!
Нет! Неверно! Ложь, пропаганда.
Все - пропаганда. Весь мир - пропаганда.

Досрочная ранняя старость,
Похожая на пораженье,
А кроме того - на усталость.
А также - на отраженье
Лица
в сероватой луже,
В измытой водице ванной:
Все звуки становятся глуше,
Все краски темнеют и вянут.

Куриные вялые крылья
Мотаются за спиною.
Все роли мои - вторые! -
Являются передо мною.

Мелькают, а мне - не стыдно.
А мне - все равно, все едино.
И слышно, как волосы стынут
И застывают в седины.

Я выдохся. Я - как город,
Открывший врагу ворота.
А был я - юный и гордый
Солдат своего народа.

Теперь я лежу на диване.
Теперь я хожу на вдуванья.
А мне - приказы давали.
Потом - ордена давали.

Все, как ладонью, прикрыто
Сплошной головною болью -
Разбито мое корыто.
Сижу у него сам с собою.
Так вот она, середина
Жизни.
Возраст успеха.
А мне - все равно. Все едино.
А мне - наплевать. Не к спеху.

Забыл, как спускаться с лестниц.
Не открываю ставен.
Как в комнате,
Я в болезни
Кровать и стол поставил.
И ходят в квартиру нашу
Дамы второго разряда,
И я сочиняю кашу
Из пшенного концентрата.
И я не читаю газеты,
А книги - до середины.
Но мне наплевать на это.
Мне все равно. Все едино.

    М.В. КУЛЬЧИЦКИЙ

Одни верны России
потому-то,
Другие же верны ей
оттого-то,
А он - не думал, как и почему.
Она - его поденная работа.
Она - его хорошая минута.
Она была отечеством ему.

Его кормили.
Но кормили - плохо.
Его хвалили.
Но хвалили - тихо.
Ему давали славу.
Но - едва.
Но с первого мальчишеского вздоха
До смертного
обдуманного
крика
Поэт искал
не славу,
а слова.

Слова, слова.
Он знал одну награду:
В том,
чтоб словами своего народа
Великое и новое назвать.
Есть кони для войны
и для парада.
В литературе
тоже есть породы.
Поэтому я думаю:
не надо
Об этой смерти слишком горевать.

Я не жалею, что его убили.
Жалею, что его убили рано.
Не в третьей мировой,
а во второй.
Рожденный пасть
на скалы океана,
Он занесен континентальной пылью
И хмуро спит
в своей глуши степной.

Уменья нет сослаться на болезнь,
Таланту нет не оказаться дома.
Приходится, перекрестившись, лезть
В такую грязь, где не бывать другому.

Как ни посмотришь, сказано умно -
Ошибок мало, а достоинств много.
А с точки зренья господа-то бога?

Господь, он скажет: "Все равно говно!"

Господ не любит умных и ученых,
Предпочитает тихих дураков,
Не уважает новообращенных
И с любопытством чтит еретиков.

    ФИЗИКИ И ЛИРИКИ

Что-то физики в почете.
Что-то лирики в загоне.
Дело не в сухом расчете,
Дело в мировом законе.

Значит, что-то не раскрыли
Мы,
что следовало нам бы!
Значит, слабенькие крылья -
Наши сладенькие ямбы,

И в пегасовом полете
Не взлетают наши кони...
То-то физики в почете,
То-то лирики в загоне.

Это самоочевидно.
Спорить просто бесполезно.
Так что даже не обидно,
А скорее интересно
Наблюдать, как, словно пена,
Опадают наши рифмы
И величие
степенно
Отступает в логарифмы.

Подумайте, что звали высшей мерой
Лет двадцать или двадцать пять подряд.
Добро? Любовь?
Нет. Свет рассвета серый
И звук расстрела.
Мы будем мерить выше этой высшей,
А мера будет лучше и верней.
А для зари, над городом нависшей,
Употребленье лучшее найдем.

Двадцатые годы, когда все были
Двадцатилетними, молодыми,
Скрылись в хронологическом дыме.

В тридцатые годы все повзрослели -
Те, которые уцелели.

Потом настали сороковые.
Всех уцелевших на фронт послали,

Белы снега над ними постлали.

Кое-кто остался все же,
Кое-кто пережил лихолетье.

В пятидесятых годах столетья,
Самых лучших, мы отдохнули.
Спины отчасти разогнули,
Головы подняли отчасти.

Не знали, что это и есть счастье,
Были нервны и недовольны,
По временам вспоминали войны
И то, что было перед войною.

Мы сравнивали это с новизною,
Ища в старине доходы и льготы.
Не зная, что в будущем, как в засаде,
Нас ждут в нетерпении и досаде
Грозные шестидесятые годы.

Начинается длинная, как мировая война,
Начинается гордая, как лебединая стая,
Начинается темная, словно кхмерские письмена,
Как письмо от родителей, ясная и простая
Деятельность.

В школе это не учат,
В книгах об этом не пишут,
Этим только мучат,
Этим только дышат:
Стихами.

Гул, возникший в двенадцать и даже в одиннадцать лет,
Не стихает, не смолкает, не умолкает.
Ты - актер. На тебя взят бессрочный билет.
Публика целую жизнь не отпускает
Со сцены.

Ты - строитель. Ты выстроишь - люди живут
И клянут, обнаружив твои недоделки.
Ты - шарманщик. Из окон тебя позовут,
И крути и крутись, словно рыжая белка
В колесе.

Из профессии этой, как с должности председателя КГБ
Много десятилетий не уходили живыми.
Ты - труба. И судьба исполняет свое на тебе.
На важнейших событьях ты ставишь фамилию, имя,
А потом тебя забывают.

Счастье - это круг. И человек
Медленно, как часовая стрелка,
Движется к концу, то есть к началу,
Движется по кругу, то есть в детство,
В розовую лысину младенца,
В резвую дошкольную проворность,
В доброту, веселость, даже глупость.

А несчастье - это острый угол.
Часовая стрелка - стоп на месте!
А минутная - спеши сомкнуться,
Загоняя человека в угол.

Вместо поздней лысины несчастье
Выбирает ранние седины
И тихонько ковыряет дырки
В поясе - одну, другую,
Третью, ничего не ожидая,
Зная все.
Несчастье - это знанье.

Усталость проходит за воскресенье,
Только не вся. Кусок остается.
Он проходит за летний отпуск.
Только не весь. Остается кусочек.
Старость шьет из этих кусков
Большое лоскутное одеяло,
Которое светит, но не греет.

Скорее рано, чем поздно, придется
Закутаться в него с головою.
Уволиться, как говорится, вчистую.
Без пенсии, но с деревянным мундиром.
Уехать верхом на двух лопатах
В общеизвестный дом инвалидов,
Стоящий, вернее сказать, лежащий
Ровно в метре от беспокойства,
От утомления, труда, заботы
И всяких прочих синонимов жизни.

У меня была комната с отдельным ходом,
Я был холост и жил один.
Всякий раз, как была охота,
В эту комнату знакомых водил.

Мои товарищи жили с тещами
И с женами, похожими на этих тещ, -
Слишком толстыми, слишком тощими,
Усталыми, привычными, как дождь.

Каждый год старея на год,
Рожая детей (сыновей, дочерей),
Жены становились символами тягот,
Статуями нехваток и очередей.

Мои товарищи любили жен.
Они вопрошали все чаще и чаще:
- Чего ты не женишься? Эх ты, пижон!
Что ты понимаешь в семейном счастье?

Мои товарищи не любили жен.
Им нравились девушки с молодыми руками,
С глазами,
в которые,
раз погружен,

Падаешь,
падаешь,
словно камень.

А я был брезглив (вы, конечно, помните),
Но глупых вопросов не задавал.
Я просто давал им ключ от комнаты.
Они просили, а я - давал.

Начну по порядку описывать мир,

Подробно, как будто в старинном учебнике,
Учебнике или решебнике,
Залистанном до окончательных дыр.
Начну не с предмета и метода, как
Положено в книгах новейшей эпохи, -
Рассыплю сперва по-старинному вздохи
О том, что не мастер я и не мастак,
Но что уговоры друзей и родных
Подвигли на переложение это.
Пишу, как умею, Кастальский родник
Оставив удачнику и поэту.
Но прежде, чем карандаши очиню,
Письмо-посвящение я сочиню,
Поскольку когда же и где же видели
Старинную книгу без покровителя?
Не к здравому смыслу, сухому рассудку,
А к разуму я обращусь и уму.
И всюду к словам пририсую рисунки,
А схемы и чертежи - ни к чему.
И если бумаги мне хватит
и бог
Поможет,
и если позволят года мне,
Дострою свой дом
до последнего камня
И скромно закончу словами:
"Как мог".

И положительный герой,
И отрицательный подлец -
Раздуй обоих их горой -
Мне надоели наконец.

Хочу описывать зверей,
Хочу живописать дубы,
Не ведать и не знать дабы,
Еврей сей дуб иль не еврей,

Он прогрессист иль идиот,
Космополит иль патриот,
По директивам он растет
Или к свободе всех зовет.

Зверь это зверь. Дверь это дверь.
Длину и ширину измерь,
Потом хоть десять раз проверь
И все равно: дверь - это дверь.

А - человек?
Хоть мерь, хоть весь,
Хоть сто анкет с него пиши,
Казалось, здесь он.
Нет, не здесь.
Был здесь и нету ни души.

Человечество делится на две команды.
На команду "смирно"
И команду "вольно".
Никакие судьи и военкоматы,
Никакие четырехлетние войны
Не перегонят меня, не перебросят
Из команды вольных
В команду смирных.
Уже пробивается третья проседь
И молодость подорвалась на минах,
А я, как прежде, отставил ногу
И вольно, словно в юные годы,
Требую у жизни совсем немного -
Только свободы.

В свободное от работы время
Желаю читать то, что желаю,
А то, что не желаю, - не буду.
Свобода чтения - в нашем возрасте
Самая лучшая свобода.
Она важнее свободы собраний,
Необходимой для молодежи,
И свободы шествий,
Необходимой для променада,
И даже свободы мысли,
Которую все равно не отнимешь
У всех, кто
способен мыслить.

Потомки разберутся, но потомкам
Придется, как студентам - по потокам
Сперва разбиться,
после - расстараться,
Чтоб разобраться.

Потомки по потокам разобьются,
Внимательны, умны, неотвратимы,
Потрудятся, но все же разберутся
Во всем, что мы наворотили.

Давайте же темнить, мутить и путать,
Концы давайте в воду прятать,
Чтоб им потеть, покудова распутать,
Не сразу взлезть,
Сначала падать.
Давайте будем, будем, будем
Все, что не нужно или же не надо.
И ни за что не будем, нет, не будем
Все то, что нужно, правильно и надо.

Завяжи меня узелком на платке.
Подержи меня в крепкой руке.
Положи меня в темь, в тишину и в тень,
На худой конец и про черный день,
Я - ржавый гвоздь, что идет на гроба.
Я сгожусь судьбине, а не судьбе.
Покуда обильны твои хлеба,
Зачем я тебе?

Артему Веселому,
Исааку Бабелю,
Ивану Катаеву,
Александру Лебеденко

Когда русская проза пошла в лагеря -
в землекопы,
а кто половчей - в лекаря,
в дровосеки, а кто потолковей - в актеры,
в парикмахеры
или в шоферы, -

вы немедля забыли свое ремесло:
прозой разве утешишься в горе?
Словно утлые щепки,
вас влекло и несло,
вас качало поэзии море.

По утрам, до поверки, смирны и тихи,
вы на нарах слагали стихи.
От бескормиц, как палки, тощи и сухи,
вы на марше творили стихи.
Из любой чепухи
вы лепили стихи.

Весь барак, ках дурак, бормотал, подбирал
рифму к рифме и строчку к строке.
То начальство стихом до костей пробирал,
то стремился излиться в тоске.

Ямб рождался из мерного боя лопат,
словно уголь, он в шахтах копался,
точно так же на фронте из шага солдат
он рождался и в строфы слагался.

А хорей вам за сахар заказывал вор,
чтобы песня была потягучей,
чтобы длинной была, как ночной разговор,
как Печора и Лена - тягучей.

А поэты вам в этом помочь не могли,
потому что поэты до шахт не дошли.

thelib.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.