Петр вегин все стихи


Все стихи Петра Вегина

Портрет поэта

 

Поэт, похожий на лист осенний,

как вам живётся на карусели,

несущей сёла, поля, марсели,

где подмастерья и фарисеи

глотают фильмы в двенадцать серий

и знать не знают своих мистерий?

 

«За сорок с лишним кругов на роко-

вой площадке по кличке Рифма

я убедился, что сила лимфы

преобладает над силой духа

и это жизни выходит боком.

Но жизнь – не место для потаскухи

и быдловатого подонка:

она волшебна, как ветвь барокко,

что ловко и в то же время ломко

стремится кверху, златою плотью

переходя в состоянье духа.

 

Над ней трудился великий плотник,

мне даже пыль на ней драгоценна.

Дух – галактическая плацента.

И не кривите созвучьем ухо –

есть дух барокко, а у порока

морали нет, а не то что духа».

Поэт летящий, певец Арбата,

усыновлённый листопадом,

вам ставки делать иные надо –

уже скучает по вас лопата,

а ваше сердце всё жизни радо,

не сознавая – в чём виновато.

 

«За сорок с лишним кругов – как выше

я говорил, – среди нуворишей,

художников и людей со званьем,

среди подавленных и среди стоиков,

я не изведал разочарованья –

душа окрепла, а не отсохла,

я сыном был, я познал отцовство,

ложь различая под всяким соусом,

я утверждаю, как прежде: стоит

на жизнь смотреть как на чудо-дерево,

сгорать от горя, но вечно веруя,

что неподвластна судьбе-воровке,

фашисту, цинику, шалопаю

ветвь золочёного барокко,

да, ветвь барокко золотая!

А сердце – в чём оно виновато? –

во многом, верно, но больше в том, что

разрывается, когда подошвы

подонков топчут красоту

и, алча крови, как чёрт с лампадой,

ей, беззащитной, кричат: «Ату!»

Мне в листопаде слышатся блюзы.

Темноволосых иль светло-русых

поэтов сравнивают с листвой.

Согласен, только б машину ужаса

на мостовой закрутило юзом

и – под откос, чтобы вы, похрустывая,

шли дальше по земле золотой…» 

45ll.net

Петр Вегин. Любимые стихи ( 5 ): neznakomka_18 — LiveJournal

Петр Вегин (1939 - 2007)

***

Молю о том, чтобы, когда
Другая женщина заплещется
В моей судьбе, как в неводах,
Чтоб ты мне в ней не померещилась.

За это, я тебе клянусь,
Когда другой, не ладя с речью,
Замрет у самых твоих уст,
Я в нем тебе не померещусь...

Петр Вегин

***

Не виноват, но чувствую вину,
когда рыдает кто-то по соседству,
чужое горе так берёт за сердце,
что собственную в нём ищу вину.

Что? – кровь сравнить с магнитною рудой,
коль я кажусь себе и прочим странным,
отвязанным, бродячим Себастьяном,
колюч от стрел виновности чужой.

Во мне так много не моей вины,
что я своей уже не замечаю
и бессловесно в спину принимаю
свистящую стрелу чужой вины.

А по ночам в колодезных зрачках
всплывает образ Масловой Катюши
и крик её –
Не виновата! –
душит
меня и закипает на губах…

Я голову в ладони уроню.
Земля моя большая, почему,
жена моя святая, почему
не виноват – но чувствую вину?!.

– Не виноват! – кричу. – Не виноват!..
А эхо утверждает: – Виноват…
И в жёлтом небе журавли трубят:
– не-ви-но-
ви-но-ват-
не-ви-но-ват…

***

Ах, осыпаются наши слова
яблоками в траву!..
В детстве мы помощи просим – Уа,
взрослыми кличем – Ау!

Короток век, чтоб его коротать,
выкроен каждый час.
Главное, чтобы не проморгать
главного – в нас.

Мехом наружу наше Уа
вывернуто – Ау…
Ах, запрокинулась голова
в сосенную синеву!

Колкое время в охапку связать
и перемочь беду,
что-то успеть начертать-нашептать
между Уа и Ау…

ДВА САМОЛЕТА

Два самолёта в небе ночном –
встречные – огоньками мигают.
Женщина в белом – в одном, а в другом –
в красном. Они друг о друге не знают.
Мысль об одном и о том же – о нём
их объединяет.

Женщина в красном:
«Подонок и шваль,
чтоб ему пусто было…»
Женщина в белом:
«Любимый, как жаль,
что я так поздно тебя полюбила…»

Он же лежит, виноватый как чёрт,
перед одной и другою.
То ли он выживет, то ли умрёт,
миг – и его пополам разорвёт,
словно за каждый тот самолёт
крепко привязан душою…

***
Светает от твоих волос,
светает...
Как будто бы стволы берез
взлетают.
Спит радуга в твоих плечах
витая.
Ты - продолжение луча.
Светает.
Светает, будто рушники
свисают.
Светает, будто ручейки
сверкают.
На ощупь свет продолговат.
На ощупь
Он - волосы твои, он сад,
он - роща.
Твоим светаньем в тишине
мне греться.
Светает где-то в глубине
у сердца.
Проснись и в озеро нырни!
Светает.
И ты, как церковь на Нерли,
святая...
Проснись и в озеро нырни,
как в лето.
Ты вся, как церковь на Нерли,
из света...

neznakomka-18.livejournal.com

Пётр Вегин

Пётр ВегинИз книги судеб. 10 августа 2007 года в Лос-Анджелесе скоропостижно умер Пётр Вегин, замечательный русский поэт, прозаик, переводчик. Он родился 21 июля 1939 года в Ростове-на-Дону. Поэт, чьё звёздное время пришлось на шестидесятые-восьмидесятые годы… Тогда, в Союзе, он собирал огромные залы любителей поэзии и был известен почти так же хорошо, как Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко и некоторые другие поэты, родившиеся в тридцатые годы прошлого столетия. По сути, Пётр, был младшим (как и Высоцкий!) представителем того незабываемого поколения… Ну а в 70-е годы он стал автором целого ряда стихотворений, имевших хождение в самиздате.

Каждый из его сборников стихов становился событием в литературной жизни страны. Среди них – «Притяжение» (1964), «Винтовая лестница» (1968), «Переплыви Лету» (1973), «Лёт лебединый» (1974), «Зимняя почта» (1978), «Над крышами» (1979), «Созвездие Отца и Матери» (1981), «Вальс деревенской луны» (1983), «Серебро» (1984), «Мастерская» (1989), «Раненая роза» (1989)… Часть этих книг он проиллюстрировал сам. Кстати, многие песни, написанные на слова ПВ, и по сей день широко исполняются на бардовских фестивалях и слётах…

В 1989 году Пётр Вегин уехал в США. В числе основных причин, повлиявших на его выбор, было слабое здоровье дочери… В течение года он занимался преподавательской работой в университет Индианы (Блумингтон). Переехав в Лос-Анджелес, он заново взялся за написание романа «Опрокинутый Олимп», черновой вариант которого появился ещё в Москве.

«Это – исповедь о моём времени, о людях, с которыми мне выпала честь идти рядом по жизни, о друзьях и товарищах, художниках и поэтах, о наших хитромудрых отношениях с властями, о тайном и явном противостоянии КГБ, о девушках, которых мы любили и прекрасней которых никого не было и нет. Василий Аксёнов, Булат Окуджава, Борис Слуцкий, Эрнст Неизвестный, Иосиф Бродский, Андрей Вознесенский, Юнна Мориц, Павел Антокольский, Евгений Винокуров, Варлам Шаламов – о тех, кто составил славу нашего времени, об их нелегких и зачастую трагических судьбах», – так однажды сказал сам Пётр Викторович о произведении.

Он продолжал активно заниматься и живописью, в начале нового века его работы были представлены в Белокаменной – на вернисаже американских художников русского происхождения.

В Лос-Анджелесе поэт одно время работал в еженедельнике «Панорама», переводил стихи поэтов США, Латвии, Армении, Украины, Грузии, Литвы, публиковался в журналах «Вестник РХД», «Октябрь», «Знамя», альманахе «День поэзии-2006», «Литературной газете» и многих других изданиях Америки и России. Как редактор он выпускал альманах «Зеркало», готовил к печати «Антологию поэзии»… Незадолго до скоропостижной смерти Петра в его квартире произошёл пожар, унёсший все архивы, картины...

Похоронен Пётр Викторович Вегин в Лос-Анджелесе 27 августа 2007 года, на кладбище при Белой церкви, на Голливудских холмах. Как написал его близкий друг Анатолий Берлин в журнале «Другие берега», «Петра отпевали по православному обряду. Собралось около ста человек. Первое, что бросилось в глаза при входе в живописную церковь, куда мы прибыли для последней церемонии, был бюст Генри Лонгфелло — величайшего американского поэта, автора «Песни о Гайавате» и первого перевода «Божественной комедии» Данте. Оказывается, именно эта церковь (а, как известно, в природе случайностей не бывает), превращённая в музей и повторяющая интерьер дома Лонгфелло в штате Массачусетс, и явилась местом прощания с русским поэтом. Его отпевали в этой же церкви…»

 

Аннета Мейман

 

Нью-йорк

 

«45»: рекомендуемая ссылка – «Поэты – пасынки России, а после смерти – сыновья...»

Интервью, которое Пётр Вегин дал Аннете Мейман (радиостанция «Надежда», Нью-Йорк). Передача вышла в эфир в июле 2003 года. Расшифровка беседы любезно предоставлена Аннетой Мейман – специально для альманаха-45.

 

…Ангелов белый конвой…

Поэты умирают в нищете не только в России, но и в «благополучной» Америке. Значит, нет в ней искомого благополучия для русского поэта?.. Так это или не так, но 10 августа 2007 года в Лос-Анджелесе, в возрасте 68 лет скончался легендарный Пётр Вегин.

Петр ВегинПочему легендарный? Потому что представлял ту самую когорту поэтов-шестидесятников, с восхождением которой на литературный Олимп общество глотнуло чистого воздуха надежды. Их можно сейчас оплёвывать и свергать, передвигать рокировками по шахматному полю поэзии, но нельзя не признать привнесённой ими исторической миссии обновления – страны и лиры. Младший собрат Окуджавы и Вознесенского, Рождественского и Ахмадулиной, соратник Высоцкого и собеседник Бродского, Пётр Вегин не терялся в их ряду, выделяясь только ему данной лирической нотой. Да, иногда внешне он мог кого-то из них напоминать, но только внешне – выдувая свой внутренний хрусталь: из сирени, соловьёв и света. «Уходя, оставлю свет в комнатушке обветшалой…»

Всё произошло, как в этих давних вегинских строчках – «комнатушка обветшалая», которую он снимал в последнее время в Лос-Анджелесе, пережившая пожар, что уничтожил все рукописи («хорошо горят гениальные рукописи – плохие рукописи не горят!») и живописные полотна (он ещё был одарённым художником) – и свет… но не от пожара, а от тех самых сгоревших и не выгоревших рукописей…

– Жил – как бомж! – сказала мне знаменитая Оза – героиня одноимённой поэмы Андрея Вознесенского, писательница Зоя Богуславская. Некоторое время назад она прилетала в Лос-Анджелес, Вегин звонил ей по телефону, договариваясь о встрече, причём, звонил «раз десять», словно веря и не веря в фантом возможной встречи со своей московской юностью… Оза заказала стол, долго ждала его, а он так и не пришёл. Потом – через вторые руки – передавал извинения, смысл которых сводился к одному: он хотел, чтоб его запомнили таким, каким он был – молодым, высоким, красивым. В этом было что-то от Дориана Грея, но факт остаётся фактом: изменилось и лицо и, видимо, изнанка лица – душа…

 

Обувь сними и пыль отряхни…

Мать закрывала глаза на твои

чёртовы чудеса…

Матери нету. Не хочется знать,

что на меня, но не как мать,

Бог закрывает глаза.

 

Смерть умерла. Жизнь не живёт.

Только два мальчика гонят вперёд

коней на водопой…

Тихо зелёная речка течёт.

Вот и меня к этой речке ведёт

ангелов белый конвой…

 

Как написал его заокеанский сподвижник, на чью долю выпала организация похорон, поэт Анатолий Берлин:

 

Спился художник,

поэт и безбожник,

бабник и друг.

Спился, родимый,

рифмой гонимый

в замкнутый круг…

 

Сотворив роман-воспоминание «Опрокинутый Олимп» – о том самом пьянящем воздухе 60-х и его шампанских пузырьках – именитых друзьях-соратниках – Вегин приговором собственного пера оказался на «Опрокинутом Олимпе» – в поисках денег для больной дочери, с которой в конце 80-х покинул Москву, и попытке сжиться с реальностью своей творческой невостребованности, а точнее, ненужности – здесь, в США. Что США!.. А кто из поэтов нынче востребован и нужен в России? Даже кумиры 60-х. Но он-то жил на их Олимпе. Отчего же сошёл с него автор более десятка книг и отечественного избранного?

– Устал горбиться перед литературными чинушами, – ответил он в одном из нечастых «за холмом» интервью. Если б он ведал, как вырос и заматерел этот класс в сегодняшней России!.. А может, это – процесс общемировой и нечего кивать Москвой на Лос-Анджелес, а Лос-Анджелесом – на Москву?

Сейчас об этом мало уже кто помнит, но в своё время Вегин духовно поддержал четырех пермских поэтов – Владислава Дрожащих, Виталия Кальпиди, Юрия Асланьяна и автора этих строк. В 1984-м году, на восьмом всесоюзном совещании молодых писателей, Дрожащих и Кальпиди занимались в совместном творческом семинаре Роберта Рождественского и Петра Вегина. Кальпиди он напутствовал в журнале «Урал», мои же стихи пытался «пробить» в московских изданиях, но это ему не удалось. Тогдашняя жизнь развивалась по вегинской формуле: «Годы стоят густые. Соловьи крепостные».

В 1989-м году, когда в Перми вышел второй номер «Детей стронция» – литературного приложения к газете «Молодая гвардия», – и местный обком КПСС, созвав бюро, ополчился на его авторов и меня как выпускающего, Вегин, возглавлявший тогда в Лос-Анджелесе альманах «Панорама», отвесил внушительную оплеуху уральским перестраховщикам в звонкой статье «Губернаторы перестройки». Видимо, он этих губернаторов предсказал?..

Когда мы с ним познакомились, а было это в конце 70-х, в знаменитом буфете ЦДЛ (сорвались прямо с лекций в универе – я, Юрий Асланьян и ещё пара «покорителей Москвы», позвонили: «Мы – поэты из Перми, хотели бы с вами встретиться!»), у меня родился так нигде и не опубликованный экспромт, предвосхитивший, как я теперь понимаю, судьбу Вегина:

 

Летит он с пением в очах

на запах слова залпом,

как за колчанами Кончак

иль гончая за зайцем.

И пусть не хватит двух прыжков,

чтоб слово стиснуть в лапах, –

в ноздрях клокочущих стихов

его остался запах.

Поэт с погони начался,

хоть сам изгнаньем кончит…

И вегинские волоса –

как будто уши гончей!

 

…Так со мной уже приключалось не единожды: вдруг начинаю разыскивать человека – фотографию ли или адрес – и через какое-то время узнаю, что этого человека отнимают, выдёргивают из пространства. Так произошло с крестьянским поэтом Колей Бурашниковым, которого запинали до смерти пермские отморозки за то, что он, мирно спящий на газоне, не позволил снять с него ботинки. Так случилось и с бывшим мальчиком из Ростова-на Дону, а впоследствии «мегаполисно-всемирным» Вегиным, ещё в 1979-м году, подписывая свою только вышедшую книгу «Над крышами», наделившим меня титулом «Князя Сибирского – с верою в его светлый дар и неизбежный успех». Не взаимное ли ясновидение? Однажды Роман Солнцев, главный редактор именно сибирского журнала «День и Ночь» окажет мне честь быть приглашённым в его редколлегию, где я состою и до сего дня.

С той поры, как мы общались с Петром Викторовичем в последний раз (ровно перед самым его отъездом из России, когда он мне передал «крамольное» стихотворение «Саксофонист», впервые опубликованное в тех самых «Детях стронция»), минуло восемнадцать (!) лет. И вдруг через пятые-седьмые руки, попутно выясняя, что, оказывается, Вегина считали давно умершим некоторые его московские знакомые, а потом – что живёт он страшно закупорено – с односторонней связью, я начал искать его координаты.

Теперь-то я знаю, отчего всё то время, пока его тело не было предано земле (а это произошло только 27-го августа 2007-го, то есть более чем через полмесяца после кончины, пока были соблюдены скорбные формальности и собраны деньги на похороны) и отделившаяся от тела, ставшая безграничной душа искала привета и участия, во мне «ни с того ни с сего» – на другом краю света! – оттаивали вегинские строки:

 

С вопросом: «Как жизнь?»

                                  возникнет

разиня, как водолаз.

Отвечу ему, разине:

«Спасибо, не удалась!»

 

Или:

 

Когда я – метр семьдесят восемь –

             в гроб лягу –метр семьдесят три,

поэты тяжёлыми розами

приколют крылья мои…

 

А ещё:

 

Одни вошли в правление,

другие метят в гении.

Более-менее у всех благодать.

Но анатомию нашего поколения

по моему скелету будут изучать!

 

Этот «олимпиец», как истинно русский поэт, закодировавший в стихах собственную судьбу и умерший в долгах (только не пред Русской речью!), что касается «анатомии поколения», назвал все вещи своими именами. Нам же остается заново, но другим взглядом, перечесть его стихи и услышать последние, выдохнутые там, вдали (или вблизи?) от Родины, трепетно-прощальные, от прочтения которых у меня наворачиваются слёзы:

 

И, как нищий под забором,

я взываю: – Обнови

души, тронутые мором,

и пошли, Господь, любви

всем, кто страждет безутешно,

кто на троне, кто на дне,

и последнему из грешных

дай, Господь, любви и мне...

 

Юрий Беликов

 

Пермь

 

(Вариант эссе опубликован в журнале «День и Ночь» №№9-10, 2007,

данный, расширенный текст печатается с письменного разрешения автора).

 

Иллюстрации:

фотографии ПВ разных лет;

Пётр Вегин и Юрий Беликов во время
VIII-го Всесоюзного совещания молодых писателей в Москве;

разворот книги Петра Вегина «Над крышами» с дарственной надписью:

«Юрию Беликову – Князю Сибирскому,

с верой в его светлый дар и в неизбежный успех»;
Белая церковь на Голливудских холмах; кабинет Генри Лонгфеллло;
последний приют Петра Викторовича Вегина.

 

Инициалы, имена

(Глава из романа «Опрокинутый Олимп»*)

 

Вспомним святцы, где объясняется первичное, эзотерическое значение каждого имени и его происхождение. Подобно этому в каждой фамилии и в инициалах каждого человека зашифрован некий, порой ему самому неведомый смысл, его предназначение, его судьба. Не исключено, что энергия каждого имени в известной степени управляет земной судьбой каждого из нас – хотим мы того или не хотим.

Такое мне пришло на ум, и, как любой из нашей пишущей братии, мучимый странными и в большинстве случаев трагическими судьбами российских гениев, решился я поискать ключ к этой разгадке, дабы убедиться – так это или не так. И отважился для начала «прочитать» инициалы, пытаясь при этом – прежде всего на фонетической основе – уловить ассоциативное значение каждого из них и выяснить его соответствие избранному. Забегая вперёд, скажу, что после этих опытов я пробовал проделать то же самое с великими живописцами, но ничего не вышло – видно, слово и цвет идут разными путями, ибо «В начале было Слово…»

Я далёк от мысли настаивать на своих «прочтениях», но мне показались они во многих случаях существенными, хотя читающие эти страницы могут быть не только не согласны, но и возмущены моими «опытами». Господь нам всем судья, но я далёк от кощунства, я только искал подтверждения сути и судьбы. И вот что вышло.

А. ПушкинА.П. – первая же моя ассоциация была «апрель», то есть Пушкин – весна русской поэзии. Затем я предположил, что допустимо привлекать и другие языки, поскольку Слово – оно везде слово, и в английском прочтении «АП» прозвучало как up – «вверх». Что и сделал Александр Сергеевич.

М. ЛермонтовМ.Л. – «млеко», «младенец» прозвучало во мне при многократном повторении этих инициалов, и я решился именно на эту трактовку, подтверждающую юный возраст Михаила Юрьевича.

С. ЕсенинС.Е. – «сев», «сено», «семя», «снег», «сеятель»… Разве не подтверждает этот ассоциативный ряд всей есенинской сущности – светлой и доброй?

М. Цветаева М.Ц. – едва мои глаза коснулись этих инициалов, как в памяти возникли иконы, и если мысленно поставить перед этими инициалами букву «В», то читалось бы именно как на иконах – «великомученица», а так, без «В», – «мученица».

О. МандельштамО.М. – практически единственный античный поэт во всей русской поэзии, равный слогом своим Пушкину, могли ли его инициалы навеять какую-либо иную смысловую ассоциацию, кроме как «О Мир!» Или же священное индусское «ом-ом-ом», вызывающее при многократном повторении прилив вдохновения.

В. ХлебниковВ.Х. – разве это не литургическое «Христос Воскресе», особенно при многократном повторении? Ведь воскрешением Слова и был отмечен гений Хлебникова.

Из этого ряда поэтов не «прочитались» у меня, не поддались дешифровке Б. Пастернак, В. Маяковский, Н. Гумилев, как и из последующего (по времени) ряда – мой любимый И. Бродский. А далее – наше время, наши современники.

Е. ЕвтушенкоЕ.Е. – как ни выкручивал я во все стороны, как ни старался поблагороднее прочесть эти инициалы, но кроме приблатнённой божбы «ей-ей» ничто не желало возникать из этого, не давал этот ротор никакой иной энергии, идущей из «глубин народа» и туда же уходящей.

А. ВознесенскийА.В. – естественно, первое, что слышится, так это «Аве!», но и «Авось» тоже прослушивается.

Б. АхмадулинаБ.А. – «бабочка», «балет»… Кто может, пусть продолжит дальше.

Б. ОкуджаваБ.О. – «Бог» и «боль». Нужны ли комментарии?

В. ВысоцкийВ.В. – какая напряжённость, какие «ввысь!», «высота», «взлёт», которые он осуществлял ежеминутно – на бумаге, на сцене, с гитарой – и которые сбылись после его кончины.

И как ни печальны многие мои «прочтения», самым страшным (и точным) было для меня созвучие инициалов Варлама ШаламоваВ.Ш. – «вышка».

Не меньшим подтверждением оказалось и зеркальное, обратное прочтение фамилий. Не пожелали «раскрываться» опять же Маяковский (букву «й» в этих прочтениях приходится отбрасывать – иксвокяам), Пастернак (канретсап) и… Пушкин (никшуп). А далее картина такова.

Лермонтоввотномрел. Вот и умер, раннее предначертание смерти.

Есениннинесе. Не вынесет! Увы, и не вынес этой жизни…

Цветаеваавеатевц. Аве, отец, Аве, Отче!

Гумилев велимуг. Великомученик, с Мариной Ивановной Цветаевой сходный страшной своей судьбой. Неужели расстрел был «спланирован» в зазеркальном мире его фамилии?

Мандельштамматшледнам. Фантастика – подлинная и зазеркальная фамилии читаются почти что одинаково, особенно при её необычности в русской поэзии.

Сходный случай, подтверждающий возможность такого, зеркальное отражение фамилии Булата: Окуджавааваждуко! Второе, как и первое, имя русскому произнести одинаково трудно, да и как они согласны меж собой.

Вознесенский (опять же – без «й») – икснесензов. Икс (в данном случае – он сам) несёт зов. Вполне соответствует судьбе этого поэта.

Битоввотиб. Уникальность этого писателя равна его человеческой и даже чисто бытовой уникальности, посему первое же прочтение – во тип! – представляется абсолютным.

Ахмадулинаанилудамха. Полная несуразица, смесь несуществующего, к которому прилипло «ах», существующее не столько в написании, сколько в звучании и поведении Беллы Ахатовны.

Бродский иксдорб. Почти «добр». Мало кто знает доброту, я бы сказал – застенчивую, непоказную доброту этого поэта. Словно и не он творил добрые дела, а некий икс. Какая точность!

Удивительно, с полным соответствием судьбе и жизни этого писателя, прочиталась фамилия Солженицынныцинежлос. Ниц не жилось! Не мог жить «ниц» такой человек, в фамилии которого это «спрятано» от посторонних глаз.

И как бы сложно и субъективно ни относился лично я к поэту Евтушенко, но, когда я зеркально прочитал его фамилию, мне самому стало едва ли не дурно от близости звукописи к его истинному облику, особенно в последние годы – окнешутве – в окне шут. Шут в окне!

Я оставляю за каждым читателем право не соглашаться со мной, спорить, выдвигать иные версии, даже как угодно свободно и легкомысленно в знак возмущения и протеста «прочитывать» мою фамилию, но из всего вышесказанного видно, что я ни на что не претендовал, ничего не передёргивал, а только прочитал то, что было заложено в каждом имени, в инициалах каждого из тех, без кого немыслима наша жизнь и культура.

_____

*В беседе с Юрием Марьямовым, опубликованной в журнале «Iностранец» 15 мая 2004 года, Пётр Вегин так описывает судьбу своего романа:

– Я был приглашен в международную писательскую программу при университете штата Айова. Они до этого меня приглашали трижды, но ГБ не выпускало. Всё это время я был в контакте с дирекцией программы, это мои хорошие товарищи. И они пригласили меня в четвёртый раз. Я пришёл в СП с приглашением, в то время я уже жил с дочкой, без жены. Говорю: так и так, лечу только с дочкой. Ах, как же так, ты будешь там один?! Я говорю: ребята, если я здесь справляюсь один с дочкой, то там тем более справлюсь. Здесь мне нужно было бегать утром за молоком, вечером за творогом, дочке в то время было шесть с половиной лет.

Визу дали нам обоим. Честно признаюсь: на тот момент внутренне я для себя решил, что еду в один конец. В романе есть об этом страницы. От Лондона до места назначения, штата Айова, мы летели на американском самолете, билеты меня ждали в Лондоне, там я в последний раз увидел два своих больших чемодана – больше я их никогда не видел. Там были все мои дипломы, куча фотографий, очень ценных для меня книг и черновая рукопись этого романа. Университет обратился с письмом в компанию PanAm, те пообещали, что будут искать в течение года, ничего они не нашли. Я думаю, что можно было бы найти, если бы не было здесь какого-то злого умысла. Любой багаж находится рано или поздно, я много летал за границу, в соцстраны, в Румынию, Венгрию, тогда тоже пропадали багажи, но через два-три дня находились. Здесь год не могли найти. Прислали мне компенсацию – по 600 долларов за каждый чемодан. Что было делать? Значит, судьба велит писать всё заново. И я потихонечку начал по новой. Может быть, к лучшему. Тот, как мне сегодня кажется, был несколько вычурней, там было меньше хроники, больше литературы, а я преследовал иную цель, не литературную. Начал с главы о Володе Высоцком. Поначалу был большой соблазн дать всем какие-то клички, реальные или вымышленные, но потом я понял, что это ни к чему, надо писать, называя людей, героев моих воспоминаний, настоящими именами. Вот так, с длительными перерывами, я писал книгу десять лет.

– И сколько лет ты уже в Америке?

– Четырнадцать. Когда я начал заново писать эту книгу, я ещё преподавал в университете русскую литературу, поэзию и грамматику студентам старших курсов. У меня был короткий контракт, всего на год, потом меня пригласили в газету «Панорама» в Лос-Анджелесе. Мы сели с дочкой Катей в нашу первую машину, старенький «Додж-Дипломат» и три дня пилили через всю Америку в Лос-Анджелес. Это было замечательно.

Закончив этот роман, я стал искать издателя. Кстати, то, что ты знаешь – в твёрдой обложке – это второе издание. Первое вышло годом раньше, как ни странно, в городе Красноярске. В том издании нет только фотоглавы – редких уцелевших фотографий из моего личного архива с моими комментариями.

– Фотоальбом в книге очень хорош. Его тоже пришлось восстанавливать?

Книги Петра Вегина– Многие фотографии пропали с концами – они были уникальны, в единственном экземпляре. Какие-то позже прислали мои сестры...

А потом вдруг у меня завязались отношения с московским издательством «Центрполиграф». Мне прислали контракт – очень скромный, я подписал его и по e-mail отправил обратно. Книжка вышла, но идут годы, а я ни копейки так и не получил. Когда я звонил главному редактору и представлялся, он бросал трубку. Ну, о кей, заработали на мне восемьсот-тысячу зелёных – бог с ними, на здоровье. Главное, что книжка дошла до людей – всё-таки пять тысяч, неплохой тираж.

Я собираюсь дописывать роман, некоторые главы у меня не то что пропущены, есть вещи, которые нельзя обнародовать, то, что связывает меня с моими друзьями интимно. В то время, когда я заканчивал этот роман, я не нашёл хода к главам, которые хочу дописать сейчас. Это будет большая глава о живописцах, о художниках-леваках – от Эрнста Неизвестного, Славы Калинина, Бориса Жутовского до Володи Янкелевского и многих других, без которых не было бы того прибоя, который подтачивал скалу советской власти. И психология ещё меня увлекала – искусство и реальность, искусство и жизнь. Так и будет называться – «Живописцы». Там непременно будут главы о Юнне Мориц, о Белле Ахмадулиной…

 

Иллюстрации:

современники и собеседники Петра Вегина –

Владимир Высоцкий, Юнна Мориц,

Александр Солженицын, Василий Аксёнов,

Андрей Вознесенский, Булат Окуджава,

Андрей Битов, Белла Ахмадулина, сам поэт;

обложки и авантитулы книг ПВ разных лет.

 

P.S. Фирма, беззастенчиво обобравшая Мастера, грозит самыми суровыми карами тем, кто попытается воспроизвести книгу или любую её часть без разрешения издателя. Во всяком случае, так рассказывают люди, читавшие роман Петра Вегина по версии «Центрполиграфа». Нам повезло: американские друзья альманаха-45 прислали в дар редакции файл, содержащий вариант «Олимпа» – за что им низкий поклон. И запоздалый – Петру Вегину, ибо видит Бог (и мой добрый знакомый Михаил Этельзон, живущий в Нью-Йорке!), я азартно, начиная с января-2007, искал по всей Америке человека, который бы написал эссе о Поэте… При его жизни, казавшейся вечной…

Судьбе было угодно, что Слово о Петре Вегине сказал Юрий Беликов, которого ПВ в конце семидесятых напутствовал в большое плавание. Юра «Махатмович», оказывается, скромно помалкивал, что хорошо знал Мастера. И, кстати, член редколлегии-45 Беликов долго не соглашался обнародовать бесценные автографы: мол, неловко, Серёжа, устами Петра меня в «Сорок пятой» нахваливать…

Ну а я, шибко припозднившийся с дебютами в Белокаменной, не постесняюсь признаться: моя первая масштабная столичная публикация состоялась с лёгкой (и доброй!) руки Юрия Беликова. Он отвёл целую полосу в газете «Трибуна» для текстов С-К…

В нынешнем феврале я вновь перечёл три книги Петра Вегина, некогда украшавшие мою личную библиотеку. Они, чудом уцелевшие в «пожарах» семейных неурядиц, вернулись из долгих-долгих странствий по чужим углам. Вот такой, братцы, круговорот стихов в природе получается!

 

Сергей Сутулов-Катеринич

Подборки стихотворений

45ll.net

Пётр Вегин

Время

    дамоклово

          нависает

не над башкою, так над душою.

Стойкость, и только, в жизни спасает.

Не суетитесь. Будьте собою.

 

Что вас – колесовали любовью?

Раны посыпали крупною солью?

Если по-крупному споры с судьбою,

будьте крупны –

                  будьте собою!

 

Мне про тебя говорили такое,

что покраснели ели сыр-бора.

Тебе про меня говорили такое,

чего не слыхала веками Сорбонна.

Но, слава богу, до сплетен слабо нам.

Пусть говорят.

                  Мы будем собою.

 

Одна без тебя я алтына не стою.

Это как врозь со своею страною –

вроде бы я, но нечто другое.

Сердце здорово, да что-то с душою.

Буду с тобою –

                  буду собою.

 

Как же тебе всё идёт голубое –

и небо, и юбка клёш.

Я к тебе иду.

                  Я тебе тоже иду.

Но ещё больше ты мне идёшь.

Цельность в природе – это двое.

Неделимые, сами собою.

 

Мы с тобой полетим

над МГУ, Новодевичьим, ул. Герцена

и напишем моим самопишущим сердцем

крупными буквами над Москвою:

«Не суетитесь. Будьте крупны.

Будьте людьми. Будьте собою!» 

 

***

 

Посреди этой волчьей, протяжной зимы
мы живём вчетвером – наши тени и мы.

Всё, что кончилось между нами,
продолжается между тенями,
и склоняется к твоей тени
головою моя – на колени.

Тень твоя отвечает – да…
Твой ответ был отказ, запрет…
Может быть, тенью слова Да
является слово Нет?

И встаёт моя тень, и несёт на руках
тень твою – и не видно следов на снегах.

У теней не бывает теней,
но не веруя во спасенье,
мы себя понимаем как тени –
тени собственных наших теней.

И, присвоив себе имена,
наши тени над нами возносятся,
как над павшими знаменосцами
неповерженные знамена…

 

***

 

Требуйте от поэта

                  что невозможно от требника!

Будущего времени космический агент,

бесприютный на земле Велимир Хлебников

ставил главный свой эксперимент.

 

На степном полустанке,

                  где ни печки-лавочки,

от ледяного ветра индевела полынь,

замерзала женщина,

и Хлебников из наволочки

жёг свои рукописи – превращал в теплынь.

 

Рукописи, в которых завтрашнего гены,

чудо слова русского, которое бог.

Обогрейте женщину,

                  если вы – гений,

подожгите рукописи у её ног!

 

На снегу согрейте белую лебёдку,

запалите рукописи, сметав в стог.

Если не спасёт её и её ребёнка,

То какое ж, к чёрту, ваше слово – бог?!

 

Наволочка, где вместо мятой подушки

набиты пламенные черновики –

вот что такое Поэзия.

                  Чтоб не мёрзли души,

да будут огню наши строки легки!

 

Испытаем, братия, стихи наши без трусости.

Вечный огонь беспощаден и свят.

Хорошо горят гениальные рукописи.

Плохие рукописи не горят. 

 

***

 

Солдатам пришлись по душе губные гармошки,

и независимо от музыкального слуха –

абсолютен он

                   или медведь наступил на ухо, –

в минуты затишья

                   мусолят солдаты губные гармошки.

 

Научились играть –

                   легко, как семечки лузгать.

Над руинами Европы – довоенная музыка.

Немецкие гармошки

                   учатся мелодии русской.

Два лейтенанта играют,

                   сидя на крыле «кукурузника».

 

Что играют они,

                   в общем-то никого не касается.

Молодые, тоскующие однолюбы…

И такая музыка –

                   словно их губ касаются

жён и невест позабытые губы…

 

***

 

Два самолёта в небе ночном –

встречные – огоньками мигают.

Женщина в белом – в одном, а в другом –

в красном. Они друг о друге не знают.

Мысль об одном и о том же – о нём

их объединяет.

 

Женщина в красном:

                  «Подонок и шваль,

чтоб ему пусто было…»

Женщина в белом:

                  «Любимый, как жаль,

что я так поздно тебя полюбила…»

 

Он же лежит, виноватый как чёрт,

перед одной и другою.

То ли он выживет, то ли умрёт,

миг – и его пополам разорвёт,

словно за каждый тот самолёт

крепко привязан душою…

 

***

 

Полюби меня злым –

                  добрым полюбит любая.

Жизнь у меня кривая,

                  но душа не рябая.

Полюби опустошённым,

                  как скворечник зимою,

полюби, пока жив,

                  даже если любви твоей

                                    вовсе не стою.

Заклинаю тебя на любовь –

                  седую, последнюю.

Полюби, пока жив,

                  как любят мужей после смерти.

Помешавшийся на тебе,

                  заклинаю, чтоб ты

                                    не умела

без меня сделать шага.

                  Душе подчиняется тело.

Отдаю тебе душу – за душу,

                  око – за око.

Календарь перевёрнут

                  рукой любопытного рока.

Заклинанье моё завтра сбудется

                  или без страха

голову на полушарие положу –

                  чем не плаха?

Или – заруби!

Или – полюби!

***

 

Замолви слово за меня перед Судьбой.
Рок меня с кем-то перепутал – я другой.
Что сделал я ужасного иль злого?
Замолви слово!

Замолви слово за меня передо мной.
Я на ножах с собой, себе я враг ночной.
Передо мною за меня, смурного,
замолви слово!

Замолви слово за меня перед собой –
Звездою маленькой – Полярною звездой,
с которой вышла я из шторма рокового.
Замолви слово!

Спиной фортуна повернулась – не беда.
Сам от себя я отвернулся – не беда.
Перед Судьбой – перед собой – на все года
замолви слово…

 

***

 

Ты по снежному городу светловолосая шла
и глаза мои, словно собак, за собою вела.

Но кончается всё: сигареты, декабрь, игра,
и зрачки опустели, как собачья пуста конура.

Как футляры без скрипок, на стенах некстати висят
зеркала без твоих отражений. Декабрь. Арбат.

За стеною Гамбринус живёт – антикварный сверчок:
скрипка въелась в плечо, из руки прорастает смычок.

Я громаден и прям, будто выпрямленный горбач!
Так сыграй что-нибудь на мотив моей грусти, скрипач!

Переулочный снег. Переход. Каллиграммы следов.
Пара глаз за тобою – вернее, породистых псов.

Но ты входишь в метро, и они попадают впросак,
потому что в метро не пускают собак…

 

***

 

Моей стране везло –
она одолевала
большое зло и малое.
Но вот родное зло

пригрелось, приросло,
прикинулось судьбою.
Хоть и внебрачно зло,
но всё-таки родное.

Зубами гложет грудь,
хотя и не грудное.
Что вытворяет – жуть!
Но всё ж оно родное.

Сил не осталось жить.
– За то, что ты такое,
убить тебя, убить!
Но как убьёшь родное?

И родине моей,
заплаканной зегзице,
и горше, и больней,
чем римской той волчице,

которой всё равно,
кто ей сосцы кровавил,
и Каин ей родной
не менее, чем Авель.

И родина, венцом
своим терзаясь снова,
стоит, уткнув лицом
родное зло в панёву,

и левою рукой
жест делает неясный,
чтоб отошло добро
туда, где безопасно…

 

***

 

Не виноват, но чувствую вину,

когда рыдает кто-то по соседству,

чужое горе так берёт за сердце,

что собственную в нём ищу вину.

 

Что? – кровь сравнить с магнитною рудой,

коль я кажусь себе и прочим странным,

отвязанным, бродячим Себастьяном,

колюч от стрел виновности чужой.

 

Во мне так много не моей вины,

что я своей уже не замечаю

и бессловесно в спину принимаю

свистящую стрелу чужой вины.

 

А по ночам в колодезных зрачках

всплывает образ Масловой Катюши

и крик её –

          Не виновата! –

                            душит

меня и закипает на губах…

 

Я голову в ладони уроню.

Земля моя большая, почему,

жена моя святая, почему

не виноват – но чувствую вину?!.

 

– Не виноват! – кричу. – Не виноват!..

А эхо утверждает: – Виноват…

И в жёлтом небе журавли трубят:

– не-ви-но-

          ви-но-ват-

                    не-ви-но-ват…

 

***

 

 

Но ты улыбнулась с портрета*
из-под чёрных полей:
«Люблю тебя не за поэта,
а за то, что ты – дуралей,
за то, что ты, недотёпа,
в любви, при всём твоём опыте,
не можешь понять ни чёрта.
Мы душу спасаем от копоти.
С любовью, как с музыкой, хлопотно,
но без неё – пустота.
Люблю, что ты не блефуешь,
полжизни послав к чертям,
и ещё за то, что ревнуешь
не к прошлому, а к зеркалам.
Я тоже, как ты, дурёха,
любимый мой дуралей.
Не быт выгибает – эпоха
поля на шляпе моей.
И высшая современность,
наверное, чистота
и светлая откровенность,
что сблизила наши уста.
Целую тебя беззащитно,
не помня самой себя.
И вовсе я не кувшинка,
а баба, что любит тебя...

---

*Фрагмент из «Портрета молодой женщины в чёрной шляпе».

 

***

 

О гончарный круг моего стола!
Глина замысла, как раба, смугла.
Вот кувшин стоит – изваяние,
синева – его содержание.

О широкий плуг моего стола!
Как весенний луг, грудь моя легла,
перепаханная, подзольная,
уготованная под зёрнышко.

О похожесть на плаху моего стола!
Пахнет кровью моей на тебе смола.
Это сто поэм – словно сто солдат
по ночам на мне топоры вострят.

О спасательный круг моего стола!
Пополам опять два моих весла,
на висках – морей соль горчащая.
Я хочу скорей стать гончарщиком.

О гончарный круг моего стола!
О широкий плуг моего стола!
О похожесть на плаху моего стола!
О спасательный круг моего стола!

 

***

 

Они приходили –

полубоги второй мировой –

                  вчерашние мальчики,

                  повзрослевшие на целую жизнь,

                  победители, не похожие ни на кого,

потому что мир не ведал

                  подобной Победы.

 

Их медали сияли –

                  как отметки по трудным предметам –

                  Жизнь, Свобода, Отечество.

Они пили изо всех рек,

                  они чашу войны осушили

                  и теперь пили сладко,

кубок Мира пустив по кругу, как братину.

 

Красавцы! –

                  ещё бы, после такого обжига.

Счастливцы! –

                  дошли до Шпрее,

                  это трудней, чем до рая.

Что с девушками творилось,

                  ах, что творилось с девушками! –

                  такие кентавры,

                  такие красавцы!

 

И они приходили –

                  прошедшие полземли –

                  робко на первые свиданья,

                  ноги едва не подкашивались.

Их руки, придушившие чёрную Смерть,

                  дрожали,

и девушки их обнимали первыми…

 

И хмелела земля

                  от ежедневных свадеб,

                  и столы накрывались такие, что

                  ни пройти ни проехать –

                  перегораживали улицы

белоснежные весёлые свадебные столы –

самые крепкие заграждения

                  против Горя и Смерти.

 

***

 

В те дни он снился всей стране.
Когда бы жили на Луне,
он снился бы тогда и лунным людям.
Сон о Владимире на всех
свалился, словно чёрный снег.
Забыть пытаемся, да не забудем.

Мне снился конь с его лицом.
С семиголосым бубенцом,
на яблоню похож от белых яблок.
Ямщик свистал, хлестал кнутом,
ямщик не знал, что конь – с лицом.
Была дорога вся в колдобинах и ямах.

Жизнь равнозначна ямщику.
И конь упал на всём скаку –
как яблоню под корень подрубили.
И кто любил его – тот взвыл,
а тот, кто раньше не любил,
за то, что умер, – тоже полюбили…

1980

---

*…В разные годы я написал несколько стихотворений, посвящённых Высоцкому.
Но лучше бы этих стихов не было…
Пётр Вегин.

tunnel.ru

Пётр Вегин - Виталий Волобуев — LiveJournal

В предыдущем посте были песни на стихи Петра Вегина. И вот обнаружил текст одной из песен со следующим комментарием:

Стихотворение "Светает" также стало нашим гимном, нашей любимой песней. Я помню, как исполнял ее Александр Евстигнеев, бард, с которым я дружила в те годы. Как пели ее девушки, ансамбль с ангельскими высокими голосами, и это было совсем иное исполнение. Но сколько в этих стихах таланта, света души!

Светает от твоих волос,
светает...
Как будто бы стволы берез
Взлетают.

Спит радуга в твоих плечах
витая.
Ты - продолжение луча.
Светает.

Светают, будто рушники
свисают.
Светает, будто ручейки
сверкают.

На ощупь свет продолговат.
На ощупь
он - волосы твои, он сад,
он - роща.

Твоим светаньем в тишине
мне греться.
Светает где-то в глубине
у сердца.

Проснись и в озеро нырни!
Светает.
И ты, как церковь на Нерли,
святая...

Проснись и в озеро нырни,
как в лето.
Ты вся, как церковь на Нерли,
из света...

Одно из лучших стихотворений Петра Вегина служит образцом поэтической классики романтиков шестидесятых

После тех самых песен, услышанных в 70-е годы прошлого века, я пытался разыскать книги Петра Вегина, но ничего так и не нашёл. Так он и остался для меня автором стихов этих песен. И вот теперь только узнаю:

Поэты умирают в нищете не только в России, но и в «благополучной» Америке. Значит, нет в ней искомого благополучия для русского поэта?.. Так это или не так, но 10 августа 2007 года в Лос-Анджелесе, в возрасте 68 лет скончался легендарный Пётр Вегин.

«Уходя, оставлю свет в комнатушке обветшалой…»

Всё произошло, как в этих давних вегинских строчках – «комнатушка обветшалая», которую он снимал в последнее время в Лос-Анджелесе, пережившая пожар, что уничтожил все рукописи («хорошо горят гениальные рукописи – плохие рукописи не горят!») и живописные полотна (он ещё был одарённым художником) – и свет… но не от пожара, а от тех самых сгоревших и не выгоревших рукописей…

– Жил – как бомж! – сказала мне знаменитая Оза – героиня одноимённой поэмы Андрея Вознесенского, писательница Зоя Богуславская. Некоторое время назад она прилетала в Лос-Анджелес, Вегин звонил ей по телефону, договариваясь о встрече, причём, звонил «раз десять», словно веря и не веря в фантом возможной встречи со своей московской юностью… Оза заказала стол, долго ждала его, а он так и не пришёл. Потом – через вторые руки – передавал извинения, смысл которых сводился к одному: он хотел, чтоб его запомнили таким, каким он был – молодым, высоким, красивым. В этом было что-то от Дориана Грея, но факт остаётся фактом: изменилось и лицо и, видимо, изнанка лица – душа…

Здесь много о нём

Уходя, оставлю свет
В комнатушке обветшалой,
Невзирая на запрет
Правил противопожарных.

У любви гарантий нет —
Это очень скверно, братцы,
Но, уходя, оставьте свет
В тех, с кем выпадет расстаться!

Жаль, что неизбежна смерть,
Но возможна сатисфакция:
Уходя оставить свет —
Это больше, чем остаться.


И здесь разговоры о нём

* * *

Покорясь долгожданному слову,
На бегу приминая траву,
ты примчишься по первому зову,
только я тебя не позову.
И чиста, словно после причастья,
ляжешь в ночь,
как несжатая рожь…
Я бы тоже примчался, примчался,
только ты меня не позовёшь…

Здесь его стихи

***
Свою дочь он растил без матери лишь потому, что 1/06/86 он взял её погулять и больше с ней не вернулся. 6 лет судов (ребёнка присуждали каждый раз матери), а 89 году он не законно её вывез в Америку по подельным документам. В Росси и он и ребёнок были в федеральном розыске, что пережила бедная женьщина за все эти годы говорить Вам не буду, всё равно не поймёте. Ворошить прошлое бесполезно. Но необходимо, что бы Катя знала, в Москве у неё есть сестра, с которой они очень были дружны и которая её любит и ждёт все эти 20 лет. Юля хорошая молодая женщина, которая может стать для Кати не только единственным по-настоящему родным человеком, но могла бы ей помогать материально. При жизни Петра, к сожалению, общение было не возможно, пришлось бы Кате рассказать ВСЮ правду как она оказалась в Америке, а при её слабом здоровье это было бы губительно. О Вегине (светлая ему память) ни кто ей плохого слова не скажет, нет смысла копаться кто и в чём виноват, но поставить в известность о том, что Катя не одна на этом белом свете, надо. Поэтому обращаюсь ко всем с просьбой, как-то связаться со мной и вместе подумать как рассказать Екатерине эту новость, не травмируя её.
С уважением, Люка Никольская.

Вот такой был интересный человек, и прекрасный поэт.

          * * *

Я тихонечко поеду,
я легонечко пойду
и с самим собой беседу
я неспешно поведу.
С кем братался, с кем я бился,
сколько добрых сделал дел?
От похмелья с кем лечился,
от какой любви пьянел?
Яблоком зеленобоким
на ладони жизнь держу.
Вроде, я не врал глубоко,
не к ханжам принадлежу.
Отчего же моё сердце
так печально и темно
и тоской, почти что зверской,
переполнено оно?
Я врагов в упор не видел,
за друзей их принимал.
Я разбиты губы вытер
и срастил что поломал.
И, тихонечко шагая
по дорогам непростым,
я простил всех тех, что лгали,
и себя за всех простил.
И, достигнув этой выси,
чистоты нездешней той,
я как будто помолился
Богородице святой.
Отвори мне, Матерь Божья,
на меня глаза твои.
Неужели невозможно
Жить на свете без любви?
Неужели в мире этом,
где так трудно выживать,
лишь её высоким светом
можно темень разогнать?
И, как нищий под забором,
я взываю – Обнови
души, тронутые мором,
и пошли, Господь, любви
всем, кто страждет безутешно,
кто на троне, кто на дне,
и последнему из грешных
дай, Господь, любви и мне...

g-gumbert.livejournal.com

Петр Вегин - Серебро читать онлайн

Петр Викторович Вегин

Серебро

Стихотворения и поэмы

Усыновите журавля,
удочерите озерцо.
Чиста, как девочка, земля.
Сумейте стать ее отцом.


Нельзя жить вечно в облаках.
Поймем, узнав судьбу в лицо:
нельзя всю жизнь быть в сыновьях,
когда-то надо быть отцом!


Защиты ищут дерева
от надругательств и обид…
Да сбудутся твои права,
отцовство-щит!


А над вечернею водой,
как памятник живой — стоят
березы, полнясь чистотой
в неволю угнанных девчат…


Крепки, как сыновья, холмы.
Ход времени необратим:
не нас земля растит, а мы
за веком век ее растим.

Да посетит отцовство вас,
чтоб в полной мере наконец
открылась корневая связь
в словах —
           отечество, отец…

1983

I

Звездная точка,
              крестик мерцающий,
                             знак сложенья
прожигая пространство,
сын, которого нет,
вьется в ночи над нами,
                         ища воплощенья,
требуя своего появленья
на белый свет.
Он выбрал нас. На это
у него, наверно, свои причины.
Мне кажется —
                   дело в твоей красоте.
Я слышу шепот его,
                        в ночи различимый:
«Пустите меня на Землю.
Я устал жить на звезде».
Какое дать ему имя —
                             будущему пришельцу?
Сотворение мира
начинается снова с нуля.
Пусть на одну душу
                               звезда раскошелится,
чтоб на одну душу 
стала богаче Земля!

2

В поле зреет рожь.
В речке ходит линь.
В тебе зреет дочь
или, может, сын.

Черноглаза ночь.
Серебро рябин.
Тебе снится дочь,
а мне снится сын.

Материнства мощь
и отцовства чин…
Я согласен — дочь!
Ты согласна — сын!

Разногласья прочь!
Их объединим:
Василиса — дочь
и Василий — сын.
Но опять невмочь
от твоих кручин:
— Дочь и еще дочь…
Помоги мне, сын!

3

Твои волосы пахнут
                   лесными цветами,
а губы твои — медуница,
нанижи на травинку
                   себе ожерелье
из ягоды и росы.
Высвистывает синица,
                        что ты — темница,
в которой томится 
дочь или сын.
Земля-землица,
          вода-водица,
                          заря-зарница,
вы всё умеете,
                   и не имеет
ваша волшба границ.
После того
                  как он покинет
святую темницу,
пусть на земле
не будет больше темниц.
И пусть будет свобода —
                        простая, как рожь с васильками.
Мы дадим ему родину,
                     где песен — невперечет.
И пускай он увидит
                                своими глазами,
как в ночь на Ивана Купалу
папоротник цветет…

4

Разное судачат
                 люди разные…
Будь я проклят,
если ты не будешь счастлива!
Доживем до своего праздника.
Будем жить как —
это дело частное.
Ходишь,
          материнством наливаешься.
За душою ни гроша,
зато душа не вымерзла.
И дотрагиваешься
                      левой варежкой
смысла, замысла моего,
вымысла.
Ты уже мне родила
                         и лес, и озеро,
облака, дорогу
и печалью даль сладимую,
яблоки ты родила,
                 колосья.
Пусть звонят колокола Владимира!
Дай еще мне дочь
                       иль сына ясным-ясного.
Или зря
я словом коробейничал?
Будь я проклят,
ежели не будут счастливы
женщина моя,
             мое дитя,
                   мое отечество!

5


libking.ru

Солнечные протуберанцы Петра Вегина ~ Стихи и проза (Литературоведение)



СОЛНЕЧНЫЕ ПРОТУБЕРАНЦЫ ПЕТРА ВЕГИНА
Рецензия на книгу Петра Вегина
"ОПРОКИНУТЫЙ ОЛИМП"

Любители поэзии не могут не читать шестидесятников, иначе их нельзя считать поклонниками самой трепетной из Муз. И это не только те, кого упоминают вместе с Политехническим.
Эпоха шестидесятых шире. И в ней большую нишу занимает автор строк «Уходя, оставьте свет…» Петр Вегин. С этим поэтом я познакомилась впервые из бардовских песен начала семидесятых, звучавших на студенческих вечерах МГУ, где я восходила вместе с первым набором нового тогда факультета ВМК, отпочковавшегося от мехмата, на Олимп Математики, затем бегала за сборниками в эпоху тотального дефицита и зачитывалась его стихами как откровением. И физики и лирики у нас часто это были одни и те же лица. И именно математики в МГУ были лучшими поэтами, наряду с филологами. И были два семинара – поэтическая студия Игоря Волгина на филфаке и Александровские вторники на мехмате, стоит ли говорить, что в семидесятых меня можно было найти и там, и там. И звучали стихи, в том числе Петра Вегина. Таким он мне и запомнился. Став одним из любимейших моих поэтов.
Петр Вегин – один из атлантов, китов поэзии шестидесятых. Лучшего времени русской поэзии второй половины двадцатого века. Каждого из его сборников стихов ждали, выход его книг становился событием в литературной жизни . Помню их и перечитываю, доставала их за макулатуру или в редких лавочках внутри МГУ, это было настоящее богатство. Вот они - «Притяжение» (1964), «Винтовая лестница» (1968), «Переплыви Лету» (1973), «Лёт лебединый» (1974), «Зимняя почта» (1978), «Над крышами» (1979), «Созвездие Отца и Матери» (1981), «Вальс деревенской луны» (1983), «Серебро» (1984), «Мастерская» (1989), «Раненая роза» (1989)…
В 1989 году Пётр Вегин уехал в США. Выбор всегда не прост и не нам судить его. Но одной из причин было слабое здоровье дочери…

Он собирал огромные залы в эпоху, когда поэзия могла их собрать, в ту неповторимую эпоху. Он был не менее любим, чем Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко и Белла Ахмадуллина. А потом … эмигрировал.. . «оставив свет».. там, где его любят и поныне.

И как током ударило сообщение спустя годы - 10 августа 2007 года в Лос-Анджелесе скоропостижно умер Пётр Вегин, замечательный русский поэт, прозаик, переводчик. У меня стоят на полках его книги, а его уже нет – мелькнула мысль. И сами по себе где-то в воздухе, чуть ниже потолка и чуть выше неба в окне потекли его строки
- Уходя, оставлю свет в комнатушке обветшалой, Невзирая на запрет правил противопожарных. У любви гарантий нет, это очень скверно, братцы, Уходя, оставьте свет в тех, с кем выпадет расстаться. Жаль, что неизбежна смерть, но возможна сатисфакция: Уходя, оставить свет - это больше, чем остаться….
Нет, поэты не уходят, они переселяются в сердца поэтов следующего поколения. Петр Вегин живет в моем сердце.
И тем интереснее почитать не только его стихи, но и его заметки, записи, дневники. Заглянуть в шестидесятые, в душу шестидесятника.

« - …дай мне, Господи, что-нибудь делать - выстругивать лодку или копать грядку, красить крышу или готовить борщи. Могу еще крылья растить у людей. Дай мне, Господи, любое из этих дел, я ничего не умею больше - умею только жить» - пишет Петр Вегин в книге «Опрокинутый Олимп. Записки шестидесятника».
Любите русскую поэзию, помните о ее истоках, и шестидесятники,  на мой взгляд, - это настоящие продолжатели русской поэзии девятнадцатого века, с их чистейшим языком и богатством образов, с их открытой душой горящих солнечных протуберанцев.

Виолетта Баша,
член Союза Писателей России с 1996, поэт

www.chitalnya.ru

Переплыви Лету... - Пётр Вегин

Портрет поэта

 

Поэт, похожий на лист осенний,

как вам живётся на карусели,

несущей сёла, поля, марсели,

где подмастерья и фарисеи

глотают фильмы в двенадцать серий

и знать не знают своих мистерий?

 

«За сорок с лишним кругов на роко-

вой площадке по кличке Рифма

я убедился, что сила лимфы

преобладает над силой духа

и это жизни выходит боком.

Но жизнь – не место для потаскухи

и быдловатого подонка:

она волшебна, как ветвь барокко,

что ловко и в то же время ломко

стремится кверху, златою плотью

переходя в состоянье духа.

 

Над ней трудился великий плотник,

мне даже пыль на ней драгоценна.

Дух – галактическая плацента.

И не кривите созвучьем ухо –

есть дух барокко, а у порока

морали нет, а не то что духа».

Поэт летящий, певец Арбата,

усыновлённый листопадом,

вам ставки делать иные надо –

уже скучает по вас лопата,

а ваше сердце всё жизни радо,

не сознавая – в чём виновато.

 

«За сорок с лишним кругов – как выше

я говорил, – среди нуворишей,

художников и людей со званьем,

среди подавленных и среди стоиков,

я не изведал разочарованья –

душа окрепла, а не отсохла,

я сыном был, я познал отцовство,

ложь различая под всяким соусом,

я утверждаю, как прежде: стоит

на жизнь смотреть как на чудо-дерево,

сгорать от горя, но вечно веруя,

что неподвластна судьбе-воровке,

фашисту, цинику, шалопаю

ветвь золочёного барокко,

да, ветвь барокко золотая!

А сердце – в чём оно виновато? –

во многом, верно, но больше в том, что

разрывается, когда подошвы

подонков топчут красоту

и, алча крови, как чёрт с лампадой,

ей, беззащитной, кричат: «Ату!»

Мне в листопаде слышатся блюзы.

Темноволосых иль светло-русых

поэтов сравнивают с листвой.

Согласен, только б машину ужаса

на мостовой закрутило юзом

и – под откос, чтобы вы, похрустывая,

шли дальше по земле золотой…» 

45ll.net

Повесть о просранной жизни Петра Вегина

Петр Вегин (1939-2007), яркий поэт 70-х, родился в Ростове-на-Дону и прожил тут до двадцати лет. Стихи писал столько, сколько себя помнил. Так что его "ростовская история" довольно длинна. Иногда в американских интервью он цитировал один из первых своих стишков:

Кто папа, кто мама у гиппопотама?
Ростов – папа, Одесса – мама.

В Ростове он осознал себя поэтом: "Однажды, лет в 15, наверное, я подошёл к стоящему на улице киоску. Взял в руки книгу Лермонтова и вдруг меня дрожь буквально прошибла, что у меня тоже будут вот такие книги. Я это ощущение помню очень хорошо. Очень рано начал печататься. Сначала в Ростове-на-Дону в местной прессе".
Его ближайший детский друг, о котором я ничего не знаю, кроме того, что его фамилия была Налбалдян, тоже был поэтом.
Оба друга, как ни странно, в юности посещали ЛИТО "Ростсельмаш", которое вел драматург Рудольф Харченко. В этом кругу Вегин познакомился с другими поэтами, в частности, Борисом Примеровым, Светланой Гершановой, Аршаком Тер-Маркарьяном... Последний много позже неоднократно писал о Вегине всякие милые глупости. По другой линии был знаком с юным поэтом Алексеем Приймой.

Однажды, в начале 60-х, в Ростов приехала корреспондент «Литературной газеты» Екатерина Лопатина. Она собирала стихи молодых поэтов для публикации в «ЛГ». Взяла в т.ч. и вегинские. Общее предисловие к этой подборке написал Сергей Сергеевич Наровчатов. Когда Вегин вскоре приехал в Москву, они познакомились. В Ростов он больше не вернулся. Но издалека влиял на местную ситуацию сильней, чем если бы остался. Мне рассказывали, что и в 80-х некоторые серьезные городские поэты-авангардисты показывали, как достопримечательность, "дом, в котором жил Вегин".

Московская карьера Вегина складывалась успешно. Он быстро вступил в СП, выпустил 14 книг, был дружен с самыми значительными людьми того времени и места: Окуджавой, Высоцким, Вознесенским, Бродским... Но в 1989 эмигрировал в США - "надоело все"...

В Америке преподавал, редакторствовал, переводил, занимался живописью. Писал книгу "Опрокинутый Олимп" - воспоминания о своей жизни в андеграундных кругах Москвы 70-80-х.
"Я бы назвал ее "Повесть о просранной жизни", - говорит он, - но в этом определении есть определённая неделикатность, и поэтому я оставляю сии слова просто как метафору, не вынося в подзаголовок".

Умер в Лос-Анджелесе в августе 2007, в полной нищете. Незадолго до этого в его квартире произошел пожар, унесший весь архив и картины.

Лучшее из того, что написал Вегин, - безусловно, "Опрокинутый Олимп" - трагическая книга, в основе которой лежит острейшее ощущение предательства собственного таланта.
Текст этого романа запрещен издателями к полной републикации в сети. Исходя из этого ограничения, выкладываю один из пиковых фрагментов книги - главу о московском поэте Сергее Чудакове. Коротко говоря, это рассказ о том, что "ни один из нас не предавал своего таланта так, как предал он, - во имя похоти. Всего-навсего".

Петр Вегин
НИКОМУ НЕ ИЗВЕСТНЫЙ ГЕНИЙ
(глава из книги «Опрокинутый Олимп»)
 
И не думал, что буду о нём писать. Но в силу того, что пишу не только о великих, сколько о Времени, плюс ещё в силу того, что жанр моего письма вообще не претендует на какой-либо жанр, разве что на свидетельство. Но не написать о нём было бы с моей стороны нечестно. А я этого не люблю.

В неурожайные поля
Бежит бродячая собака,
И кем-то вскопана земля
На бывшей даче Пастернака.
 
Напиши он только это четверостишие, он всё равно остался бы во Времени. Собака –Пастернака. Это же надо позволить себе такую наглую рифму! Он позволял себе всё, что хотел, всё, куда его заносили слабости его характера и ветер московских переулков.Отчего он и погиб, даже если жив по сей день. Погиб, как предавший свою гениальность, погиб, как однажды в каком-то году (лень в книгу посмотреть), по слухам, счёл его утонувшим Бродский, запечатлевший несообразность его жизни в одном из вечных (как и всё им написанное) сонете, эклоге или просто поэзе.

Его знали все, и он знал всех. Конечно, кроме правительства и лиц руководящих, которые кроме себя никого в упор не видели. Исключением было КГБ, который не мог не уделять ему «должного» внимания.

Очаровательный синеглазый наглец, брызжущий интеллектом. Шопенгауэр и Штайнер для него то же, что Вася и Саша, - свои ребята. Сквозь лицо наглеца просвечивает синеглазый рублёвский инок. Под мышкой всегда пачка книг, из которых торчат мятые листки, закладки, машинописные страницы. Человек, которому незнакомо ни чувство стыда, ни краска смущения. Со всеми запанибрата – на «ты», даже если обращается на «вы». Возникал всегда неожиданно, будто ткала его из воздуха некая недобрая сила.

-  Эй, Вегин, привет! Брось всё, даже если у тебя свиданка, - баба никуда не денется, а то, что сегодня будет на Таганке, это история! Айда со мной, меня через полчаса там ждёт Эрик Неизвестный, а по дороге надо ещё прихватить Петю Якира.
На Большую Коммунистическую, к какому-то клубу, тайно арендованному художниками, от метро валила толпа. Вид у неё был, может, внешне не интеллигентный, но интеллектуальный явно. В вечернем воздухе время от времени вспыхивали произносимые с явным восторгом имена художников,- Янкилевский, Кабаков, Эдик Штейнберг, Юло Соостер, Боб Жутовский…Завтра крупнейшие газеты мира выйдут с одинакоовой фразой «Абстракционисты на Большой Коммунистической». И понесётся тарантас истории по мировым ухабам. Но пока ещё надо попасть в этот клуб – приглашений нет ни у кого, только имена художников на устах.
Эрнст Неизвестный действительно ждал у дверей клуба, которые судорожно смыкались, пропуская очередную партию гостей.
- Эрик! – закричал он. – Эрик, это я, со мной ещё двое.
Могучими плечами скульптора Эрик раздвинул толпу и через несколько голов протянул ему руку. Интуитивно я сообразил схватиться за фалду его пальто и через пару секунд был втащен в яркоосвещённый, уже битком набитый зал.
Такого прежде наяву я никогда не видывал! Нечто похожее встречалось в альбомах иностранных художников, но. Во-первых, это были подлинники, а во-вторых, это было своё, родное. Вдоль трехметрового горизонтального триптиха, именующегося «Атомной электростанцией», медленно прохаживался Володя Янкилевский – в коричневом самовязанном свитере, на левой стороне которого чернел чёткий прямоугольник, похожий на элемент схемы такой электростанции. Это создавало эффект, что художник подключён к своей картине.
Рыбы и кусты можжевельника цвели на холстах Юло Соостера, скромно, едва ли не виновато стоящего среди своих немногих эстонских друзей. Это чувство виновности, исходящее от него и сгорбившее его сильнее, чем работа, открылось мне много позже, за недорогими пирушками в мастерских, когда я узнал, что Юло в годы войны попал из оккупированной Эстонии в гитлеровскую армию, за что потом оттянул срок в советском концлагере. Был он тогда совсем молодым. Есть отчего сгорбиться…
Посреди зала сооружены подмостки, на которых красовались бронзовые и гипсовые отливки Эрнста Неизвестного, которым было суждено принести ему мировую славу. То ли антресоли, то ли какое-то подобие внутреннего балкона было уставленно телевизионной аппаратурой – естественно снимали иностранцы, в не наши. Яркие софиты были направлены на скульптуры и самого Эрнста, который щурился и никого не видел из-за беспощадного голубого луча. Русские слова переплетались с итальянскими, английскими, французскими и другими словами восторга и удивления. Все знакомились друг с другом. В этой международной тусовке я потерял моего проводника, благодаря которому подружился на долгие годы со многими художниками.

Он терялся, как и возникал, всегда неожиданно. На него можно было именно наткнуться, даже споткнуться об него, как о камень или корень старого дерева, прободавший асфальт. Год прошёл или день – не имело значения, он держался так, будто вы с ним расстались вчера вечером. «Старик, а ты знаешь…» - и далее следовала красноречивая неправдоподобность, в которой странным образом были сотканы и мистификация и реальность.

Я всегда любил медленно брести по Кудринской площади (по-советски – площадь Восстания) до Триумфальной  (по советски площади Маяковского). Там, вскоре после домика доктора Чехова, я как-то наткнулся-споткнулся на него. Причём второй, с которым он шёл, в момент столкновения как бы отсутствовал и возникал в реальности спустя мгновение, равное фотовспышке. Второй был не кто иной, как Бродский.
- Знаешь, старик, вот мы с Осей упражняемся в короткой, назывной строке, желательно из двух слов, хочешь, включайся. Я придумал потрясающую строчку: «Москва. Высотка». Но Ося… Иосиф – что с гения взять – не помнит той строчки, хотя ту встречу помнит. Я через десятки лет спросил его, назвал строку, - не помню, говорит, по стилю на меня похоже, но…Строка сохранилась благодаря памяти нашего ветренного приятеля. И звучит она так: «Отечество. Адмиралтейство».

Странно, но я никогда не видел его с девушкой. С бабой, по-нашему говоря. И не могу припомнить момента, чтобы он за что-нибудь платил. Будто руки его не знали денег. Бутерброды и кофе сами собой оказывались в его руках. Во всём этом я видел некую тайну, переходящую, вероятнее всего, в порок. Особенно с девушками.

Через несколько лет – не меньше трёх и не больше семи – по Москве прокатилась новость, равная цунами, - его судили чуть ли не за растление малолетних и за активное участие в рынке юных наложниц. Он был едва ли не крупнейшей персоной в этом предприятии и стриг с него, естественно, крупные купоны. Во время судебного заседания, улучив момент, когда речи и страсти блюстителей закона достигли апогея, а бдительность конвойных, естественно притупилась, он сиганул прямо со скамьи подсудимых в окно и, нимало не повредившись, приземлился на свободную землю. Секунда риска стоит свободы. Ищи-свищи, поминай как звали. Куда он делся - никто, кроме него, не знал. Москва захлёбывалась сплетнями, к которым у неё всегда аппетит. Одни баяли, что его взяли через три дня в переделкинской роще, где он встречался с каким-то западным корреспондентом. Другие долдонили, что накрыли его в подпольном бардаке, и что, якобы, сам хозяин бардака заложил его ментам, заплатив тем самым дань, и сам избегнув соответствующих мер наказания. «Да нет, ребята, он уже в Голландии – смотался через Финляндию, где у него куча знакомых чувих!» Словом, варианты были на все вкусы, но никто его не видел, как минимум, три года.

Заметно пополневшего и не утратившего своей наглости, я встретил его в дверях «Артистического» кафе. Встреча была столь непринуждённа, словно мы не виделись пару дней.
- Жаль, старик, тороплюсь, у меня лекция во мхатовском училище. Кстати, если хочешь, заходи через полтора часика, девочки на моём курсе – суперкласс. Выбирай любую. Сифилиса ни у кого нет, за остальное не отвечаю...

И он снова канул на несколько лет в неизвестность. Правда, по Москве прошелестела подпольными страницами порнографическая поэма, подписанная его именем, но это было далеко не уровня Баркова – грязно, занудно и неталантливо. Не думаю, что его авторство подлинно – могли использовать его популярное в подвальных этажах имя. Талантливый человек, даже если он пишит порнуху, не напишит её бездарно, а та поэма была литературно не талантлива.

Каждый из нас упирался как мог, выживал и утверждал себя, порой тратя дикое колличество сил на обман властей придержащих, на литературный слалом, мастерами которого мы стали, сожительствуя с советской властью. А куда от неё было деться? Кроме того, у всех у нас был общий порок – мы были катастрофически больны собой, собственной популярностью, без которой в России не обходился ни один поэт, и микробом которой, как мне думается, нас всех заразил Евтушенко.

И только он один жил вольно, как ветер в поле, жил как хотел – похабно, грязно, недостойно отпущенного ему таланта, но так, как хотел он. «Чернеет парус одинокий» - можно было бы сказать о нём, перефразируя Лермонтова. И никто ему был не указ...
Правильно или не правильно прожил каждый из нас – это вопрос интимный, не имеющий ничего общего с литературоведением. И судить этим судом, к примеру, меня, могу только я – больше никто не имеет на это права. Ни один белинский, ни одна конституция, ни одно общество. Я отвечаю себе: нет, я прожил неправильно и слишком велики мои ошибки. И сумму этих страниц, составляющих эту книгу, я хотел бы назвать «Повесть о просранной жизни», но в этом определении есть определённая неделикатность, и поэтому я оставляю сии слова просто как метафору, не вынося в подзаголовок. Уверен, что он иного мнения о своей жизни, хотя ни один из нас не предавал своего таланта так, как предал он, - во имя похоти. Всего-навсего.

Последний раз в жизни я столкнулся с ним на остановке маршрутного такси – я вёз дочку в детский сад. Он шумно, с допустимым в столичной среде матерком приветствовал меня, не обращая внимания на стоящих в очереди на маршрутку, как если бы это были фанерные декорации. Мне была неприятна эта встреча. Мы сели в машину, он оставался шумным и громким, я, пытаясь перевести стрелку, спросил его о стихах, на что он отреагировал немедленно – начал упоённо читать стихи, из-за которых водитель едва не врезался в соседнюю машину – руль повело от неожиданных строк, цитировать которые (помню до сих пор) мне совершенно не хочется – помесь порнухи с мотивами престройки. Потом вытащил из кармана толстую пачку денег, и я не мог не заметить, что они разложены у него по цветам, то есть по купюрам – эдакая советская финансовая радуга – от тараканьего рубля до мутно-зелёного стольника.
«Деньги нужны? Хочешь, дам сколько угодно! И валюта есть – вот здесь, в другом кармане...»
Слава Богу, нам с дочкой выходить было первыми, и я сдержанно попрощался.
«Папа, что это за чудак?» - спросила дочь, не ведая, что она попала в точку.

Звали его Сергей. Даже если он жив, его всё равно нет. Поэтому – прошедшее время.
А фамилия ему – Чудаков.

rostov-80-90.livejournal.com

Петр Вегин - человек-поэт. - rudenskiy aleks — LiveJournal

 

 Я сегодня хочу написать об этом уникальном человеке,
который был во всем поэтом, как человек, как гражданин,
как мужчина, и как поэт. В нем было заложено уникальное
начало - созерцателя. А стать при этом и созидателем
своей собственной жизни он не смог, он все вложил в
созерцание мира и создание его поэтического образа.
При том, не абстрактного мира, а нашего реального
советского, со всеми вытекающими из этого
последствиями, и для него и для нас. Что он написал, 
что он сделал и так хорошо известно. Я хочу сказать о
том, что многим неизвестно. Умер он трагически три года
назад 10 августа 2007 года. Все близкие его друзья
знают, как это произошло. Непонятно только откуда
появились разные фантазии. Смерть была одновременно
трагической и абсурдной. Почти такой же, как у одного
его приятеля, о чем он написал в книге  " Опрокинутый Олимп ".
Он подавился холодной сосиской взятой из холодильника.
Вызванная дочкой и менеджером дома скорая помощь в
такой ситуации помочь уже не могла. Случилось это в
его квартире в Лос Анжелесе. Многие знают и пишут, что
у него в квартире незадолго до смерти был пожар, 
в котором яко бы сгорели его рукописи и картины.
В действительности сгорели только некоторые вещи его
дочери. И этот пожар никак не был моральной или другой
причиной его смерти. трагедия есть трагедия и она сыграла
свою злую шутку и с этим талантливым человеком.
Хочу, что бы меня поняли правильно, это информация,
как принято говорить, из первых рук.

Пусть Калифорнийская теплая земля будет ему пухом,
что бы было ему по настоящему уютно,
чего ему больше всего не хватало
на нашей огромной земле,

которую он очень 
по детски любил.  

 


УВИЖУ ТЕБЯ, ОБО ВСЕМ ПОЗАБУДУ.. 

Петр Вегин

« Увижу тебя...

Обо всем позабуду на свете...
И сердце рванётся в сирень...

Где ткут  соловьи

Свою сумашедшую песню  
                                         О саде,  о лете,
Которую мы понимаем, 
                                     как песню любви...
Увижу тебя...
Словно враз разгадаю загадку...
Серебряного соловьиного словоря.

А мальчик  чернильный..
Тугую натянет рогатку..
И камушком острым с восторгом
                                             Убьёт соловья.

Увижу Тебя...

Мои руки окаменеют.
Судьба оборвется падучей звездой 
                                                               ослепя.

Меня отпоют соловьи...
                                        Они это сумеют....
Мне можно уже умирать ...
                                      Я увидел Тебя..!

Уже до инфаркта дошли соловьи, 

                                                  до предела
Пол - сада,
            Пол - мира,
                              Пол - жизни... 
                                                  Посеребря.

Увижу тебя...

                         Задохнусь..
И Ты спросишь
                            – в чём дело?
Да в том то и дело,
Что я..
             уже вижу Тебя!...

На эти стихи Петра Вегина написана песня
в исполнении ансамбля «Уленшпигель»
Состав: Валерий Леонтьев, Луиза Леонтьева,
Светлана Первакова, Евгений Кондратьев,
Юлия Зиганшина, Виталий Харисов 
http://www.samarabard.ru/ak_harisov_ulenshp

                 * * * * *
Петр Вегин, "Свет"

"Уходя, оставлю свет
в комнатушке обветшалой,
невзирая на запрет
правил противопожарных.
У любви гарантий нет.
Чувство ведь - не корпорация.
Уходя, оставьте свет
в тех, с кем выпало расстаться.
Жаль, что неизбежна смерть.
Но возможна сатисфакция -
уходя, оставить свет.
Это больше, чем остаться!"    
     
 
                  * * * * *
Жить долго-долго
чтобы однажды увидеть как
счастье медленно вывернет из-за угла
и спрятаться по-мальчишески
за старое дерево
а когда счастье поравняется со мной,
тихо-тихо подойти сзади
и закрыть ему глаза
дрожащими от радости руками
     
Петр Вегин

  
   

rudenskiyaleks.livejournal.com

Лебединый лёт Петра Вегина - Статьи

Наш неповторимый, внимательный и прекрасный товарищ, талантливый поэт Пётр Вегин. Уже и неясно, за какие грехи к нему прилепилась репутация эпигона Андрея Вознесенского. Конечно, это было несправедливо, хотя у них было много общего – интерес к современности, попытка писать ярко, образно, крупными мазками. Но таким способом литературные «доброжелатели» давних лет пытались утопить многих

 

А стихи Пети давних шестидесятых-семидесятых годов запоминались с первого прочтения. Вот из доисторической «Комсомолки», где когда-то печатали хорошие стихи:

 

Поезда по утрам,

               только-только светает…

Вырастают из трав

               семафоры цветами…

 

Или – позже – в ныне забытом журнале «Молодая гвардия»:

 

Марина! Трогается лёд,

я у весны служу посыльным…

Весна, как синий вертолёт,

спускается в ладонь России.

 

Цитирую наизусть. Так бывает: стихи, прочитанные раз в жизни, почему-то запомнились навсегда и припомнились через полвека.

Уроженец Ростова-на-Дону, Пётр был старше меня на пять лет, в Союз писателей СССР его приняли тоже на пять лет раньше меня. В Москве он сразу взял псевдоним, и «виновником» этого стал Андрей Вознесенский.

Именно он предложил Петру поэтическое имя Вегин.

 – И красиво, – сказал он, – и загадочно…

Пётр был достаточно известен не только в России. В семидесятые и в начале восьмидесятых годов ездил по миру от иностранной комиссии Союза писателей СССР. Он много переводил, бывал в поездках по нашей Советской стране, дружил с поэтами из Прибалтики – одним словом, по всем советским понятиям тех лет это был известный поэт, идущий к реальной славе, какая только могла ждать литератора в те годы.

В общении Пётр всегда отличался двумя вещами. Он обычно был внимателен к собеседнику. Но временами бывал и резок. Высокий, тощий, очень смуглый.

Однажды Саша Богучаров, тогда временно вошедший в силу, сказал о нём:

– Вот чему надо учиться у этого «лилового негра» – шарму. Посмотри, как он вкладывает в верхний кармашек своего фиолетового пиджака жёлтый платочек! Бабы от этого просто балдеют…

Здесь Саша как бы «проиграл» на инструменте воображения целый ряд ассоциаций. И героя романса, и действительно почти тёмно-оливковый цвет лица Петра Вегина, и даже жёлтым платочком как бы отослал к футуристам, к Маяковскому и т.д. Конечно, в словах Саши просквозило недоброжелательство, может быть, просто зависть, но он точно отметил, что поэт должен выбиваться из ряда даже внешним видом, необычным обликом. И вправду: отчасти Маяковского сделала его жёлтая кофта, так же как и Теофиля Готье – красный жилет, в котором великий француз впервые в истории мировой моды появился в Парижской опере.

Конечно, жёлтый платок не «сделал» Петра знаменитым, но выделиться из ряда помогал.

У него вышли замечательные книги – «Винтовая лестница», «Вальс деревенской луны», «Переплыви Лету», «Созвездие матери и отца» и много других. Обратите внимание, какие выразительные названия находил поэт для своих книг. В это время он уже начал рисовать и «Вальс деревенской луны» оформил своими штриховыми, очень артистичными рисунками. А метафорическое название одной из книг точно определяет судьбу самого Вегина – «Лёт лебединый»! Какое крылатое стремительное название…

Пётр, конечно, был предан искусству поэзии. Помню, он был составителем ежегодного московского альманаха «День поэзии – 1975». Главным редактором тогда поэты выбрали Евгения Винокурова, а Евгений Михайлович, в свою очередь, пригласил в помощники Петра Викторовича. В отношениях с графоманами или слабыми стихотворцами Пётр был весьма резок: он терпеть их не мог. Но с уважением и даже восхищением относился к творениям поэтов, в которых трепетало пламя таланта и мастерства. Однажды Петя протянул мне рукопись поэмы Давида Самойлова «Струфиан»:

– Вот посмотри – это настоящий шедевр!

«Струфиан» впервые был напечатан в «Дне поэзии» с подачи Петра. Ещё он предложил в альманах стихотворение Владимира Высоцкого. Это была первая публикация стихов знаменитого барда. Через десятилетия мне самому приятно вспомнить и свою подборку в этом издании, отобранную моим товарищем по жизни и поэзии.

Лет через десять он сам стал главным редактором очередного «Дня поэзии». Точнее, соредактором в неожиданной связке трёх главных редакторов этого издания: Пётр Вегин, Дмитрий Сухарев и Алексей Марков – все они поэты разных почерков, разных судеб, разных поколений.

А потом неожиданно Пётр пропал с поэтического горизонта. Не буду сегодня вдаваться в его семейные и любовные проблемы. Разве что отмечу: одной из его жён была жёсткая особа из Прибалтики. Она родила дочку. От Петра. Её назвали Катей. По слухам, отца к дочке не допускали, а Пётр безумно любил ребёнка. И вот в 1988 году, получив приглашение на три месяца в один из американских университетов, Пётр оформил документы на себя и на дочь Катю. Они уехали вместе.

Из США он не вернулся…

В начале ХХI века в Красноярске, а затем в Москве вышла книга его воспоминаний «Опрокинутый Олимп», и было крайне интересно, как искажается в мемуарах недавнее прошлое, меняется ретроспектива и переоцениваются реальные роли, события и лица.

В 2000 году устроители выставки «Десять американских художников советского происхождения» пригласили меня (по просьбе Вегина) в Дом художника на Крымском Валу, и там я впервые после двенадцатилетнего перерыва как бы повидался с Петром. Его кисти принадлежали три живописные работы из полотен, представленных на выставке. Одна из них – «Дождь в Нью-Йорке»  – была синевата, туманна и импрессионистична, вторая – «Родина-мать» – запомнилась лицом в косынке, которое сливалось с желтоватыми холмами и покосами средней полосы России. Сюжета третьей картины я не запомнил… На этой выставке мне снова вспомнилось былое, Москва начала семидесятых, совещания молодых писателей, Дом литераторов, издалека влекущий как Храм отечественной словесности – а так оно и было! – и Союз писателей СССР. Вступление в этот Союз часто решало жизненные и творческие вопросы. Но, правда, временами навсегда портило жизнь и характер многих литераторов.

Тогда Пётр был широко известен в Москве, много печатался, был влиятелен, после ухода Жени Храмова из ответственных секретарей объединения поэтов Москвы занял его место. В ведении Петра оказался целый коллектив. Огромная ответственность! А весной 1974 года Владимир Соколов пригласил на эту работу меня. Как-то мы собрались в Пёстром зале ЦДЛ – Петя, я и Женя Храмов – и, взяв по чашке водки, вспомнили цепочку наших предшественников. Выстроив хронологическое древо ответственных секретарей объединения поэтов Москвы, мы выпили за мушкетёрскую надёжность этой цепочки.

Как быстро прошли наши земные сроки.

А ведь, казалось, совсем недавно мы были молоды, полны надежд, и никто не мог помыслить, что пройдёт несколько вселенских мгновений, и я буду читать адресованное Андрею Дементьеву и переданное им мне письмо, полное горечи и печали:

«Дорогой Андрей!

Ужасно рад, что наконец-то отыскал тебя. Хотя искал давно и долго – странно, что мало у кого из наших есть твои координаты. Только Римма К. помогла.

У меня надежды только на тебя – мне непременно надо печататься в России, без этого просто не представляю своей жизни. За все эти годы я публиковался только в «Октябре» и в М.К., да ещё фотография в «Литературке» (на пл. Маяковского, в тексте Евтуха, которого я недолюбливаю). Не густо. Мне больше всего мечтается о «Литгазете», где ты имеешь большой вес…

(…) Сейчас я тихонечко сижу на пенсии (высокое давление, увы), много занимаюсь живописью и, конечно, не забываю о стихах. Всё бы вроде хорошо, но у Кати сильный диабет. Ей уже 21 год, окончила школу и собирается в колледж…

Очень прошу тебя написать мне, мой адрес…»

Письмо завершают подколотые стихи с заголовком «Стихи из книжки «Блюзы для Бога», 2002 г. и совсем новые».

И ещё одна забавно-грустная подробность: стихи напечатаны на пишмашинке, из которой, скорее всего, выпала литера «з», и поэт отбивает вместо «з» – «х».

Но помимо забавного, мне увиделся в этом письме сгусток тоски. Человеческая драма, замешенная на одиночестве и ностальгии. Это надо же – быть известным русским советским поэтом, съехать в далёкую фантастическую страну для того, чтобы в итоге страдать от гипертонии на американской пенсии рядом с дочерью, у которой в двадцать один год тяжёлый диабет, и пишмашинкой, у которой не пропечатывается буква «з»…

Стихи же, которые он прислал для публикации, были сильными стихами мастера российской поэзии, пронизанными болью и неподдельным чувством любви к родному языку: «Целую руки твои, Русская Речь, на которых ты качала своих поэтов. Не твоя вина, что не всех сумела сберечь – так бывает у матерей многодетных».

А 10 августа 2007 года в Москву пришло скорбное известие о том, что Петя Вегин умер. По одной из версий, его просто нашли мёртвым на лос-анджелесской мостовой. Есть в этом уходе и некоторая мистика: незадолго до смерти в квартире поэта вспыхнул пожар. Сгорели архивы – рукописи, письма и живописные работы.

В интернет-прессе прошли сюжеты, посвящённые прощанию с поэтом. Петра отпели в Белой церкви, которая находится на кладбище при Голливудских холмах. Здесь, к слову, размещается комната-музей американского поэта Генри Лонгфелло, переводчика бессмертной «Божественной комедии» Данте на английский язык и создателя великого американского эпоса «Песнь о Гайавате». С воздухом истинной поэзии Пётр Вегин не смог расстаться и после смерти.

 

lgz.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.