Персидские стихи о женщине


Песни Шираза-1. О любви. Персидская народная поэзия. Комментарии : LiveInternet

 

ОКОНЧАНИЕ

 

Песни Шираза

(Персидская народная поэзия в переводах А.Ревича)

 

"...За блеск газельных глаз я жизнь отдам и честь"

 

 

Шираз - это самое сердце Ирана. Почти тысячу километров надо проехать
на юг от столицы, чтобы попасть в этот уютный город, воспетый в стихах и
легендах. На полпути к нему еще встретится Исфаган с неповторимыми голубыми
и кремовыми куполами мечетей, качающимися минаретами, со множеством
мастерских-магазинов чеканки по металлу.




Час пути по извилистой горной дороге - и за небольшим перевалом
взору открывается Шираз, который иранцы с древних времен называют городом
роз и соловьев. Роз действительно много, они наполняют ароматом центральную
улицу и окраины, где в цветах утопают гробницы великих средневековых поэтов
Саади и Хафиза. А соловьев в Ширазе уже не услышишь, разве только в
университетском парке или в знаменитой померанцевой роще. Да и о пернатых ли
говорят иранцы? Ведь для них соловьи - это поэты и народные певцы, создатели
поэтического фольклора. Впрочем, неверно было бы думать, что за пределами
Шираза или, скажем, всей провинции Фарс люди живут без песен. На рисовых
полях Гиляна, в горах Хорасана, в степях центральной части страны в любое
время года можно услышать, как пастух или одинокий путник на ослике изливает
в песне тоску, а вокруг него - ни души... Но в Фарсе, откуда пошло название
всей страны - Парс (Персия), народные традиции сильнее, фольклор
разнообразнее и голоса певцов, по-видимому, звонче. Не случайно поэтому
именно здесь песен записано больше, чем в других краях этой большой страны

Народная поэзия Ирана веками развивалась в тесной взаимосвязи с
классической литературой. Порой не только читатель, но и исследователь не
может точно сказать, какие элементы пришли в письменную поэзию из фольклора
и какие, наоборот, из поэзии попали в фольклор. И в фольклоре и в литературе
мы встречаем имена и образы Фархада, Лейлы, Меджнуна, Юсефа и других;
сюжеты народных четверостиший пришли к Омару Хайяму и, по-новому им
осмысленные, обогатили фольклор.


 

Персидско-таджикская литература - это огромное духовное богатство,
которое было по достоинству оценено классиками западноевропейской и русской
литературы. Не случайно дань глубокого уважения ей отдал Гете, который под
влиянием ее написал свой знаменитый "Западно-восточный диван" и заслуги
некоторых иранских поэтов в развитии мировой литературы, может быть и
незаслуженно, ставил выше своих. И А. Пушкину, как известно, были "Гафиза и
Саади... знакомы имена". И не только имена. Пушкин хорошо знал и ценил их
творчество. Духом Востока, образностью персидской литературы проникнуты
многие его произведения.
Классическую поэзию Ирана серьезно изучал Л. Толстой. Особенно
нравились ему рассказы и изречения Саади на моральные темы. Некоторые из них
он использовал при составлении своих "Русских книг для чтения".
Увлечение Хафизом надолго завладело А. Фетом, который оставил
прекрасные переложения его газелей. Наконец, "Персидские мотивы" С. Есенина
по своему духу и лиризму связаны с хафизианой, хотя называет поэт имена
Фирдоуси, Хайяма и Саади.
Высокая художественность персидско-таджикской литературы во многом
объясняется ее богатыми источниками. Среди них можно назвать письменную
древнеперсидскую литературу, так называемую шуубитскую поэзию, созданную
поэтами-иранцами на арабском языке в VIII-IX веках, и, конечно, устное
творчество, широко распространенное среди народов, живших на территории
иранских государств с древних времен.

Знакомство с фольклором Ирана показало, что самой
распространенной его поэтической формой является добейти (четверостишие).
Русский ученый А. А. Ромаскевич, впоследствии профессор Ленинградского
университета, во время своих поездок по южному Ирану сумел записать
четыреста четверостиший, переводы которых вместе с персидским текстом и
транскрипцией были опубликованы. Ученый считал, что происхождение этой
поэтической формы восходит к далекому домусульманскому прошлому. В самом
деле, в "Авесте" - священной книге зороастрийцев {Зороастрийцы, или
огнепоклонники - исповедники зороастризма, древней религии Ирана до VII в.
Основателем ее был Зороастр (Заратуштра).} - часть стихов состояла (по
Ромаскевичу) из ряда четырехстрочных строф, причем каждая строка (стих)
содержала в себе одиннадцать слогов. Такова же поэтика и народных
четверостиший.

Добейти можно отнести к лирическому роду поэзии. Четверостишия эти не
только излагают факт или событие, но выражают и отношение к нему, дают
оценку. Исполнители их, чаще всего безвестные певцы, пели о любви, о красоте
возлюбленной, о радости свидания с ней, о страданиях от неразделенной любви,
о неисполнившихся желаниях, о верности и, наоборот, о неверности любимой.
Главные герои любовных песен - молодые люди, юноши и девушки. Их мысли,
чувства и переживания - вот основное содержание песен-четверостиший. Вместе
с тем народные четверостишия в полной мере насыщены бытовым материалом, в
них отчетливо слышны разнообразные жизненные обстоятельства, грустные
мотивы, обусловившие их возникновение.

Добейти  не декламируются,   а   поются.   При   пении   же  исполнитель  имеет  большую
возможность свободно обращаться с поэтическим размером. В одиннадцатисложном
добейти  третья  строка,  как правило, содержит не одиннадцать, а тринадцать
слогов.  А  иногда, хотя и редко, встречаются более длинные стихи или совсем
короткие,  в  семь  слогов. То, что народные четверостишия не укладываются в
рамки  аруза,  по-видимому,  и  является  одной из причин, по которой иранцы
никогда  не  называют  их  "робаи"  {Робаи  - в арабоязычной, персоязычной и
тюркоязычной  поэзии  четверостишие,  как  правило, философского содержания,
написанное  по законам аруза. Распространенная форма стихотворения, имеющего
своего автора.}, хотя они с робаи имеют много других общих признаков. Прежде
всего,  четверостишия,  как  и  робаи,  вполне самостоятельные произведения,
содержащие   законченную   мысль.   Даже   в  тех  случаях,  когда  иранские
фольклористы пытаются из отдельных четверостишии составить своего рода песню
на   определенную   тему   и  озаглавливают  их  "Одиночество",  "Верность",
"Разлука", "Чужбина", каждое четверостишие такой песни продолжает жить своей
жизнью, остается самостоятельным и независимым от соседних.

Слагатели песен персонифицируют явления природы, растения, животных,
обращаются с ними как с разумными существами. Сам певец или его лирический
герой уподобляет себя или ту, к которой он обращается, предметам живой или
даже неживой природы: "я - рыба", "я - белая птица", "я - фисташковое
дерево", "мы - зерна в одном гранате", "мы два сросшихся кипариса", "ты -
маленькая голубка, а я сокол", "если ты - жемчуг, то я - янтарь", "если ты -
серебро, то я - золото". В персидской народной поэзии эти олицетворения и
уподобления обретают неповторимую красоту и образность.

Весь комплекс взаимоотношений человека и природы был глубоко и на
высоком поэтическом уровне разработан Омаром Хайямом и нашел блестящее
художественное воплощение в его робаятах.

Читатель может познакомиться со всем многообразием иранской народной поэзии. В этом ему
помогут выразительные переводы Александра Ревича, убедительно передающие
глубину и особенности фольклора, его образность, лирическую тональность,
простоту и в то же время богатство персидского языка, каким пользуются
иранцы за пределами письменной литературы.

А. Шойтов

 

ЧЕТВЕРОСТИШИЯ - ДОБЕЙТИ

 

 


                   О девушка! Тебя могу сравнить с луной,
                   Как буковка "алеф", изящен стан прямой,
                   Могу тебя назвать шахиней всех красавиц
                   За родинку твою над нежною губой.



Дева, ты в белой чадре кандагарской мила,
Веришь не веришь, ты сердце мое унесла,
Всем ты взяла, я влюблен в эти очи хмельные …
Черноглазка, бросаешь мне взгляды не ты ли?
Унесла мое сердце и рада не ты ли?

 

              Боже, что же мне делать с душой одержимой моей?
              Позабыла покой, рвется вслед за любимой моей,
              Не нужны ей другие цветы, аромат их волшебный,
              Только к розе стремится, ни с чем не сравнимой, моей.


                Тебе я розу подарил, ты аромат вдохни,
                Спрячь эту розу на груди, под шалью сохрани,
                Пойдешь тропинкою степной, не будешь одинока,
                Беседуй с розой, только шаль немного распахни.


                  Уста я твои узнаю и за тыщу шагов,
                  Уста твои манят меня, словно сладость плодов,
                  Уста твои - это Кааба, а сам я паломник
                  И за ночь сто раз приложиться к святыне готов.



                  ...Луна ты иль звезда, увы, не знаю сам,
                   Но с помощью Творца моей ты скоро станешь,
                   Хоть на небо взойди, тебя найду и там.


                  Благословен восход и пробужденья миг
                  В объятиях твоих, о, как тот миг велик!
                  На ложе сяду я, покров твой поцелую
                  И лепестками роз осыплю нежный лик.

 

 


                     Взгляни, подруга, полночь настает,
                     На ветке соловей хмельной поет,
                     Он тайну сердца поверяет розе,
                     Никто их и водой не разольет.



                 Заброшу я аркан, пройду к тебе, как джинн,
                 За полог пронырну, залезу в паланкин,
                 Пускай хоть сотня львов тебя оберегает,
                 Но я твой поцелуй сорву хотя б один.

 

 


                 Сидеть бы мне с тобой бок о бок за столом
                 И волосы твои чесать бы гребешком,
                 Я волей неба стал богаче Сулеймана
                 В тот день, когда привел тебя в мой отчий дом.


                     Жизнь отдам за пунцовые губы твои,
                     Нет на свете безумнее нашей любви,
                     От любви захмелел я, лишился рассудка,
                     А погибну - виновной себя назови.


              Подружке нужен муж-богач, она глядит вполглаза,
              Ее ушам недостает сережек из алмаза,
              Меня не станет обнимать, ей ни к чему бедняк,
              Ей снится сказочный жених из города Шираза.

                    Я встретил черноокую у ивы,
                    Лишь гурии и пери так красивы,
                    Глаза - как две звезды, а лик таков,
                    Что вмиг померкнет месяц горделивый.


                   Приветствую тебя, о зернышко граната,
                   Жизнь за тебя отдам, ты мне дороже брата,
                   Из сотни одного я выбрала тебя,
                   Не предавай меня, храни мне верность свято.


                О черноокая моя, ты кормишь малыша,
                На миг от люльки оторвись, ах, как ты хороша!
                Коль хочешь ты, чтоб твой малыш до лет преклонных дожил,
                Пусти меня в свою постель хоть раз, моя душа!

                Гляжу на шелк твоей чадры - спирает дух в груди,
                Гляжу на красоту шальвар - постой, не уходи!
                Какой-то пришлый богатей увел мою подругу,
                Неужто ты еще живой, мой бедный друг Мехди?


               Чадру моей милой Нисы, нечестивец, порвал он,
               Обидою сердце мое поразил наповал он.
               Топор мне скорее! Я всю их семью изрублю!
               Чадру моей милой порвав, смерть свою отыскал он.

 


                    Подруга нежная, сродни луне, пришла,
                    В шелках и бархате она ко мне пришла,
                    Я так хотел хотя б во сне ее увидеть,
                    Она же наяву, а не во сне пришла.


                Душа моя, приди, с тобой навек я слит,
                Приди скорей в мой дом, он без тебя скорбит,
                Приди скорей в мой дом, приди в мои объятья,
                Ну что стыдишься ты? Теперь какой уж стыд?

               Ты там, я здесь, и на душе смятенье и тревога,
               Терпенья много у тебя, а у меня немного.
               Я за терпение твое и жизнь отдать могу,
               Мне впору голубем летать у твоего порога.


                Давай помиримся, забудем обо всем,
                Давай, как брат с сестрой, усядемся вдвоем,
                Ведь жизнь так коротка и так судьба превратна,
                Еще - не дай господь! - в разлуке мы умрем.

 


               Так лоб трещит, что меркнет свет, кому же я поплачусь?
               Покроет щеки желтый цвет, кому же я поплачусь?
               О, если б мог я положить лоб на колени милой!
               Но лоб трещит, а милой нет, кому же я поплачусь?


                 Проснись до зари, благовоньями кудри омой,
                 А черные очи подмажь синеватой сурьмой,
                 И если желаешь приятное сделать Аллаху,
                 Меня не забудь, в лучшем виде явись предо мной.

                  Ты стройна, моя нежная, свет моих глаз,
                  Ты мой сахар египетский, чистый алмаз,
                  Посиди, посиди со мной рядом, подруга,
                  Ты украла мой сон, мне б уснуть хоть на час.


               Заверну в твой переулок, постучусь в твой дом,
               Кликну: "Выгляни скорее, жду я за углом".
               Если скажут мне соседи: "Спит твоя подруга", -
               Над тобой кружиться стану белым голубком.


                 Мой двоюродный брат, мой укропный цветок,
                 Что же вечером ты не придешь на порог?
                 Если я тебе молвлю недоброе слово,
                 Можешь в грудь, не колеблясь, всадить мне клинок.

                  Ты как цветок, когда из цветника идешь,
                  Как сахар ты, когда от тростника идешь,
                  Но для меня ты всех прекрасней и тогда,
                  Когда с базара ты, слегка устав, идешь.

                    Сердцу в чужие силки не попасть,
                    В нем лишь к тебе негасимая страсть,
                    Ты же затем мое сердце терзаешь,
                    Чтобы его не хотели украсть.

                   Во-первых, я люблю кушак твой и халат,
                   А во-вторых, тебя - от головы до пят.
                   А в-третьих, я люблю сидеть с тобою рядом,
                   А прежнюю любовь давай отправим в ад.

                   Подруга прежняя моя, где ты теперь?
                   Душе добавила ты горечи потерь.
                   О, если бы я знал, что будешь ты моею,
                   Дворец из золота построил бы, поверь.

                    Изведал я немало бед из-за тебя,
                    Душа моя отвергла свет из-за тебя,
                    Ты так позорила меня и унижала,
                    Весь мой позор, - тут спору нет, - из-за тебя.

                    К тебе я, стройная моя, примчался,
                    На щечке родинку любя, примчался,
                    Слыхал, что хочешь родинку продать,
                    Ведь можно опоздать, и я примчался.

 


                  

                   Любимая, во мне обида и укор,
                   Я прикипел к тебе душою с давних пор,
                   Пусть посулит судьба мне лучших сто красавиц,
                   Все будет влечь меня твой чародейный взор.

                     Любимая забилась в уголок,
                     Как исцелить меня, ей невдомек.
                     Лекарствами больных врачует лекарь,
                     Свидание идет влюбленным впрок.

                     На плоскую крышу подруга идет моя,
                     Меня вдалеке любовь узнает моя,
                     Я вижу ее, я чувствую, боже правый,
                     Беседу с ее душою ведет моя.

                 Ты - как цветок, дай запах твой вдохнуть,
                 Дай мне вдохнуть, приди ко мне на грудь,
                 У сердца есть всего одно желанье:
                 Прошу тебя, моей женою будь.

               Ни пред кем не открою души в чужедальном краю:
               Ну кого я там встречу, кто понял бы душу мою?
               Друг один у меня сокровенный - замочек на сердце,
               Ключ давно я запрятал, его никому не даю.

                 Прекрасна ты, мой свет, как серна на скале,
                 О, станом тонкая, ты куришь наргиле.
                 Бессонные глаза совсем ты сна лишила,
                 Так обними ж меня, раз держишь в кабале.

                  На проклятую жизнь я махнул бы рукой,
                  Но нельзя, дорогая, расстаться с тобой,
                  Мое сердце с любимой, как быть мне - не знаю,
                  Как же в путь мне пойти без моей дорогой.

                    От женщины всегда измены ждем,
                    Коварства тьма в созданье неземном,
                    Она нам спутница на полдороги,
                    А так всю жизнь идет своим путем.

              Дорогая моя, дорогая, совсем я зачах,
              Погляди мне в глаза, ведь они утопают в слезах,
              Если ты, дорогая моя, не придешь к изголовью,
              Мне с постели злосчастной не встать, в том свидетель Аллах.


                 - О высокая, о сладкоустая, ты из Кермана,
                 Что возьмешь ты за два поцелуя, скажи без обмана?
                 - Стоит мой поцелуй, сколько весь Самарканд с Бухарой,
                 Вот цена поцелуя, а ты что решил: полтумана?

 
                    Хусейн сказал: букетом роз был я,
                     Привязан к дорогой всерьез был я,
                     О клятвы женщин! Так и не пришла,
                     Когда больной, один, как пес, был я.

 

                  Дева, ты в белой чадре кандагарской мила,
                 Веришь не веришь, ты сердце мое унесла,
                 Всем ты взяла, я влюблен в эти очи хмельные,
                 В эту хрустальную шею и мрамор чела.

            Я хочу вкруг тебя совершать, как планета, свой путь,
            Быть сурьмой вкруг прекрасных очей, подведенных чуть-чуть,
            Пусть моя голова меж грудей твоих пуговкой ляжет,
            Я хочу обвивать, словно уж, твою нежную грудь.

                  Сам на себя взгляни, мой милый голубок,
                  На голову себе горстями сыпь песок,
                  Уж если за меня калым платить не можешь,
                  Мужскую шапку скинь и нацепи платок.

              Мне от милой привет, две гвоздики прислала она,
              Чтобы сердцу покой подарить и терпенье сполна.
              Аи, моя ненаглядная! Сделала доброе дело!
              Мало ей, что стройна, высока, так еще и умна!

                   Розу возьми у любимой и запах вдохни,
                   В кудри свои эту розу скорее воткни,
                   Если в кудрях твоих роза не будет держаться,
                   Между бровей положи и шнурком затяни.



               

                У каждой скважины в зурне - свой звук, собратья,
                Свое лекарство есть на всяк недуг, собратья,
                Моя любимая убить готова друга,
                Но с божьей помощью спасется друг, собратья.

               Быть жертвой мне твоих сурьмой черненных глаз,
               Ты не сдержала клятв, в былом связавших нас.
               Как смотришь ты в глаза? Неужто же не стыдно?
               Быть может, ты в стране неверных родилась?

                  Ай, черноглазая, мне строишь глазки ты?
                  Похитив разум мой, болтаешь сказки ты.
                  Похитив разум мой, ты ловко улизнула,
                  Зачем же предаешь любовь огласке ты?

                  Красавица моя, хочу тебе сказать,
                  Что сердце ты к себе сумела привязать.
                  Пусть будет у меня сто писаных красавиц,
                  К твоим хмельным глазам я устремлюсь опять.

               Высокая, стройная, дух твой, толкуют, не слаб,
               На вертел меня насадила ты, словно кебаб,
               На вертел меня насадила, смотри не обугли,
               Надежду на милость Аллаха питает твой раб.

                   Девчонка, Аллаха дразнить не годится,
                   Зачем ты свои распустила косицы?
                   Еще не сменила молочных зубов,
                   А вольную птицу загнала в темницу.

                Ай, что за лик и стан! Что за волшебный вид!
                Ты - смерть влюбленному, ты потеряла стыд!
                Зачем ты сердце мне арканом захлестнула?
                Видать, и Страшный суд тебя не устрашит.

                     Любимая моя ворчит сегодня,
                     Уж очень взгляд ее сердит сегодня.
                     Тот, кто ее со мною примирит,
                     Святое дело совершит сегодня.

                       Я принял розу из любимых рук,
                       Понюхав розу, обезумел вдруг,
                       Целую розу, к векам прижимаю,
                       Ведь принял дар я из любимых рук.


                     

Скажу без колебаний, мусульмане,
                      О милой, об одном ее изъяне,
                      В ней нет изъянов, только неверна,
                      Об этом я скажу без колебаний.

                    Надежда на женские клятвы - беда,
                    Для ног не послужит опорой вода.
                    Молочные струи веревкой не свяжешь,
                    Из труса не выйдет герой никогда.

                 Пусть пред нами красавица, дочь богдыхана,
                 Ослепительна, сладостна, благоуханна,
                 Все равно нет доверия женским словам,
                 Ибо женщина - это орудье шайтана.

                    Ты станешь пшеницей, я стану жнецом,
                    Ты станешь газелью, я стану ловцом,
                    А если ты сядешь голубкой на крышу,
                    Крылом твоим стану, веселым гонцом.

                 Кто пережил любовь, тот смерти не боится,
                 Колодок и тюрьмы, поверьте, не боится,
                 Он как голодный волк, - ну что ему чабан?
                 Пускай овчарки злы, как черти, - не боится.

              Чтоб лицо разукрасить, возьму-ка белил и румян,
              Стариков разожжет и юнцов опьянит мой дурман,
              Свои кудри в колечки завью, распущу свои косы,
              Воздыхателей всех пусть изловят они, как аркан.

                  Братом твоим я тебя заклинаю, мой свет,
                  Очи хмельные свои не сурьми мне во вред,
                  Очи не надо сурьмить, без сурьмы ты сражаешь,
                  Словно кебаб, я тобою на вертел надет.

                  Белая птица, со мной ты жестка и горда,
                  Вдаль от меня улетела, не знаю куда,
                  Вдаль от меня улетела, на миг не подумав,
                  Что над возлюбленным другом нависнет беда.

                  Ты на крыше, рассыпаны розы у ног,
                  Я рассыпал бы золото, если бы мог,
                  Что там золото! Что серебро! - жалкий мусор!
                  Жизнь и душу тебе я принес, видит бог.

                 - Пери, пери, ну что ж тебе жизнь не мила?
                 - В самый горестный день меня мать родила,
                 Молоком злополучья кормила, растила,
                 А взрастила - злодею навек отдала.

                За селеньем Чардех солончак примыкает к пескам,
                У возлюбленной перси подобны айвовым плодам,
                Ты тринадцати лет, дорогая, со мной обручилась,
                А в четырнадцать лет дай устами припасть мне к устам.

 



               

                  Тот прекрасен, в чьем сердце любовь глубока,
                  Он подобен Фархаду, в чьих дланях кирка,
                  Если будет, как лев, он могуч и отважен,
                  Он с Ширин своей встретится наверняка.

                   Между мной и тобою - сплошная стена,
                   Между мной и тобою - завистников тьма,
                   Сам приду я к тебе в поздний час или ранний,
                   Мне не нужен посыльный, нужна ты сама.

                Как мулла, прочитал весь Коран ты, мой друг,
                Можешь вылечить сердце от ран ты, мой друг,
                Все мужские дела ты, как шейх, разбираешь,
                А в моих настоящий чурбан ты, мой друг.

                  Ты, как ствол кипарисовый, станом пряма,
                  Твои очи орлиные сводят с ума,
                  Эти нежные губы и белые зубы -
                  Как ширазская лавка, где сладостей тьма.

                   Подружка, ты, словно кувшин, тонкогорла,
                   Ты в сердце вошла - и дыхание сперло,
                   Ты в сердце владычицей полной вошла,
                   Там корни пустила и ветви простерла.

                    Душа моя, сколько бы ты ни кричала,
                    Твое все равно разорву покрывало,
                    Затем чтоб короткий подол удлинить,
                    Чтоб ножка твоя никого не прельщала.

                  Я в квартал Баберша забреду, мой цветок,
                  С глаз твоих я чадру отведу, мой цветок,
                  Нет, пожалуй, не стану к чадре прикасаться,

                  Я по запаху сразу найду мой цветок.
         

sobakidendy-news.ru

Расул Гамзатов. «Персидские стихи» | GreyLib: библиотека Хуршида Даврона

Ко дню рождения поэта

    Поэзия Расула Гамзатова ( 8.09.1923 года —  3.11.2003 ) составляет великолепную культурную эпоху. Мощная творческая энергия поэта, заложенная в его стихах, светлая лиричность и глубокая мудрость его поэзии пленяют и очаровывают каждого, кто к ней прикасается.
Свежесть восприятия жизни, умение сердечно и выразительно рисовать людей и природу родного края отличают поэзию Гамзатова. «Поэзия без родной земли, без родной почвы – это птица без гнезда», – говорил Расул Гамзатов.

Расул Гамзатов
ПЕРСИДСКИЕ СТИХИ

ПЕРСИЯ

В Иран приехав вешнею порою,
Трех женщин я повсюду встретить мог.
Одна тысячелетнею чадрою
Окутана была до самых ног.

Красивых женщин пели не случайно
Поэты здесь в былые времена.
– Кто вы, ханум, чей лик сокрыт, как тайна?
– Я – Персия, – ответила она.

Чадра другой была под стать вуали,
Приметить позволяя неспроста
Жемчужины,
которые сверкали
В полуоткрытой киновари рта.

Казалось, проплывавшая в зените,
Слегка прикрылась облаком луна.
– Кто вы, ханум? Как вас зовут, скажите?
– Я – Персия, – ответила она.

Точеные, как будто из самшита,
У третьей были ножки.
И, смугла,
Мне улыбалась женщина открыто,
И я подумал: «Боже, как мила!»

Прекрасный лик. Точеная осанка,
И дерзко грудь почти обнажена.
– А вы, мадам, наверно, парижанка?
– Я – Персия, –
ответила она.

В ШИРАЗЕ

Я спросил в Ширазе речку малую:
– Как случилось, что не первый век,
Осенясь звездою семипалою,
Стала ты известней многих рек?

Отвечала речка светло-сизая:
– Потому завиден мой удел,
Что поила некогда Хафиза я,
И меня он некогда воспел.

Я спросил в Ширазе розу красную:
– Почему не первый век подряд,
Называя самою прекрасною,
О тебе повсюду говорят?

Почему ты, как звезда вечерняя,
Выше роз других вознесена?
– Пел Хафиз, –
сказала роза чермная, –
Обо мне в былые времена.

И на женщин бросив взгляд не издали,
Я спросил в Ширазе как-то раз:
– Почему считают в мире исстари
Первыми красавицами вас?

– Жизнь сравнивший с чашею пригубленной,
Так считал Хафиз.
И, не скупой,
Самарканд за родинку возлюбленной
Отдавал он вместе с Бухарой.

ХАФИЗ НЕ ОСТАВИЛ ШИРАЗА

Манивший из разных сторон мусульман,
Сверкавший подобьем алмаза,
Хоть был недалек голубой Исфаган,
Хафиз не оставил Шираза.
Мерцал полумесяц над свитком дорог,
Но их опасался, как сглаза,
Хафиз потому, что оставить не мог
Печальными розы Шираза.
Владыки Востока из белых дворцов,
За честь они это считали,
С дарами к нему посылали гонцов
И в гости его приглашали.
Гонцы увозили, нахмурясь, как ночь,
Любезные строки отказа.
Писал он владыкам:
«И на день невмочь
Оставить мне женщин Шираза».
Саади бывал и в далеких краях,
Где пел он над струнами саза,
Но в жизни ни разу –
любви падишах –
Хафиз не оставил Шираза.
И к женщинам лик обращал, как привет,
Он даже во время намаза.
Покинуть боялся, наверное, свет
Хафиз в отдаленье Шираза.

МОГУЩЕСТВО ХАФИЗА

Памяти Сергея Есенина

В голубом мерцающем тумане
Прошептали женские уста:
– Принято гадать у нас в Иране
На стихах Хафиза неспроста.
И тебе дана въездная виза,
Чтоб воочью убедился ты,
Каково могущество Хафиза
В слове незакатной высоты.
Замерев,
гадавшие внимали
Черной вязи белого листа,
Потому, что правду мне сказали
В этот вечер женские уста.
Где стоит между ветвей зеленых
На мечеть похожий кипарис,
Тайной властью тысячи влюбленных
Сделал приближенными Хафиз.
Как велит обычай,
в знак привета
Прикоснувшись к сердцу и ко лбу,
Я, склонясь над книгою поэта,
Стал свою загадывать судьбу.
– Отвечай, –
спросил я у газели
Голосом беззвучным, как во сне:
– В этот час тоскует обо мне ли
Дорогая в отчей стороне? –
О себе гадал, и о любимой,
И о том, что связывает нас.
И давал Хафиз ответ правдивый
На любой вопрос мой всякий раз.
И тогда спросил я в изумленье:
– Как, Хафиз, все знаешь ты про нас,
Если от Шираза в отдаленье
Славится не розами Кавказ? –
Лунный свет лила ночная чаша,
И сказал задумчиво Хафиз:
– Знай, любовь существовала ваша
С той поры, как звезды смотрят вниз.

МЕЧЕТЬ ШАХ-АБАСА В ИСФАГАНЕ

К себе приковывая взор,
Земли и неба сблизив грани,
Стоит, векам наперекор,
Мечеть, красуясь, в Исфагане.

Мечети было суждено,
Чтоб сумрак тайн ее окутал.
Шепнешь в ней слово,
и оно
Плывет, озвученно, под купол.

И повествует мне рассказ,
Не сгинув в древностном тумане:
«Решил однажды шах-Абас
Мечеть построить в Исфагане.

И разослал глашатых он
В пределы дальних мест и отчих.
И во дворец со всех сторон
Сошлися лучшие из зодчих.

И со ступени голубой,
Вблизи журчащего арыка,
Сложив ладони пред собой,
К ним слово обратил владыка:

– Должны построить вы мечеть,
Покуда царствовать я буду,
Но чтоб она могла и впредь
Стоять в веках, подобно чуду.

Они ответили ему:
– Не торопись на нас гневиться,
Ты стар уже, и потому
Не сможем в срок мы уложиться.

И лишь один сказал:
– Мой шах,
Клянусь:
по собственной охоте,
Обдумав трезво этот шаг,
Готов я приступить к работе…

Отменно двинулись дела,
Сам шах держал все на примете.
И в срок заложена была
Основа будущей мечети.

И вдруг над шахом, словно плеть,
Взметнулась весть,
грозой чревата:
Мол, зодчий, строивший мечеть,
Бежал из города куда-то.

– Догнать! – взъярился шах-Абас, –
Живым иль мертвым, но доставить,
А не исполните приказ,
Всех вас велю я обезглавить…

Исчез беглец.
Лет пять с тех пор
Прошло. Но вот доносят шаху,
Что из бегов к нему во двор
Явился зодчий, как на плаху.

И прежде чем его казнить,
Спросил у зодчего владыка:
– Сумев основье заложить,
Почто бежал от нас, скажи-ка?

– Ты был похож на седока,
Что шпорит скакуна до крови,
А чтобы строить на века,
Окрепнуть следует основе.

Случалось, рушились во прах
Столпы держав.
Что хмуришь брови?
И вера может рухнуть, шах,
Когда нет твердости в основе.

Не испугавшись топора,
Я потому явился снова,
Что стены класть пришла пора,
Достигла крепости основа.

Взглянув на звездный календарь,
Сумей себя переупрямить.
Приступим к делу, государь,
Чтоб о тебе осталась память.

И зодчий шахом был прощен,
Но стал печальней шах, чем ране…
Стоит над бурями времен
Мечеть, красуясь, в Исфагане.

САБЛЯ НАДИР-ШАХА И РУБАЙИ ОМАР ХАЙЯМА

Отгарцевавший в царствии подлунном
И превращенный временем во прах,
С клинком в руке
на скакуне чугунном
Седым Мешхедом скачет Надир-шах.

Не изменивший собственной натуре,
Надменный всадник грозен и упрям.
И белой чашей в древнем Нишапуре,
Как будто сам венчал себя Хайям.

И восклицает сабля Надир-шаха:
– Мне власть была завидная дана,
Я всласть
рубила головы с размаху,
Приказу высочайшему верна.

Царя царей – великого Надира
Я славила,
сверкая и звеня,
И в двадцати походах
он полмира
Смог покорить при помощи меня.

Придворные поэты
фимиама
Мне не жалели,
словеса граня.
Но почему вас, рубаи Хайяма,
Умельцы не вчеканили в меня?

– Мы рождены для разного напева, –
Хайяма отвечали рубайи, –
Ты пела смерть,
исполненная гнева,
А мы любовь – глашатаи любви.

Хозяин твой и в праздник хмурил брови,
А с нашим – радость век была дружна.
Твои уста карминились от крови,
А наши – от багряного вина.

Тебя боялись больше вести черной,
А нас встречали, как благую весть.
Ты принуждала к робости покорной,
А мы свободе воздавали честь.

Владелец твой,
вдевая ногу в стремя,
Немало городов чужих сторон
Смог покорить,
но покорить на время,
А нами мир навечно покорен…

В Мешхеде Надир-шах,
подобный буре,
Как будто бы грозит чужим краям,
И белой чашей в древнем Нишапуре
Желает с вами чокнуться Хайям.

ОТВЕТ ХАЙЯМА

Собственному преданный исламу,
Чьи не слишком строги письмена,
На поклон придя к Омар Хайяму,
Осушил я полный рог вина,

И, оставшись трезвым, как арыки,
Вопрошал душевен я и прям:
– Чей ты будешь? Персы и таджики
Спорят из-за этого, Хайям?

Словно из таинственного храма,
Прозвучал ответ его сквозь смех:
– Я не беден, и богатств Хайяма
Под луной хватить должно на всех.

Я ХОДИЛ ПО ЗЕМЛЕ ШАХИНШАХОВ

Я ходил по земле шахиншахов
И однажды над лунной водой
Там не в праздном кругу вертопрахов
Персиянке внимал молодой.

На устах неподдельный багрянец,
А в глазах – чуть лукавая синь:
– Говорят, что у вас, чужестранец,
Нет ни шахов давно, ни шахинь?

– То неправда, ханум!
И поныне
Шахи есть у нас в образе гор.
И возлюбленной рад, как шахине,
Поклоняться любой до сих пор.

ОТНОШЕНИЕ К ЖЕНЩИНЕ…

Я спросил на вершине,
поросшей кизилом:
«Что мужского достоинства
служит мерилом?»
«Отношение к женщине», –
молвило небо в ответ.

«Чем измерить, – спросил я
у древней былины, –
Настоящее мужество в сердце мужчины?»
«Отношением к женщине», –
мне отвечала она.

«Чем любовь измеряется
сердца мужского?»
«Отношением к женщине…»
«Нет мерила такого», –
возразили служители мер и весов.

НА ЗОЛОТОМ ПЕРГАМЕНТЕ ВОСТОЧНОМ…

У Мелик-шаха заслужив почет,
Высокого исполненные смысла,
Писал алгебраические числа
Омар Хайям – придворный звездочет.

Арабская цифирь,
а по краям
На золотом пергаменте восточном
Есть где сверкнуть стихам четырехстрочным,
Которые сложил Омар Хайям.

Пергамент, словно пиршественный стол,
Он головы легко насытит ваши,
А по краям стоят хмельные чаши
На дне – кто пил их –
истину нашел.

СТИХИ, В КОТОРЫХ ТЫ ВОСПЕТА

Такого нету амулета,
Чтоб от сердечных ран спасал.
И персиянкам я читал
Стихи, в которых ты воспета.

И, хоть в стихах вознесена
Ты всякий раз была высоко,
Не высказала мне упрека
Из многих женщин ни одна.

А ты,
лишаясь белых крыл,
Бросаешь снова мне упреки
За то, что преданные строки
Одной из них я посвятил.

* * *

Вижу я:
твои руки как руки,
Не похожи на звезды глаза.
И бровей неприметны излуки,
Хоть черны они, словно гроза.

И собой драгоценного лала
Не стремятся напомнить уста.
Но обличьем твоим, как бывало,
Я любуюсь опять неспроста.

Что возникнет,
когда на странице
В книге слово от слова отсечь?
Но сольются слова в вереницы,
И поймешь, как пленительна речь!

ГУГУШ

«Верю, верю,
Люблю, люблю».
Трепет коснулся душ.
«Верю, верю,
Люблю, люблю», –
Петь начала Гугуш.

Бьет в маленький бубен ее рука,
Ах, милая ворожея,
Не знаю персидского языка,
Но все понимаю я.

«Верю, верю,
Люблю, люблю».
Свет вокруг бирюзов.
И, очарованный, я ловлю
Песенки тайный зов.

«Верю, верю,
Люблю, люблю».
Кто-то кому-то люб.
«Верю, верю,
Люблю, люблю».
Клятва слетает с губ.

В песне два слова, но снова они
Вместили близь отчих сторон
Ночи, которым завидуют дни,
Очи, где я отражен.

«Верю, верю,
Люблю, люблю».
Это как дождик в сушь.
И, очарованный, я молю:
– Спой мне еще, Гугуш!

РОЗЫ ШИРАЗА

Мирзо Турсун-заде

Венчают стихов виноградные лозы
Столетия каждою грудь.
Ты помнишь, Мирзо,
как ширазские розы
С тобой провожали нас в путь?

Быть может,
завиднее нет их удела,
Где утренний купол цветаст.
И сколько бы времени ни пролетело,
Хафиз им завянуть не даст.

Клубились над городом первые грозы
И первые вились стрижи.
Ты помнишь, Мирзо, провожали нас розы,
Как будто надев паранджи.

Они нам шептали:
«Грешно торопиться,
Хоть на день отсрочьте отъезд,
И наши пред вами откроются лица,
Как лучших ширазских невест».

Поверь мне, Мирзо,
я с утра до заката
Красой любоваться горазд.
Ах, розы Шираза!
Воспев их когда-то,
Хафиз им завянуть не даст!

(Посещено: в целом 2 352 раз, сегодня 1 раз)

greylib.align.ru

Восточные поэты о красоте женщины

Когда речь заходит о восточной поэзии, на ум всегда приходят в первую очередь рубаи Омара Хайяма и японские хокку. Но кладезь восточной поэзии неисчерпаем. На Востоке всегда знали и ценили красоту слова.  «Слог восточный был для меня образцом…»  писал в свое время А. С. Пушкин. Как и Александр Сергеевич, много и плодотворно писали восточные поэты о красоте женщины.
Индийская, персидская, китайская поэзии прекрасны и восхитительны, но творческой основой замысловатой вязи восточной поэзии была мудрая и многогранная японская поэзия. В течение 12 столетий формировались два наиболее известных жанра японской поэзии – трехстишия хокку и пятистишия танка. В традиции японской лирической поэзии не принято выражать чувства открыто, они передаются посредством образов живой природы. Так же не принято восхищаться внешней красотой женщины – здесь тоже в ход идут образы бабочки, цветка, драгоценного камня.

Вечерним вьюнком
Я в плен захвачен... Недвижно
Стою в забытьи.

И осенью хочется жить
Этой бабочке: пьет торопливо
С хризантемы росу.

О нет, готовых
Я для тебя сравнений не найду,
Трехдневный месяц!

О, сколько их на полях!
Но каждый цветет по-своему -
В этом высший подвиг цветка!
Басё

По дороге, где иду
На склонах гор,
Тихо-тихо шелестит бамбук…
Но в разлуке с милою женой
Тяжело на сердце у меня…

Яшмовых одежд затихнул шорох,
О, какой тоскою полон я,
Не сказав любимой,
Что осталась дома,
Ласкового слова, уходя…
Какиномо Хитомаро

Хотя в этот вечер
Я в гости не жду никого,
Но дрогнуло в сердце,
Когда всколыхнулась под ветром
Бамбуковая занавеска.
Одзава Роан

Видели все на свете
Мои глаза — и вернулись
К вам, белые хризантемы.
Иссё


Классическая санскритская поэзия предназначалась для декламации на придворных поэтических турнирах, она ориентировалась на узкий круг ценителей и любителей виртуозных словесностей, подчинялась строгим литературным канонам . Ее основные жанры – любовь, природа, панегирик, басня, сказка. Один из основополагающих моментов – магия слова («дхвани»)

В прическу воткнутый жасмин,
И нега уст полуоткрытых,
И тело, что умащено
Сандалом, смешанным с шафраном,
И нежный хмель ее груди -
Вот рай с усладами своими!
Все прочее - такая малость...?

Зачем нам величать лицо - луной,
Иль парой синих лотосов - глаза,
Иль золота крупинками - частицы,
Из коих состоит живая плоть?
Лишь истину презревшие глупцы,
Поверив лживым бредням стихотворцев,
Телам прекрасных служат, состоящим
Из гладкой кожи, мяса и костей.

Чем красавицы взор, уязви меня лучше змея -
Проворная, зыбкая, в переливно-сверкающих
Упругих извивах, с глянцевитою кожей
Цвета синего лотоса. От укуса змеиного
Добрый целитель излечит,
Но травы и мантры бессильны
Против молнии дивных очей!
Бхартрихари

Ты нежен, цветок аниччама, не спорю, но много
 Нежнее любимая мной недотрога.

Сверкает, как жемчуг, улыбка желанной - и схожа
С бамбуком ее золотистая кожа.

Смущаются лилии, перед желанной склоняясь:
«Глаза у нее затмевают и нас».

Любимая носит цветы с неотрезанным стеблем,
И стан ее ношей цветочной колеблем.

Не в силах желанной моей отличить от луны,
Растерянно звезды глядят с вышины.
Тирукурал


Вот мы подобрались и к персидской поэзии с ее сияющей через столетия звездой, удивительным явлением в истории культуры не только народов Средней Азии, но и всего мира – Омаром Хайямом. Человек, известный большинству как автор лаконичных, но изящных в своей простоте, покоряющих образностью и емкостью рубаи, внес немалый вклад в развитие физики, математики, астрономии, его открытия переведены на многие языки. Но нам сейчас интересны его стихи о красоте женщины

Шиповник алый нежен? Ты - нежней.
Китайский идол пышен? Ты - пышней.
Слаб шахматный король пред королевой?
Но я, глупец, перед тобой слабей!

Утром лица тюльпанов покрыты росой,
И фиалки, намокнув, не блещут красой.
Мне по сердцу еще не расцветшая роза,
Чуть заметно подол приподнявшая свой.

Кумир мой, вылепил тебя таким гончар,
Что пред табой луна стыдиться чар.
Другие к празднику себя пусть украшают.
Ты-праздник украшать собой имеешь дар.

К сиянию луны, красавицы ночной,
Добавлю я тепло, даримое свечой,
Сверканье сахара, осанку кипариса,
Журчание ручья… И выйдет облик твой.

Многих женщин в парчу, жемчуга одевал,
Но не мог я найти среди них идеал.
Я спросил мудреца: — Что же есть совершенство?
— Та, что рядом с тобою! — Он мне сказал.
Омар Хайям

xn--e1abcgakjmf3afc5c8g.xn--p1ai

Из цикла «Персидские стихи» Любовь, любовь… » Журнал «Дагестан»

Любовь, любовь… 

Чтобы чужой язык понять,

Язык, которого не знаешь,

Ты должен песню услыхать –

Ту, что влюблённый напевает.

Звучит та песня… И она

Полна до края страсти жаром,

И вся она напоена

Любви неистовым пожаром.

Чтоб новые места узнать,

Места, которые не знаешь,

То также нужно песне внять,

Той, что влюблённый напевает...

Звучит она… И вновь, и вновь

Слова, что душу озаряют,

Летят, звучат: «Любовь, любовь…».

Их вечно люди повторяют.

Чтоб душу новую узнать,

Когда чужой души не знаешь,

То нужно песню услыхать,

Что человек тот напевает.

Звучит она... И вновь, и вновь

Душа трепещет и рыдает.

И слово вечное: «Любовь…»

Волнуясь, сердце выдыхает.

*   *   *

Вот небо, на небе – она,

Благословенная луна,

Друг всех влюблённых и поэтов;

Мы благодарны ей за это!

Всевышним нам дана как милость,

Махмуду свет она дарила

В горах, когда весь мир ему

Казался погружён во тьму.  

Вот небо. Ну а на земле –

Ширазский сад, зари светлей.

Садовник здесь – поэт влюблённый,

Безумной страстью вдохновлённый.

Его любви едины корни,

И сад растёт из них упорно:

Очей любимых красота,

Любви небесная мечта.       

Вот небо, а на нём видна,

Свидетель Вечности, она –

Любовь. Как радуга блистает,

Над миром радостно взлетает.

И через долгие столетья

Она всё так же миру светит.

Неповторимые цвета

Всевышний дал ей навсегда.

*   *   * 

«Откуда мы пришли?

Куда вершим свой путь?

Что ждёт всех нас вдали?

В чём нашей жизни суть?»

Вопросы, что судьба

Твердит из века в век,

Настигнут и тебя,

Быть может, раньше всех.

Но мне Хайям твердит

Стихами вновь и вновь,

Что мир во зле лежит,

Всех опьяняет кровь.

Лишь ненавистью жив,

Жизнь превратив в тюрьму

И, о любви забыв,

Наш мир летит во тьму.

«Любовь, любовь, любовь!» –

Хайям опять твердит.

«Любовь, любовь, любовь!» –

Саади говорит.

…Отчизны лишены,

Оставив отчий кров,

Спасаясь от войны,

Страдают люди вновь.

*   *   *

«Те глаза, что заплаканы,

Не просыхают.

Губы, что пересохли,

Не влажнеют от губ». –

Эту истину слышал я,

Друг мой Гамзаев,

На дорогах земли,

И забыть не могу.

Вспоминаю я Каспия

Синюю воду,

Мы с Омаром-Гаджи

Возле моря вдвоём.

И бессмертный Хайям

Говорит мне сегодня:

– И у вас ведь когда-то

Было время своё.

Здесь, у юности нашей

Могильного камня,

Мы остались с тобой,

И беседу ведём,

Задавая друг другу

Вопросы Хайяма,

Вспоминая то время,

Что промчалось как сон.

Снова Каспий седой

Отпускает на волю

Белоснежные волны –

Молодых скакунов:

«Наши очи в слезах,

И не высохнут боле,

Губы не увлажнятся

Пересохшие вновь».

*   *   * 

Вся жизнь становится иною,

Когда седеет голова:

Рассвет, встающий над землёю,

От ночи отличишь едва,

И все вопросы и ответы

Между собой ведут войну,

И небеса дрожат от ветра,

А время держит их в плену.

Но если голова седая,

То сердце чистым быть должно.

Грехи из сердца вычищая,

Не совершай ошибок, но...

Ведь ты добрался до заката –

Заката дел своих земных,

И призываешь, как глашатай,

Остаток скудный дней своих.

Так говорят мне все поэты,

Чьи Бог напутствовал слова.

И солнце по-другому светит,

Когда седеет голова.

И каждый день, что в мире прожит,

Как будто целый век, идёт.

И каждый вздох, он счастье множит,

Надежду-выдох мне даёт.

Когда виски твои седеют,

То значит – истекают дни.

И небеса твои темнеют,

И приближаются они.

Азан к молитве призывает,

К молитве Истина зовёт…

Когда уж голова седая,

Она до неба достаёт.

*   *   * 

                        «Я спросил сегодня у менялы…»

                                                          Сергей Есенин

Денег мне менять не надо,

Ты сама ведь мне отрада.

Как прекрасна ты, иранка,

Молодая персиянка!

Мне понять тебя непросто,

Задаю тебе вопрос я:

– Как сказать тебе смогу я,

Что люблю тебя, люблю я?

Пальцы словно бы играют,

Деньги весело считая,

Ты внимаешь неустанно

Денег тихому шуршанью.

– Денег мне менять не надо,

Ты сама – моя отрада!

Мне других не надо денег,

Мне их дал взаймы Есенин.

А любовь – как конь надёжный,

Торговать им невозможно.

Так и страсть, что в сердце бьётся,

Никогда не продаётся.

Денег мне менять не надо,

Ты одна лишь мне отрада!

Серебра не нужно, злата,

Если золото сама ты!

*   *   * 

С дерева жизни уже опадают цветы,

Вот и берёзы в Гунибе моём пожелтели.

Тропы, которыми шёл я на поиск мечты,

Снова в отчизну ведут, как к единственной цели.

Песню аварскую слышу, что пела мне мать,

Снова звучит она, эхом в горах откликаясь.

Жизни моей приближается скоро зима,

Родина снова в объятья меня призывает.

«Где ты скитался так долго, мой сын Магомед?», –

Матери голос звучит из аула родного.

Камень с могилы отца ожидает ответ:

«Сын, как там мама одна?

                              Ты скажи мне хоть слово…»

Матери слышу молитву в ночной тишине:

– Сына, Всевышний, храни на дорогах чужбины!

Сам я прошу у Аллаха в чужой стороне:

– Маму храни, вняв молитве далёкого сына!

Руки её постаревшие вижу сейчас,

Ныне они только чётки усердно считают.

Я вспоминал за прошедшие годы не раз

Время, когда моя мама была молодая.

Вижу, как встарь – поднимается в горы отец,

Я вслед за ним на вершину бегом поднимаюсь…

Истину понял с тех пор я, что мир этот – лжец,

Он обманул меня, сказку вдали обещая.

Хоть и забыл я про этот обман навсегда,

Но не забуду вовек колыбельную песню.

…Тропка, веди меня снова в аул Гонода,

Там все надежды, что умерли, снова воскреснут.

*   *   * 

Любовь, как чудо, в сердце нашем

Живёт до смерти иногда.

Как мирный пахарь, сердце пашет,

Чтоб всходы в нём дала мечта.

Чем меньше слов ты миру даришь,

Тем больше ливень красоты,

И промокаешь, как чинара,

Под этим сильным ливнем ты.

О, яркое любимой знамя,

Что покоряет города!

О, жаркое её дыханье,

Что рушит страны без труда!

За родинку красы Шираза

Хафиз, что видел много стран,

Готов отдать был по приказу,

И Бухару, и Самарканд.

Спроси Махмуда, иль Хафиза,

Иль, наконец, меня спроси,

Ответим мы: любовь для жизни

Есть подвиг, требующий сил.

Люби сильнее и сильнее

Тот образ, что тобой воспет.

И кто сберечь любовь сумеет,

Бессмертным станет тот поэт.

*   *   *

«Люблю! – звучало вновь и вновь, –

Боюсь, что ты моей не станешь!»…

Она, безгрешная любовь,

Как лебедь, что отстал от стаи.

И слышен голос моего

Большого друга Абасила,

И он в стране любви живой

Звучит как эхо с новой силой.

Щебечут птицы про любовь,

Что вновь весна вернуться хочет,

И губы шепчут, что собой

Она наполнит дни и ночи.

Но снова в горной тишине

Трепещет крик и нарастает:

«Люблю! Люблю! Но страшно мне,

Что ты моей уже не станешь!»…

Мой друг, стихам твоим всегда

Был дорог сад, где мы мечтали.

Я не забуду день, когда

В саду тебя мы погребали.

Сегодня в том саду звучат

В ветвях деревьев песни жизни.

Твой, Абасил, цветущий сад –

Твоя аварская отчизна.

Любил ты повторять, мой друг,

Порой задумавшись глубоко:

«Весь мир, что видим мы вокруг, –

Приют, где мы гостим до срока.

Он бесполезен и постыл,

Наш мир, где дни мы коротаем».

О, прав он, мудрый Абасил,

Его слова я подтверждаю.

На горы искренних стихов

Из слёз горячий ливень льётся.

Зову друзей я вновь и вновь

И жду, что кто-то отзовётся.

Чтоб от отчаянья спасти,

Стучат в окно мне, сходят свыше

Расул Гамзатов, Абасил,

Омар-Гаджи, Фазу… Я слышу…

*   *   * 

Глаза персиянок прекрасных

Похожи на омут зеркал.

Смотреть в них и сладко, и страшно –

Я век бы смотреть в них мечтал.

Всевышний, глаза персиянок

Пусть светят над миром всегда,

Как звёзды в ночах Тегерана,

Как розы в персидских садах.

Не зря в персиянок влюблялись

Мужчины во все времена.

Поэтов всегда вдохновляли

Пленительных дев имена.

И свежие розы Шираза,

Как алые губы цветут.

И два приоткрытые глаза,

Нам слёзы влюблённые льют.        

Стоит у окна, вся в нарядах,

Прекрасен красавицы взгляд.

И станет вдруг бедным богатый,

И вмиг богатеет бедняк.      

Хоть спрячь ты сто раз под чадрою

Бездонные очи свои –

Зовут и зовут за собою,

Исполнены тайной любви.

Я помню всех наших поэтов,

Расстрелянных пулями глаз.

Охотницы смелые эти

Прославили древний Шираз.

Я помню поэтов, любовью

С обрыва низвергнутых вниз –

Одним лишь движением бровью,

Иль кратким движеньем ресниц.

Приходит ко мне вдохновенье,

И сердце от счастья поёт,

Когда предо мной, как виденье,

Она, персиянка, пройдёт.

Вот вспыхнула, чудо Шираза,

Как солнце, и спряталась вновь.

Как жаль, что чужая… Но разве

Чужою бывает любовь?

Перевод с аварского 

Ивана Голубничего

dagjournal.ru

Р.Гамзатов "Персидские стихи" - Портал Суфизм.ру

ПЕРСИЯ

В Иран приехав вешнею порою,
Трех женщин я повсюду встретить мог.
Одна тысячелетнею чадрою
Окутана была до самых ног.

Красивых женщин пели не случайно
Поэты здесь в былые времена.
– Кто вы, ханум, чей лик сокрыт, как тайна?
– Я – Персия, – ответила она.

Чадра другой была под стать вуали,
Приметить позволяя неспроста
Жемчужины,
которые сверкали
В полуоткрытой киновари рта.

Казалось, проплывавшая в зените,
Слегка прикрылась облаком луна.
– Кто вы, ханум? Как вас зовут, скажите?
– Я – Персия, – ответила она.

Точеные, как будто из самшита,
У третьей были ножки.
И, смугла,
Мне улыбалась женщина открыто,
И я подумал: «Боже, как мила!»

Прекрасный лик. Точеная осанка,
И дерзко грудь почти обнажена.
– А вы, мадам, наверно, парижанка?
– Я – Персия, –
ответила она.

В ШИРАЗЕ

Я спросил в Ширазе речку малую:
– Как случилось, что не первый век,
Осенясь звездою семипалою,
Стала ты известней многих рек?

Отвечала речка светло-сизая:
– Потому завиден мой удел,
Что поила некогда Хафиза я,
И меня он некогда воспел.

Я спросил в Ширазе розу красную:
– Почему не первый век подряд,
Называя самою прекрасною,
О тебе повсюду говорят?

Почему ты, как звезда вечерняя,
Выше роз других вознесена?
– Пел Хафиз, –
сказала роза чермная, –
Обо мне в былые времена.

И на женщин бросив взгляд не издали,
Я спросил в Ширазе как-то раз:
– Почему считают в мире исстари
Первыми красавицами вас?

– Жизнь сравнивший с чашею пригубленной,
Так считал Хафиз.
И, не скупой,
Самарканд за родинку возлюбленной
Отдавал он вместе с Бухарой.

ХАФИЗ НЕ ОСТАВИЛ ШИРАЗА

Манивший из разных сторон мусульман,
Сверкавший подобьем алмаза,
Хоть был недалек голубой Исфаган,
Хафиз не оставил Шираза.
Мерцал полумесяц над свитком дорог,
Но их опасался, как сглаза,
Хафиз потому, что оставить не мог
Печальными розы Шираза.
Владыки Востока из белых дворцов,
За честь они это считали,
С дарами к нему посылали гонцов
И в гости его приглашали.
Гонцы увозили, нахмурясь, как ночь,
Любезные строки отказа.
Писал он владыкам:
«И на день невмочь
Оставить мне женщин Шираза».
Саади бывал и в далеких краях,
Где пел он над струнами саза,
Но в жизни ни разу –
любви падишах –
Хафиз не оставил Шираза.
И к женщинам лик обращал, как привет,
Он даже во время намаза.
Покинуть боялся, наверное, свет
Хафиз в отдаленье Шираза.

МОГУЩЕСТВО ХАФИЗА

Памяти Сергея Есенина

В голубом мерцающем тумане
Прошептали женские уста:
– Принято гадать у нас в Иране
На стихах Хафиза неспроста.
И тебе дана въездная виза,
Чтоб воочью убедился ты,
Каково могущество Хафиза
В слове незакатной высоты.
Замерев,
гадавшие внимали
Черной вязи белого листа,
Потому, что правду мне сказали
В этот вечер женские уста.
Где стоит между ветвей зеленых
На мечеть похожий кипарис,
Тайной властью тысячи влюбленных
Сделал приближенными Хафиз.
Как велит обычай,
в знак привета
Прикоснувшись к сердцу и ко лбу,
Я, склонясь над книгою поэта,
Стал свою загадывать судьбу.
– Отвечай, –
спросил я у газели
Голосом беззвучным, как во сне:
– В этот час тоскует обо мне ли
Дорогая в отчей стороне? –
О себе гадал, и о любимой,
И о том, что связывает нас.
И давал Хафиз ответ правдивый
На любой вопрос мой всякий раз.
И тогда спросил я в изумленье:
– Как, Хафиз, все знаешь ты про нас,
Если от Шираза в отдаленье
Славится не розами Кавказ? –
Лунный свет лила ночная чаша,
И сказал задумчиво Хафиз:
– Знай, любовь существовала ваша
С той поры, как звезды смотрят вниз.

МЕЧЕТЬ ШАХ-АБАСА В ИСФАГАНЕ

К себе приковывая взор,
Земли и неба сблизив грани,
Стоит, векам наперекор,
Мечеть, красуясь, в Исфагане.

Мечети было суждено,
Чтоб сумрак тайн ее окутал.
Шепнешь в ней слово,
и оно
Плывет, озвученно, под купол.

И повествует мне рассказ,
Не сгинув в древностном тумане:
«Решил однажды шах-Абас
Мечеть построить в Исфагане.

И разослал глашатых он
В пределы дальних мест и отчих.
И во дворец со всех сторон
Сошлися лучшие из зодчих.

И со ступени голубой,
Вблизи журчащего арыка,
Сложив ладони пред собой,
К ним слово обратил владыка:

– Должны построить вы мечеть,
Покуда царствовать я буду,
Но чтоб она могла и впредь
Стоять в веках, подобно чуду.

Они ответили ему:
– Не торопись на нас гневиться,
Ты стар уже, и потому
Не сможем в срок мы уложиться.

И лишь один сказал:
– Мой шах,
Клянусь:
по собственной охоте,
Обдумав трезво этот шаг,
Готов я приступить к работе...

Отменно двинулись дела,
Сам шах держал все на примете.
И в срок заложена была
Основа будущей мечети.

И вдруг над шахом, словно плеть,
Взметнулась весть,
грозой чревата:
Мол, зодчий, строивший мечеть,
Бежал из города куда-то.

– Догнать! – взъярился шах-Абас, –
Живым иль мертвым, но доставить,
А не исполните приказ,
Всех вас велю я обезглавить…

Исчез беглец.
Лет пять с тех пор
Прошло. Но вот доносят шаху,
Что из бегов к нему во двор
Явился зодчий, как на плаху.

И прежде чем его казнить,
Спросил у зодчего владыка:
– Сумев основье заложить,
Почто бежал от нас, скажи-ка?

– Ты был похож на седока,
Что шпорит скакуна до крови,
А чтобы строить на века,
Окрепнуть следует основе.

Случалось, рушились во прах
Столпы держав.
Что хмуришь брови?
И вера может рухнуть, шах,
Когда нет твердости в основе.

Не испугавшись топора,
Я потому явился снова,
Что стены класть пришла пора,
Достигла крепости основа.

Взглянув на звездный календарь,
Сумей себя переупрямить.
Приступим к делу, государь,
Чтоб о тебе осталась память.

И зодчий шахом был прощен,
Но стал печальней шах, чем ране...
Стоит над бурями времен
Мечеть, красуясь, в Исфагане.

САБЛЯ НАДИР-ШАХА
И РУБАЙ ОМАР ХАЙЯМА

Отгарцевавший в царствии подлунном
И превращенный временем во прах,
С клинком в руке
на скакуне чугунном
Седым Мешхедом скачет Надир-шах.

Не изменивший собственной натуре,
Надменный всадник грозен и упрям.
И белой чашей в древнем Нишапуре,
Как будто сам венчал себя Хайям.

И восклицает сабля Надир-шаха:
– Мне власть была завидная дана,
Я всласть
рубила головы с размаху,
Приказу высочайшему верна.

Царя царей – великого Надира
Я славила,
сверкая и звеня,
И в двадцати походах
он полмира
Смог покорить при помощи меня.

Придворные поэты
фимиама
Мне не жалели,
словеса граня.
Но почему вас, рубаи Хайяма,
Умельцы не вчеканили в меня?

– Мы рождены для разного напева, –
Хайяма отвечали рубай, –
Ты пела смерть,
исполненная гнева,
А мы любовь – глашатаи любви.

Хозяин твой и в праздник хмурил брови,
А с нашим – радость век была дружна.
Твои уста карминились от крови,
А наши – от багряного вина.

Тебя боялись больше вести черной,
А нас встречали, как благую весть.
Ты принуждала к робости покорной,
А мы свободе воздавали честь.

Владелец твой,
вдевая ногу в стремя,
Немало городов чужих сторон
Смог покорить,
но покорить на время,
А нами мир навечно покорен...

В Мешхеде Надир-шах,
подобный буре,
Как будто бы грозит чужим краям,
И белой чашей в древнем Нишапуре
Желает с вами чокнуться Хайям.

ОТВЕТ ХАЙЯМА

Собственному преданный исламу,
Чьи не слишком строги письмена,
На поклон придя к Омар Хайяму,
Осушил я полный рог вина,

И, оставшись трезвым, как арыки,
Вопрошал душевен я и прям:
– Чей ты будешь? Персы и таджики
Спорят из-за этого, Хайям?

Словно из таинственного храма,
Прозвучал ответ его сквозь смех:
– Я не беден, и богатств Хайяма
Под луной хватить должно на всех.

Я ХОДИЛ ПО ЗЕМЛЕ ШАХИНШАХОВ

Я ходил по земле шахиншахов
И однажды над лунной водой
Там не в праздном кругу вертопрахов
Персиянке внимал молодой.

На устах неподдельный багрянец,
А в глазах – чуть лукавая синь:
– Говорят, что у вас, чужестранец,
Нет ни шахов давно, ни шахинь?

– То неправда, ханум!
И поныне
Шахи есть у нас в образе гор.
И возлюбленной рад, как шахине,
Поклоняться любой до сих пор.

ОТНОШЕНИЕ К ЖЕНЩИНЕ...

Я спросил на вершине,
поросшей кизилом:
«Что мужского достоинства
служит мерилом?»
«Отношение к женщине», –
молвило небо в ответ.

«Чем измерить, – спросил я
у древней былины, –
Настоящее мужество в сердце мужчины?»
«Отношением к женщине», –
мне отвечала она.

«Чем любовь измеряется
сердца мужского?»
«Отношением к женщине...»
«Нет мерила такого», –
возразили служители мер и весов.

НА ЗОЛОТОМ ПЕРГАМЕНТЕ ВОСТОЧНОМ...

У Мелик-шаха заслужив почет,
Высокого исполненные смысла,
Писал алгебраические числа
Омар Хайям – придворный звездочет.

Арабская цифирь,
а по краям
На золотом пергаменте восточном
Есть где сверкнуть стихам четырехстрочным,
Которые сложил Омар Хайям.

Пергамент, словно пиршественный стол,
Он головы легко насытит ваши,
А по краям стоят хмельные чаши
На дне – кто пил их –
истину нашел.

СТИХИ, В КОТОРЫХ ТЫ ВОСПЕТА

Такого нету амулета,
Чтоб от сердечных ран спасал.
И персиянкам я читал
Стихи, в которых ты воспета.

И, хоть в стихах вознесена
Ты всякий раз была высоко,
Не высказала мне упрека
Из многих женщин ни одна.

А ты,
лишаясь белых крыл,
Бросаешь снова мне упреки
За то, что преданные строки
Одной из них я посвятил.

* * *

Вижу я:
твои руки как руки,
Не похожи на звезды глаза.
И бровей неприметны излуки,
Хоть черны они, словно гроза.

И собой драгоценного лала
Не стремятся напомнить уста.
Но обличьем твоим, как бывало,
Я любуюсь опять неспроста.

Что возникнет,
когда на странице
В книге слово от слова отсечь?
Но сольются слова в вереницы,
И поймешь, как пленительна речь!

ГУГУШ

«Верю, верю,
Люблю, люблю».
Трепет коснулся душ.
«Верю, верю,
Люблю, люблю», –
Петь начала Гугуш.

Бьет в маленький бубен ее рука,
Ах, милая ворожея,
Не знаю персидского языка,
Но все понимаю я.

«Верю, верю,
Люблю, люблю».
Свет вокруг бирюзов.
И, очарованный, я ловлю
Песенки тайный зов.

«Верю, верю,
Люблю, люблю».
Кто-то кому-то люб.
«Верю, верю,
Люблю, люблю».
Клятва слетает с губ.

В песне два слова, но снова они
Вместили близь отчих сторон
Ночи, которым завидуют дни,
Очи, где я отражен.

«Верю, верю,
Люблю, люблю».
Это как дождик в сушь.
И, очарованный, я молю:
– Спой мне еще, Гугуш!

РОЗЫ ШИРАЗА

Мирзо Турсун-заде

Венчают стихов виноградные лозы
Столетия каждою грудь.
Ты помнишь, Мирзо,
как ширазские розы
С тобой провожали нас в путь?

Быть может,
завиднее нет их удела,
Где утренний купол цветаст.
И сколько бы времени ни пролетело,
Хафиз им завянуть не даст.

Клубились над городом первые грозы
И первые вились стрижи.
Ты помнишь, Мирзо, провожали нас розы,
Как будто надев паранджи.

Они нам шептали:
«Грешно торопиться,
Хоть на день отсрочьте отъезд,
И наши пред вами откроются лица,
Как лучших ширазских невест».

Поверь мне, Мирзо,
я с утра до заката
Красой любоваться горазд.
Ах, розы Шираза!
Воспев их когда-то,
Хафиз им завянуть не даст!

prt.sufism.ru

О любви: классическая персидская лирика и современная иранская живопись: kovlam — LiveJournal

Будь весел с черноокою вдвоем,

Затем, что сходен мир с летучим сном.

Ты будущее радостно встречай,

Печалиться не стоит о былом.

Я и подруга нежная моя,

Я и она – для счастья мы живем.

Как счастлив тот, кто брал и кто давал,

Несчастен равнодушный скопидом… (Рудаки)

Омар Хайам (ок. 1048 – ок. 1123) призывал изведать все доступные человеку мимолетные земные радости:

Отврати свои взоры от смены времен,

Весел будь неизменно, влюблен и хмелен.

Не нуждается небо в покорности нашей –

Лучше пылкой красавицей будь покорен!

(Омар Хайам, перевод Г. Плисецкого)

Хакани (или Хагани Ширвани, 1120 – 1199) в своих любовных газелях воспевает любовь к прекрасной женщине:

Душу сладостную возьму и возлюбленной в дар принесу,

Милым локонам веру свою, сердца каждый удар принесу…

Я насыплю перед тобой кучу жемчуга ростом с тебя,

Я добытые в заводях глаз жемчуга на базар принесу.

Первых дней молодую зарю я последней любви подарю,

Я тебе свои юные дни, бурной страсти разгар принесу.

Две костяшки слезами облив, в звезды яркие их превращу.

Я любимой сиянье Плеяд – светоч любящих пар – принесу.

Приложившись щекою к земле и любимой целуя стопы,

Обрету я заветный венец и владычице чар принесу.

У влюбленных обычай таков: сердце дарят любимым они.

Ну а я тебе душу отдам, жизни трепет и жар принесу…

(Хакани, перевод М. Синельникова)

Любовью к жене, белокожей половчанке Аппак, вдохновлены как поэмы Ни­зами (ок. 1141—ок. 1209), так и его малые лирические стихотворения:

Я сказал: «Мое моленье до тебя пусть долетит!

Я люблю, мое терпенье Вседержитель наградит».

«Друг, о чем Аллаха молишь?» — прозвучал её вопрос.

Я ответил: «О свиданье». – «Бог любовь вознаградит».

(Низами, перевод Т. Стрешневой)

Об­раз любимой запечатлен в газелях и четверости­шиях Саади (1210 – 1292). Саади безоглядно и вольнодумно отважен, утверждая свою любовь:

Если в рай после смерти меня поведут без тебя, —

Я закрою глаза, чтобы светлого рая не видеть.

Ведь в раю без тебя мне придется сгорать, как в аду,

Нет, Аллах не захочет меня так жестоко обидеть!

(Саади, перевод В. Державина)

Вершина персидской классической лирики – творчество Хафиза (1325 – 1389). Вот уже седьмое столе­тие на Востоке хафизом называют каждого истинного поэта. Не столь уж обширно его наследие – несколько сотен газелей, небольших стихотворений, по сути дела, на одну-единственную тему. Он писал о свободе человеческого духа, проявляющего себя в бескорыстной и всепоглощающей любви. Когда Хафиз скончался, ширазское духовенство не разрешило хоронить его на мусульманском кладбище, как нечестивого вольнодумца, человека, склон­ного к ереси и богохульству.

В наше время найду ли я друга верней,

Чем певучая строчка газели моей?

Одиноко, без ропота, молча за чашей

По достоинству жить в эти годы сумей.

Неразумен бездельник, но ты, хлопотливый,

Поглощенный заботами, вряд ли умней.

Все стараешься, хочешь чего-то добиться,

Суетишься, торопишься, как муравей…

Неужели надеешься жить бесконечно,

Не предчувствуя часа кончины своей?

Если горькая доля – твое достоянье,

Не подслащивай горечи медом речей.

Не беги от любимой! Разлука навеки

Вам завещана властью – неведомо чей.

Помни, только любовь нерушима, нетленна!

Сотворенное нами – ничто перед ней.

Опьяняйся, Хафиз! Утоли свою жажду!

Вожделенную полную чашу допей!

(Хафиз, перевод М. Курганцева)

Поэтами, обнимающими своим творческим даром «все вокруг, что есть в душе и мире», были все великие мастера классической персидской лирики. Плеяду выдающихся поэтов персидского Востока замыкает Абдуррахман Джами (1414 – 1492). Он проникновенно писал о любви. Нравственная цельность любящего, полнота душевных порывов, жажда безраздельной сердечной близости к любимой – в се это мы находим в многочисленных газелях Джами:

Всё, что в сердце моем наболело, – пойми!

Почему я в слезах то и дело – пойми!

Муки долгой разлуки, терпения боль,

Всё, что скрыто в душе моей, – смело пойми!

(Джами, перевод Т. Стрешневой)

Современные иранские художники, которые в своём искусстве обращаются к образу женщины, черпают свое вдохновение в прекрасных образцах персидской поэзии. Такова работа Х. Хатайи «Персидские влюбленные» (1969 г., Грей Арт Гэлери, Нью-Йоркский университет. ). В основе творчества этого иранского художника — миниатюра и поэзия. Работа С. Табризи «Мое голубое небо» (1972 г., Грей Арт Гэлери, Нью-Йоркский университет) лирична, её глубинные истоки — в сасанидском искусстве Ирана. Наиболее радикальный вариант воплощения любовной поэзии Востока встречаем в творчестве другого иранского художника П. Танаволи («Влюбленные», 1961 г., Грей Арт Гэлери, Нью-Йоркский университет).

Обращение к выдающимся образцам любовной поэзии Востока, персидской в частности, показывает образ женщины в средневековом исламском мире. В средние века в мусульманском Иране процветала поэзия, в которой поэты восхищались прекрасной женщиной, молили о свиданьях, тосковали с кубками вина по любимой женщине.

Источник: Любовная лирика классических поэтов Востока: Переводы /Сост. и вступ. ст. М.А. Курганцева. – М.: Правда, 1988. – 512 с.

kovlam.livejournal.com

"О Женщине! И не только..." -- 1000 строк Рудаки (Х век, персидско-таджикская поэзия) "ГАЗЕЛИ"

РУДАКИ

(полное имя: Абуабдулла Джафар ибн Мухаммад ибн Хаким ибн Абдуррахман)

   "Стихи Рудаки исключительно просты и естественны, и наряду с этим они невероятно искусны и впечатляющи... Поэзия устода Рудаки отмечена печатью гениальной простоты. Средневековыми теоретиками стиха такая поэзия характеризовалась как "сахли мумтанеъ" ("недоступная простота!"), заключающаяся в том, что внешне создаётся впечатление будто писать стихи ничего не стоит -- на самом же деле этим искусством владеют лишь немногие" (С.Айни, "Устод Рудаки")
   "Творчество Рудаки было живительным источником для той литературы которая формировалась на огромной территории государства Саманидов. Поэты, жившие как в Бухаре, так и в других культурных центрах Хорасана и Мавераннахра, так или иначе испытывали на себе благотворное влияние Рудаки..." (Расул Хади-Заде)

                         
                            РУДАКИ    

                            ГАЗЕЛИ

Эта притча об Юсуфе, об ушедших временах.
Не имел он достоянья кроме трёх своих рубах.
Порвала одну измена, на другой наветов кровь,
Третья слёзному Якубу возвратила зренье вновь.
Лик мой -- первая рубаха, сердце -- сходно со второй,
Пусть рубашкой третьей станет миг свиданья с дорогой!

                                    ***
Ты обиделся на друга -- не сердись, найди терпенье!
Вслед за болью снова радость жизнь дарует в награжденье.
Если в раже полководец подчинённого ругает,
Знает воин, что обласкан будет он за униженье.
Часто доброе забудешь, помня только злой поступок, --
Нужно ль думать о колючках, плод вкушаяя с наслажденьем?
Дружба -- это дар бесценный, круг друзей менять не надо, --
Если ты разгневал друга, испросить сумей прощенье!

                                        ***
К твоим ланитам нежно кудри льнут,
Себе успокоенья не найдут,
Пред розой красоты, как я, склонились,
С одним различьем -- их шипы не жгут!
Твои уста -- клад пламенных рубинов,
Мои глаза -- жемчужных слёз сосуд.

                                       ***
Весь этот мир на сонный бред похож! --
Его душой разумной не поймёшь.
Добро немилосердным он дарует,
А в радости -- с ним горечи хлебнёшь.
Не прибывай в спокойном равнодушье --
Неверен мир, продаст тебя за грош!
Дурную суть скрывает вид обманный --
В поступках злобен, а лицом -- пригож.

                                ***
Не для убийства меч ты приобрёл,
Господь нас учит: "Зла не сотворяй!"
Не только для вина растёт лоза --
Для обороны меч употребляй!
Увидел убиенного Иса*
И молвил так, словам его внимай:
"Ты убивал, за это сам убит! --
 Тот, кто убил тебя -- погибнет, знай!"

* -- /Иисус Христос -- СК/

                                  ***
Амбра, яблоко и розы -- расцветающее диво,
Кипарис, жасмин и мускус -- поклянусь, не столь красивы, --
Пред тобой, лукавый ангел -- ты царей смутить сумела, --
На тебя они взирают и покорно, и ревниво.
Час свидания с тобою, словно Ночь определений.
Если ты влюблённым явишь лик открытый, не гневливый:
Солнце скрыться поспешает за туманною завесой,
Видя щёк твоих тюльпаны, нежно-смуглого отлива.
Твой округлый подбородок мог бы с яблоком сравнить я,
Если б яблоко гордилось мушкой столь медоточивой.

                                 ***
Самум разлуки, налетев не в срок,
Жизнь искалечил, корень мой подсёк.

Я думал, что навек меня удержит
Твоих кудрей раскинутый силок!

Кто, в дерзости, тебя спросить посмеет --
Какой за поцелуй берёшь оброк?

Нас Красота, как пламень озаряет,
Но злой огонь в разлуке душу сжёг!

                                ***
Будь счастлив с черноокою своей!
Придуман мир, как сказка для детей!

Всегда доволен будь своею долей,
О том, что миновало -- не жалей!

Я счастлив тем, что луноликий ангел
Быть согласился спутницей моей!

Сей мир, как ветер, ветер мимолётный,
Так будь что будет! Чашу мне налей...

Ответь, кто был доволен этим миром?
Ты сам доволен ходом бренных дней??.

Встречал ли справедливость, бескорыстье
На протяженье долгой жизни всей?!.

www.chitalnya.ru

Стихи о Персии. Цикл ~ Стихи (Стихи, не вошедшие в рубрики) ~ Ирина Ханум

КОГДА ХАФИЗ СЛАГАЛ СВОИ СТИХИ...

«Ради родинки смуглой одной, одного благосклонного взгляда
Я отдам Самарканд с Бухарой и в придачу – богатства Багдада!»
Хафиз Ширази
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Когда Хафиз слагал свои стихи,
В Ширазе пили доброе вино,
Тянулись к розам стайкой мотыльки.
То время стёрто судьбами давно.
Шаги смуглянок были так легки
И так черно накидок полотно,

Что лишь фантазий вспыхивал пожар,
И кровь играла в теле и лице.
Шумел, звенел и здравствовал базар,
А жемчуг женщин прятался в косе

Под шёлковой дразнящею чадрой.
Ветшал в жилищах сотканный ковёр,
Познавший цену вычурных даров,
Пахучих роз медово-терпкий флёр
И старцев мрачных сдержанный укор,
Пришедших в хлад с полуденных дворов.

Та пери, что Хафизу всех милей,
Смутившись, бровью молча повела,
А взгляд сказал: «Не буду я твоей».
Так неприступна может быть скала.

Поэтов муза издавна влекла,
Как женщины влюблённой нежный взор,
Как быстрая и чистая река
И, как мужчин о внуках разговор,
Как свет в ночи шального огонька,
Что жизнь вдыхает в меркнущий костёр.

14.11.2016г.

Шамсиддин Мухаммад Хафиз Ширази1) (ок. 1325—1389-1390) — персидский поэт и
суфийский шейх, один из величайших лириков мировой литературы.

НЕ ХОДИ В ХОРОССАН, ТЫ - ЧУЖОЙ...

Памяти Сергея Есенина

«В Хороссане есть такие двери,
Где обсыпан розами порог.
Там живет задумчивая пери.
В Хороссане есть такие двери,
Но открыть те двери я не смог.»
С. Есенин
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Не ходи в Хороссан, ты – чужой,
И что любишь её – промолчи.
Будет пери другому женой,
Не готовь ей отрезы парчи.

Дивных роз у порога дурман,
Персиянки божественный лик.
Это – сон, помутненье, обман,
Всё пройдёт, как смятения миг.

Не ходи в Хороссан, ты – чужой,
У тебя, как озёра, глаза.
В горной Персии будешь изгой,
А в берёзовый край ей нельзя.

Не согреет ей душу букет
Из ромашек с июльских лугов,
И брусничного цвета рассвет,
И венок из лесных васильков.

Обернувшись печальной чадрой,
Пери станет грустней, чем была.
Будет сниться ей в розах порог,
Добавляя грустинке тепла.

21.11.2016г.

ТЫ РОДИЛАСЬ СЧАСТЛИВОЙ, ШАГАНЭ!

Памяти Сергея Есенина

«Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ.»
С. Есенин
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Ты родилась счастливой, Шаганэ!
Ты повидала пышные сады
Той Персии, которой больше нет.
Вошла в Поэта дерзкие мечты
На свежей поэтической волне.

Твой Хороссан был райским уголком:
Луга шафрана, заросли из роз.
Чтоб любоваться бархатным цветком,
С восходом в сад бежала босиком
По буйным травам с капельками рос.

Топтала в танце вышитый ковёр,
Что на полу жилища твоего.
Сиял небесный в звёздочках шатёр,
Был то задумчив, то пытлив твой взор,
Но не сказали звёзды ничего.

Взрастал страстей бушующих накал,
Валились стены древних городов,
Краснел песок и плавился металл.
Не выл от голода, насытившись, шакал,
Любитель неоплаченных пиров.

Ты на века в есенинских стихах,
Пусть тот Восток давно сгорел в огне.
Тебя любил и любит сам Аллах.
Ты родилась счастливой, Шаганэ!
Тебя Поэт носил бы на руках.

30.11.2016г.

ПЕРСИДСКИЕ РОЗЫ

Памяти Расула Гамзатова

«Я спросил в Ширазе розу красную:
– Почему не первый век подряд,
Называя самою прекрасною,
О тебе повсюду говорят?» Р. Гамзатов
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Не было прекрасней персиянок
И персидских с розами садов.
В локонах застенчивых смуглянок
Был заколкой сорванный цветок.
– Что тебе, красавица, милее,
Орхидея, лилия, тюльпан?
– Девушке из Персии роднее
Красной розы бархатный тюрбан.
По полу рассыпаны бутоны,
Роз букеты – в вышивке ковра,
Розовые ветви на балконах
И внутри тенистого двора.
В спальне, на атласе балдахина,
Тоже розы… Как же здесь без них!
Розы персиянками любимы,
Потому о розах этот стих.

28.12.2016г.

ПЕРИ, СКАЖИТЕ, КТО ВЫ...

(экфрасис)

– Пери, скажите, кто Вы?
Не затворяйте дверь!
Губы, как мак, пунцовы,
Бестия… Верь не верь.
Чёрный шифон накидки,
Синяя ночь в глазах,
Роскошь жемчужной нитки,
Тайна… Ну, что сказать.
Нежат парфюма волны –
Роза, сандал, ваниль…
– Пери, скажите, кто Вы,
Лейла, Бэну, Азиль?

13.01.2017г.

Иллюстрация - живопись Али Акбара Садеши (Иран) из Интернета.

www.litprichal.ru

Читать книгу Родник жемчужин: Персидско-таджикская классическая поэзия Омар Хайям : онлайн чтение

Родник жемчужин: Персидско-таджикская классическая поэзия

Предисловие

К сборнику персидско-таджикской классической поэзии

Классическую персидско-таджикскую поэзию нет необходимости открывать для русского читателя. Ее корифеи от Рудаки до Джами ему хорошо знакомы.

Их имена принадлежат «золотому ряду» мировой поэзии и так же знамениты, как имена Данте и Петрарки, Шекспира и Байрона, Гете и Шиллера. Но в каждой поэзии непременно существует и «серебряный ряд», о котором многие часто и не слышали. Нельзя по достоинству оценить, скажем, русскую поэзию, зная только Пушкина и Тютчева, Бунина и Блока. Нужно иметь представление о Тредиаковском и Баратынском, Полежаеве и Козлове, Северянине и Брюсове.

Вместе с широкоизвестными именами в сборнике представлены и поэты «серебряного ряда», такие, как Санан, Аттар, Баба Тахир и другие. Знаменательно, что в настоящем издании нет ни одного стихотворения, которое публиковалось бы на русском языке впервые. Значит, русскому читателю известны не только «семь великих персидских поэтов», отобранных немецким востоковедом XVIII века фон Хаммером[pr1] и канонизированных авторитетом Гете[pr2]. У нас издавались и сборники переводов отдельных поэтов, и антологии. Их настолько много, что перечисление теряет всякий смысл. Цель настоящей книги – дать массовому читателю собрание уже хорошо известных ему шедевров.

Важно, чтобы эти шедевры русский читатель воспринял так же, как они представлялись современникам великих поэтов. Взгляните на фронтиспис предлагаемого сборника. В нем – отдаленное отражение того, что классика персидско-таджикской поэзии существует как бы в трех измерениях. Это поэтическая строка, миниатюра и каллиграфия. Восприятие стихов читателем усиливается благодаря тонкому пониманию оттеняющих и сопровождающих его искусств художника и каллиграфа, стихи живут единой жизнью с миниатюрами и каллиграфическим письмом.

Миниатюре в триедином комплексе принадлежит почетное место.

Ее надо увидеть, прочувствовать и продумать. У нас часто издаются альбомы персидско-таджикской книжной миниатюры[pr3].

Что же касается каллиграфии, то тут разговор особый. Как и в других восточных литературах, ей в персидско-таджикской классике отводилась особая роль. Один из знатоков этой классики – О. Акимушкип пишет: «…Каллиграфия относилась к наиболее высоким искусствам. Выдающиеся артисты каллиграфы, творившие в разные времена и эпохи, окружались не меньшим, если не большим почетом, чем мастера кисти и слова».

Большая сложность и в то же время немалая притягательность персидско-таджикской поэзии – в существовании строго обусловленных канонических форм. Их надо было соблюдать еще точнее, чем нормы итальянского сонета. Поэт зажат традицией в такие тесные рамки, что для самовыражения у него остается только одно средство – талант.

Царица персидско-таджикской поэзии – газель. Это стихотворение, преимущественно лирическое, состоящее из двустиший – бейтов, которые связаны между собой рифмой. Рифма обязательна в каждом втором стихе и проходит через все произведение. Иногда вслед за рифмой идет редиф – слово, выполняющее роль припева.

Как правило, в заключительный бейт газели автор включал свое имя.

Этот бейт содержал мораль стихотворения. Например, у Хафиза: 


Будь же радостен и помни, мой Хафиз:
Прежде сгинешь ты, прославишься потом. 

(Перевод А. Кочеткова)

Очень популярна была касыда – аналог европейской оды. По форме она практически не отличалась от газели. Только газель была по содержанию лирической, а касыда воспевала или высмеивала кого-нибудь.

Касыда могла превысить норму в 12 бейтов, почти обязательную для газели. (Точнее, газель, как предполагают, – это только обособившееся вступление к касыде.)

В древней персидско-таджикской классике существовал и жанр поэмы – маснави. Признанным корифеем маснави был Руми.

Благодаря Хайяму во всем мире стала известна форма рубай. Это стихотворение, обычно афористичное, в котором рифмуются первая, вторая и четвертая строка, иногда рифмуются все четыре строки. Например: 


Я вчера наблюдал, как вращается круг,
Как спокойно, не помня чинов и заслуг,
Лепит чаши гончар из голов и из рук,
Из великих царей и последних пьянчуг.

(Перевод Г. Плисецкого) 

В нашем сборнике представлены отдельные бейты. Считают, что бейт как самостоятельная форма в персидско-таджикской поэзии не встречается. Он лишь входил в состав газели или касыды. Но многие из бейтов цитировались более поздними поэтами и стали известны нам в разрозненной форме (именно таким образом дошли до нас некоторые бейты Рудаки).

Для персидско-таджикской поэзии характерны муназирэ (произведение, написанное в виде спора между двумя персонажами), а также назирэ, которую известный советский востоковед Е.Э. Бертельс определил как «своеобразный ответ на какое-нибудь произведение предшественника или современника».

«…Берясь за такое произведение, – продолжает Бертельс, – поэт должен заполнить промежуток между заранее намеченными узловыми точками и совершенно по-новому ввести иную мотивировку действий своих героев, изменить их характер и психологию. Понятно, что чем художественнее образец, тем труднее будет задача соревнующегося, ибо если психологическая мотивировка оригинала глубока и убедительна, то всякое отклонение от нее, если только „отвечающий“ по своему таланту не будет равен предшественнику, окажется лишь ухудшенной редакцией оригинала»[pr4].

Назирэ как литературная форма чужда русской поэтической традиции. Но переводы стихов персидско-таджикских поэтов или отклики и вариации на восточные темы стали органической частью русской поэзии. Такие отклики есть у Жуковского и Пушкина, Фета и Есенина.

Есть также аналогии, которые не могут быть доказаны, но в которые хочется верить. Говорят, что основоположник персидско-таджикской поэзии Рудаки однажды сопровождал бухарского эмира в Герат. Этот город очень понравился монарху, и он задержался в нем на четыре года.

Тогда истосковавшиеся по своим родным местам и семьям придворные решили попросить помощи у Рудаки. Поэт написал стихи, воспевающие Бухару: 


Ветер, вея от Мульяна, к нам доходит,
Чары яр моей желанной к нам доходят…

(Перевод И. Сельвинского) 

Эмир, полуодетый, вскочил на коня, и свита догнала его только гдето на полпути. Эта легенда напоминает историю, положенную в основу известных СТИХОВ А.Н. Майкова «Емшан».

Отметим, что в советское время выросло небывалое число переводчиков персидско-таджикской поэзии и исследователей персидско-таджикской классической литературы.

Классическая поэзия на персидско-таджикском языке – огромное явление в мировой культуре. Как и все великое, она сопряжена со множеством легенд и вымыслов. Но природа их различна.

Одни легенды создал народ, стремившийся сделать биографию своих любимых писателей совершенной. Существует предание о том, что Фирдоуси написал «Шах-наме», рассчитывая заработать деньги для строительства дамбы, которая спасла бы его соотечественников от губительных наводнений. До нас дошли рассказы о той смелости, с которой будто бы говорил с Тимуром Хафиз.

У этого поэта есть знаменитое стихотворение, начинающееся так: 


Дам тюрчанке из Шираза Самарканд, а если надо, —
Бухару! В ответ индийской жажду родинки и взгляда. 

(Перевод К. Липскерова)

Говорят, что беспощадный правитель, услышав эти стихи, спросил:

«Как ты смел отдать за какую-то девчонку два моих любимых города? Чтобы украсить их, я убил сотни тысяч людей!» Поэт ответил: «Взгляни, если не был бы я так расточителен, разве был бы я тогда так беден?»

Тимур наградил его за находчивость.

Но все это – вымыслы, чаще всего продиктованные любовью к поззии и поэтам.

Однако есть выдумки и другого рода. Созданы они в основном западноевропейским, колониалистским востоковедением. И к гордости нашей, одним из первых выступил против них А.С. Пушкин. По словам одного из исследователей пушкинского творчества, «Пушкин отталкивался от „небылиц“ о Востоке, созданных „английской музой“, – в сторону реализма. Он стремился к точному, почти научному изображению индивидуальных особенностей каждого восточного региона»[pr5].

Может быть, самая дезориентирующая из «небылиц» – попытка представить классическую персидско-таджикскую поэзию исключительно и полностью как воспевание «соловья и розы». Действительно, и того и другого в стихах персидско-таджикских классиков достаточно. Кстати, именно эту «розосоловьиную» экзотику в основном и заимствовали европейские эпигоны, которых стало больше чем достаточно, после того как Э. Фитцджеральд в середине XIX века перевел на английский язык «Рубайят» Хайяма.

Но разве можно принять всерьез подобную интерпретацию? Знания, которыми располагают современные востоковеды, исключают такой подход. Надо увидеть истинный смысл, который вкладывали в свои стихи классики персидско-таджикской поэзии. Правда, разглядеть его не всегда легко. И прежде всего потому, что эта поэзия теснейшим образом связана с суфизмом – мистическим учением, возникшим в результате синтеза ортодоксального ислама с другими религиями.

Суфизм очень неоднороден. За ним, как, скажем, за масонством в Европе, скрывались и дремучие реакционеры, и люди прогресса. Именно эти последние и были в числе тех, кто в мусульманских странах представлял Возрождение, которое, как считают многие советские ученые, «отнюдь не принадлежит к одной истории итальянского народа, т.е. это не „частный случай“ исторической жизни человечества; это – один из этапов истории древних народов…»[pr6].

Проблема «восточного ренессанса» широко дебатируется в современной исследовательской литературе. М. Иовчук и Ш. Мамедов считают, что «основным идейным содержанием восточного ренессанса, так же как и западноевропейского, по-видимому, следует считать гуманистическое движение в культуре и общественной мысли, в том числе и философии, борьбу за раскрепощение личности от оков авторитарного религиозного мировоззрения»[pr7].

Суфийское учение требовало скрытности. Стихи поэтов-суфиев были как бы зашифрованными философскими трактатами.

Существуют даже словари, толкующие суфийские поэтические термины. Одна из попыток создать подобный словарь для обозначения суфийских иносказаний была сделана Е.Э. Бертельсом[pr8].

Таинственность суфийской символики исторически оправдана. Нарушение запретов шариата, проповедовавшего аскетизм, считалось меньшим грехом, чем суфийская ересь. Но было бы неправильным считать, что вся персидско-таджикская литература насквозь зашифрована.

А.Е. Крымский считал, что «в X веке литературный обычай еще вполне допускал неподдельную эротику, неподдельную гедонику, но потом постепенно установился в литературе довольно лицемерный обычай – писать о немистической человеческой лирической жизни так, чтобы стихи не шокировали святых людей. Писать – так, чтобы люди набожные могли понимать даже самую грешную гедонику и чувственность как аллегорию, как высокую набожность, выраженную в мистической форме.

Состоялась и обратная сделка: святые люди, или поэты безусловно мистические, желая, чтобы их произведения нравились светски настроенным меценатам, старались писать реально и не строили очень насильственных аллегорий.

Следствием такого обычая явилось то, что мы теперь часто не можем определить, как надо понимать того или иного поэта, – тем более, что сами суфии всех зачисляют в свои ряды»[pr9].

Есть еще одна легенда, созданная европоцентристской ориенталистикой. Это – утверждение, будто персидско-таджикская поэзия по преимуществу панегирична. В связи с этим отметим, что наряду с поэтами-царедворцами на Востоке были люди, резко осуждавшие «придворность».

Приведенные в предлагаемом сборнике стихи Насира Хосрова или Хакани говорят об этом лучше, чем любая статья.

Нельзя не принимать во внимание одного очень важного обстоятельства. Шахи и султаны содержали корпус придворных поэтов и даже воевали между собой за возможность иметь при своем дворе лучших и талантливейших не просто потому, что любили истинную поэзию. Они знали, что стих популярного поэта тут же выйдет за пределы дворца, станет достоянием базара – средоточия идеологической жизни того времени. Но мог ли действительно творческий человек ограничиться ролью проводника царских идей? Не мог, и это очевидно. Настоящие поэты, люди думающие и не чуждые политике, использовали свое положение для того, чтобы, излагая порой волю повелителей, донести до парода собственные прогрессивные идеи, часто в аллегорической форме. Прекрасный пример – «Шах-наме» Фирдоуси.

В поэме проводилась политическая линия бухарских правителей из династии Саманидов, которые прямо или косвенно были заказчиками Фирдоуси. Когда роль повелителя Хорасана и части Средней Азии перешла к султану Махмуду из города Газни, поэт сделал попытку придать своему произведению новую политическую ориентацию. В те времена это было привычно и неизбежно. Махмуд отверг или недооценил «Шах-наме». Но вряд ли только потому, что изменения конкретной политической обстановки были учтены в новой редакции недостаточно полно. Для султана была неприемлемой вся внутренняя логика поэмы. Да, в «Шах-наме» воспеваются деяния иранских царей – мифических и исторических, но нельзя не согласиться с А.А. Стариковым, отмечавшим, что за описанием царских династий в «Шах-наме» скрыта «народная тенденция, противопоставленная абсолютизму владык Ирана»[pr10]. Недаром главный персонаж поэмы – не царь, а эпический герой Рустам. У нас во «Владимирском цикле» былин тоже главный – не князь Владимир, а народный богатырь Илья Муромец.

Обращаясь к прошлому своего народа, Фирдоуси выражает мысли общенациональной важности, призывая к единству перед лицом завоевателей. Невольно напрашивается параллель со «Словом о полку Игореве».

Конечно, стихи больших мастеров писались и записывались. Но в основном они передавались устно. Поэтому была так велика роль мушаиры – публичного состязания поэтов. На нем можно было читать свои стихи. А можно и цитировать знаменитого предшественника – только в пределах темы. После таких состязаний полюбившиеся стихи распространялись в устной передаче, популярность поэтов возрастала.

Саади, например, и прежде и сейчас цитирует любой, знающий персидский или таджикский язык, порой даже не догадываясь, кому принадлежат эти строчки. Отдельные стихи Сзади прочно вошли в язык в виде поговорок и афоризмов – так в русском языке живут стихи Грибоедова.

Крупный поэт – это всегда личность, и один из ярчайших – Саади.

Он сменил множество профессий, много странствовал, был рабом в Палестине у крестоносцев и почетным гостем в другом конце Центральной Азии – в Кашгаре.

Опыт сделал Саади знатоком жизни. Крупный русский востоковед, один из основателей АН СССР, С.Ф. Ольденбург писал: «Саади был большой сердцевед, и всегда его глубоко интересовали люди и их поступки и побуждения, и потому, вероятно, ему хотелось сравнивать людей разных стран и народов. Вывод, который он сделал из этих сравнений, если судить по его сочинениям, тот, что люди всех народов и стран, мало чем друг от друга отличаются: одинаково, как ему казалось, и любят, и ненавидят».

В этом отношении Саади стал естественным преемником традиций выдающегося центральноазиатского ученого-энциклопедиста Бируни, который проводил в жизнь принципы национальной и религиозной терпимости.

Саади видел много несправедливости, нищету тружеников и богатство угнетателей. Свои наблюдения поэт выразил в «Гулистане» и других произведениях. 


Какие тайны знает небосвод
И звезд, на нем горящих, хоровод!
Один – слуга; другой – владетель трона,
Суд нужен этому; тому – корона.
Один – в веселье, в горести другой.
Вот этот счастлив, тот – согбен судьбой.
Вот этот в хижине, а тот – в палатах,
Тот в рубище, другой – в шелках богатых.
Тот жалкий нищий, этот – богатей.
Тот бедствует, другой – гнетет людей.

Один – величья мира властелин,
Другой – ничтожный раб в цепях судьбин.
Тот опьянен довольством, негой, властью,
Другой привык к невзгодам и несчастью.

У одного безмерно достоянье,
Другой семье не сыщет пропитанье. 

(Перевод Л. Старостина) 

Большим почетом у современников пользовался Абдурахман Джами.

Ученый, суфийский шейх, аскет, наставник государственных деятелей и поэтов, он и сегодня вызывает все больший интерес у любителей поэзии.

Для Джами характерна огромная искренность и чувство ответственности перед читателем. Он так формулировал свое поэтическое кредо:


Не хочу я пустословьем обеднять родной язык,
Потакать лжецам и трусам в сочиненьях не привык. 

(Перевод Т. Стрешневой)

Персидско-таджикская поэзия принадлежит всем народам Центральной Азии. Среди классиков этой поэзии мы найдем и таджиков Рудаки и Руми, и азербайджанцев Низами и Хакани, и индийца Дехлеви.

Культура любого большого региона – всегда синтез. Этот синтез не обедняет никого. Он обогащает всех.

М.А. Дробышев

Абульхасан Рудаки

Об авторе

Абульхасан Рудаки (ум. в 941 г.) – родился неподалеку от Самарканда, значительную часть жизни провел в Бухаре и под конец жизни, попав в опалу, вернулся в родной кишлак. Из огромного поэтического наследия Рудаки (130 тысяч или 1 миллион 300 тысяч бейтов – сообщение источников допускает двоякое толкование) сохранилось всего немногим более одной тысячи бейтов.

Рудаки писал в самых разнообразных жанрах, главное же место в его творчестве занимали касыды с лирическими вступлениями.

Касыды

Перевод В.Левина

О старости


Во рту – ни единого зуба. Давно искрошились
они.
Но зубы – то светочи были в мои золотые дни.
Как серебро, как жемчуг они сверкали тогда,
Как перлы дождя, как светлая утренняя звезда.
Но выпали, искрошились, зияет провалом рот,
Иль в этом гнев Сатурна[1] и времени мстительный
счет?

Нет, то не ярость Сатурна, не месть затянувшихся лет.
Так что же? Слушайте правду: то вечных богов завет.
Наш мир вращается вечно, природа его такова,
Таков закон вселенной: круговорот естества.
Лекарство боль усмиряет, недуг исцеляет оно,
Но станет источником боли, что нам как лекарство дано.
Становится новое старым, потом промчатся года –
И старое сменится новью, так было, так будет всегда.
Песками лежит пустыня, где прежде цвели сады,
Но сменят сады пустыню, алкающую воды.
Не знаешь, мускуснокудрая, прекрасная пери моя,
Каким был раб твой прежде, в расцвете бытия.
Човганами локонов разве теперь разогнешь его стан?

А был он прежде стройным, и кудри вились, как човган.
Он радостен был и весел в те золотые года,
Хоть в золоте нехватка была у него иногда.
Он, не считая, сыпал дирхемы, когда завлекал
Тюрчанок с гранатовой грудью, с губами, как пламенный лал.
А сколько прекрасных гурий желали его и тайком
Прокрадывались ночью в его роскошный дом!
Искристые вина, красавицы, исполненные огня, —
То было для многих дорого, но дешево для меня.
Я жил, не зная печали, все блага изведать спеша,
Для радости нивой цветущей моя раскрывалась душа.

Как часто песней крылатой я в мягкий воск обращал
Сердца, что были жестки и холодны, как металл.
Всегда для прекраснокудрых приветлив был мой взор.
Всегда для красноречивых бывал мой слух остер.

Ни жен, ни детей не имел я, амбары стояли пусты.
И тело было свободно, а помыслы чисты.
На Рудаки ты взираешь, о многомудрый маг,
Но ты не видал его прежде, среди веселых гуляк.

Увидев, как он чарует стихами врагов и друзей,
Ты молвил бы: «Тысячепесенный к нам прилетел соловей!»
Певцом Хорасана был он, и это время прошло.
Песней весь мир покорил он, и это время прошло…

Да, был я велик и счастлив, имел все блага земли, —
Недаром Саманиды меня высоко вознесли.
Но годы весны сменились годами суровой зимы.
Дай посох! Настало время для посоха и сумы.

На смерть Шахида Балхи[2]


Он умер. Караван Шахида покинул этот бренный свет.
Смотри, и наши караваны увлек он за собою вслед.
Глаза, не размышляя, скажут: «Одним на свете меньше стало»,
Но разум горестно воскликнет: «Увы, сколь многих
больше нет!»

Так береги от смерти силу духа, когда грозящая предстанет,
Чтобы сковать твои движенья, остановить теченье лет.
Не раздавай рукой небрежной ни то, что получил в подарок,
Ни то, что получил заботой и прилежаньем долгих лет.
Обуреваемый корыстью, чужим становится и родич,
Когда ему ты платишь мало, поберегись нежданных бед.
«Пугливый стриж и буйный сокол сравнятся ль яростью и
силой,
Сравнится ль волк со львом могучим», – спроси и дай себе
ответ.

Вино[3]


(Из послания, приложенного
к дарственному кувшину с вином)

Сначала мать вина[4] приносим в жертву мы,
Потом само дитя ввергаем в мрак тюрьмы[5].
Немыслимо дитя у матери отнять,
Покуда не убьешь и не растопчешь мать.
Но мудрость нам велит (ее закон блюди!)
Дитя не отнимать до срока от груди.
Семь месяцев ему питаться молоком
Со дня, как расцвели цветы весны кругом.
Когда же осени обильной минут дни,
Сажай дитя в тюрьму, а мать его казни.
И вот в узилище дитя заключено.
Семь дней, смятенное, безмолвствует оно;
Потом опомнится – припомнит боль обид,
Из глубины души застонет, закипит
И шумно прянет вверх, подняв протяжный вой,
И снова вниз и вверх – о стены головой.
В плавильне золото, когда кипит оно,
Не так свирепствует, как пленное вино.
Но пена наконец, как бешеный верблюд,
Взъярилась, вздыбилась и облила сосуд.
Тюремщик, пену снять! Настал заветный срок.
Исчезли муть и мгла – и светел красный сок.
Кипенья больше нет, – недвижность и покой!
Но укрощенное ты бережно закрой.
Вино очищено, и свет играет в нем,
И каждый род его другим горит огнем.
Как йеменский самоцвет, багров один,
Другому пурпур дал пылающий рубин.
Одни – весенних роз дыхание струят,
Другие – мускуса иль амбры аромат.
Итак – сосуд закрыт. Пусть минет Новый год,
Пускай апрель придет и полпути пройдет, —
Тогда в полночный час раскупори сосуд:
Как солнце яркое, струи вина блеснут.
И трус, его вкусив, внезапно станет смел,
Румяным станет тот, кто бледен был как мел.
Кто осушил его, возвеселится тот,
Свой разум оградив от скорби и забот,
И новой радости изведает прилив,
Десятилетние печали заглушив.
И если выдержан годами пьяный сок
И не дерзнул никто отпить хотя б глоток, —
Пир будет царственный. Укрась цветами стол,
Чтоб он жасминами меж роз и лилий цвел.
Преобрази твой дом в сияющий эдем,
Такое зрелище не видано никем.
Парча и золото, ковры, сплетенья трав,
Обилье многих яств – на всякий вкус и нрав.
Ковры цветные здесь, там чанг, а там барбут.
Там ноги стройные влюбленный взор влекут.
Эмиры – первый ряд, и Балъами средь них;
Азаты – ряд второй, средь них – дехкан Салих.
На троне выше всех сидит, возглавив пир,
Сам Хорасана царь, эмиров всех эмир.
И тюрок тысячи вокруг царя стоят,
Как полная луна, сверкает их наряд,
Пурпурный, как вино, румянец на щеках,
И волосы, как хмель, в душистых завитках.
И кравчий за столом красив, приветлив, юн,
Отец его – хакан и мать его – хатун.
Кипучий сок разлит, и царь внезапно встал
И, тюрком поданный, смеясь, берет фиал.
И возглашает царь с улыбкой на устах:
«Тебе во здравье пьем, о Сеистана шах!»

iknigi.net

Где С. Есенин писал свои Персидские мотивы"? Разве он посещал Персию?

Конечно же побывать в Персии поэту не удалось. Да, стихи этого цикла могут навести на мысль, что они были написаны поэтом во время его пребывания в Персии. Действительно, Есенин собирался посетить эту страну. Например, в 1924 - 1925 гг. он сообщал в письмах к Г. Бениславской: "Мне 1000 р. нужно будет на предмет поездки в Персию или Константинополь"; "Сижу в Тифлисе. Дожидаюсь денег ив Баку и поеду в Тегеран. Первая попытка переехать через Таврия не удалась" "Несколько времени поживу в Тегеране, а потом поеду в Батум или Баку". Есенин так объяснял, почему его тянет на Восток: "Поймите и Вы, что я еду учиться. Я хочу проехать даже в Шираз и думаю, проеду обязательно. Там ведь родились все лучшие персидские лирики. И недаром мусульмане говорят: если он не поет, значит, он не из Шушу, если он не пишет, значит, он не из Шираза". Есенин так и не побывал в Персии. В телеграмме, отправленной из Тифлиса в 1925 году, он сообщал: "Персия прогорела"... <img src="//otvet.imgsmail.ru/download/0112648fc905ace76cb9407ea9528d2c_i-436.jpg" > Вообще неоднократные поездки Есенина на Кавказ весьма благотворно отражались на его творчестве, здесь он оказывался хотя бы на время оторванным от нездоровой среды. Улеглась моя былая рана- Пьяный бред не гложет сердце мне. Синими цветами Тегерана Я лечу их нынче в чайхане, - Этими словами и открывается цикл стихов "Персидские мотивы"... Это — тема любви. Любви в широком смысле слова, не только к женщине, но и к России, к жизни, к природе, к Востоку.

Не пустили чё то Есенина в Персию, почему не помню, а писал где то не далеко от Персии, точно тоже не скажу...

В 1924 - 1925 годах на Кавказе Есенин написал цикл лирических стихотворений "Персидские мотивы".

Он побывал в Баку, оттуда и впечаления...

В Персии он вообще не был. И "Шаганэ, ты моя, Шаганэ" вовсе не из Шираза. И не "персиянка", а юная учительница-армянка из Батуми (впоследствии заслуженный учитель Шагандухт Нерсесовна Тальян) , увлечение которой вызвало появление на свет собирательного образа женщины Востока, пленительные строки о ней. "Персидские мотивы" создавались по соседству с Персией, по ассоциации, в традициях восточной лирики, богатой иносказаниями, в эстетической манере персидской поэзии. А его меткие штрихи о мусульманском Востоке - из его поездки в Ташкент.

touch.otvet.mail.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.