Павезе чезаре стихи


rrulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : ЧЕЗАРЕ ПАВЕЗЕ : читать онлайн : читать бесплатно

ЧЕЗАРЕ ПАВЕЗЕ

Чезаре Павезе (1908–1950). — Прозаик, переводчик, автор двух поэтических книг. В течение ряда лет работал в издательстве «Эйнауди», во многом определяя независимую политику издательства при фашизме. В 1935 г. был арестован и приговорен к трем годам ссылки.

Сборником стихотворений «Работа утомляет» (1936) Павезе предвосхитил неореалистическое направление в итальянской поэзии. Глубокий знаток и пропагандист американской литературы, Павезе в своем стремлении приблизить поэзию к действительности ориентировался в большой степени на опыт Уитмена. Современник герметиков, он обратился к форме стихотворения-рассказа, наполнив лиро-эпическое повествование реалистическим и социальным содержанием. Впоследствии Павезе отошел от эксперимента своей первой книги, однако и поздние стихи поэта, опубликованные уже после его смерти, отличаются ощущением реальности и эпической тональностью.

В 1974 г. на русском языке вышел однотомник избранной прозы Павезе. Переводы отдельных стихотворений Павезе печатались в периодических ц-даниях, в сборниках «Из итальянских поэтов», «Итальянская лирика, XX век», «Ярость благородная».

УЛИСС

Перевод М. Алигер


Этот старик одурачен, потому что завел себе сына
слишком поздно. Нет-нет и скрестят они взгляды,
а ведь прежде хватало одной оплеухи. (Выходит старик
и сына, бывало, приводит, и держится за щеку сын
и больше не может поднять на отца глаза.)
Теперь ежедневно старик до ночи сидит у окна
и смотрит в окно на пустынную улицу,
по которой никто не приходит.


Сегодня мальчишка с утра убежал, он только лишь ночью вернется,
придет, улыбаясь чему-то, не скажет, где ел и где пил.
Может быть, у него будут очень тяжелые веки,
п он молча завалится спать.
Башмаки его будут в грязи, хоть утро стоит голубое,
но до этого лили дожди. Целый месяц лили дожди.


Струится прохладно в окно
горький запах листвы. Но старик недвижим в темноте, он не спит по ночам, а хотел
бы заснуть и забыться, как забывался когда-то, вернувшись домой издалека, когда
он ругался и дрался, показывал, как он силен.


Сын, когда он вернется, уже оплеух не получит.
Он становится юношей, мальчик, — что ни день, то открытья,
и ни слова о них никому.


А улица смотрит в окно,
и всю ее видно в окно. Но мальчик по улице бродит
целый день. Нет, он еще женщин не ищет
и уже не играет в песке. Каждый день он приходит домой.
Уходить же из дома у него есть испытанный способ,
чтобы тот, кто остался, поверил навеки,
что не может его удержать.

УТРО

Перевод Евг. Солоновича


В приоткрытом окне — лицо человека
над равниною моря. Легкие пряди
вторят мягкому ритму бескрайнего моря.


Нет решительно воспоминаний на этом лица,
Только тень мимолетная, словно от облака.
Тень влажна и прохладна, подобно песку
в углублении пляжа в сумерках.
Нет решительно воспоминаний. Только шепот —
голос моря, сделавшийся воспоминаньем,


В зыбких сумерках вялый прилив рассвета,
становясь все прозрачнее, освещает лицо.
Каждый день — это чудо, вечное чудо:
всходит солнце, пропитанное солью
и пропахшее живыми плодами моря.


Ни единого воспоминанья на этом лице.
Ни единого слова — печати, которая с прошлым
роднила бы это лицо. Вчера
из недолгого окна оно исчезло,
как растает через мгновенье без грусти,
без единого слова над равниною моря.

КУРИЛЬЩИКИ БУМАГИ

Перевод Евг. Солоновича


Он меня затащил послушать свой оркестр. Он садится в углу
и кларино подносит к губам. Начинается адское нечто.
От безумного ветра снаружи и пощечин дождя
гаснет свет то и дело. В темноте музыканты
знай по памяти жарят, с волненьем борясь,
танцевальный мотивчик. Мой бедный приятель
из угла своего в рукавицах ежовых
держит всех. А когда остальные смолкают,
начинается соло: кларино в сухой тишине
одинокой душою изливается, корчась.


Эти бедные медные трубы частенько страдают от вмятин, —
ведь крестьянские руки на клапаны давят,
и упрямые лбы больше в землю глядят по привычке.
Кровь бедняцкая, ставшая жидкой водицей
от трудов непосильных, хлюпает в нотах,
и приятель с трудом управляет оркестром,
он, чьи руки в борьбе за существованье
огрубели от молота, от фуганка.


Он им старый товарищ, хоть ему только стукнуло тридцать.
Он из послевоенных, из тех, что росли, голодая.
Этот тоже искателем жизни приехал в Турин,
но нашел лишь неправду. Пришлось научиться
без улыбки работать на фабриках. Он научился
мерить собственной лямкою голод других. Попытался
успокоиться было, бродя по ночам, полусонный,
бесконечными улицами, но увидел лишь тысячи ярких
фонарей, освещающих несправедливость:
сиплых женщин, пьянчужек, заблудшие пугала.
Он приехал в Турин зимой, среди грязного дыма
и огней заводских, он знал, что такое работа,
и ее принимал как мужскую нелегкую долю.
Если б каждый вот так же ее принимал,
на земле справедливость была бы. Завел он товарищей.
Он страдал от пространных речей, но с речами пришлось смириться.
И завел он товарищей. В каждом доме товарищи были.
Были целые семьи товарищей. Город
ими был окружен. И мира лицо
ими было покрыто. И столько отчаянья
ощущали в себе эти люди, что впору бы мир победить.


Он играет сегодня сухо. А ведь этих людей
он играть научил — одного за другим. Он не слышит дождя
и мигающих лампочек не замечает.
На суровом лице только боль. Он кусает мундштук.
Я такие же в точности видел глаза,
когда с братом его, что печальней, чем он, лет на десять,
ночи мы коротали при свете неярком.


Брат пытался освоить токарный станок-самоделку.
А приятель мой бедный судьбу поносил,
приковавшую к молоту их и к фуганку,
чтоб непрошеных двух стариков прокормить.
          Неожиданно он
заорал, что судьба непричастна к страданиям мира,
непричастна к тому, что невзвидели света они:
виноват человек. Было хоть бы куда податься,
голодать на свободе, решительно бросить «нет!»
этой жизни, пускающей в ход состраданье,
и любовь, и семью, и клочок земли, чтобы нас по рукам связать.

* * *

«Ты не знаешь холмов…»

Перевод Евг. Солоновича


Ты не знаешь холмов,
где кровь пролилась.
Мы бежали, бросая
имена и оружие.
Мы бежали — и женщина
смотрела нам вслед.
Лишь один передумал
и остановился,
сжав кулак. Он увидел
пустынное небо —
и упал у стены.
Там теперь его имя
и кровавый лоскут.
Не дождется нас женщина
у подножья холмов.

* * *

«И тогда, малодушные…»

Перевод Евг. Солоновича


И тогда, малодушные,
мы, что шепот вечерний любили,
и дома, и тропинки над речкой,
и сомнительный цвет абажуров
в заведеньях особого толка,
и подсахаренную боль,
о которой молчали, —
мы живую нарушили цепь,
вырвав руки из рук,
и умолкли, но сердце
содрогнулось от крови.
Больше не было нежности,
и отчаянья не было
на тропинке над речкой:
пробудившись от рабства,
мы узнали, что мы одиноки,
и причислили к жизни себя.

* * *

«Нагрянет смерть с твоими глазами…»

Перевод М. Алигер


Нагрянет смерть с твоими глазами,
смерть, что плетется за нами следом
с утра до вечера, глаз не смыкая,
глухая, как совести давний укор,
как дурная привычка. С твоими глазами.
Твои глаза — как напрасное слово,
как возглас без звука, безмолвие.
Такими ты видишь их каждое утро,
над одиноким своим отраженьем
склоняясь. О дорогая надежда,
в тот день наконец-то узнаем и мы:
ты — жизнь и ты — пустота.


На каждого смерть по-другому посмотрит.
Моя — на меня — твоими глазами,
и что-то случится, как будто расстался
с дурною привычкой, как будто увидел,
как в зеркале мертвое всплыло лицо,
как будто услышал я сжатые плотно уста.
Безмолвие. Мы погружаемся немо в пучину.

Чезаре Павезе (1908–1950). — Прозаик, переводчик, автор двух поэтических книг. В течение ряда лет работал в издательстве «Эйнауди», во многом определяя независимую политику издательства при фашизме. В 1935 г. был арестован и приговорен к трем годам ссылки.

Сборником стихотворений «Работа утомляет» (1936) Павезе предвосхитил неореалистическое направление в итальянской поэзии. Глубокий знаток и пропагандист американской литературы, Павезе в своем стремлении приблизить поэзию к действительности ориентировался в большой степени на опыт Уитмена. Современник герметиков, он обратился к форме стихотворения-рассказа, наполнив лиро-эпическое повествование реалистическим и социальным содержанием. Впоследствии Павезе отошел от эксперимента своей первой книги, однако и поздние стихи поэта, опубликованные уже после его смерти, отличаются ощущением реальности и эпической тональностью.

В 1974 г. на русском языке вышел однотомник избранной прозы Павезе. Переводы отдельных стихотворений Павезе печатались в периодических ц-даниях, в сборниках «Из итальянских поэтов», «Итальянская лирика, XX век», «Ярость благородная».

УЛИСС

Перевод М. Алигер


Этот старик одурачен, потому что завел себе сына
слишком поздно. Нет-нет и скрестят они взгляды,
а ведь прежде хватало одной оплеухи. (Выходит старик
и сына, бывало, приводит, и держится за щеку сын
и больше не может поднять на отца глаза.)
Теперь ежедневно старик до ночи сидит у окна
и смотрит в окно на пустынную улицу,
по которой никто не приходит.


Сегодня мальчишка с утра убежал, он только лишь ночью вернется,
придет, улыбаясь чему-то, не скажет, где ел и где пил.
Может быть, у него будут очень тяжелые веки,
п он молча завалится спать.
Башмаки его будут в грязи, хоть утро стоит голубое,
но до этого лили дожди. Целый месяц лили дожди.


Струится прохладно в окно
горький запах листвы. Но старик недвижим в темноте, он не спит по ночам, а хотел
бы заснуть и забыться, как забывался когда-то, вернувшись домой издалека, когда
он ругался и дрался, показывал, как он силен.


Сын, когда он вернется, уже оплеух не получит.
Он становится юношей, мальчик, — что ни день, то открытья,
и ни слова о них никому.


А улица смотрит в окно,
и всю ее видно в окно. Но мальчик по улице бродит
целый день. Нет, он еще женщин не ищет
и уже не играет в песке. Каждый день он приходит домой.
Уходить же из дома у него есть испытанный способ,
чтобы тот, кто остался, поверил навеки,
что не может его удержать.

УТРО

Перевод Евг. Солоновича


В приоткрытом окне — лицо человека
над равниною моря. Легкие пряди
вторят мягкому ритму бескрайнего моря.


Нет решительно воспоминаний на этом лица,
Только тень мимолетная, словно от облака.
Тень влажна и прохладна, подобно песку
в углублении пляжа в сумерках.
Нет решительно воспоминаний. Только шепот —
голос моря, сделавшийся воспоминаньем,


В зыбких сумерках вялый прилив рассвета,
становясь все прозрачнее, освещает лицо.
Каждый день — это чудо, вечное чудо:
всходит солнце, пропитанное солью
и пропахшее живыми плодами моря.


Ни единого воспоминанья на этом лице.
Ни единого слова — печати, которая с прошлым
роднила бы это лицо. Вчера
из недолгого окна оно исчезло,
как растает через мгновенье без грусти,
без единого слова над равниною моря.

rulibs.com

rrulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : ЧЕЗАРЕ ПАВЕЗЕ : читать онлайн : читать бесплатно

ЧЕЗАРЕ ПАВЕЗЕ

Чезаре Павезе (1908–1950). — Прозаик, переводчик, автор двух поэтических книг. В течение ряда лет работал в издательстве «Эйнауди», во многом определяя независимую политику издательства при фашизме. В 1935 г. был арестован и приговорен к трем годам ссылки.

Сборником стихотворений «Работа утомляет» (1936) Павезе предвосхитил неореалистическое направление в итальянской поэзии. Глубокий знаток и пропагандист американской литературы, Павезе в своем стремлении приблизить поэзию к действительности ориентировался в большой степени на опыт Уитмена. Современник герметиков, он обратился к форме стихотворения-рассказа, наполнив лиро-эпическое повествование реалистическим и социальным содержанием. Впоследствии Павезе отошел от эксперимента своей первой книги, однако и поздние стихи поэта, опубликованные уже после его смерти, отличаются ощущением реальности и эпической тональностью.

В 1974 г. на русском языке вышел однотомник избранной прозы Павезе. Переводы отдельных стихотворений Павезе печатались в периодических ц-даниях, в сборниках «Из итальянских поэтов», «Итальянская лирика, XX век», «Ярость благородная».

УЛИСС

Перевод М. Алигер


Этот старик одурачен, потому что завел себе сына
слишком поздно. Нет-нет и скрестят они взгляды,
а ведь прежде хватало одной оплеухи. (Выходит старик
и сына, бывало, приводит, и держится за щеку сын
и больше не может поднять на отца глаза.)
Теперь ежедневно старик до ночи сидит у окна
и смотрит в окно на пустынную улицу,
по которой никто не приходит.


Сегодня мальчишка с утра убежал, он только лишь ночью вернется,
придет, улыбаясь чему-то, не скажет, где ел и где пил.
Может быть, у него будут очень тяжелые веки,
п он молча завалится спать.
Башмаки его будут в грязи, хоть утро стоит голубое,
но до этого лили дожди. Целый месяц лили дожди.


Струится прохладно в окно
горький запах листвы. Но старик недвижим в темноте, он не спит по ночам, а хотел
бы заснуть и забыться, как забывался когда-то, вернувшись домой издалека, когда
он ругался и дрался, показывал, как он силен.


Сын, когда он вернется, уже оплеух не получит.
Он становится юношей, мальчик, — что ни день, то открытья,
и ни слова о них никому.


А улица смотрит в окно,
и всю ее видно в окно. Но мальчик по улице бродит
целый день. Нет, он еще женщин не ищет
и уже не играет в песке. Каждый день он приходит домой.
Уходить же из дома у него есть испытанный способ,
чтобы тот, кто остался, поверил навеки,
что не может его удержать.

УТРО

Перевод Евг. Солоновича


В приоткрытом окне — лицо человека
над равниною моря. Легкие пряди
вторят мягкому ритму бескрайнего моря.


Нет решительно воспоминаний на этом лица,
Только тень мимолетная, словно от облака.
Тень влажна и прохладна, подобно песку
в углублении пляжа в сумерках.
Нет решительно воспоминаний. Только шепот —
голос моря, сделавшийся воспоминаньем,


В зыбких сумерках вялый прилив рассвета,
становясь все прозрачнее, освещает лицо.
Каждый день — это чудо, вечное чудо:
всходит солнце, пропитанное солью
и пропахшее живыми плодами моря.


Ни единого воспоминанья на этом лице.
Ни единого слова — печати, которая с прошлым
роднила бы это лицо. Вчера
из недолгого окна оно исчезло,
как растает через мгновенье без грусти,
без единого слова над равниною моря.

КУРИЛЬЩИКИ БУМАГИ

Перевод Евг. Солоновича


Он меня затащил послушать свой оркестр. Он садится в углу
и кларино подносит к губам. Начинается адское нечто.
От безумного ветра снаружи и пощечин дождя
гаснет свет то и дело. В темноте музыканты
знай по памяти жарят, с волненьем борясь,
танцевальный мотивчик. Мой бедный приятель
из угла своего в рукавицах ежовых
держит всех. А когда остальные смолкают,
начинается соло: кларино в сухой тишине
одинокой душою изливается, корчась.


Эти бедные медные трубы частенько страдают от вмятин, —
ведь крестьянские руки на клапаны давят,
и упрямые лбы больше в землю глядят по привычке.
Кровь бедняцкая, ставшая жидкой водицей
от трудов непосильных, хлюпает в нотах,
и приятель с трудом управляет оркестром,
он, чьи руки в борьбе за существованье
огрубели от молота, от фуганка.


Он им старый товарищ, хоть ему только стукнуло тридцать.
Он из послевоенных, из тех, что росли, голодая.
Этот тоже искателем жизни приехал в Турин,
но нашел лишь неправду. Пришлось научиться
без улыбки работать на фабриках. Он научился
мерить собственной лямкою голод других. Попытался
успокоиться было, бродя по ночам, полусонный,
бесконечными улицами, но увидел лишь тысячи ярких
фонарей, освещающих несправедливость:
сиплых женщин, пьянчужек, заблудшие пугала.
Он приехал в Турин зимой, среди грязного дыма
и огней заводских, он знал, что такое работа,
и ее принимал как мужскую нелегкую долю.
Если б каждый вот так же ее принимал,
на земле справедливость была бы. Завел он товарищей.
Он страдал от пространных речей, но с речами пришлось смириться.
И завел он товарищей. В каждом доме товарищи были.
Были целые семьи товарищей. Город
ими был окружен. И мира лицо
ими было покрыто. И столько отчаянья
ощущали в себе эти люди, что впору бы мир победить.


Он играет сегодня сухо. А ведь этих людей
он играть научил — одного за другим. Он не слышит дождя
и мигающих лампочек не замечает.
На суровом лице только боль. Он кусает мундштук.
Я такие же в точности видел глаза,
когда с братом его, что печальней, чем он, лет на десять,
ночи мы коротали при свете неярком.


Брат пытался освоить токарный станок-самоделку.
А приятель мой бедный судьбу поносил,
приковавшую к молоту их и к фуганку,
чтоб непрошеных двух стариков прокормить.
          Неожиданно он
заорал, что судьба непричастна к страданиям мира,
непричастна к тому, что невзвидели света они:
виноват человек. Было хоть бы куда податься,
голодать на свободе, решительно бросить «нет!»
этой жизни, пускающей в ход состраданье,
и любовь, и семью, и клочок земли, чтобы нас по рукам связать.

* * *

«Ты не знаешь холмов…»

Перевод Евг. Солоновича


Ты не знаешь холмов,
где кровь пролилась.
Мы бежали, бросая
имена и оружие.
Мы бежали — и женщина
смотрела нам вслед.
Лишь один передумал
и остановился,
сжав кулак. Он увидел
пустынное небо —
и упал у стены.
Там теперь его имя
и кровавый лоскут.
Не дождется нас женщина
у подножья холмов.

* * *

«И тогда, малодушные…»

Перевод Евг. Солоновича


И тогда, малодушные,
мы, что шепот вечерний любили,
и дома, и тропинки над речкой,
и сомнительный цвет абажуров
в заведеньях особого толка,
и подсахаренную боль,
о которой молчали, —
мы живую нарушили цепь,
вырвав руки из рук,
и умолкли, но сердце
содрогнулось от крови.
Больше не было нежности,
и отчаянья не было
на тропинке над речкой:
пробудившись от рабства,
мы узнали, что мы одиноки,
и причислили к жизни себя.

* * *

«Нагрянет смерть с твоими глазами…»

Перевод М. Алигер


Нагрянет смерть с твоими глазами,
смерть, что плетется за нами следом
с утра до вечера, глаз не смыкая,
глухая, как совести давний укор,
как дурная привычка. С твоими глазами.
Твои глаза — как напрасное слово,
как возглас без звука, безмолвие.
Такими ты видишь их каждое утро,
над одиноким своим отраженьем
склоняясь. О дорогая надежда,
в тот день наконец-то узнаем и мы:
ты — жизнь и ты — пустота.


На каждого смерть по-другому посмотрит.
Моя — на меня — твоими глазами,
и что-то случится, как будто расстался
с дурною привычкой, как будто увидел,
как в зеркале мертвое всплыло лицо,
как будто услышал я сжатые плотно уста.
Безмолвие. Мы погружаемся немо в пучину.

Чезаре Павезе (1908–1950). — Прозаик, переводчик, автор двух поэтических книг. В течение ряда лет работал в издательстве «Эйнауди», во многом определяя независимую политику издательства при фашизме. В 1935 г. был арестован и приговорен к трем годам ссылки.

Сборником стихотворений «Работа утомляет» (1936) Павезе предвосхитил неореалистическое направление в итальянской поэзии. Глубокий знаток и пропагандист американской литературы, Павезе в своем стремлении приблизить поэзию к действительности ориентировался в большой степени на опыт Уитмена. Современник герметиков, он обратился к форме стихотворения-рассказа, наполнив лиро-эпическое повествование реалистическим и социальным содержанием. Впоследствии Павезе отошел от эксперимента своей первой книги, однако и поздние стихи поэта, опубликованные уже после его смерти, отличаются ощущением реальности и эпической тональностью.

В 1974 г. на русском языке вышел однотомник избранной прозы Павезе. Переводы отдельных стихотворений Павезе печатались в периодических ц-даниях, в сборниках «Из итальянских поэтов», «Итальянская лирика, XX век», «Ярость благородная».

УЛИСС

Перевод М. Алигер


Этот старик одурачен, потому что завел себе сына
слишком поздно. Нет-нет и скрестят они взгляды,
а ведь прежде хватало одной оплеухи. (Выходит старик
и сына, бывало, приводит, и держится за щеку сын
и больше не может поднять на отца глаза.)
Теперь ежедневно старик до ночи сидит у окна
и смотрит в окно на пустынную улицу,
по которой никто не приходит.


Сегодня мальчишка с утра убежал, он только лишь ночью вернется,
придет, улыбаясь чему-то, не скажет, где ел и где пил.
Может быть, у него будут очень тяжелые веки,
п он молча завалится спать.
Башмаки его будут в грязи, хоть утро стоит голубое,
но до этого лили дожди. Целый месяц лили дожди.


Струится прохладно в окно
горький запах листвы. Но старик недвижим в темноте, он не спит по ночам, а хотел
бы заснуть и забыться, как забывался когда-то, вернувшись домой издалека, когда
он ругался и дрался, показывал, как он силен.


Сын, когда он вернется, уже оплеух не получит.
Он становится юношей, мальчик, — что ни день, то открытья,
и ни слова о них никому.


А улица смотрит в окно,
и всю ее видно в окно. Но мальчик по улице бродит
целый день. Нет, он еще женщин не ищет
и уже не играет в песке. Каждый день он приходит домой.
Уходить же из дома у него есть испытанный способ,
чтобы тот, кто остался, поверил навеки,
что не может его удержать.

УТРО

Перевод Евг. Солоновича


В приоткрытом окне — лицо человека
над равниною моря. Легкие пряди
вторят мягкому ритму бескрайнего моря.


Нет решительно воспоминаний на этом лица,
Только тень мимолетная, словно от облака.
Тень влажна и прохладна, подобно песку
в углублении пляжа в сумерках.
Нет решительно воспоминаний. Только шепот —
голос моря, сделавшийся воспоминаньем,


В зыбких сумерках вялый прилив рассвета,
становясь все прозрачнее, освещает лицо.
Каждый день — это чудо, вечное чудо:
всходит солнце, пропитанное солью
и пропахшее живыми плодами моря.


Ни единого воспоминанья на этом лице.
Ни единого слова — печати, которая с прошлым
роднила бы это лицо. Вчера
из недолгого окна оно исчезло,
как растает через мгновенье без грусти,
без единого слова над равниною моря.

rulibs.com

Чезаре Павезе. Придет смерть, и у нее будут твои глаза.

Нашла очень красивое стихотворение о глазах. Красивое, начиная с самого названия: «Придет смерть и у нее будут твои глаза».

После текста оригинала на итальянском языке читайте о моих поисках достойных переводов:

Cesare Pavese (Чезаре Павезе)

Verrа la morte e avrа i tuoi occhi

Verrа la morte e avrа i tuoi occhi-
questa morte che ci accompagna
dal mattino alla sera, insonne,
sorda, come un vecchio rimorso
o un vizio assurdo. I tuoi occhi
saranno una vana parola
un grido taciuto, un silenzio.
Cosм li vedi ogni mattina
quando su te sola ti pieghi
nello specchio. O cara speranza,
quel giorno sapremo anche noi
che sei la vita e sei il nulla.

Per tutti la morte ha uno sguardo.
Verrа la morte e avrа i tuoi occhi.
Sarа come smettere un vizio,
come vedere nello specchio
riemergere un viso morto,
come ascoltare un labbro chiuso.
Scenderemo nel gorgo muti.

***

А теперь найденный мной первый перевод, написанный белым стихом. Автор перевода — Михаил Сухотин.

***

Придет смерть, и у нее будут твои глаза.
Эта смерть, что нас сопровождает
неусыпно с утра до ночи, глухая,
как стыд или скверная привычка,
как абсурд . Глаза твои будут –
немой крик, несказанное слово,
тишина.
Так ты видишь их каждое утро,
наклоняясь над своим отраженьем
в зеркале. О, дорогая надежда,
в этот день узнаем и мы:
ты – ничего, и ты – жизнь.

На каждого смерть по-своему смотрит.
Придет смерть, и у нее будут твои глаза.
Это будет как порвать с привычкой,
как увидеть в зеркале все то же,
но только мертвое лицо,
как услышать сомкнувшиеся губы.
Мы сойдем в водоворот немыми.

***

Заговорила об этом с известным блоггером Ольгой Канунниковой, и она специально для моего блога о Глазах написала стихотворный перевод. Вот он:

***

У смерти приходящей глаза будут твои.
Сопровождать меня с утра до ночи неустанно,
Стыдясь как-будто за привычки скверные свои
За тот абсурд, за крик немой…
Как будто говорят, но все так несказанно.

И утро каждое, на отражение в зеркале смотря,
И тлея в предвкушении надежду хрупкую,
Глядим и думаем: «Мы живы! Опасения наши зря!»
Иль вижу смерти тень я жуткую…

И каждого из нас ждет смерть своя.
Мы смотрим на нее, но что же с нами?
И в зеркале мы видим только тень
И слышим мы сомкнувшиеся зубы,
И покидая нашей жизни день
В водоворот летим мы быстро, стиснув зубы.

***

Пока Ольга писала перевод, я нашла в сети перевод Маргариты Алигер, публикую и его тоже:

* * *

Нагрянет смерть с твоими глазами,
смерть, что плетется за нами следом
с утра до вечера, глаз не смыкая,
глухая, как совести давний укор,
как дурная привычка. С твоими глазами.
Твои глаза – как напрасное слово,
как возглас без звука, безмолвие.
Такими ты видишь их каждое утро,
над одиноким своим отраженьем
склоняясь. О дорогая надежда,
в тот день наконец-то узнаем и мы:
ты – жизнь и ты – пустота.
На каждого смерть по-другому посмотрит.
Моя – на меня – твоими глазами,
и что-то случится,  как будто расстался
с дурною привычкой, как будто увидел,
как в зеркале мертвое всплыло лицо,
как будто услышал я сжатые плотно уста.
Безмолвие. Мы погружаемся немо в пучину.

***

Ну и под конец, стихотворение Иосифа Бродского. Это не перевод, просто цитата Чезаре Павезе использована как эпиграф:

Иосиф Бродский. Натюрморт

Verra la morte e avra i tuoi occhi.
C. Pavese

«Придет смерть, и у нее
будут твои глаза»
Ч.Павезе

Вещи и люди нас
Окружают, и те,
И эти терзают глаз.
Лучше жить в темноте.

Кровь моя холодна.
Холод ее лютей
реки, промерзшей до дна.
Я не люблю людей.

Что-то в их лицах есть,
что противно уму.
Что выражает лесть
Неизвестно кому.

Вещи приятней. В них
нет ни зла, ни добра
внешне, а если вник
в них — и внутри нутра.

Преподнося сюрприз
суммой своих углов,
вещь выпадает из
миропорядка слов.

Вещь не стоит. И не
движется. Это — бред.
Вещь есть пространство, вне
Коего вещи нет.

Вещь можно грохнуть, сжечь,
Распотрошить, сломать.
Бросить. При этом вещь
не крикнет: «Такая мать!»

Дерево. Тень. Земля
под деревом для корней.
Корявые вензеля.
Глина. Гряда камней.

Корни. Их переплет.
Камень, чей личный груз
Освобождает от
данной системы уз.

Он неподвижен.Ни
сдвинуть, ни унести.
Тень. Человек в тени,
Словно рыба в сети.

Вещь, коричневый цвет
вещи. Чей контур стерт.
Сумерки. Больше нет
ничего. Натюрморт.

В последнее время я
сплю среди бела дня.
Видимо, смерть моя
испытывает меня.

Смерть придет и найдет
тело, чья гладь — визит
смерти, точно приход
женщины, отразит.

Это абсурд, вранье:
череп, скелет, коса.
«Смерть придет — у нее
Будут твои глаза.»

Мать говорит Христу:
- Ты мой сын или мой
Бог? Ты прибит к кресту.
Как я пойду домой?

Как ступлю на порог,
Не поняв, не решив:
Ты мой сын или Бог?
То есть, мертв или жив?-

Он говорит в ответ:
- Мертвый или живой,
разницы,жено, нет.
Сын или Бог — я твой.

***

Надеюсь, вам понравилась подборка? Может, вам известны тоже какие-то варианты?

Читайте другие стихи о глазах: самая полная подборка

Related posts:

gllaza.ru

Verrà la morte e avrà i tuoi occhi — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Verrà la morte e avrà i tuoi occhi (итал. Придет смерть и у неё будут твои глаза) — цикл стихов Чезаре Павезе[1], а также одноимённое стихотворение цикла, считающееся наиболее известным стихотворением Павезе[2].

Cesare Pavese

Verrà la morte e avrà i tuoi occhi questa morte che ci accompagna dal mattino alla sera, insonne, sorda, come un vecchio rimorso o un vizio assurdo. I tuoi occhi saranno una vana parola, un grido taciuto, un silenzio. Cosí li vedi ogni mattina quando su te sola ti pieghi nello specchio. O cara speranza, quel giorno sapremo anche noi che sei la vita e sei il nulla. Per tutti la morte ha uno sguardo. Verrà la morte e avrà i tuoi occhi. Sarà come smettere un vizio, come vedere nello specchio riemergere un viso morto, come ascoltare un labbro chiuso. Scenderemo nel gorgo muti. 

22 marzo '50

Цикл был написан в Турине, между 11 марта и 10 апреля 1950 года, под влиянием расставания с актрисой Костанс Доулинг (англ.), приведшего к самоубийству поэта. Состоит из десяти стихотворений: двух на английском языке (To C. from C., Last blues, to be read some day) и восьми на итальянском, четыре из которых имеют английские названия. Наиболее известное стихотворение цикла, давшее ему название, было написано 22 марта.

Цикл опубликован посмертно (1951), в составе сборника, в который также вошли написанный в 1945—1946 цикл La terra e la morte и ряд стихотворений 1947 года, ранее опубликованных в журнале Le Tre Venezie.

Стихотворение Verrà la morte e avrà i tuoi occhi было переведено на русский язык Маргаритой Алигер[3], «Нагрянет смерть с твоими глазами…», и Александром Этерманом «Смерть придет, и у нее твои глаза…»[4]. Первая строка стихотворения была переведена как «Смерть придет, и у смерти глаза твои» Георгием Брейтбурдом. Иосиф Бродский передал её как «Придет смерть, и у нее будут твои глаза» в эпиграфе к стихотворению «Натюрморт» и переработал её как «Смерть придет, у нее будут твои глаза» в самом стихотворении.

Verrà la morte e avrà i tuoi occhi оказало влияние на творчество поэтов второй половины двадцатого века, таких как Иосиф Бродский, Роберт Крили[5] и Висенте Алейсандре[6]. Более того, Карло Дери переработал Verrà la morte e avrà i tuoi occhi для голоса и фортепиано (1985; первое исполнение — 1985, Флоренция), a ещё одно стихотворение цикла, In the morning you always come back было использовано Луиджи Ноно в опере «Под жарким солнцем любви»[7].

На текст стихотворения Verrà la morte e avrà i tuoi occhi были написаны песни Лео Ферре[8], The Bloody Beetroots[9].

ru.wikipedia.org

Чезаре Павезе. Придет смерть, и у нее будут твои глаза. Нашла очень красивое стихотворение о глазах. Красивое, начиная с самого названия: «Придет...

Чезаре Павезе. Придет смерть, и у нее будут твои глаза.

Нашла очень красивое стихотворение о глазах. Красивое, начиная с самого названия: «Придет смерть и у нее будут твои глаза».

После текста оригинала на итальянском языке читайте о моих поисках достойных переводов:

Cesare Pavese (Чезаре Павезе)

Verrа la morte e avrа i tuoi occhi

Verrа la morte e avrа i tuoi occhi-
questa morte che ci accompagna
dal mattino alla sera, insonne,
sorda, come un vecchio rimorso
o un vizio assurdo. I tuoi occhi
saranno una vana parola
un grido taciuto, un silenzio.
Cosм li vedi ogni mattina
quando su te sola ti pieghi
nello specchio. O cara speranza,
quel giorno sapremo anche noi
che sei la vita e sei il nulla.

Per tutti la morte ha uno sguardo.
Verrа la morte e avrа i tuoi occhi.
Sarа come smettere un vizio,
come vedere nello specchio
riemergere un viso morto,
come ascoltare un labbro chiuso.
Scenderemo nel gorgo muti.

***

А теперь найденный мной первый перевод, написанный белым стихом. Автор перевода — Михаил Сухотин.

***

Придет смерть, и у нее будут твои глаза.
Эта смерть, что нас сопровождает
неусыпно с утра до ночи, глухая,
как стыд или скверная привычка,
как абсурд. Глаза твои будут —
немой крик, несказанное слово,
тишина.
Так ты видишь их каждое утро,
наклоняясь над своим отраженьем
в зеркале. О, дорогая надежда,
в этот день узнаем и мы:
ты — ничего, и ты — жизнь.

На каждого смерть по-своему смотрит.
Придет смерть, и у нее будут твои глаза.
Это будет как порвать с привычкой,
как увидеть в зеркале все то же,
но только мертвое лицо,
как услышать сомкнувшиеся губы.
Мы сойдем в водоворот немыми.

***

Заговорила об этом с известным блоггером Ольгой Канунниковой, и она специально для моего блога о Глазах написала стихотворный перевод. Вот он:

***

У смерти приходящей глаза будут твои.
Сопровождать меня с утра до ночи неустанно,
Стыдясь как-будто за привычки скверные свои
За тот абсурд, за крик немой…
Как будто говорят, но все так несказанно.

И утро каждое, на отражение в зеркале смотря,
И тлея в предвкушении надежду хрупкую,
Глядим и думаем: «Мы живы! Опасения наши зря!»
Иль вижу смерти тень я жуткую…

И каждого из нас ждет смерть своя.
Мы смотрим на нее, но что же с нами?
И в зеркале мы видим только тень
И слышим мы сомкнувшиеся зубы,
И покидая нашей жизни день
В водоворот летим мы быстро, стиснув зубы.

***

Пока Ольга писала перевод, я нашла в сети перевод Маргариты Алигер, публикую и его тоже:

* * *

Нагрянет смерть с твоими глазами,
смерть, что плетется за нами следом
с утра до вечера, глаз не смыкая,
глухая, как совести давний укор,
как дурная привычка. С твоими глазами.
Твои глаза — как напрасное слово,
как возглас без звука, безмолвие.
Такими ты видишь их каждое утро,
над одиноким своим отраженьем
склоняясь. О дорогая надежда,
в тот день наконец-то узнаем и мы:
ты — жизнь и ты — пустота.
На каждого смерть по-другому посмотрит.
Моя — на меня — твоими глазами,
и что-то случится, как будто расстался
с дурною привычкой, как будто увидел,
как в зеркале мертвое всплыло лицо,
как будто услышал я сжатые плотно уста.
Безмолвие. Мы погружаемся немо в пучину.

***

Ну и под конец, стихотворение Иосифа Бродского. Это не перевод, просто цитата Чезаре Павезе использована как эпиграф:

Иосиф Бродский. Натюрморт

Verra la morte e avra i tuoi occhi.
C. Pavese

«Придет смерть, и у нее
будут твои глаза»
Ч.Павезе

Вещи и люди нас
Окружают, и те,
И эти терзают глаз.
Лучше жить в темноте.

Кровь моя холодна.
Холод ее лютей
реки, промерзшей до дна.
Я не люблю людей.

Что-то в их лицах есть,
что противно уму.
Что выражает лесть
Неизвестно кому.

Вещи приятней. В них
нет ни зла, ни добра
внешне, а если вник
в них — и внутри нутра.

Преподнося сюрприз
суммой своих углов,
вещь выпадает из миропорядка слов.

Вещь не стоит. И не движется. Это — бред.
Вещь есть пространство, вне
Коего вещи нет.

Вещь можно грохнуть, сжечь,
Распотрошить, сломать.
Бросить. При этом вещь
не крикнет: «Такая мать!»

Дерево. Тень. Земля
под деревом для корней.
Корявые вензеля.
Глина. Гряда камней.

Корни. Их переплет.
Камень, чей личный груз
Освобождает от данной системы уз.

Он неподвижен. Ни сдвинуть, ни унести.
Тень. Человек в тени,
Словно рыба в сети.

Вещь, коричневый цвет
вещи. Чей контур стерт.
Сумерки. Больше нет
ничего. Натюрморт.

В последнее время я сплю среди бела дня.
Видимо, смерть моя
испытывает меня.

Смерть придет и найдет
тело, чья гладь — визит
смерти, точно приход
женщины, отразит.

Это абсурд, вранье:
череп, скелет, коса.
«Смерть придет — у нее
Будут твои глаза.»

Мать говорит Христу:
— Ты мой сын или мой
Бог? Ты прибит к кресту.
Как я пойду домой?

Как ступлю на порог,
Не поняв, не решив:
Ты мой сын или Бог?
То есть, мертв или жив?-

Он говорит в ответ:
— Мертвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или Бог — я твой.

www.inpearls.ru

rrulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : ЧЕЗАРЕ ПАВЕЗЕ : читать онлайн : читать бесплатно

ЧЕЗАРЕ ПАВЕЗЕ

Чезаре Павезе (1908–1950). — Прозаик, переводчик, автор двух поэтических книг. В течение ряда лет работал в издательстве «Эйнауди», во многом определяя независимую политику издательства при фашизме. В 1935 г. был арестован и приговорен к трем годам ссылки.

Сборником стихотворений «Работа утомляет» (1936) Павезе предвосхитил неореалистическое направление в итальянской поэзии. Глубокий знаток и пропагандист американской литературы, Павезе в своем стремлении приблизить поэзию к действительности ориентировался в большой степени на опыт Уитмена. Современник герметиков, он обратился к форме стихотворения-рассказа, наполнив лиро-эпическое повествование реалистическим и социальным содержанием. Впоследствии Павезе отошел от эксперимента своей первой книги, однако и поздние стихи поэта, опубликованные уже после его смерти, отличаются ощущением реальности и эпической тональностью.

В 1974 г. на русском языке вышел однотомник избранной прозы Павезе. Переводы отдельных стихотворений Павезе печатались в периодических ц-даниях, в сборниках «Из итальянских поэтов», «Итальянская лирика, XX век», «Ярость благородная».

УЛИСС

Перевод М. Алигер


Этот старик одурачен, потому что завел себе сына
слишком поздно. Нет-нет и скрестят они взгляды,
а ведь прежде хватало одной оплеухи. (Выходит старик
и сына, бывало, приводит, и держится за щеку сын
и больше не может поднять на отца глаза.)
Теперь ежедневно старик до ночи сидит у окна
и смотрит в окно на пустынную улицу,
по которой никто не приходит.


Сегодня мальчишка с утра убежал, он только лишь ночью вернется,
придет, улыбаясь чему-то, не скажет, где ел и где пил.
Может быть, у него будут очень тяжелые веки,
п он молча завалится спать.
Башмаки его будут в грязи, хоть утро стоит голубое,
но до этого лили дожди. Целый месяц лили дожди.


Струится прохладно в окно
горький запах листвы. Но старик недвижим в темноте, он не спит по ночам, а хотел
бы заснуть и забыться, как забывался когда-то, вернувшись домой издалека, когда
он ругался и дрался, показывал, как он силен.


Сын, когда он вернется, уже оплеух не получит.
Он становится юношей, мальчик, — что ни день, то открытья,
и ни слова о них никому.


А улица смотрит в окно,
и всю ее видно в окно. Но мальчик по улице бродит
целый день. Нет, он еще женщин не ищет
и уже не играет в песке. Каждый день он приходит домой.
Уходить же из дома у него есть испытанный способ,
чтобы тот, кто остался, поверил навеки,
что не может его удержать.

УТРО

Перевод Евг. Солоновича


В приоткрытом окне — лицо человека
над равниною моря. Легкие пряди
вторят мягкому ритму бескрайнего моря.


Нет решительно воспоминаний на этом лица,
Только тень мимолетная, словно от облака.
Тень влажна и прохладна, подобно песку
в углублении пляжа в сумерках.
Нет решительно воспоминаний. Только шепот —
голос моря, сделавшийся воспоминаньем,


В зыбких сумерках вялый прилив рассвета,
становясь все прозрачнее, освещает лицо.
Каждый день — это чудо, вечное чудо:
всходит солнце, пропитанное солью
и пропахшее живыми плодами моря.


Ни единого воспоминанья на этом лице.
Ни единого слова — печати, которая с прошлым
роднила бы это лицо. Вчера
из недолгого окна оно исчезло,
как растает через мгновенье без грусти,
без единого слова над равниною моря.

КУРИЛЬЩИКИ БУМАГИ

Перевод Евг. Солоновича


Он меня затащил послушать свой оркестр. Он садится в углу
и кларино подносит к губам. Начинается адское нечто.
От безумного ветра снаружи и пощечин дождя
гаснет свет то и дело. В темноте музыканты
знай по памяти жарят, с волненьем борясь,
танцевальный мотивчик. Мой бедный приятель
из угла своего в рукавицах ежовых
держит всех. А когда остальные смолкают,
начинается соло: кларино в сухой тишине
одинокой душою изливается, корчась.


Эти бедные медные трубы частенько страдают от вмятин, —
ведь крестьянские руки на клапаны давят,
и упрямые лбы больше в землю глядят по привычке.
Кровь бедняцкая, ставшая жидкой водицей
от трудов непосильных, хлюпает в нотах,
и приятель с трудом управляет оркестром,
он, чьи руки в борьбе за существованье
огрубели от молота, от фуганка.


Он им старый товарищ, хоть ему только стукнуло тридцать.
Он из послевоенных, из тех, что росли, голодая.
Этот тоже искателем жизни приехал в Турин,
но нашел лишь неправду. Пришлось научиться
без улыбки работать на фабриках. Он научился
мерить собственной лямкою голод других. Попытался
успокоиться было, бродя по ночам, полусонный,
бесконечными улицами, но увидел лишь тысячи ярких
фонарей, освещающих несправедливость:
сиплых женщин, пьянчужек, заблудшие пугала.
Он приехал в Турин зимой, среди грязного дыма
и огней заводских, он знал, что такое работа,
и ее принимал как мужскую нелегкую долю.
Если б каждый вот так же ее принимал,
на земле справедливость была бы. Завел он товарищей.
Он страдал от пространных речей, но с речами пришлось смириться.
И завел он товарищей. В каждом доме товарищи были.
Были целые семьи товарищей. Город
ими был окружен. И мира лицо
ими было покрыто. И столько отчаянья
ощущали в себе эти люди, что впору бы мир победить.


Он играет сегодня сухо. А ведь этих людей
он играть научил — одного за другим. Он не слышит дождя
и мигающих лампочек не замечает.
На суровом лице только боль. Он кусает мундштук.
Я такие же в точности видел глаза,
когда с братом его, что печальней, чем он, лет на десять,
ночи мы коротали при свете неярком.


Брат пытался освоить токарный станок-самоделку.
А приятель мой бедный судьбу поносил,
приковавшую к молоту их и к фуганку,
чтоб непрошеных двух стариков прокормить.
          Неожиданно он
заорал, что судьба непричастна к страданиям мира,
непричастна к тому, что невзвидели света они:
виноват человек. Было хоть бы куда податься,
голодать на свободе, решительно бросить «нет!»
этой жизни, пускающей в ход состраданье,
и любовь, и семью, и клочок земли, чтобы нас по рукам связать.

* * *

«Ты не знаешь холмов…»

Перевод Евг. Солоновича


Ты не знаешь холмов,
где кровь пролилась.
Мы бежали, бросая
имена и оружие.
Мы бежали — и женщина
смотрела нам вслед.
Лишь один передумал
и остановился,
сжав кулак. Он увидел
пустынное небо —
и упал у стены.
Там теперь его имя
и кровавый лоскут.
Не дождется нас женщина
у подножья холмов.

* * *

«И тогда, малодушные…»

Перевод Евг. Солоновича


И тогда, малодушные,
мы, что шепот вечерний любили,
и дома, и тропинки над речкой,
и сомнительный цвет абажуров
в заведеньях особого толка,
и подсахаренную боль,
о которой молчали, —
мы живую нарушили цепь,
вырвав руки из рук,
и умолкли, но сердце
содрогнулось от крови.
Больше не было нежности,
и отчаянья не было
на тропинке над речкой:
пробудившись от рабства,
мы узнали, что мы одиноки,
и причислили к жизни себя.

* * *

«Нагрянет смерть с твоими глазами…»

Перевод М. Алигер


Нагрянет смерть с твоими глазами,
смерть, что плетется за нами следом
с утра до вечера, глаз не смыкая,
глухая, как совести давний укор,
как дурная привычка. С твоими глазами.
Твои глаза — как напрасное слово,
как возглас без звука, безмолвие.
Такими ты видишь их каждое утро,
над одиноким своим отраженьем
склоняясь. О дорогая надежда,
в тот день наконец-то узнаем и мы:
ты — жизнь и ты — пустота.


На каждого смерть по-другому посмотрит.
Моя — на меня — твоими глазами,
и что-то случится, как будто расстался
с дурною привычкой, как будто увидел,
как в зеркале мертвое всплыло лицо,
как будто услышал я сжатые плотно уста.
Безмолвие. Мы погружаемся немо в пучину.

Чезаре Павезе (1908–1950). — Прозаик, переводчик, автор двух поэтических книг. В течение ряда лет работал в издательстве «Эйнауди», во многом определяя независимую политику издательства при фашизме. В 1935 г. был арестован и приговорен к трем годам ссылки.

Сборником стихотворений «Работа утомляет» (1936) Павезе предвосхитил неореалистическое направление в итальянской поэзии. Глубокий знаток и пропагандист американской литературы, Павезе в своем стремлении приблизить поэзию к действительности ориентировался в большой степени на опыт Уитмена. Современник герметиков, он обратился к форме стихотворения-рассказа, наполнив лиро-эпическое повествование реалистическим и социальным содержанием. Впоследствии Павезе отошел от эксперимента своей первой книги, однако и поздние стихи поэта, опубликованные уже после его смерти, отличаются ощущением реальности и эпической тональностью.

В 1974 г. на русском языке вышел однотомник избранной прозы Павезе. Переводы отдельных стихотворений Павезе печатались в периодических ц-даниях, в сборниках «Из итальянских поэтов», «Итальянская лирика, XX век», «Ярость благородная».

УЛИСС

Перевод М. Алигер


Этот старик одурачен, потому что завел себе сына
слишком поздно. Нет-нет и скрестят они взгляды,
а ведь прежде хватало одной оплеухи. (Выходит старик
и сына, бывало, приводит, и держится за щеку сын
и больше не может поднять на отца глаза.)
Теперь ежедневно старик до ночи сидит у окна
и смотрит в окно на пустынную улицу,
по которой никто не приходит.


Сегодня мальчишка с утра убежал, он только лишь ночью вернется,
придет, улыбаясь чему-то, не скажет, где ел и где пил.
Может быть, у него будут очень тяжелые веки,
п он молча завалится спать.
Башмаки его будут в грязи, хоть утро стоит голубое,
но до этого лили дожди. Целый месяц лили дожди.


Струится прохладно в окно
горький запах листвы. Но старик недвижим в темноте, он не спит по ночам, а хотел
бы заснуть и забыться, как забывался когда-то, вернувшись домой издалека, когда
он ругался и дрался, показывал, как он силен.


Сын, когда он вернется, уже оплеух не получит.
Он становится юношей, мальчик, — что ни день, то открытья,
и ни слова о них никому.


А улица смотрит в окно,
и всю ее видно в окно. Но мальчик по улице бродит
целый день. Нет, он еще женщин не ищет
и уже не играет в песке. Каждый день он приходит домой.
Уходить же из дома у него есть испытанный способ,
чтобы тот, кто остался, поверил навеки,
что не может его удержать.

УТРО

Перевод Евг. Солоновича


В приоткрытом окне — лицо человека
над равниною моря. Легкие пряди
вторят мягкому ритму бескрайнего моря.


Нет решительно воспоминаний на этом лица,
Только тень мимолетная, словно от облака.
Тень влажна и прохладна, подобно песку
в углублении пляжа в сумерках.
Нет решительно воспоминаний. Только шепот —
голос моря, сделавшийся воспоминаньем,


В зыбких сумерках вялый прилив рассвета,
становясь все прозрачнее, освещает лицо.
Каждый день — это чудо, вечное чудо:
всходит солнце, пропитанное солью
и пропахшее живыми плодами моря.


Ни единого воспоминанья на этом лице.
Ни единого слова — печати, которая с прошлым
роднила бы это лицо. Вчера
из недолгого окна оно исчезло,
как растает через мгновенье без грусти,
без единого слова над равниною моря.

rulibs.com

Чезаре Павезе - Избранное читать онлайн

Чезаре Павезе

«Годен к перу», — не раз писал о самом себе Чезаре Павезе в своих не предназначенных для печати и выпущенных посмертно «Дневниках». Эти слова не просто свидетельство веры в свое призвание, не просто жизнь, отданная литературе. Павезе вкладывал в них еще и другой, горький смысл, он хотел ими подчеркнуть свою «непригодность» к жизни, то, что он сам в «Дневниках» называл «абсурдным пороком», свой страх перед одиночеством, давнее намерение покончить с собой, которое он осуществил вскоре после выхода в свет лучшей своей повести «Луна и костры».

«У меня нет биографии, — говорил о себе Павезе. — После меня останется лишь несколько книг, в которых обо мне сказано все или почти все»[1]. Думается, в этом он был прав, хотя книги его далеки от пресловутой «исповедальной прозы».

Чезаре Павезе родился 9 сентября 1908 года на севере Италии, в Пьемонте, в небольшом поселке Сан-Стефано Бельбо, расположенном в предгорьях Альп, неподалеку от Турина. Отец Павезе, мелкий судебный чиновник, умер вскоре после переезда семьи в Турин. Мать, женщина сурового нрава, всегда была Павезе чужой. В семье он был близок лишь с сестрой Марией и сохранил эту близость на протяжении всей своей жизни.

Детство Павезе было разделено между зимой в Турине и летом, когда его привозили в Сан-Стефано Бельбо, где у семьи сохранился собственный домик. И тогда он снова бродил по родным холмам, подолгу простаивал на мосту через Бельбо, вдыхал запахи трав и виноградников, добирался пешком до Канелли, откуда уходили поезда и которое казалось ему окном, распахнутым в мир и в жизнь. Здесь, в Сан-Стефано, он часами просиживал в мастерской плотника Скальоне, сын которого, Пиноло, стал на всю жизнь другом писателя — мы узнаем его черты в образе Нуто из повести «Луна и костры». Павезе вспоминает об этой дружбе в своей последней повести, желая объяснить, что значила для него деревня, из которой он хотел уехать и потом вернуться обратно, повидав мир, чтобы в родном краю открыть все «во второй раз». Эту мысль о возврате не раз настойчиво повторяет Павезе. В письме школьному инспектору из Сан-Стефано Николе Энрикенсу Павезе говорит: «Все мы учили в школе, что Альфьери открыл себя и Италию, бродя по миру. Вы даже не представляете себе, какую глубину обнаруживаешь в наших и греческих классиках, когда возвращаешься к ним из американского, или немецкого, или русского XX века; то же можно сказать и о семье и о родине. Я люблю Сан-Стефано до безумия, но потому, что вернулся очень издалека»[2].

Глубокая связь с деревней — в ее противопоставленности городу и в то же время в неразрывности с ним — таков основной мотив всего творчества Павезе, нашедший свое художественное воплощение в напряженно фокусированной символике его романов и стихов. Нет сомнения, у истоков того, что в книгах Павезе некоторые критики называют «мифом», можно обнаружить крестьянские легенды его родных мест.

Чезаре Павезе рос необщительным, замкнутым ребенком, учился неважно. Лишь в лицее «Массимо Д’Азельо» у Павезе появились настоящие друзья. Там он встретил учителя, оказавшего на него большое, быть может во многом решающее, влияние. То был Аугусто Монти, писатель и филолог, человек высокой культуры, убежденный антифашист, друг Антонио Грамши и Пьеро Гобетти. Он воспитывал в своих учениках любовь к свободе, ненависть к фашизму, самостоятельность мышления, твердость жизненных принципов, непримиримость к поверхностным суждениям, к верхоглядству. Аугусто Монти начинал занятия чтением текстов Данте, Боккаччо, Макиавелли, Аристо, Альфьери, Мандзони, а затем с увлечением комментировал их, сближая великую литературу прошлого с событиями современности. Монти учил видеть разницу между литературой и псевдолитературой, говорил о гражданственности искусства. Примечательно, что большинство учеников Монти сделались борцами против фашизма, среди них был и Джанкарло Пайетта — ныне один из руководителей партии коммунистов Италии, прямо со школьной скамьи начавший свой долгий путь по ссылкам и тюрьмам.

В юном Павезе Монти более всего ценил самостоятельность и своеобразие суждений. Павезе посылал учителю первые экземпляры каждой своей вышедшей книги, ждал его оценки, хотя нередко жестоко спорил с ним.

В годы учебы в лицее, а потом в университете Павезе постепенно открывал для себя Турин, прежде казавшийся ему лишь хаотичным морем огней, раскинувшимся у подножия холма. Город раскрывал перед ним свои тайны во время долгих ночных прогулок, бесед с друзьями и встреч с женщинами в маленьких кафе, за бутылкой густого и терпкого бароло. Бродяги, пьяницы, проститутки, актрисы маленьких варьете — вот привычный круг его ночных собеседников в студенческие годы. Но Павезе открывал для себя и другой Турин — Турин рабочих, Турин коммунистов, ставший крепостью антифашизма.

В одном из ранних своих стихотворений, вошедшем в первый поэтический сборник «Работа утомляет», Павезе так описывает Турин тех лет: «Ночь пришла, погасила огни, в сон врывался лишь ветер. Завтра снова мальчишки станут бродить по холмам, и никто не припомнит стрельбы. Ночью тюрьмы полны молчаливых рабочих. Кое-кто уже мертв, и на улицах пятна их крови»[3]. В этих стихах речь шла о карательной экспедиции сквадристов — боевых фашистских отрядов — во главе с Брандимарте. В ту ночь в Турине фашисты жгли, бесчинствовали, убивали.

Университет еще больше сблизил Павезе с активными борцами против фашизма, людьми высокой твердости и требовательности. Среди них был Леоне Гинзбург, расстрелянный фашистами в 1944 году (он много сделал для перевода и издания в Италии произведений русских писателей), Франко Антоничелли, в годы Сопротивления ставший главой Комитета национального освобождения, Массимо Мила, Норберто Боббио, Карло Леви и другие. Эти связи определили резко отрицательное отношение Павезе не только к насаждавшейся фашистами псевдокультуре, но и к «герметическому» искусству, в котором он видел трусливую попытку укрыться от действительности. Павезе шел прямо противоположным путем, уже в первой книге его стихов ясно прозвучали мотивы социального протеста.

В 1930 году Павезе кончает университет, защитив дипломную работу «Об истолковании поэзии Уолта Уитмена». Еще в университете Павезе перевел одну из самых любимых своих книг — «Моби Дик» Мелвилла. Интерес к американской литературе сохраняется у него на долгие годы. Он переводит Синклера Льюиса, Шервуда Андерсена, Джона Дос Пассоса, Гертруду Стайн, Джона Стейнбека, Уильяма Фолкнера и других; пишет эссе, статьи, предисловия к изданиям американских авторов, вышедшие позднее отдельной книгой под названием «Американская литература и другие очерки» (1951).


libking.ru

"Смерть придет, и у нее твои глаза" (Чезаре Павезе)

                                                                       ЧЕЗАРЕ ПАВЕЗЕ

                                                                     (1908 – 1950)

Че́заре Паве́зе (итал. Cesare Pavese, 9 сентября 1908, Санто Стефано Бельбо, Пьемонт — 26 августа 1950, Турин) — итальянский писатель и переводчик. Изучал английскую литературу в Туринском университете, защитил диплом по творчеству Уитмена. Переводил Дефо, Диккенса, Мелвилла, Джойса, Ш. Андерсона, Г. Стайн, Фолкнера, Дос Пассоса, публиковал статьи об американской литературе.


В 1932 году под давлением семьи вступил в фашистскую партию, при этом вёл антифашистскую работу. В 1935 был арестован, исключён из партии, на восемь месяцев сослан в Калабрию. В годы войны был призван в армию, из-за тяжёлой астмы провёл полгода в лазарете, его комиссовали.
После войны вступил в коммунистическую партию, сотрудничал с газетой «Унита». Жил в Риме, Милане, Турине, работал в издательстве «Эйнауди». В 1949 году выходит его повесть «Прекрасное лето», в 1950 году - лучший из его романов «Луна и костры», в мае того же года получивший престижную Национальную Премию Стрега. (Есть отличная, очень мною любимая книга прозы Чезаре Павезе, изданная в Москве издательством «Прогресс» в 1974 году в серии «Мастера современной прозы». Особенно рекомендую две выше названные вещи). После публикации романа к писателю приходит всеобщая известность. Однако, не желая преодолеть свой «абсурдный порок», с тем упорством, о котором Павезе писал в своих дневниках (следует сказать, что мысли о смерти встречаются и в его повестях), вскоре после расставания с голливудской актрисой Констанс Доулинг (Constance Dowling), нестандартно красивой и знаменитой многочисленными романами — как в Америке, так и в Италии, писатель уходит из жизни. Он покончил с собой 26 августа 1950 года в номере туринской гостиницы «Рома», приняв чрезмерную дозу снотворного и оставив записку: «Прощаю всех и прошу всех простить меня. Не судачьте обо мне слишком». Главная тема Павезе — человеческое одиночество, ощущение собственной несостоятельности, нереальности жизни. Большой популярностью в Италии и во всём мире пользуются его дневники «Ремесло жить» (опубл.1952). Также посмертно опубликован его ставший знаменитым сборник стихотворений Verrà la morte ed avrà i tuoi occhi/ Придет смерть, и у нее будут твои глаза (1951 год).

На русский переведено всего несколько стихотворений Павезе. Недавно заново открыл для себя потрясающе прекрасное стихотворение «Улисс» в переводе Маргариты Алигер.

                                                                Улисс


Этот старик одурачен, потому что завел себе сына

слишком поздно. Нет-нет и скрестят они взгляды,

а ведь прежде хватало одной оплеухи. (Выходит старик

и сына, бывало, приводит, и держится за щеку сын

и больше не может поднять на отца глаза.)

Теперь ежедневно старик до ночи сидит у окна

и смотрит в окно на пустынную улицу,

по которой никто не приходит.

Сегодня мальчишка с утра убежал, он только лишь ночью вернется,

придет, улыбаясь чему-то, не скажет, где ел и где пил.

Может быть, у него будут очень тяжелые веки,

п он молча завалится спать.

Башмаки его будут в грязи, хоть утро стоит голубое,

но до этого лили дожди. Целый месяц лили дожди.

Струится прохладно в окно

горький запах листвы. Но старик недвижим в темноте, он не спит по ночам, а хотел бы

заснуть и забыться, как забывался когда-то, вернувшись домой издалека, когда

он ругался и дрался, показывал, как он силен.

Сын, когда он вернется, уже оплеух не получит.

Он становится юношей, мальчик, — что ни день, то открытья,

и ни слова о них никому.

А улица смотрит в окно,

и всю ее видно в окно. Но мальчик по улице бродит

целый день. Нет, он еще женщин не ищет

и уже не играет в песке. Каждый день он приходит домой.

Уходить же из дома у него есть испытанный способ,

чтобы тот, кто остался, поверил навеки,

что не может его удержать.

                                                 Утро


В приоткрытом окне — лицо человека

над равниною моря. Легкие пряди

вторят мягкому ритму бескрайнего моря.

Нет решительно воспоминаний на этом лица,

Только тень мимолетная, словно от облака.

Тень влажна и прохладна, подобно песку

в углублении пляжа в сумерках.

Нет решительно воспоминаний. Только шепот —

голос моря, сделавшийся воспоминаньем,

В зыбких сумерках вялый прилив рассвета,

становясь все прозрачнее, освещает лицо.

Каждый день — это чудо, вечное чудо:

всходит солнце, пропитанное солью

и пропахшее живыми плодами моря.

Ни единого воспоминанья на этом лице.

Ни единого слова — печати, которая с прошлым

роднила бы это лицо. Вчера

из недолгого окна оно исчезло,

как растает через мгновенье без грусти,

без единого слова над равниною моря.

              *  *  *

Ты не знаешь холмов,

где кровь пролилась.

Мы бежали, бросая

имена и оружие.

Мы бежали — и женщина

смотрела нам вслед.

Лишь один передумал

и остановился,

сжав кулак. Он увидел

пустынное небо —

и упал у стены.

Там теперь его имя

и кровавый лоскут.

Не дождется нас женщина

у подножья холмов.

               *  *  *

И тогда, малодушные,

мы, что шепот вечерний любили,

и дома, и тропинки над речкой,

и сомнительный цвет абажуров

в заведеньях особого толка,

и подсахаренную боль,

о которой молчали, —

мы живую нарушили цепь,

вырвав руки из рук,

и умолкли, но сердце

содрогнулось от крови.

Больше не было нежности,

и отчаянья не было

на тропинке над речкой:

пробудившись от рабства,

мы узнали, что мы одиноки,

и причислили к жизни себя.

И самое знаменитое стихотворение Павезе, породившее огромное количество цитирований (самое известное, у Иосифа Бродского, эпиграф «смерть придет, у нее будут твои глаза»). Есть несколько переводов на русский (я нашел три), ниже идет версия, составленная мной из двух переводов, - этот вариант показался наилучшим.

                      *  *  *

Смерть придет, и у нее твои глаза

Та смерть, что всегда с нами

С утра до вечера, бессонно,

Глухая, как старое угрызение,

Как абсурдный порок. Твои глаза

Станут пустым словом,

Немым криком, тишиной.

Такими ты их видишь каждое утро

Наклоняясь над своим отражением

В зеркале. О, милая надежда,

В этот день мы и узнаем

Что ты – жизнь, и ты же – пустота.

У смерти на каждого один взгляд.

Смерть придет, и у нее твои глаза.

Это будет как порвать с привычкой,

Как увидеть в зеркале все то же,

Но только мертвое лицо,

Как прислушиваться к сжатым губам.

Мы сойдем в теснину молча.

Лучшее, и очень подробное серьезное исследование творчества Павезе (и не только его) - «Смерть и поэтическая метафизика Чезаре Павезе» можно найти здесь:

http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer6/Eterman1.php



corrente-1.livejournal.com

Чезаре Павезе - Прекрасное лето читать онлайн

Чезаре Павезе

Прекрасное лето

В те времена всегда был праздник. Стоило им выйти из дому и перейти через дорогу, как они прямо шалели, и все было так замечательно, особенно по вечерам, что, возвращаясь домой смертельно усталые, они еще надеялись, что произойдет что-нибудь необыкновенное – вспыхнет пожар, в доме родится ребенок или, вот было бы здорово, вдруг наступит день и все снова высыпят на улицу и можно будет опять гулять и гулять, идти в луга и на холмы. «Понятное дело, – говорили им, – вы здоровые, молодые, у вас нет никаких забот». Но даже Тина, хотя она вышла из больницы хромой, а дома у нее нечего было есть, радовалась жизни не меньше других и как-то раз, ковыляя вслед за подругами, остановилась и расплакалась, потому что идти спать было глупо – только зря время терять, когда так хочется веселиться.

Джиния, если на нее нападало такое настроение, не подавала и виду, а провожала до дому какую-нибудь подружку и говорила, говорила, пока не выговорится. Когда надо было расставаться, им уже нечего было сказать друг другу – они давно шли молча, как будто порознь. Джина успокаивалась и возвращалась домой, не жалея, что осталась одна. Само собой, лучше всего было в субботние вечера, когда они ходили на танцы. Но и в остальные дни было хорошо, и, уходя утром на работу, Джиния подчас радовалась даже тому, что пройдется по улице. Другие говорили: «Если я поздно прихожу, то не высыпаюсь», «Если я поздно прихожу, мне попадает». Но Джиния никогда не уставала, а ее брат, который работал в ночную смену, а спал днем, видел ее лишь за ужином. В обед, когда она входила, Северино только поворачивался на другой бок. Джиния накрывала на стол и, проголодавшись, ела, сосредоточенно жуя и прислушиваясь к шумам, долетавшим с лестницы и из других квартир. Время шло медленно, как это обычно бывает, когда не с кем перемолвиться словом, и Джиния успевала помыть посуду, накопившуюся в раковине, и немножко прибраться, а потом прилечь на тахту и подремать под тиканье будильника, доносившееся из другой комнаты. Иногда она даже закрывала ставни, чтобы в комнате было темно и она могла чувствовать себя в полном уединении. Проспать она не боялась, потому что в три часа спускалась по лестнице Роза и тихонько, чтобы не разбудить Северино, скреблась к ним в дверь, пока Джиния не отзывалась. Они вместе выходили на улицу и шли к трамвайной остановке.

У Джинии с Розой только и было общего, что этот кусок дороги да звездочка из искусственного жемчуга в волосах. Но однажды, когда они проходили мимо витрины и Роза сказала: «Мы с тобой как сестры», Джиния поняла, что таких звездочек пруд пруди и что, если она не хочет, чтобы и ее принимали за фабричную работницу, она должна носить шляпку, тем более что Роза, еще зависящая от отца и матери, не скоро сможет позволить себе такую роскошь.

Разбудив Джинию, Роза, если позволяло время, заходила к ним, и Джиния с ее помощью наводила порядок, тихо посмеиваясь над Северино, который, как и все мужчины, не знал, что значит вести дом. Роза шутки ради говорила о нем «твой муж», по нередко Джиния хмурилась и отвечала, что не так-то весело, когда дома хлопот полон рот, а мужа нет. Конечно, она говорила это не всерьез – ей было даже приятно побыть одной, чувствуя себя полной хозяйкой в доме, – но Розе надо было время от времени давать попять, что они уже не девочки.

Роза и на улице не умела себя вести, кривлялась, хохотала, оглядывалась на прохожих – Джиния готова была ее исколотить. Но они часто вместе ходили на танцы, и тут она нуждалась в Розе, потому что та была со всеми на «ты», а ее дурачества только подчеркивали, что Джиния гораздо тоньше ее. В этот прекрасный год, когда они начинали жить самостоятельно, Джиния скоро поняла, что у нее есть преимущество перед другими: она и дома сама себе хозяйка – Северино был не в счет, – и в свои семнадцать лет может жить как взрослая женщина. По пока Джиния еще носила звездочку в волосах и позволяла сопровождать себя Розе, поскольку та ее забавляла. Во всем квартале не было другой девушки, которая так чудила бы, как Роза, когда она была в ударе. Она умела любого разобрать но косточкам и высмеять и, бывало, целыми вечерами только и делала, что всех потешала. А задорная была, как петушок. «Что с тобой, Роза?» – спрашивал кто-нибудь из парней, пока все ждали, когда заиграет оркестр. «Мне страшно, – отвечала она (и глаза у нее выкатывались из орбит), – когда я входила, какой-то старик так и уставился на меня, наверное, он поджидает меня па улице, я боюсь». Парень не верил. «Должно быть, это твой дед». – «Дурак». – «Ну ладно, давай потанцуем». – «Нет, мне страшно». Уже танцуя, Джиния слышала, как тот парень кричит: «Нахалка! Ведьма! Пропади ты пропадом! Катись к себе на фабрику!» Тогда Роза смеялась, и другие тоже покатывались со смеху, а Джиния, продолжая танцевать, думала, что именно фабрика делает девушек такими. Да и удивляться было нечему, стоило только посмотреть на механиков – с кем поведешься, от того и наберешься.

Если в компании оказывался кто-нибудь из них, можно было не сомневаться, что, не успеет стемнеть, какая-нибудь девушка выйдет из себя, а если дурости хватит, то и заплачет. Они насмешничали, как Роза, и норовили увести тебя в луга. С ними было невозможно разговаривать по-человечески и приходилось все время держаться настороже, чтобы в случае чего сразу дать отпор. Но зато в иные вечера они пели, и пели хорошо, в особенности если приходил с гитарой Феруччо, высокий светловолосый парень, который вечно сидел без работы, но у которого пальцы все еще были заскорузлые и черные от въевшегося угля. Казалось невероятным, что эти грубые руки могут быть такими чуткими, и Джиния, которой однажды случилось почувствовать их у себя под мышкой, избегала смотреть на них, когда он играл. Роза сказала ей, что этот Феруччо два или три раза спрашивал о пей, и Джиния ответила: «Скажи ему, чтобы о и сперва остриг себе ногти». Она ожидала, что, когда они встретятся в следующий раз, Феруччо посмеется, но он даже не взглянул на все.

В один прекрасный день, когда Джиния выходила из ателье, обеими руками поправляя шляпку на голове, она увидела у подъезда Розу, которая бросилась ей навстречу.

– Что случилось?

– Я удрала с фабрики.

Они молча дошли до трамвайной остановки: Роза ничего больше не говорила, а озадаченная Джиния не знала, что сказать. Только когда они сошли с трамвая, Роза тихо пробормотала, что боится, не забеременела ли она. Джиния обозвала ее дурой, Роза вскипела, и они схлестнулись, остановившись на углу. До настоящей ссоры дело не дошло, потому что Роза, которая так разбушевалась только от страха, быстро остыла, но Джиния была взволнованна больше нее, она чувствовала себя обманутой и обойденной, как ребенок, который сидит в детской, когда другие развлекаются, да еще кем обойденной – Розой, у которой не было даже никакого самолюбия. «Я не такая дешевка, – говорила Джиния про себя, – больно рано в семнадцать-то лет. Тем хуже для нее, если она хочет растратить себя». Она так говорила, но не могла вспомнить об этой истории без чувства унижения: при мысли о том, что все ее подруги, ничего не говоря ей, уже побывали с парнями в лугах, а у нее, такой самостоятельной, еще колотилось сердце от одного только прикосновения мужской руки, – при этой мысли у нее перехватывало дыхание.


libking.ru

Чезаре Павезе – биография, книги, отзывы, цитаты

«И сказал Иисус: уверяю тебя: этой же ночью, прежде чем пропоет петух, ты трижды отречешься от Меня»

Евангелие от Матфея 26:34

"Пока не пропоет петух" - роман из двух частей итальянского писателя Че́заре Паве́зе. Правда из двух частей он только технически - фактически это две отдельные новеллы, объединенные одной темой и стилем.

Для Чезаре Павезе наиболее характерна тема одиночества. В литературе мотивы одиночества вообще неисчерпаемы - в этом состоянии или чувстве много полутонов, оттенков и привкусов, поэтому для меня эта тема одна из самых интересных в литературе.

В романе "Пока не пропоет петух" перед нами предстанут два вида одиночества - вынужденное и осознанное. Но граница между ними, откровенно говоря, не такая уж и очевидная. А все дело в том, что, читая Павезе, можно задуматься, а не перетекает ли одно в другое? Когда вынужденное одиночество заставляет разочароваться в жизни и выбрать впоследствии уже одиночество осознанное? Или, наоборот, тот, кто познал вынужденное одиночество, тот никогда не выберет его осознанно? А, может, тот, кто выбрал осознанное одиночество, тот никогда не выберет унизительное вынужденное одиночество?

Стефано заметил, что без борьбы нельзя оставаться одному, но быть в одиночестве значит больше не хотеть бороться.

"Тюрьма" - мини-роман, образец экзистенциализма, типичное литературное произведение своей эпохи. "Тюрьма" - текст маленький и географически замкнутый на небольшом пространстве итальянской деревни, куда главного героя Стефано - освобожденного из тюремного заключения, отправляют в ссылку. Здесь начинается или продолжается его история одиночества, которая очень в духе Камю: огромное количество морских пейзажей и самого присутствия моря, атмосфера южной земли, холодное, не суетливое одиночество, разочарованность и желание отдалиться от мира. Одиночество здесь настолько неизбежно и предусмотрено самой природной предрасположенностью, что все его негативные стороны подобны красно-зеленому цвету, который хоть и существует, но человеческий глаз не способен его увидеть. Все это сделало для меня Павезе итальянским Камю, заставив влюбиться в этот прохладный, неэмоциональный текст. Даже ассоциации с картинами произведения Чезаре Павезе вызывают у меня такие же, как и Камю - смазанные, вибрирующие картины Поля Сезанна или Анри Лебаска.


В мини-романе "Тюрьма" много моря. Очень много моря. Море здесь не символ безмятежности, но символ душевной усталости - равнодушная к земным страстям водная гладь. Стефано постоянно тянет к морю - к покою и уединению, которое способен найти только между его скал - хоть и временно.

— Вы так привыкли к морю, что вы будете делать зимой?

"Дом на холме"
- второй мини-роман сборника. Мне он понравился гораздо меньше. Да, они очень похожи, но второй читается со скрипом. Скучно и очень долго, несмотря на маленький объем. Здесь тоже во главе угла стоит одиночество, только одиночество главного героя не вызывает ни уважения, ни сочувствия. События этой истории разворачиваются в небольшом городке недалеко от Турина на фоне Второй мировой войны. Пока большинство друзей главного героя заняты борьбой с фашистским режимом, сам он прячется, всего боится и ни за кого кроме себя не переживает. Его тяга к одиночеству какая-то ущербная, похожая на обычную трусость и лень. В обоих романах Павезе у главных героев есть много черт от Артура Мерсо - того самого Постороннего Альбера Камю. Если Стефано в полной мере соответствует образу одинокого человека в духе "Постороннего", то герой "Дома на холме" похож на него только по общему настроению, ибо Артур Мерсо за свое безразличие к миру расплатился собственной шкурой, в итоге приняв казнь без отрицания и протеста - напротив, в камере Мерсо осознал, что безразличный ко всему мир братски ему подобен, а потому поступает с ним так, как поступал с миром Мерсо. Герой же "Дома на холме" смерть принимать не собирается, а, наоборот, от войны он прячется по пансионам и домам родственников. А в это время его друзья гибнут за родину и мир.

Несмотря на счастливые, на сколько это возможно, финалы обоих романов сборника "Пока не пропоет петух", для себя Чезаре Павезе счастливого конца найти не смог. Он покончил с собой летом 1950 года в Турине, оставив записку:
«Прощаю всех и прошу всех простить меня. Не судачьте обо мне слишком».

www.livelib.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.