Павел коган роман в стихах


И немножко жутко / Поэзия / Независимая газета

К 100-летию со дня рождения Павла Когана опубликованы неизвестные стихи из его архива

Павел Коган. Разрыв-травой,
травою-повиликой… – М.:
Совпадение, 2018. – 440 с.

Выход книги Павла Когана (1918–1942), названной по первой строке его короткого стихотворения, – долгожданное и радостное событие. Книги, изданные в 60–80-е, сейчас есть в домашних библиотеках немногих знатоков. А поющие «Бригантину» не всегда знают, кем был автор этой давно ставшей народной песни.

Павел Коган родился в 1918 году в Киеве, с 1922-го жил в Москве, учился в знаменитом ИФЛИ и в Литературном институте, в семинаре Ильи Сельвинского, был признанным сверстниками поэтом – заводилой, «атаманом», потрясающим другом. Он ушел на войну, имея возможность избежать призыва – был близорук, зная, что скорее всего погибнет: «…Я с нее не вернусь, с проклятой». Погиб в 1942-м под Новороссийском. Двадцать четыре года жизни, девять из них отданы поэзии. В каждом стихотворении мощный, энергичный порыв: поиск настоящей дружбы, грусть, любовь, предчувствие гибели, радость бытия, обращение к ушедшим из жизни поэтам Есенину, Блоку, Маяковскому, Гумилеву. Эти девять «поэтических» лет в сборнике, любовно и профессионально подготовленном к 100-летию Любовью Сумм, внучкой Павла Когана и писательницы Елены Ржевской.

Открываем книгу – подробная аннотация, фотографический портрет поэта со стихотворением, давшим название книге, вместо подписи, короткая глава «От составителя», в которой дана история публикаций, и читатель попадает в 1933 год. Все стихотворения даются хронологически, отдельно представлен роман в стихах «Первая треть». Завершают книгу письма и воспоминания. Подробные комментарии Любови Сумм, ее послесловие дают возможность глубже понять поэта. Особенностью этой книги является публикация документов: черновиков, зарисовок, записок.

Стихотворения 1933 года ранее не публиковались, уверяют издатели, они чудом сохранились в архиве поэта, некоторые тексты были в свое время переписаны друзьями и позднее отданы семье.

Как за дымкой годов туманной,

К нам доносит легендарную

старь.

Ты встаешь недоступно

желанный,

Когда в небе месяц янтарь….

Я найду тебя, слышишь,

как славу,

Пусть в каком не знаю краю.

Улыбаясь чуть-чуть лукаво,

Ты подашь мне руку свою….

Буйной радостью жизнь

мою вспенишь,

Осветишь эти сумраки дней,

Ты одна поймешь и оценишь,

Будешь другом и милой моей…

В этом стихотворении уже есть все, что можно обнаружить в более «зрелом» Когане 1934 года: мотив дружбы и любви, «фирменные» конструкции, начинающиеся с деепричастия – «улыбаясь чуть-чуть лукаво», прямое обращение к другу или любимой, эпитет «милая», который наравне с «хороший/хорошая» встречается наиболее часто (например, «Ну скажи мне ласковое что-нибудь/Девочка хорошая моя»). В раздел 1934 года входят опубликованные тексты, среди них и короткое емкое:

И немножко жутко,

И немножко странно,

Что казалось шуткой,

Оказалось раной.

Что казалось раной,

Оказалось шуткой…

И немножко странно,

И немножко жутко.

Лермонтов, его «И скучно, и грустно…» невольно приходит на ум. И неопубликованные, как например, «Вступление в поэму», которое перекликается и с «программным» стихотворением о дружбе «И тишина густеет…», и с романом в стихах. А короткое стихотворение «Эта комната мне узка» очень близко по духу к другим, уже известным, например, «Ты снова комнатка моя плывешь сквозь захмелевший вечер…» А строчки «Ой как много я потерял/ Ой как много уже не вернется» легко соотнести с этими: «Ой как мало, в сущности, написано/ Ой как много, в сущности, писал…»

Вообще весь сборник – благодатное поле для литературоведов, – Когана необходимо изучать, исследовать его творческую манеру.

Среди стихотворений 1935 года интересно ранее не публиковавшееся, где есть такие строки: «Нашу землю, мою Украину/ Топчут немецкие сапоги…» Здесь упоминается один из любимых героев Когана Щорс. Раздел 1936 года открывается, наверное, самым известным стихотворением «Гроза». А среди неизвестных ранее – первая бригантина: «В двенадцать часов с гор/ Дул норд синий./ В двенадцать часов «На норд!»–/ «Есть!» –/ Ушла бригантина…» Здесь встречается еще один из излюбленных эпитетов – «синий». (Например, «Иней, павшие на землю тени,/ Синий снег...») В этом же году написано «гриновское»: «Снова месяц висит ятаганом…» Заканчивается год предчувствием встречи с Еленой – стихотворением «Как Парис в старину…»

1937 год – стихотворение, посвященное Гумилеву, «Эта ночь раскидала огни…» сейчас имеет эпиграф из стихотворения «Жираф», в книге 1966 года, его, естественно, быть не могло. В этом году написана и известнейшая «Бригантина». Одно странно тревожное (ранее не публиковавшееся) стихотворение привлекает внимание, в нем есть такие строки: «Ты идешь по Фридрихштрассе,/ Ты чуть-чуть ссутулил плечи,/ Как ариец чистой расы./ Над Берлином русый вечер./ Так проходишь ты богаче/ Даже Круппа, ты последний/ И единственный наследник/ Гете, Маркса и Бокаччо». В этом же году написано «Вступление к поэме «Щорс», несколько песенок – все ранее публиковалось. Завершает год второе стихотворение к Елене, где появляется название романа в стихах «Треть пути за кормой…». Раздел 1938 года относительно небольшой, большинство стихотворений ранее были опубликован, и одно из них, короткое, его, возможно, следует считать жизненным кредо поэта:

Я верю в дружбу и слова,

Которых чище нет на свете.

Не многих ветер целовал,

Но редко ошибался ветер.

Я ветром мечен, я ломал

Судьбу. Я путь тревогой

метил..

Не многих ветер целовал,

Но редко ошибался ветер.

Среди ранее не публиковавшихся стихотворений 1939-го есть одно, возможно, посвященное Блоку, касающееся грядущих трагических событий, «Раскосые, вы мне не внове…».

1940 год открывается чудной «Песенкой», сочиненной для пьесы, над которой Коган работал с Львовским (неизвестный ранее факт). Далее следуют «горькие» стихи – и по настроению (расставания, предчувствия), и по выбору слов. Стихотворение «О чистая моя мечта…» сразу же выказывает горечь: «какою ты оскоминой платила», вечер же показывает, «что фонари качаются, как идолы», и «листы кленовые» раскиданы, «как кисти рук отрубленных». Здесь – весь «ритуал тоски». К России обращены слова «Тепло ты мое земное!» Заканчивается оно словами: «Ты слышишь: шумит за мною/ Горчайшая традиция». Не блоковская ли? Здесь же стихотворение, посвященное Жоре Лепскому (как известно, другу и автору музыки к «Бригантине»), оно заканчивается словами: «Трубач «тари-тари-та» трубит: «по койкам!»/ И ветра сухие на Западной Украине».

1941-й… Этот раздел составитель предварил рубрикой «Недописанное (1939–1941)». Среди фрагментов есть ранее не опубликованный, посвященный Михаилу Молову (Молочко), другу по ИФЛИ, погибшему на финской войне:

И Миша Молов умер молодым,

И на снегу ржавеет полоса.

Сосульки на невыросших усах

Как будто сразу выросли

седыми.

Стихотворения 1941 года почти все публикуются впервые. Здесь намного больше аллитераций, появляются ранее не встречавшиеся эпитеты, обращение на «вы». В стихотворении «В бутыли груш налито солнце с мятой» есть такие строки «А мальчик открывает небосвет,/ Набитый солнцем выпуклый простор,/ На юге горы./ С Триалетских гор/ Он первый поднимает триолет». И вот такое: «И Вы опять идете по двору неласковому./ Как будто по ковру Кавказскому,/ Как будто пока врут, витийствуют И валерьяничают за убийствами,/ Вам некогда…» Эти тексты требуют специального внимательного разбора, как и стихотворение-новелла «Теплушка пропахла окопной грязью»

Стихотворений 1942 года нет…

Письма дают возможность ближе узнать поэта Павла Когана. Там встречаются те же обращения, тот же ритм: «Мне нужно жить. Я хочу увидеть тебя. После войны будет столько работы. Хотел написать о любви, а вышло вот что. Милая моя, пойми, что это тоже о любви» – так писал он Нине Бать, второй жене.

Воспоминания друзей помогают представить себе Когана в ИФЛИ, на поэтических вечерах, лучше понять его характер, природу его «атаманства». Комментарии к большому количеству текстов дают необходимые разъяснения, возможность избежать неверного толкования.

Наконец, послесловие Любови Сумм знакомит с самыми близкими Павлу Когану людьми, с его родителями (совершенно необыкновенным отцом, отправившимся искать место гибели Павла), Еленой Каган (Ржевской), его друзьями по Поселку (улице «Правды»), которым он всю жизнь читал свои стихи.

Эта замечательная книга просто необходима всем, кто любит и понимает поэзию, а также будущим исследователям творчества Павла Когана.           

www.ng.ru

Павел Коган. Лучшие стихи Павла Когана на портале ~ Beesona.Ru

Коган Павел Давыдович (1918 - 1942) - советский поэт романтического направления.

НазваниеТемаДата
Письмо Декабрь 1940 г.
Неустойчивый мартовский лед Март 1936 г.
И немножко жутко 1935 г.
Я, наверно, родился поздно 1935 г.
Листок, покрытый рябью строк Стихи о любви 1936 г.
В этих строках все: и что мечталось 1934 г.
(Из набросков)
Лирическое отступление Стихи о любви 1940-1941
Как Парис в старину Ноябрь 1936 г.
Ветер, что устал по свету рыскать 1934 г.
Чубарики-чубчики 10 ноября 1935
Опять походкой воровскою 1936 г.
Снова месяц висит ятаганом 1936 г.
Монолог 5-6 мая 1936 г.
Девушка взяла в ладони море 1938 г.
Сергею Есенину Стихи о любви 1936 г.
Вечер Стихи о жизни Май 1934 г.
Бригантина 1937 г.
Быть может, мы с тобой грубы.
На кого ты, девушка, похожа? 4 мая 1937 г.
Весна разлилась по лужицам Стихи о природе, Стихи про весну 1934 г.
Тигр в зоопарке 19 ноября 1939 г.
Мы сами не заметили, как сразу 1937 г.
Ночь пройдет по улицам 1936 г.
Из набросков
И тишина густеет 27 ноября 1934 г.
Посвящено Жоре Лепскому*
Посвящено Жоре Лепскому* 1934 г.
Весна моя! Стихи о природе, Стихи про весну Май 1934 г.
Поэту Стихи о любви 1937 г.
Ну, как же это мне сказать? Стихи о любви 24 апреля 1935 г.
У земли весенняя обнова 1935 г.
Быть может, мы с тобой грубы 22 октября 1935 г.
Ты снова, комнатка моя 18—19 февраля 1936
О пошлости 22 октября 1937 г.
Тебе опять совсем не надо 1937 г.
Капитан непостроенных бригов 1936 г.
Снова осень проходит скверами Стихи о природе, Стихи про осень
Не додумав малой толики 1934 г.
Поговорим о счастье Стихи о жизни 1936 г.
Звезда 1937 г.
Ну скажи мне ласковое что-нибудь 1934 г.
Старый город над рекой дремучей 19 марта 1937 г.
Нам лечь, где лечь Апрель 1941 г.
Гроза 20 января 1936 г.
* * * 16 сентября 1936
Вступление к поэме `Щорс` 1937 г.
Люди не замечают, когда кончается детство 1937 г.

www.beesona.ru

Все стихи Павла Когана

Письмо

 

Жоре Лепскому

 

Вот и мы дожили,

Вот и мы получаем весточки

В изжеванных конвертах с треугольными штемпелями,

Где сквозь запах армейской кожи,

Сквозь бестолочь

Слышно самое то,

То самое, –

Как гудок за полями.

Вот и ты – товарищ красноармеец музвзвода,

Воду пьешь по утрам из заболоченных речек.

А поля между нами,

А леса между нами и воды.

Человек ты мой,

Человек ты мой,

Дорогой ты мой человече!

А поля между нами,

А леса между вами.

(Россия!

Разметалась, раскинулась

По лежбищам, по урочищам.

Что мне звать тебя?

Разве голосом ее осилишь,

Если в ней, словно в памяти, словно в юности:

Попадешь – не воротишься.)

А зима между нами,

(Зима ты моя,

Словно матовая,

Словно росшитая,

На большак, большая, хрома ты,

На проселочную горбата,

А снега по тебе, громада,

Сине–синие, запорошенные.)

Я и писем писать тебе не научен.

А твои читаю,

Особенно те, что для женщины.

Есть такое в них самое,

Что ни выдумать, ни намучить,

Словно что–то поверено,

Потом потеряно,

Потом обещано.

(...А вы всё трагической героиней,

А снитесь – девочкой–неспокойкой.

А трубач – тари–тари–та – трубит: «по койкам!»

А ветра сухие на Западной Украине.)

Я вот тоже любил одну, сероглазницу,

Слишком взрослую, может быть слишком строгую.

А уеду и вспомню такой проказницей,

Непутевой такой, такой недотрогою.

Мы пройдем через это.

Как окурки, мы затопчем это,

Мы, лобастые мальчики невиданной революции.

В десять лет мечтатели,

В четырнадцать – поэты и урки,

В двадцать пять – внесенные в смертные реляции.

Мое поколение –

         это зубы сожми и работай,

Мое поколение –

         это пулю прими и рухни.

Если соли не хватит –

            хлеб намочи потом,

Если марли не хватит –

          портянкой замотай тухлой.

Ты же сам понимаешь, я не умею бить в литавры,

Мы же вместе мечтали, что пыль, что ковыль, что криница.

Мы с тобою вместе мечтали пошляться по Таврии

            (Ну, по Крыму по–русски),

A шляемся по заграницам.

И когда мне скомандует пуля «не торопиться»

И последний выдох на снегу воронку выжжет

(Ты должен выжить, я хочу, чтобы ты выжил),

Ты прости мне тогда, что я не писал тебе писем.

А за нами женщины наши,

И годы наши босые,

И стихи наши,

И юность,

И январские рассветы.

А леса за нами,

А поля за нами –

Россия!

И наверно, земшарная Республика Советов!

Вот и не вышло письма.

Не вышло письма,

Какое там!

Но я напишу,

Повинен.

Ведь я понимаю,

Трубач «тари–тари–те» трубит: «по койкам!»

И ветра сухие на Западной Украине.

 

Декабрь 1940

45ll.net

Поэт Коган Павел :: Поэмбук

Павел Давыдович Коган – вполне типичный поэт своего поколения: юноша, вдохновлённый революционно-патриотической романтикой, но в то же время, литературно более близкий к романтизму. Многие стихи Павла Когана, к сожалению, утрачены; однако и то, что дошло до нас, позволяет причислить его к классикам советской литературы. Более всего известны из его произведений слова песни «Бригантина» - стихотворение было написано в 1937 году, но известность, будучи положенным на музыку, обрело лишь в шестидесятые годы.
 
Увы, судьба не дала Павлу Когану много времени на творчество. Как и многие поэты эпохи, с началом Великой Отечественной войны он ушёл на фронт, где и погиб в бою 23 сентября 1942 года. Поэту было всего 24 года. При жизни Павел Коган стихи опубликовать так и не успел.
 
Юные годы Павла Когана
 
Будущий поэт родился 4 июля 1918 года в Киеве, а через несколько лет его семья перебралась в Москву. С самых ранних лет у Когана было две страсти: поэзия и путешествия. Ещё будучи школьником, он дважды отправлялся в длительные пешие путешествия по центральной части СССР, позже ездил в геологические экспедиции.
 
Павел Коган стихи писал, по-видимому, с детства. В 1936 году он поступил в Институт философии, литературы и истории, где проучился до 1939. После этого обучался также в знаменитом Литературном институте имени Горького. Уже тогда Когана выделяли среди молодых поэтов, а его стихи, хотя и официально не опубликованные, ходили «по рукам», и пользовались немалой популярностью. Через много лет после смерти поэта, уже в 1960-е годы, одно из стихотворений того периода будет положено на музыку, и станет самым известным произведением Когана. Речь, конечно, о «Бригантине».
 
Павел Коган был женат на писательнице Елене Ржевской.
 
Павел Коган в годы войны
 
В начале лета 1941 года Коган находился в геологической экспедиции в Армении – здесь до него и дошла весть о начале войны. Поэт сразу же отправился в Москву. Коган страстно желал отправиться на фронт, однако по прибытии в военкомат выяснилось: по состоянию здоровья поэт снят с воинского учёта.
 
Работа в тылу Павла Когана категорически не устраивала, не говоря уж об эвакуации. Выход он нашёл довольно быстро: армии отчаянно не хватало переводчиков, и, окончив соответствующие курсы, поэт всё-таки отправился в действующие войска.
 
Отличившись в боях, переводчиком он пробыл недолго: уже довольно скоро Коган получил звание лейтенанта, и стал командовать разведкой в своём полку. Так он и погиб под Новороссийском: во главе разведгруппы, в перестрелке с противником.
 
Судьба творческого наследия после смерти
 
Как уже говорилось выше, при жизни опубликоваться Павел Коган не успел, а в военные и первые послевоенные годы едва ли кто-то мог заняться его произведениями. Многие стихи Павла Когана до нас просто не дошли. Публиковаться в печати его сочинения начали ближе к концу пятидесятых годов. А в 1960-м из сохранившихся стихотворений составили сборник «Гроза». Также чуть позже был опубликован неоконченный роман в стихах под названием «Первая треть».
 
Павел Коган – не единственный талантливый поэт, которому помешала творчески реализоваться гибель на войне. И уж точно – не единственный в России поэт трагической судьбы. Тем не менее, нельзя не выразить сожаление о том факте, что ему так и не удалось по-настоящему раскрыть свой несомненный талант. 

© Poembook, 2014
Все права защищены.
 

poembook.ru

Поэты страшной войны (Павел Коган): arktal — LiveJournal

Разбередил старую рану мой российский друг karasu_akira. Вспомнил я, как мы бредили поэзией в далекие 60-ые, как появились на прилавках "забытые" Иосиф Уткин, Павел Коган, Давид Каневский, тоненький сборник стихов Николая Заболоцкого, неожиданный - Велемир Хлебников (1960), Марина Цветаева(1961), Анна Ахматова и совсем незнакомый Саша Черный (1962). Про Н.Гумилева ещё никто не вспоминал, и я читал его стихи (без упоминания фамилии автора) на каких-то вечерах в НИИ, где я работал, и где никто не мог уличить меня в чтении стихов расстрелянного контрреволюционера.

Но сейчас не о них. karasu_akira начал интересную серию "Поэты страшной войны". Первая статья было о поэте, мне совершенно незнакомом, но очень интересном Кшиштофе Бачинском.. Рекомендую с чистым сердцем, но сюда, к себе я заберу очерк про Павла Когана, в стихах которого так удивительно сочеталась пиратская романтика и советские реалии, и горячо любимого за ставшую почти гимном самодеятельной песни "Бригантина поднимает паруса".

Поэты страшной войны (Павел Коган)

"Наверно, тобой заслужено по совести и по чести!
На праведную награду к чему набрасывать тень?
Должно быть, с Павликом Коганом бежал ты в атаку вместе,
И рядом с тобой под Выборгом убит был Арон Копштейн..."
А. Галич


Как ни странно, но первое упоминание об одном из самых дорогих мне поэтов я услышал из этой крамольной песни Галича, в которой автор обращался к своему антигерою Гамалю Абдель Насеру (упоминание "тобой", "ты"). О нем в свое время ходил злой анекдот: "Самые великие полководцы: 1) Кутузов − заманил французов в глубь России, дождался морозов м уничтожил их; 2) Сталин − заманил немцев в глубь СССР, дождался морозов и уничтожил их; 3) Насер − заманил израильские войска в глубь Египта и − ждет морозов!" Было очень смешно.

Уже потом оказалось, что обожаемая моим поколением песня "Бригантина" была написана тем же самым "таинственным" Коганом и когда − в 1937 году! В это как-то не верилось. Это ни с чем не вязалось. "Идет вперед стахановское племя..." − да. "Три танкиста, три веселых друга..." − еще бы! Но мотивы из авантюрнейшего "Острова сокровищ" Стивенсона да в столь раскованном оформлении не лезли ни в какие социалистические ворота. Был, правда, в тридцатые годы снят такой фильм (один из лучших, кстати, с Осипом Абдуловым в роли Джона Сильвера), так ведь там охотились не за сокровищами, а за оружием, чтобы продолжать революцию! А тут:

Надоело говорить и спорить
И любить усталые глаза...

В советское время страсть как обожали и поговорить, и поспорить. Митинги, собрания, шествия, речёвки забивали голову, высасывали жизнь. Показной патриотизм и "кухонный протест" царил всюду, и вдруг − такой вызов! Это была песня об абсолютной свободе и избавлении от лицемерных условностей. Это был по сути самый настоящий "тайный гимн" нигилистов содеповской эпохи.

Помню, как я принялся искать информацию о Павле Когане, но она всюду была предельно короткой: "Родился в 1918 году − убит в бою под Новороссийском в 1942 году". И всё.

Стихи тоже удалось найти не сразу. Но зато какие!..

На кого ты, девушка, похожа?
Не на ту ль, которую забыл
В те года, когда смелей и строже
И, наверно, много лучше был?
Ветер. Ветер... Ветер тополиный
Золотую песню расплескал...
И бежит от песни след полынный −
Тонкая и дальняя тоска...
На кого ты, девушка, похожа?
На года, надолго, навсегда
По ночам меня тоской тревожит
Горькой песни горькая беда...

Светлая моя звезда.
Боль моя старинная.
Гарь приносят поезда
Дальнюю, полынную.
От чужих твоих степей,
Где теперь начало
Всех ночей моих и дней
И тоски причалы...

Я сейчас скажу крамольную вещь: именно Павел Коган был в русской поэзии истинным и лучшим последователем национальной лиры Есенина. А вовсе не расхваленный критиками Рубцов с его чуть ли не единственным удачным (хотя и прекрасным) стихотворением "Я буду скакать по холмам задремавшей Отчизны..." Да и финал их жизней слишком разный: один погиб за Родину в бою, другого придушили подушкой по пьянке...

Иней. Снег. Декабрь. Тишина.
Тишина не бывает тише.
Малярийная бродит луна
Рыжей кошкой по черным крышам.
Ах, кому она, к черту, нужна!
И собаки ее не съели.
От метели и до вина,
От вина до крутой метели...

Да, разумеется, тогда были гораздо более цельные, по-настоящему сформировавшиеся поэты: Эдуард Багрицкий, Иосиф Уткин, Дмитрий Кедрин, Николай Тихонов, не говоря уже о Борисе Пастернаке. А Когана порой бросало в характерную для "тревожной молодости" тех лет слишком уж откровенную риторику:

Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков...

Но никак ему не удавалось долго держаться на такой бодряческой ноте! Сказывалось, очевидно, говоря словами Багрицкого "мятежное еврейское неверие". Мир, в котором жил и действовал Павел Коган, не только не принадлежал ему − его инстинктивно тянуло от него прочь! Точно так же, как и Есенина повлекло в далекий Азербайджан к "Персидским мотивам". Поразительно одинаковая душевная раздвоенность что у русского, что у еврея: воистину "поэты − все единой крови"...

Как Парис в старину,
ухожу за своею Еленой...
Осень бродит по скверам,
по надеждам моим, по пескам...
На четыре простора,
на четыре размаха вселенная!
За четыре шага от меня
неотступная бродит тоска.
Так стою, невысокий,
посредине огромной арены,
как платок, от волненья
смяв подступившую жуть...
Вечер. Холодно.
Ухожу за своею Еленой.
Как Парис в старину,
за своею бедой ухожу...

Когана необычайно привлекало и творчество Александра Грина с его мало кому знакомой сейчас философией "двух Отчизн" (у человека на самом деле две Родины: официальная и своя, внутренняя. Но "свою" нужно суметь найти и покорить, тогда как "официальная" сама настойчиво требует лишь покорности и подчинения). И тогда возникали совсем не пролетарские стихи:

Снова месяц висит ятаганом,
На ветру догорает лист.
Утром рано из Зурбагана
Корабли отплывают в Лисс.
Кипарисами машет берег.
Шкипер, верящий всем богам,
Совершенно серьезно верит,
Что на свете есть Зурбаган.
И идут паруса на запад,
Через море и через стих,
Чтоб магнолий тяжелый запах
Грустной песенкой донести.
В час, когда догорает рябина,
Кружит по ветру желтый лист,
Мы поднимем бокал за Грина
И тихонько выпьем за Лисс...

И вот сейчас, прочитав эти строчки, меня как током ударило: да ведь он был обречен! Не фашистская так сталинская тоталитарная машина переломала бы его. С таким раненым чувством , с такой душевной тревогой в этом мире поэты не выживают.

И Павел Коган, конечно же, не выжил...


* * *

Светлая моя звезда.
Боль моя старинная.
Гарь приносят поезда
Дальнюю, полынную.
От чужих твоих степей,
Где теперь начало
Всех ночей моих и дней
И тоски причалы.
Сколько писем нес сентябрь,
Сколько ярких писем...
Ладно − раньше, но хотя б
Сейчас поторопиться.
В поле темень, в поле жуть −
Осень над Россией.
Поднимаюсь. Подхожу
К окнам темно-синим.
Темень. Глухо. Темень. Тишь.
Старая тревога.
Научи меня нести
Мужество в дороге.
Научи меня всегда
Цель видать сквозь дали.
Утоли, моя звезда,
Все мои печали.
Темень. Глухо. Поезда
Гарь несут полынную.
Родина моя. Звезда.
Боль моя старинная...

* * *

Ветер, что устал по свету рыскать,
Под стеной ложится на покой.
Я мечтаю о далеком Фриско
И о том, как плещется прибой.
И когда-нибудь лихой погодкой
Будет биться в злобе ураган,−
Я приду взволнованной походкой
К тем маняще-дальним берегам...
Я приду через чужие страны,
Через песни дней и гром стихий,
Я приду, чтоб взять у океана
Смех и солнце, друга и стихи.

* * *

Мы кончены. Мы отступили.
Пересчитаем раны и трофеи.
Мы пили водку, пили "ерофеич",
Но настоящего вина не пили.
Авантюристы, мы искали подвиг,
Мечтатели, мы бредили боями,
А век велел − на выгребные ямы!
А век командовал: "В шеренгу по два!"
Мы отступили. И тогда кривая
Нас понесла наверх. И мы как надо
Приняли бой, лица не закрывая,
Лицом к лицу и не прося пощады.
Мы отступали медленно, но честно.
Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку.
Но камень бил, но резала осока,
Но злобою на нас несло из окон
И горечью нас обжигала песня.
Мы кончены. Мы понимаем сами,
Потомки викингов, преемники пиратов:
Честнейшие − мы были подлецами,
Смелейшие − мы были ренегаты.
Я понимаю всё. И я не спорю.
Высокий век идет высоким трактом.
Я говорю: "Да здравствует история!" −
И головою падаю под трактор.

* * *

Эта ночь раскидала огни,
Неожиданная, как беда.
Так ли падает птица вниз,
Крылья острые раскидав?
Эта полночь сведет с ума,
Перепутает дни − и прочь.
Из Норвегии шел туман.
Злая ночь. Балтийская ночь.
Ты лежал на сыром песке,
Как надежду обняв песок.
То ль рубин горит на виске,
То ль рябиной зацвел висок.
Ах, на сколько тревожных лет
Горечь эту я сберегу!
Злою ночью лежал поэт
На пустом, как тоска, берегу.
Ночью встанешь. И вновь и вновь
Запеваешь песенку ту же:
Ах ты ночь, ты моя любовь,
Что ты злою бедою кружишь?
Есть на свете город Каир,
Он ночами мне часто снится,
Как стихи прямые твои,
Как косые ее ресницы.
Но, хрипя, отвечает тень:
"Прекрати. Перестань. Не надо.
В мире ночь. В мире будет день.
И весна за снега награда.
Мир огромен. Снега косы,
Людям − слово, а травам шелест.
Сын ты этой земли иль не сын?
Сын ты этой земле иль пришелец?
Выходи. Колобродь. Атамань.
Травы дрогнут. Дороги заждались вождя.
..."Но ты слишком долго вдыхал болотный туман.
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя"...

* * *

И тишина густеет,
И бродят ломкие тени,
И в комнате чуть-чуть дымно
От трубок − твоей и моей...
И я достаю осторожно
Из ящика со стихами
Бутылку, наверно, рома,
А может быть, коньяку.
И ты говоришь, улыбаясь:
«Ну что же, выпьем, дружище!»
И ты выбиваешь о стол
Матросскую трубку свою.
И ты запеваешь тихо
(А за окошком ветер...)
Чуть грустную и шальную
Любимую песню мою.
Я знаю, ты бред, мой милый,
Ты дым, ты мечта, но все же,
Когда посинеют окна,
Когда тишина звенит,
Ты входишь, и ты садишься
Возле окна на кушетку,
Отчаянно синеглазый,
Решительный и большой.
Ты очень красив, мой милый!
И ты приносишь с собою
Запахи прерий и моря,
Радости и цветов.
И я улыбаюсь, я очень
Рад твоему приходу.
И ты говоришь: «Павлушка,
Дай закурить, браток...»
Ты говоришь иначе,
Ведь ты не умеешь по-русски,
Ведь ты как будто испанец,
А может быть, янки ты...
И это совсем неважно −
Я-то тебя понимаю,
И ты говоришь о буре,
О море и о себе.
И я тебе по секрету
Скажу, до чего мне грустно.
Скажу, до чего мне хочется
Тоже уйти с тобой.
Поверю свои надежды,
Которые не оправдались,
Скажу про длинные ночи,
Про песни, про ветер, про дым.
Мне так хорошо с тобою,
Мой милый, мой синеглазый...
Я все-таки чуть-чуть верю,
Что где-нибудь ты живешь.
Я просто мечтатель, милый,
Я просто бродяга по крови,
И как-нибудь легким маем
Я вслед за тобой уйду.
Неправда! Я просто трусишка,
Который от скуки мечтает.
И жизнь свою я кончу
Госслужащим где-нибудь здесь.
Но только мне очень грустно
Осенними вечерами,
Но только мне очень жутко
От этой густой тишины...
Мой милый, а может, все-таки
Ты где-нибудь проживаешь?
Быть может, я вру,
Быть может,
Я тоже могу уйти?..
Зайди же, я тебя встречу
Улыбкой и рукопожатьем,
И мы с тобою сядем
У стекол, глядящих в ночь.
Из ящика со стихами
Я вытащу осторожно
Бутылку, наверно, рома,
А может быть, коньяку...

* * *

Неустойчивый мартовский лед
Пешеходами изувечен.
Неожиданно вечер придет,
До усталости милый вечер.
Мы останемся наедине −
Я и зеркало. Понемногу
В нарастающей тишине
Я начну различать тревогу.
Поболтаем. Закрыта дверь.
И дороги неповторимы.
О дорогах: они теперь
Не всегда устремляются к Риму,
И о Риме, который, поверь,
Много проще и повторимее.
Но дороги ведут теперь
Либо к Риму, а либо от Рима.

arktal.livejournal.com

Павел Коган - Стихи из книги "Гроза" читать онлайн

В этих строках все: и что мечталось
И что плакалось и снилось мне,
Голубая майская усталость,
Ласковые песни о весне,
Дым, тоска, мечта и голубая
Даль, зовущая в далекий путь,
Девочка (до боли дорогая,
До того, что хочется вздохнуть).
Шелест тополей. Глухие ночи,
Пыль, и хрусткий снег, и свет
Фонарей. И розовый и очень,
Очень теплый и большой рассвет.
Иней, павшие на землю тени,
Синий снег (какой особый хруст!)…
Я гляжу на сложное сплетенье
Дней моих, и снов моих, и чувств.
И стою, взволнован и задумчив,
И гляжу взволнованно назад.
Надо мною пролетают тучи,
Звезды темно-синие висят.
Месяц из-за тучи рожу высунул…
И я думаю, взволнован и устал,
Ой, как мало, в сущности, написано,
Ой, как много, — в сущности, писал!

1934

* * *

(Из набросков)

Разрыв-травой, травою-повиликой
Мы прорастем по горькой,
                                по великой,
По нашей кровью политой земле…

Ну скажи мне ласковое что-нибудь,
Девушка хорошая моя.
Розовеют облака и по небу
Уплывают в дальние края.
Уплывают. Как я им завидую!
Милые смешные облака.
Подымусь. Пальто надену. Выйду я
Поглядеть, как небо сжег закат.
И пойду кривыми переулками,
Чуть покуривая и пыля.
Будет пахнуть дождиком и булками,
Зашуршат о чем-то тополя,
Ветер засвистит, и в тон ему
Чуть начну подсвистывать и я.
Ну скажи мне ласковое что-нибудь,
Девушка хорошая моя.

1934

Посвящено Жоре Лепскому[1]

Мой приятель, мой дружище,
Мой товарищ дорогой,
Ты видал ли эти тыщи
Синих звезд над головой?
Ты видал, как непогодят
Осень, ветер и вода?
Как легко они уходят,
Эти легкие года!
Как легки они в полете,
Как взволнован их полет,
Как тепло мы их проводим
С теплым словом до ворот!
Мы проводим их, но если
Грустью вымочит глаза?
А потом другие песни
И другие небеса,
А потом мы станем строги
На слова и на друзей,
На взволнованные строки
И при выборе путей.
Только знаю, коль придется
Снова увидать друзей,
Вновь в глазах твоих зажжется
Радость этих теплых дней.
Снова руки мне протянешь,
Снова скажешь: «Дорогой,
Ты такой же, ты не вянешь,
Не поникнул головой».
Снова этот ветер свищет
Над тобой и надо мной.
Так ведь будет, мой дружище,
Мой товарищ дорогой.

1934

Весна разлилась по лужицам,
Воробей по-весеннему кружится,
Сосулька слезливо сосулится,
Гудит по-весеннему улица.
Эй, сердце, стучи по-весеннему!
Стучи же, стучи, строптивое!
Смерть всему тускло-осеннему!
Да здравствует все красивое!
Личное сегодня — грош.
Пой песни весне,
Пой, да так, чтобы ложь
Люди видели только во сне,
Пой, да так, чтобы нытики
Уши от жути зажали бы.
Чтоб не хватило прыти им
Свои высюсюкивать жалобы.

1934

Весна моя!
Ты снова плещешь в лужах,
И вновь Москва расцвечена
Тобою в желть мимоз!
И я, как каждый год,
Немножечко простужен,
И воробьи, как каждый год,
Исследуют навоз.
Весна моя!
И снова звон орлянки,
И снова ребятня
«Стыкается», любя.
Весна моя!
Веселая смуглянка,
Я, кажется, до одури
Влюблен в тебя.

Май 1934

Не додумав малой толики
И строки не дочитав,
Засыпает та, что только
Горьковатая мечта.
Месяц кружит над столицей,
Знаменит, как АЭНТЭ,
Этой ночью ей приснится
Седоватый Сервантес.
Он ей скажет, грустный рыцарь,
Опускаясь на постель:
«Как вам спится, что вам снится,
Что вам грустно, мадмазель?»
Лат старинных не имея,
Похудевший от забот,
Ходит в платье Москвошвея
Современный Дон Кихот.
Он вас любит, дорогая,
Но октябрьскою порой
И мечта у вас другая,
И приснится вам другой…
Он уходит, грустный рыцарь,
За веков глухой порог.
На другом конце столицы
Мне не спится той порой.
Я открою дверь. Густея,
Догудят гудки, и вот
Рыцарь в платье Москвошвея
Отправляется в поход.

1934

Ветер, что устал по свету рыскать,
Под стеной ложится на покой.
Я мечтаю о далеком Фриско
И о том, как плещется прибой.
И когда-нибудь лихой погодкой
Будет биться в злобе ураган,—
Я приду взволнованной походкой
К тем маняще-дальним берегам…
Я приду через чужие страны,
Через песни дней и гром стихий,
Я приду, чтоб взять у океана
Смех и солнце, друга и стихи.

1934

И тишина густеет,
И бродят ломкие тени,
И в комнате чуть-чуть дымно
От трубок — твоей и моей…
И я достаю осторожно
Из ящика со стихами
Бутылку, наверно, рома,
А может быть, коньяку.
И ты говоришь, улыбаясь:
«Ну что же, выпьем, дружище!»
И ты выбиваешь о стол
Матросскую трубку свою.
И ты запеваешь тихо
(А за окошком ветер…)
Чуть грустную и шальную
Любимую песню мою.
Я знаю, ты бред, мой милый,
Ты дым, ты мечта, но все же,
Когда посинеют окна,
Когда тишина звенит,
Ты входишь, и ты садишься
Возле окна на кушетку,
Отчаянно синеглазый,
Решительный и большой.
Ты очень красив, мой милый!
И ты приносишь с собою
Запахи прерий и моря,
Радости и цветов.
И я улыбаюсь, я очень
Рад твоему приходу.
И ты говоришь: «Павлушка,
Дай закурить, браток…»
Ты говоришь иначе,
Ведь ты не умеешь по-русски,
Ведь ты как будто испанец,
А может быть, янки ты…
И это совсем неважно —
Я-то тебя понимаю,
И ты говоришь о буре,
О море и о себе.
И я тебе по секрету
Скажу, до чего мне грустно.
Скажу, до чего мне хочется
Тоже уйти с тобой.
Поверю свои надежды,
Которые не оправдались,
Скажу про длинные ночи,
Про песни, про ветер, про дым.
Мне так хорошо с тобою,
Мой милый, мой синеглазый…
Я все-таки чуть-чуть верю,
Что где-нибудь ты живешь.
Я просто мечтатель, милый,
Я просто бродяга по крови,
И как-нибудь легким маем
Я вслед за тобой уйду.
Неправда! Я просто трусишка,
Который от скуки мечтает.
И жизнь свою я кончу
Госслужащим где-нибудь здесь.
Но только мне очень грустно
Осенними вечерами,
Но только мне очень жутко
От этой густой тишины…
Мой милый, а может, все-таки
Ты где-нибудь проживаешь?
Быть может, я вру,
Быть может,
Я тоже могу уйти?..
Зайди же, я тебя встречу
Улыбкой и рукопожатьем,
И мы с тобою сядем
У стекол, глядящих в ночь.
Из ящика со стихами
Я вытащу осторожно
Бутылку, наверно, рома,
А может быть, коньяку.

27 ноября 1934


libking.ru

Так они дышали, поэты, не пришедшие с Войны... Павел Коган / К 100-летию

Ещё ВОВ и литература здесь, здесь и здесь

Но веку он не изменял
4 июля исполнилось бы 100 лет поэту Павлу Когану / Первая полоса

Павел Коган за время своей короткой жизни не увидел в печати ни одного стихотворения, подписанного его именем. ©


Ещё ВОВ и поколения здесь, здесь и здесь, в т.ч. О Поколении, не вернувшемся с Войны
Павел Коган
Он погиб в страдные дни 1942 года под Новороссийском, возглавляя поиск разведчиков. В рост пошёл он на пули, так же как в рост шёл он по жизни. Ведь и вся его жизнь была внутренней подготовкой к подвигу.
Московские поэты моего поколения хорошо помнят сухощавого и угловатого юношу, удивительно жизнелюбивого и страстного в своих жестах и суждениях. Из-под густых сросшихся бровей пытливо и оценивающе глядели на собеседника глубоко запавшие каре-зелёные глаза. У него была поразительная память. Он знал наизусть не десятки, а сотни стихотворений самых разных поэтов, не считая своих собственных. Читал он их всегда вдохновенно, но особенно взволнованно звучал его голос тогда, когда читал стихи, близкие ему по духу. Это были стихи, осмысляющие время. Не ошибусь, если скажу, что он жил поэзией. И разумеется, в этом слове он заключал не просто стихотворчество, но всю свою жизнь, своё отношение к судьбам поколения.

Все мы в конце тридцатых годов жили ощущением надвигающейся войны, смертельной схватки с фашизмом. Этим ощущением проникнуто и творчество Павла Когана.

Сергей Наровчатов, 1960 год




На месте гибели Павла Когана, сопка Сахарная Голова, Новороссийск
Надоело говорить и спорить</b>
Кто не знает этих строк? Их автору – поэту Павлу Когану – 4 июля исполнилось бы 100 лет / Субъективные заметки

Иногда кажется, что нет ничего плодотворнее в интеллектуальной сфере, чем ругать советские времена. Особенно важно подчёркивать, что не было тогда свободы слова, а, например, честные писатели и поэты томились в тюрьмах или, в лучшем случае, писали в стол, на будущее. И всегда дрожали, дрожали, дрожали – когда возьмут? Когда притормозит возле дома чёрный воронок?


Что, этого не было? Было.

Кто-то ждал, кто-то дрожал. А кто-то писал вопреки всему.

И почему вдруг появились в столь жуткие совдеповские времена блистательные поэты и прозаики, до которых большинству нынешних свободных мастеров слова тянуться и тянуться?

Я не знаю ответа на этот вопрос, хотя о чём-то догадываюсь и что-то знаю о тех временах. Как, впрочем, и о том, что хулители из хулителей ныне бывают не менее рьяными.

А вот творчество – всегда таинство. И не обязательно, что время и общественный строй определяют писательскую судьбу. Как и далеко не всегда писатели являются рабами времени или баловнями его властителей, и не всегда цензорами и покровителями становится у них царь, как у Пушкина, который во многих своих творениях шёл поперёк воли благодетеля. Как и не всегда по слову писателя, как бывало с Шолоховым, Красный Царь мог кого-то избавить от смертной участи за «идеологические отклонения» или бог знает за что...

«Поэзия – езда в незнаемое». Разве не так?

И разве не правда, что сама жизнь ещё более незнаема и трудно познаваема. А прихоть властителей, как и властителей умов, зачастую непостижима.

Кто-то говорит, что любит Маяковского, не мешая его убить или потворствуя самострелу, кто-то высылает из страны Солженицына, полагая это благом для советских трудящихся и правильных читателей, и если уж с глаз долой, то и из сердца вон. Но не понимает при этом, что в перспективе ставит крест и на себе, и на стране, ибо даже корявое, но искреннее и правдивое слово крепче любой решётки и любого постановления или указа. Кто-то же считает, что в наши времена писатели и словотворцы это преимущественно менеджеры человеческих душ типа Владимира Рудольфовича Соловьёва, обладающего совсем не корявым жарким словом и непревзойдённым само­обладанием, русского по духу и готового на всё, чтобы… А что – чтобы? Впрочем, речь не о таких любителях словесности, талантливых по-своему.

В брежневские годы, когда я познавал людей и время, вдруг открылись на студенческой скамье совершенно не «школьные», то есть не изучаемые в младших и старших классах, не похожие на классиков поэты. И они поразили.

Я раньше думал «лейтенант» –
Звучит «налейте нам».

Это Михаил Кульчицкий.

Ни фига себе – лейтенант, налейте нам! Но он же должен Родину защищать! Что же ещё можно защищать? Не себя же, не близких, не жену же ведь и не деток своих! Только – Родину, и желательно социалистическую. Вот Василий Тёркин – тот совсем другой, он лихой солдат. Хотя и тёплый, и близкий. И также, по-моему, не до конца понятый и оценённый, а ведь он важен своими мыслями и поступками даже сегодня. Его творец, Твардовский – это, да, абсолютно честный гражданин, поэт и редактор, такой же, как сам Вася Тёркин, почти убитый и спасённый товарищами на мёрзлом поле:

И подумала впервые
Смерть, следя со стороны:
«До чего они, живые,
Меж собой свои — дружны.

Потому и с одиночкой
Сладить надобно суметь,
Нехотя даёшь отсрочку».
И, вздохнув, отстала Смерть.

Смерть у Твардовского отступала, ибо ей противостоял советский солдат.

Фантазия, в общем-то. Против смерти всё же не попрёшь. Но фантазия была отражением времени и зеркалом эпохи, выявлением характера и воспитанности живших в ту пору людей, до которых нам, видимо, в чём-то уже не дотянуться.

А тогда, когда я читал это и вдруг узнал ещё и Кульчицкого, за которым потянулся Павел Коган, то вместе с товарищами по учёбе стал осознавать через строки стихов не издаваемых (почти начинающих) поэтов, что мир вокруг был и есть сложнее, что в нём много красок и оттенков. И они не только серого или зелёно-защитного цвета солдатской гимнастёрки и красной звезды на пилотке. И что он в чём-то не таков, как нам его представляли наши преподаватели, излагая марксистскую теорию и историю КПСС, а также победы советского строя и коммунистической партии.

Но и педагоги что-то знали ещё или о чём-то догадывались. Когда мы организовали студенческий театр и представили композицию «Я раньше думал «лейтенант», они аплодировали на премьере едва ли не громче, чем наши одногодки-сокурсники.

Господи, вот даже сейчас прочесть такое:

Листок, покрытый рябью строк,
Искусство, тронутое болью,
Любовь, тоска, надежда, рок,
Единственность моих мазков,
Тревожное раздолье.

А вечер был огромно чист,
И, пошлости не замечая,
Земля цвела под птичий свист.
Еловый запах — запах мая.

Листок, покрытый рябью строк,
Слова, где дым, любовь и рок.

И это написал Павел Коган в 1936 году, когда ему было 18 лет. Написал, что называется, в канун последовавших вскоре массовых репрессий, во время горячих политических стычек. И сейчас мало кто так сможет выразить себя и свои чувства. И мало тех, кто обладает такой культурой слова и эмоций.

Именно поэтому теряешься в разгадывании тайны поэтического дарования и его зависимости от времени и общественного строя, от диктата правителей и их художественных вкусов. Но понимаешь, что талант и время мало зависимы друг от друга. Или даже абсолютно и никак не зависимы.

Не знаю почему, но представление о поэтах, не вернувшихся с войны, в душе моей связано с осознаванием, что они – это мотыльки, летящие к солнцу, на свет, к радости – вопреки всему, и поэтому они непобеждаемы, живы и рядом с тобой, пусть даже убиты.

Когда Павлу было шестнадцать, он писал:

Весна моя!
Ты снова плещешь в лужах,
И вновь Москва расцвечена
Тобою в желть мимоз!
И я, как каждый год,
Немножечко простужен,
И воробьи, как каждый год,
Исследуют навоз.

Весна моя!
И снова звон орлянки,
И снова ребятня «Стыкается», любя.
Весна моя!
Весёлая смуглянка,
Я, кажется, до одури
Влюблён в тебя.

Вроде бы чуть коряво, но насколько искренно и пронзительно! В каждой строчке и их дыхании – будущий большой поэт.

Но, как говорится, «не склалось». Страна требовала подвигов, её надо было защищать, не жалея себя и своих дарований. Страна воевала, отстаивала себя, и они, молодые, даже юные, понимали: это совсем не напрасно.

Я помню, что когда мы делали поэтическое представление для своих журфаковцев, то, конечно, обратили внимание, что ребята-поэты были по возрасту почти как мы, чуть старше. Николай Майоров, например, погиб на войне, когда ему было 23 года. А он уже успел написать, скажем, такое:

Ты каждый день уходишь в небо,
А здесь – дома, дороги, рвы,
Галдёж, истошный запах хлеба
Да посвист праздничной травы.

И как ни рвусь я в поднебесье,
Вдоль стен по комнате кружа,
Мне не подняться выше лестниц
И крыш восьмого этажа.

Такая мелодичность – уж точно божий дар.

Был он и у Павла Когана.

От него осталось всего 44 стихо­творения, как это можно увидеть в Википедии. Чтобы написать такое количество чего-то рифмованного, иному поэтическому умельцу в наши времена может понадобиться, наверное, не более двух-трёх недель с перерывом на закуску. А мы почему-то вспоминаем Павла Когана. Вот его строчки к Есенину:

Иней. Снег. Декабрь. Тишина.
Тишина не бывает тише.
Малярийная бродит луна
Рыжей кошкой по чёрным крышам.

Всё прочувствовано, увидено, передано. Пожелаете, легко можете прочесть стих до конца.

Открытие Когана для нас началось с его уже ставшего почти классическим стихотворения-песни «Бригантина». И по сей день даже не очень понимаю, как его могли пропустить без цензуры и могли ли, но мы уже были вправе его исполнять со сцены в государственном университете и получать похвалы зрителей.

В песне нет никакой крамолы, может, это и спасало. Ну, бригантина, ну, капитан, ну, вино… Не подрыв же госстроя!

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза...
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса...

Капитан, обветренный, как скалы,
Вышел в море, не дождавшись нас...
На прощанье подымай бокалы
Золотого терпкого вина.

Этот бокал киевский мальчик Паша поднял, когда ему было девятнадцать – самое время пить иногда шампанское.

Спустя пять лет, 23 сентября 1942 года, на сопке Сахарная Голова под Новороссийском Коган и возглавляемая им разведгруппа попали в перестрелку, в которой Павел Давидович был убит. Ему, поэту и командиру, было в тот момент двадцать четыре года.

Владимир Сухомлинов




Всего лишь 24 года было суждено прожить Павлу Когану
Вы рядом – любовь моя и ненависть моя
Письма с фронта

…Столько видел и пережил – сожжённые немцами сёла, женщины, у которых убиты дети, и, может быть, самое главное, – люди в освобождённых сёлах, которые не знали от радости, куда нас посадить, чем угощать. Нам всегда казалось, что мы всё понимаем. Мы и понимали, но головой. А теперь я понимаю сердцем. И вот за то, чтоб на прекрасной нашей земле не шлялась ни одна гадина, чтоб смелый и умный народ наш никто не смел называть врагом, за нашу с тобой любовь я и умру, если надо. Но лучше я сам отправлю на тот свет любителей чужой земли. Мне нужно жить. Я хочу увидеть тебя. После войны будет столько работы. Хотел написать о любви, а вышло вот что.

Мне хочется отослать тебе кусочек этой фронтовой ночи, простреленной пулемётами и автоматами, взорванной минами. Ты существуешь в ней рядом со мной. И спокойная моя бодрость наполовину от этого… А в трёхстах метрах отсюда опоганенная вражьими сапогами земля. Край, в котором я родился, где в первый раз птиц слышал. Так вы и существуете рядом – любовь моя и ненависть моя.
_______
/ 12 марта 1942 г.


Елена Моисеевна Ржевская (Каган) (1919-2017) - жена, советская писательница, участница боёв под Ржевом
…Только здесь, на фронте, я понял, какая ослепительная, какая обаятельная вещь – жизнь. Рядом со смертью это очень хорошо понимается. И ради жизни, ради Оленькиного смеха, ради твоей седой чудесной головы я умру, если надо будет, потому что человек с нормальной головой и сердцем не может примириться с фашизмом. Это я говорю не с чужих слов. Я видел. И я научился ненависти. Я верю в историю, верю в наши силы… Я знаю, что мы победим! Опять начинается канонада. Надо «сворачи­ваться»…

Мама, родная моя! Пишу тебе в минуту затишья. Каждую минуту может начаться обстрел… Очень трудно мне спрашивать об Оленьке – снится она мне ночами. Очень горько, мама, не слышать, как твоя дочь начинает разговаривать. Очень горько бояться, что у неё нет молока. Вы там знаете, что такое фашизм, только из газет, а я видел. Люди и фашисты не могут ужиться на одной планете. Если есть возможность, пришли Оленькину карточку. Поцелуй её за меня. Расскажи ей, что отец её воюет за то, чтоб ей на свете светло было…
_______
/ Май 1942 г.

3-го был бой, а 4-го – день моего рождения. Я шёл и думал, что остаться живым в таком бою всё равно, как ещё раз родиться… Должно быть, мы умели крепко любить в юности. Я сужу об этом по тому, какой лютой ненависти я научился.

…Трудно и муторно думать о фронте, о смерти – ведь я могу не дописать это письмо, квакнет мина, постучу я судорожно ногами, как паучья, оторвётся лапа, скажу что-нибудь крайне нелепое, и наступит то крайне абстрактное состояние, которое мы называем смертью. Но иногда во мне бушует честолюбие… Родной, если со мной что-нибудь случится, – напиши обо мне, о парне, который много хотел, порядочно мог и мало сделал…

Но… я верю твёрдо, что будет всё. И Родина свободная, и Солнце, и споры до хрипоты, и наши книги…
_______
/ Июль 1942 г.


Павел Коган - «Родное слово» Faberlic

___

Павел Коган - русский поэт предвоенного поколения, советский романтик. В 1941 Павел ушел на фронт, где был убит в боях в возрасте 24 лет. При жизни поэт не успел напечатать ни одного своего стихотворения, но уже в 1960 году его произведения стали публиковаться в журналах, а позже вышел поэтический сборник «Гроза».

© «Литературная газета», №27(6650), 4 июля 2018


yarodom.livejournal.com

поэт Павел Коган - Дискотека 80-ых — LiveJournal

Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков.
И будут жаловаться милым,
Что не родились в те года,
Когда звенела и дымилась,
На берег рухнувши, вода.
Так писал о своем судьбоносном времени поэт, который родился в 1918 году в Киеве, охваченном гражданской войной, учился с плеядой равновеликих и перспективных будущих гениев, мечтал о торжестве коммунизма в мировом масштабе и погиб на сопке Сахарная Голова под Новороссийском в 1942 году.
Исполнилось сто лет со дня рождения поэта Павла Когана. Сам он прожил из этого столетия менее четверти. При жизни не было опубликовано ни одного его стихотворения.
Дальше в этом знаменитом тексте он предположил, что мальчики иных веков выдумают их снова «Сажень косая, твердый шаг — и верную найдут основу, но не сумеют так дышать…».


Поколение ифлийцев
Их не надо придумывать снова. Их надо услышать. Услышать их голоса, которые говорили о себе, об эпохе, о изначальных целях страны, в которой мы родились.
Я читаю их стихи. Мне кажется, что я слышу их дыхание. Я так дышать, конечно, не сумею. И не хочу. И мне никогда не хотелось плакать из-за того, что я не оказался в «точности» их дней. Это была точность залпового огня.
В литературе Павел Коган погребен в общей папке под гранитной плитой: «Поэты, не вернувшиеся с войны». Ещё о нем говорят, когда вспоминают «поколение ифлийцев». ИФЛИ — это Институт философии, литературы и истории. Поколение было великое, выкошенное войной.
Ифлийцами были: Давид Самойлов, Борис Слуцкий, Михаил Кульчицкий, Сергей Норовчатов.
«Но мы еще дойдем до Ганга»
Ифлийцы верили в коммунизм. Они считали, что в результате будущей войны, большая часть человечества окажется под властью СССР.
Лучше всего это сформулировал Коган в знаменитом стихотворении:

Но мы еще дойдем до Ганга,
Но мы еще умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.
Это была цель. Глобальная цель. Мировой проект. И они знали, что за эту цель придется заплатить высочайшую цену. И готовы были платить.
Они ждали войны, с которой многие из них не вернулись. Они готовились к ней.
Разрыв-травой, травою-повиликой
Мы прорастем по горькой,
                по великой,
По нашей кровью политой земле…
Стихи Павла Когана — поэтический документ, который помогает понять многое в содержательном наполнении советского человека. Оправдать его и… показать откуда те феномены, которые нас порой ужасают в самих себе.
«Я землю русскую люблю»
В представлении Павла Когана, сформулированном в выше процитированном стихотворении,  завидующие ему «мальчики иных веков» — будут гражданами единого глобального государства, которые не будут понимать его узкого русского патриотизма.
И пусть я покажусь им узким
И их всесветность оскорблю,
Я — патриот. Я воздух русский,
Я землю русскую люблю,
Я верю, что нигде на свете
Второй такой не отыскать,
Чтоб так пахнуло на рассвете,
Чтоб дымный ветер на песках…
И где еще найдешь такие
Березы, как в моем краю!
Я б сдох как пес от ностальгии
В любом кокосовом раю.
Когда еврей так громко и так страстно признается в любви к России — это вызывает улыбку.  Даже если мы знаем, что он сам абсолютно искренен. Даже если он сам верит в то, что говорит. И убежден в правоте своих слов.
«Я верю, что нигде на свете второй такой не отыскать»
Он честно говорит, что верит. Это ведь вопрос веры. С вероисповеданием не спорят. Его однокурсники узнали другие страны, только войдя в них в пехотном строю, въехав на танках и т. д.
Так в советской песне было честно: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».
«Песня о Родине» («Широка страна моя родная…») — появилась в фильме «Цирк» в 1936. Самое время вольно дышать…
Но исполнявшие песни не говорили, что стран, где дышится более вольно нет. Они честно заявляли, что таких стран не знают.
Не имея возможность сравнивать — они верили.
Так и Павел Коган заявлял, что верит, что другой второй такой страны не отыскать.
«Я б сдох как пес от ностальгии в любом кокосовом раю»
Тоже вопрос веры. Ни в каком кокосовом раю Коган не бывал.
Одно непонятно только… Если автор так любит воздух русский и землю русскую, то зачем ему, умирая в боях, добираться до Ганга?! Чтоб потом ностальгировать?!
Но чрезмерная любовь к своей Родине — всегда не признает чужих границ…

«Но веку он не изменял»
В 1937 году девятнадцатилетний Павел Коган напишет:
Так пусть же в горечь и в награду
Потомки скажут про меня:
«Он жил, он думал, часто падал.
Но веку он не изменял».
Сегодня мы можем пожать плечами. Вряд ли не изменять веку в 1937 году покажется нам таким большим достоинством.
Авантюристы, мы искали подвиг,
Мечтатели, мы бредили боями,
А век велел — на выгребные ямы!
А век командовал: «В шеренгу по два!».

Романтическая идеология
Павел Коган был романтиком. Его «Бригантина» стала одной из любимейших песен для нескольких поколений студентов.
Но в политике романтизм — часто требует радикальности и отсутствия полутонов. Сергей Наровчатов в воспоминаниях о друге записал: «В Павле Когане уживалась рядом с глубокой нежностью жестокая непримиримость. Он не любил людей, как он сам говорил, «промежуточных». В одном разговоре он мне сказал: «Не понимаю, как можно воздерживаться от голосования. Я бы вообще запретил эту формулу. Ты или „за“, или „против“». В этом был весь Павел…».
Жестокость суровейших тоталитарных репрессий — не казалась преступлением против человечности. Ведь она была обусловлена логикой истории, которая требовала от мальчиков того века невысоко ценить собственные одаренные головы: «Нам лечь, где лечь,
И там не встать, где лечь». А уж чужую жизнь тем паче…
Мы кончены. Мы понимаем сами,
Потомки викингов, преемники пиратов:
Честнейшие — мы были подлецами,
Смелейшие — мы были ренегаты.
Я понимаю всё. И я не спорю.
Высокий век идет железным трактом.
Я говорю: «Да здравствует история!» —
И головою падаю под трактор.
Стихи Когана — романтическое свидетельство, что век заставлял быть даже честнейших и добрейших быть подлецами, убийцами, доносчиками. И люди соглашались с этим. Принимая это как осознанную необходимость. Как железобетонную логику исторического процесса.
Афиша 1940 года
«В тридцать седьмом мы к стенке ставили мужей…»
Вслед за Эдуардом Багрицким, поэты-комсомольцы тридцатых годов готовы были взять на себя и одобрить преступления, перегибы и жестокости своего века. Павел Коган одобряет в своих стихах даже репрессии 1937 года. Для него это уничтожение сытых и обуржуазившихся бывших революционеров, которые стали хозяевами жизни. И их жен, которые (о преступление века!) пользовались советской парфюмерией.
На Украине голодали,
Дымился Дон от мятежей,
И мы с цитатами из Даля
Следили дамочек в ТЭЖЭ.
ТЭЖЭ — это не «Тайна женщины» и не «Тело женщины», как неправильно расшифровывали этот знак парфюмерии и косметики. Советское прямолинейное и бесхитростное название ТЭЖЭ — означало: Трест эфирно-жировых эссенций.
Если верить Когану, то за голод на Украине ответственность несли дамочки, которые интересовались кремом от веснушек и пудрой «Красный мак».

marss2.livejournal.com

100 лет назад родился автор "Бригантины" Павел Коган — Российская газета

Неотправленное письмо

Павел Коган жил до войны на нашей улице. На той самой улице Правды, где сейчас находится редакция журнала "Родина".

Есть у меня и личное пересечение с Павлом. Стихосплетение, как сказал бы он.

Однажды в армии я простыл. Послушав мои легкие, наш батальонный фельдшер прапорщик Скрябин попросил у комбата газик и отвез меня в Красноуральск. До полкового госпиталя было далеко, и я попал в обычную городскую больницу. Ее мрачное здание было сложено из темно-красного кирпича в эпоху первых пятилеток. В нашем отделении лежали шахтеры-астматики. По полу змеились трубки от капельниц.

Один из шахтеров дал мне почитать журнал "Огонек" - уже перестроечный.

В том номере была напечатана беседа с поэтом Давидом Самойловым. В ней он среди прочего рассказал, как после ранения оказался в красноуральском (!) госпитале и здесь до него дошла весть о гибели Павла Когана под Новороссийском.

"Бригантину" я помнил, "Сороковые, роковые..." читал, и мне вдруг захотелось написать Самойлову. Вот, мол, лежу в тех же стенах, где вас выхаживали после ранения на фронте, в субботу возвращаюсь в строй, утром поведу свой взвод в баню, а вечером заступлю в караул.

Письмо вышло глупым, детским. Я был одним из тех мальчиков, о которых не без издевки писал Коган:

...мальчики иных веков,
Наверное, будут плакать ночью
О времени большевиков.
И будут жаловаться милым,
Что не родились в те года...

Я не плакал и не жаловался, но досада была. Письмо я порвал.


"Буржуазный гуманист"

В юношеских стихах Павла Когана слова "бой", "кровь", "пуля", "патроны" мелькают как приметы времени, без всякого пафоса, - ну как, к примеру, керосиновая лавка, тыквенная каша, папиросы и "рахитичные колеса грузовика системы АМО". Милитаризм был чужд ему.

Павел и его друзья в отличии от предыдущего поколения не верили в то, что насилием можно сделать мир справедливее и добрее. Да, они готовились воевать, но не за абстрактные идеи, а за родину, за маму, за невесту.

В своей неоконченной поэме Павел вспоминает, как в детском саду воспитательница давала малышам урок ненависти: сказала, что куклы - это буржуи, и раздала детям палки.

Сначала кукол били чинно
И тех не били, кто упал,
Но пафос бойни беспричинной
Уже под сердце подступал...

Павел бить кукол отказался, палку отбросил и заплакал. Воспитательница назвала его "лживым эгоистом", "испорченным ребенком" и "буржуазным гуманистом".

В ту пору, когда гуманистов превращали в лагерную пыль, гуманизм жил в сердцах мальчишек. Самойлов, вспоминая друзей, писал:

Перебирая наши даты,
Я обращаюсь к тем ребятам,
Что в сорок первом шли в солдаты
И в гуманисты в сорок пятом...

А один из "тех ребят" еще в 1938-м писал про сорок пятый год и мальчишек, павших под Берлином:

Когда-нибудь в пятидесятых
Художники от мук сопреют,
Пока они изобразят их,
Погибших возле речки Шпрее...

"Потери личного состава войск 1-го Украинского фронта при прорыве обороны противника на Нейсе и Шпрее составили: убитыми - 6024 человека; ранеными - 25 204 человека; пропавшими без вести - 310 человек..." (Из боевого донесения, апрель 1945 года).

Откуда за восемь лет до штурма Берлина он знал об этом?

Войну Коган не поэтизировал. Он просто знал, что она будет и ничего не мог поделать с этим тревожным... нет, даже не предчувствием, а именно знанием.

Я слушаю далекий грохот,
Подпочвенный, неясный гуд,
Так подымается эпоха,
И я патроны берегу.
Я крепко берегу их к бою...


Лавина ума

Недавно опубликованы военные дневники Давида Самойлова.

"Красноуральск. 16 июня 1943.

Вспоминается Павка. Весь угловатый, худощавый. Темные прямые волосы свисают над умным лбом. Лицо узкое с резкими чертами. Роста он среднего. Фигура жилистая, когтистая, мальчишеская.

Не могу рассказать день за днем историю нашей дружбы. Мало помню подлинных Павкиных слов. Голос помню. Громкий, резковатый, срывающийся на высоких нотах; всегда спорящий, негодующий. Любил петь, но слуха был лишен. И когда пел, то казалось странным - так громко, энергично и убежденно он пел.

Это всё - помню. А слова, поступки, разговоры - только отрывками. Потому что жили вместе.

Он первый часто угадывал трепетанье новых идей и новых чувств. Другие подхватывали. Формулировали для себя. Потом забывали, кто первый это придумал. Да это было неважно. Каждый вносил свое. Результат был общий, наш. Никто не настаивал на авторстве.

Поэтому, наверное, так мало запомнилось фраз, выражений. Но в том, чем мы теперь живем, очень много Павкиного.

Был он резкий, несговорчивый, упрямый, нетерпимый. В споре мог обидеть, рассориться. Потом, конечно, жалел. Но без спора жить не мог. Любил быть первым, вожаком, предводителем. И многие перед ним благоговели. Он мог создать себе кружок, где его чтили бы как бога. Он этого не сделал. Он предпочел дружбу равных.

Когда увлекался, никому не давал вставить слова. Рубил воздух рукой, как бы перешибая возражения.

Эта вечно движущаяся лавина ума создана была, чтобы сокрушать, а не колоть.

Против мелких колкостей, острот он был почти беспомощен..."

А в конце дневниковой книги - запись от 18 февраля 1985 года (как раз в том феврале я и лежал в больнице и сочинял письмо Давиду Самойлову). "Показывали меня по телевидению с военными стихами. Скучно. Пишу о Павле Когане для "Литературной газеты". Тоже, кажется, скучно..."

После этого я и перестал жалеть о своем неотправленном письме.


Гудок за полями

Коган отозвался в нашем поколении так, как ни в каком другом. Это может показаться странным, но самые близкие ему по духу и стихотворной технике поэты - Александр Башлачев и Денис Новиков - родились в 1960е - как раз в ту пору, когда стихи Когана впервые появились в печати.

Сашины строки "Уберите медные трубы! // Натяните струны стальные! // А не то сломаете зубы // Об широты наши смурные..." кажутся выпавшими из рукописей Когана. Последние же строки Павла - "Нам лечь, где лечь, // И там не встать, где лечь..." - абсолютно башлачевские.

Пацаны начала 1970х растащили его стихи по школьным тетрадкам с торжественным обещанием пионера на обратной стороне. В наших сочинениях эпиграфы из Когана были горячими осколками чего-то подлинного, чего мы не застали, но к чему рвались. Мальчишеская страсть к "войнушке" кипела в нас. Мы жадно всматривались в карту, сопереживая то Вьетнаму, то Чили, то Анголе, то Никарагуа. Но слишком тихой нам казалась планета.

С последним школьным звонком в июне 1979 года сравнительно мирная эпоха, сладость которой мы по малолетству не оценили, быстро истаяла. В декабре началась заваруха в Афганистане и моих ровесников, не поступивших в институты, грязно-зеленые вагоны повезли в среднеазиатские учебки. Через полгода за их стрижеными головами уже охотились "духи" где-нибудь под Баграмом или Гератом.

Вот и мы дожили,
Вот и мы получаем весточки
в изжеванных конвертах
с треугольными
штемпелями,
Где сквозь запах армейской кожи,
Сквозь бестолочь
Слышно то самое, -
Как гудок за полями...

Кажется, что только фронтовик мог написать про "бестолочь" и "то самое", что суеверно не названо. Но эти стихи, посвященные другу Жоре Лепскому, Коган написал еще в 1940м.

Лев Александрович Аннинский, по своему военному детству помнящий и запах армейской кожи, и изжеванные треугольники, говорит об этом стихотворении Когана (в телевизионном цикле "Мальчики державы"): "Гудок за полями - та самая необъяснимая, загадочная нота, которая делает стих великим..."

Для тех ребят, что ушли в Афган, а потом и в Чечню, Великая Отечественная была уже хрестоматийна, но это не помешало им услышать гудок за полями. Они расчехлили знакомые со школы строки Когана, Кульчицкого и Майорова.

Что сказали бы Павел, Михаил и Николай, узнав о том, что их предвоенные строчки сработали через сорок лет?

Мне почему-то думается, что эта новость не очень обрадовала бы их. Во-первых, они считали войну с фашизмом - последней войной. Они были уверены, что защитят от гибели и настоящую, и будущую Россию. Во-вторых, вернись они с фронта, о многом возмужавшие поэты сказал бы иначе - резче и глубже.

К написанному до войны они относились как к черновику. "Впопыхах плохие песни мы сложили..."


Гора Безымянная

Коган ни разу напечатался до вой-ны ни в газетах, ни в журналах. Вот как объяснял это его сокурсник Эмиль Кардин: "Каприз? Нет, позиция. Неприятие редакционных норм и принципов. Надежда на их изменение, горделивая уверенность: "Мы сумеем войти в литературу - и поэтами, а не халтурщиками" (М. Кульчицкий). Халтура - это однодневки на потребу, изготовляемые по соображениям шкурным, конъюнктурным, холуйским. Короче, то, чем, случалось, не брезговали и признанные советские поэты... Останься они в живых, послевоенное десятилетие, боюсь, принесло бы им мало радости..."

Стихов Когана, написанных во время войны, не сохранилось. Возможно, что их и не было. Просто уже было не до стихов.

Лейтенант Павел Коган погиб 23 сентября 1942 года на сопке Сахарная Голова под Новороссийском во время разведывательного рейда. Ему было 24 года.

Похоронен в братской могиле на южном склоне горы Безымянной, у самого моря.

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза...
В флибустьерском
               дальнем синем море
Бригантина подымает паруса...


Бригантина*

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза...
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса...

Капитан, обветренный, как скалы,
Вышел в море, не дождавшись нас...
На прощанье подымай бокалы
Золотого терпкого вина.

Пьем за яростных, за непокорных,
За презревших грошевой уют,
Вьется по ветру веселый Роджер,
Люди Флинта песенку поют.

Так прощаемся мы с серебристою,
Самою заветною мечтой,
Флибустьеры и авантюристы
По крови, упругой и густой.

И в беде, и в радости, и в горе
Только чуточку прищурь глаза, -
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина подымает паруса.

1937

Монолог

Мы кончены. Мы отступили.
Пересчитаем раны и трофеи.
Мы пили водку, пили "ерофеич",
Но настоящего вина не пили.
Авантюристы, мы искали подвиг,
Мечтатели, мы бредили боями,
А век велел - на выгребные ямы!
А век командовал: "В шеренгу по два!"

Мы отступили. И тогда кривая
Нас понесла наверх. И мы как надо
Приняли бой, лица не закрывая,
Лицом к лицу и не прося пощады.
Мы отступали медленно, но честно.
Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку.
Но камень бил, но резала осока,
Но злобою на нас несло из окон
И горечью нас обжигала песня.

Мы кончены. Мы понимаем сами,
Потомки викингов, преемники пиратов:
Честнейшие - мы были подлецами,
Смелейшие - мы были ренегаты.
Я понимаю всё. И я не спорю.
Высокий век идет высоким трактом.
Я говорю: "Да здравствует история!" -
И головою падаю под трактор.

5-6 мая 1936

Тебе опять совсем не надо
Ни слов, ни дружбы.
Ты одна.
Шесть сотен верст до Ленинграда
Заснежены, как тишина.
А я пишу стихи, которым
Увидеть свет не суждено.
И бьют косым крылом просторы
В мое обычное окно.
И, чуть прищурившись, я слышу,
Как каплет с крыш,
Я слышу, как,
Шурша, как шелк,
Спешат по крышам
Старинной выковки века,
Как на распахнутом рассвете
Ты слезы вытерла с лица.
Так мир устроен -
дым и ветер,
Размах и ясность до конца.

1937

Лирическое отступление*

(из романа в стихах)

Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков.
И будут жаловаться милым,
Что не родились в те года,
Когда звенела и дымилась,
На берег рухнувши, вода.
Они нас выдумают снова -
Сажень косая, твердый шаг -
И верную найдут основу,
Но не сумеют так дышать,
Как мы дышали, как дружили,
Как жили мы, как впопыхах
Плохие песни мы сложили
О поразительных делах.
Мы были всякими, любыми,
Не очень умными подчас.
Мы наших девушек любили,
Ревнуя, мучаясь, горячась.
Мы были всякими. Но, мучась,
Мы понимали: в наши дни
Нам выпала такая участь,
Что пусть завидуют они.
Они нас выдумают мудрых,
Мы будем строги и прямы,
Они прикрасят и припудрят,
И все-таки пробьемся мы!
Но людям Родины единой,
Едва ли им дано понять,
Какая иногда рутина
Вела нас жить и умирать.

И пусть я покажусь им узким
И их всесветность оскорблю,
Я - патриот. Я воздух русский,
Я землю русскую люблю,
Я верю, что нигде на свете
Второй такой не отыскать,
Чтоб так пахнуло на рассвете,
Чтоб дымный ветер на песках...
И где еще найдешь такие
Березы, как в моем краю!
Я б сдох как пес от ностальгии
В любом кокосовом раю.
Но мы еще дойдем до Ганга,
Но мы еще умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя**.

1940-1941

Разрыв-травой, травою-повиликой
Мы прорастем по горькой,
по великой,
По нашей кровью политой земле...


* Музыка и слова знаменитой песни родились в один день. Автором музыки был 18-летний студент Георгий Лепский. Слово "синем" ("В флибустьерском дальнем синем море...") для соблюдения размера предложил добавить их общий товарищ Евгений Агранович.

** Курсивом шрифтом выделены строки, которые в антологиях военной поэзии много лет подвергались сокращению.

rg.ru

Павел Коган: один из портретов поколения

К 100-летию со дня рождения выдающегося советского поэта Павла Давыдовича Когана

4 июля 2018 года исполняется 100 лет со дня рождения выдающегося советского поэта Павла Давыдовича Когана (1918 – 1942).

Павел Коган был одним из самых талантливых поэтов поколения, сформировавшегося во второй половине 1930-х годов накануне Великой Отечественной войны. Большая часть юношей, принадлежавших к этому поколению, погибла на фронте. За стихами Павла Когана стоит яркий портрет его поколения со своим восприятием мира. Тем он и интересен.

У Павла Когана почти нет стихотворений политического характера. Его стихи важны другим. Они показывают психологию, круг интересов и взгляд на мир молодого представителя советской интеллигенции, стоящего на советских позициях. В стихах Павла Когана мир прекрасен и удивителен. Хотя и трагичен.

Павел Коган родился в Киеве в интеллигентной семье. В 1922 году его родители переехали в Москву. Павел Коган вырос в писательском доме в Камергерском переулке (в советское время Камергерский переулок назывался проездом МХАТа) и в детстве и ранней юности общался и со многими выдающимися деятелями советской культуры, и со своими сверстниками с широким кругом интересов. Один из них, Эвальд Васильевич Ильенков (1924 – 1979), станет в будущем выдающимся советским философом.

Всё это, несомненно, оказало большое влияние на развитие поэта.

В детстве Павел был увлекающимся подростком. Он любил путешествовать, исходил пешком многие районы Центральной России. В более старшем возрасте ездил в геологические экспедиции. И достаточно рано начал писать стихи.

В 1936 году Павел Коган поступил в лучший гуманитарный ВУЗ СССР – Институт истории, философии и литературы (в дальнейшем слившийся с Московским университетом). Его сокращенное название – ИФЛИ веселые студенты расшифровывали, как Институт флирта и любовной интриги. Одновременно Павел посещает семинар в Литературном институте, которым руководил Илья Львович Сельвинский (1899 – 1968), и вскоре становится признанным лидером кружка молодых поэтов.

Кумиром юного поэта был Эдуард Георгиевич Багрицкий (Дзюбин) (1895 – 1934) – один из ярких представителей революционно-романтического направления в советской поэзии. Герои произведений Багрицкого жили яркой насыщенной жизнью, которая очень привлекала подростка.

Однако в начале 1930-х годов революционно-романтическая линия в советской поэзии отходит на второй план. Лидерами советской поэзии становятся такие молодые поэты, как Борис Петрович Корнилов (1907 – 1938), Павел Николаевич Васильев (1910 – 1937), Ярослав Васильевич Смеляков (1913 – 1972). Отличительной чертой их поэзии был оптимизм, реализм и любовь к самым разным сторонам повседневной жизни. Романтические мечтания о яркой и красивой жизни были им совершенно чужды. Поскольку нужно работать, а работа автоматически делает жизнь насыщенной. Такой взгляд на мир, несомненно, подпитывался социально-экономическими преобразованиями начала 1930-х годов.

Ещё в конце 1920-х годов любимый Павлом Коганом Э.Г. Багрицкий обменялся стихотворными посланиями с молодым поэтом нового поколения Николаем Ивановичем Дементьевым (1908 – 1935). Из этого обмена посланиями очень хорошо видны глубокие психологические различия и даже несовместимость Эдуарда Багрицкого и поэтов, входивших в литературу на рубеже 1920-х – 30-х годов. Хотя личные отношения между Багрицким и Дементьевым были хорошими.

В начале 1930-х годов романтические стихи Эдуарда Багрицкого теряют свою популярность у массового читателя. А Николай Дементьев пишет в 1933 году небольшую поэму «Мать», в которой, по-видимому впервые в отечественной литературе, говорится о преемственности между до- и послереволюционной Россией.

Пользуясь случаем, хочу отметить, что обстоятельства гибели Николая Дементьева, изображенные в современном российском сериале «Дело следователя Никитина», являются продуктом богатой фантазии авторов этого сериала. Никаких объективных подтверждений они не имеют.

Но в 1936 году с франкистским мятежом в Испании начинается Вторая мировая война. И это приводит к резким изменениям в советской культуре. Становится понятным, что страну ждут великие испытания. Поэтому добродушный и отчасти телячий восторг предыдущего поколения поэтов уходит на второй план. К тому же, наряду с революционными ценностями, начинают цениться и ценности патриотические. Ведущими поэтами становятся принявший советский строй сын царского генерала и княжны Оболенской Константин Михайлович Симонов (1915 – 1979) и крестьянский сын Михаил Васильевич Исаковский (1900 – 1973). Первый пишет стихи для будущих офицеров, второй – для будущих солдат. В стихах Михаила Исаковского девушка желает своему любимому «Если смерти, – то мгновенной…». Такого в отечественной поэзии ещё не было.

В новые тенденции поэзии хорошо вписывается и романтика. В первую очередь, воинская. И на этом повороте истории спор между Багрицким и Дементьевым решается в пользу Эдуарда Багрицкого.

С романтической линией и связано главное направление творчества Павла Когана.

Стихи Павла Когана большей частью грустные. Поэт очень хорошо чувствует красоту окружающего мира и понимает, что эта красота не для него. Ибо жить ему осталось недолго.

Павел Коган вместе со своим другом Георгием Соломоновичем Лепским (1919 – 2002) стояли у истоков бардовской песни. Они написали ряд песен, получивших известность в студенческой среде. Павел Коган писал слова, Георгий Лепский – музыку. Одна и этих песен – «Бригантина» приобрела среди молодежи огромную популярность в начале 1960-х годов. Однако при этом из неё как-то исчез самый главный куплет, совершенно менявший смысл песни:

Так прощаемся мы с серебристой,
С самою заветною мечтой,
Флибустьеры и авантюристы
По крови горячей и густой.

В результате «Бригантина» из глубокого стихотворения о взрослении и преодолении иллюзий детства и юности превратилась в красивую сказку про яркую пиратскую жизнь в духе стихотворения Эдуарда Багрицкого о том, как три грека в Одессу везут контрабанду. Павел Коган с горечью осознавал, что «Бригантина» — это всего лишь красивая сказка о яркой жизни, его поклонники 1950-х годов на эту тему толком и не задумывались.

В одном из своих стихотворений Павел Коган писал:

Люди не замечают, когда кончается детство,
Им грустно, когда кончается юность,
Тоскливо, когда наступает старость,
И жутко, когда ожидают смерть.
Мне было жутко, когда кончилось детство,
Мне тоскливо, что кончается юность,
Неужели я грустью встречу старость
И не замечу смерть?

1937

В 1939 году Павел Коган начал работать над романом в стихах «Владимир Рогов» («Первая треть»), поставив своей целью создать портрет молодого человека своей эпохи, вышедшего из среды интеллигенции. Поэт поставил перед собой очень высокую планку, рассматривая свой роман в качестве современного «Евгения Онегина». Закончить эту работу Павел Коган не успел. Написана первая глава, посвященная диалогу с молодым представителем интеллигенции, не приемлющего советской действительности, и главы, посвященные детству героя.

К сожалению, у Павла Когана есть стихи, которые не заслуживают одобрения. Например:

Но мы ещё дойдем до Ганга,
Но мы ещё умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.

Это было написано, разумеется, из самых лучших побуждений. Но экспорт революции, как известно, ни к чему хорошему не приводит.

Павел Коган женился на студентке ИФЛИ, которая училась курсом младше. У них родилась дочь Ольга. В дальнейшем жена Павла Когана стала писательницей. Свои произведения она публиковала под псевдонимом Елена Ржевская.

Для понимания сути какого-то явления бывает полезно поставить это явление в какой-то ряд.

Павла Когана можно поставить в два ряда. Во-первых – это ряд талантливых поэтов из числа предвоенного студенчества. Таких, как Михаил Валентинович Кульчицкий (1919 – 1943), Николай Петрович Майоров (1919 – 1942). Их стихи, хоть и почти не печатались, но пользовались большой популярностью в своем кругу. А с другой стороны, Павла Когана можно сравнить с поэтами, которые писали стихи исключительно для себя и чье творчество стало известным лишь в силу случайности. Из таких поэтов, принадлежавших к поколению П. Когана, можно вспомнить Юрия Федоровича Баранова (1922 – 1942) и Василия Михайловича Кубанева (1921 – 1942), из предыдущего поколения — Сергея Ивановича Чекмарева (1910 – 1933). В этот список можно, наверное, включить и московского школьника Льва Федоровича Федотова (1923 – 1943). Он не писал стихов, но зато писал дневник, в котором делал предсказания о грядущих событиях. И эти предсказания большей частью сбывались. Вот что Лева написал в своем дневнике 5 июня 1941 года:

«Хотя сейчас Германия находится с нами в дружественных отношениях, я твёрдо уверен, что всё это только видимость. Тем самым она думает усыпить нашу бдительность, чтобы в подходящий момент всадить нам отравленный нож в спину… С тех пор, как в мае немцы высадились в Финляндии, меня не покидает твердая уверенность в том, что идет тайная подготовка нападения на нашу страну со стороны не только бывшей Польши, но и со стороны Румынии, Болгарии и Финляндии…

Рассуждая о том, что, рассовав свои войска вблизи нашей границы, Германия не станет долго ждать, я приобрел уверенность, что лето этого года у нас в стране будет неспокойным. Я думаю, что война начнется или во второй половине этого месяца, или в начале июля, но не позже, ибо Германия будет стремиться окончить войну до морозов. Я лично твердо убежден, что это будет последний наглый шаг германских деспотов, так как до зимы они нас не победят. Победа победой, но вот то, что мы сможем потерять в первую половину войны много территории, это возможно.

Честно фашисты никогда не поступят. Они наверняка не будут объявлять нам войну, а нападут неожиданно, чтобы путем внезапного вторжения захватить побольше наших земель. Как ни тяжело, но мы оставим немцам такие центры, как Житомир, Винница, Псков, Гомель и кое-какие другие. Минск мы, конечно, сдадим, Киев немцы тоже могут захватить, но с непомерно большими трудностями. О судьбах Ленинграда, Новгорода, Калинина, Смоленска, Брянска, Кривого Рога, Николаева и Одессы я боюсь рассуждать. Правда, немцы настолько сильны, что не исключена возможность потерь даже этих городов, за исключением только Ленинграда. То, что Ленинград немцам не видать, в этом я твердо уверен. Если же враг займет и его, то это будет, лишь тогда, когда падет последний ленинградец. До тех пор, пока ленинградцы на ногах, город Ленина будет наш!..

За Одессу как за крупный порт мы должны, по-моему, бороться более интенсивно, чем даже за Киев. И я думаю, одесские моряки достойно всыпят германцам за вторжение в область их города. Если же мы и сдадим по вынуждению Одессу, то гораздо позже Киева, так как Одессе сильно поможет море. Понятно, что немцы будут мечтать об окружении Москвы и Ленинграда, но я думаю, что они с этим не справятся.

Окружить Ленинград фашисты еще смогут, но взять его — нет! Окружить же Москву они не смогут вообще, потому, что не успеют замкнуть кольцо к зиме. Зимой же для них районы Москвы и ее округи будут просто могилой…»

Автору такого прогноза вполне можно предложить ответственный пост в Генеральном штабе.

О будущей войне писал и Юрий Баранов в своем стихотворении «Голубой разлив». В отличии от Льва Федотова он не конкретизировал ход военных действий, ограничившись утверждением о том, что война будет исключительно тяжелой, но в конце концов закончится победой Советского Союза. И в этой войне большая часть его поколения погибнет. Из контекста видно, что сам Юрий относил себя к этой части.

В начале войны Павла Когана из-за близорукости в армию не призвали. Тогда он записался на курсы военных переводчиков, после окончания который всё-таки был направлен на фронт. Вскоре ему было присвоено звание лейтенанта. В армии поэт не только переводил на допросах «языков», но и участвовал в боях, ходил в разведку.

Павел Давыдович Коган погиб в бою 23 сентября 1942 года под Новороссийском. Первый сборник его стихов был издан только в 1960 году.

Стихи Павла Когана наглядно показывают мощный творческий потенциал его поколения. К сожалению, он не смог реализоваться в полной мере – большинство сверстников П.Д. Когана не вернулись с войны.

С.В. Багоцкий

Некоторые стихи Павла Когана:

Бригантина

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса…
Капитан, обветренный, как скалы,
Вышел в море, не дождавшись нас…
На прощанье подымай бокалы
Золотого терпкого вина.
Пьем за яростных, за непохожих,
За презревших грошевой уют.
Вьется по ветру веселый Роджер,
Люди Флинта песенку поют.
Так прощаемся мы с серебристой,
Самою заветною мечтой,
Флибустьеры и авантюристы
По крови, упругой и густой.
И в беде, и в радости, и в горе
Только чуточку прищурь глаза.
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса.
Вьется по ветру веселый Роджер,
Люди Флинта песенку поют,
И, звеня бокалами, мы тоже
Запеваем песенку свою.
Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса…

1937

Гроза

Косым, стремительным углом
И ветром, режущим глаза,
Переломившейся ветлой
На землю падала гроза.
И, громом возвестив весну,
Она звенела по траве,
С размаху вышибая дверь
В стремительность и крутизну.
И вниз. К обрыву. Под уклон.
К воде. К беседке из надежд,
Где столько вымокло одежд,
Надежд и песен утекло.
Далеко, может быть, в края,
Где девушка живет моя.
Но, сосен мирные ряды
Высокой силой раскачав,
Вдруг задохнулась и в кусты
Упала выводком галчат.
И люди вышли из квартир,
Устало высохла трава.
И снова тишь. И снова мир.
Как равнодушье, как овал.
Я с детства не любил овал!
Я с детства угол рисовал!

20 января 1936

Звезда

Светлая моя звезда.
Боль моя старинная.
Гарь приносят поезда
Дальнюю, полынную.
От чужих твоих степей,
Где теперь начало
Всех начал моих и дней
И тоски причалы.
Сколько писем нес сентябрь,
Сколько ярких писем…
Ладно — раньше, но хотя б
Сейчас поторопиться.
В поле темень, в поле жуть –
Осень над Россией.
Поднимаюсь. Подхожу
К окнам темно-синим.
Темень. Глухо.
Темень. Тишь.
Старая тревога.
Научи меня нести
Мужество в дороге.
Научи меня всегда
Цель видать сквозь дали.
Утоли, моя звезда,
Все мои печали.
Темень. Глухо. Поезда
Гарь несут полынную.
Родина моя. Звезда.
Боль моя старинная.

1937

Монолог

Мы кончены. Мы отступили.
Пересчитаем раны и трофеи.
Мы пили водку, пили «ерофеич»,
Но настоящего вина не пили.
Авантюристы, мы искали подвиг,
Мечтатели, мы бредили боями,
А век велел — на выгребные ямы!
А век командовал: «В шеренгу по два!»
Мы отступили. И тогда кривая
Нас понесла наверх. И мы как надо
Приняли бой, лица не закрывая,
Лицом к лицу и не прося пощады.
Мы отступали медленно, но честно.
Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку.
Но камень бил, но резала осока,
Но злобою на нас несло из окон
И горечью нас обжигала песня.
Мы кончены. Мы понимаем сами,
Потомки викингов, преемники пиратов:
Честнейшие — мы были подлецами,
Смелейшие — мы были ренегаты.
Я понимаю всё. И я не спорю.
Высокий век идет высоким трактом.
Я говорю: «Да здравствует история!»
— И головою падаю под трактор.

5-6 мая 1936

Поэту

Эта ночь раскидала огни,
Неожиданная, как беда.
Так ли падает птица вниз,
Крылья острые раскидав?
Эта полночь сведёт с ума,
Перепутает дни — и прочь.
Из Норвегии шёл туман.
Злая ночь. Балтийская ночь.
Ты лежал на сыром песке,
Как надежду обняв песок.
То ль рубин горит на виске,
То ль рябиной зацвел висок.
Ах, на сколько тревожных лет
Горечь эту я сберегу!
Злою ночью лежал поэт
На пустом, как тоска, берегу.
Ночью встанешь. И вновь и вновь
Запеваешь песенку ту же:
Ах ты ночь, ты моя любовь,
Что ты злою бедою кружишь?
Есть на свете город Каир,
Он ночами мне часто снится,
Как стихи прямые твои,
Как косые ее ресницы.
Но, хрипя, отвечает тень:
«Прекрати. Перестань. Не надо.
В мире ночь. В мире будет день.
И весна за снега награда.
Мир огромен. Снега косы,
Людям — слово, а травам шелест.
Сын ты этой земли иль не сын?
Сын ты этой земле иль пришелец?
Выходи. Колобродь. Атамань.
Травы дрогнут. Дороги заждались дождя…

…Но ты слишком долго вдыхал болотный туман.
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя».

1937

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter .

www.rotfront.su

Павел Коган «Я, наверно, родился поздно Или рано. Мне – не понять»

Поэт Павел Давидович Коган (1918-1942)

«…вся его жизнь была внутренней подготовкой к подвигу». Сергей Наровчатов «Коган был блестящий знаток поэзии, обладал недюжинной культурой стиха, но вкус у него не только не утонченный, но направленный прямо-таки в противоположную сторону, бог же (в которого он не верил) его явно «звал» и наградил чем-то вроде ясновидения, что и подтверждается строками пронзительной и загадочной силы». Лев Аннинский Надоело говорить и спорить, И любить усталые глаза... В флибустьерском дальнем море Бригантина подымает паруса... Романтики, студенты и поэты, конечно же, помнят эти замечательные строки навсегда оставшегося молодым поэта Павла Когана. Судьба отмерила ему обидно мало – только двадцать четыре года, всего двадцать четыре…

О жизни этого поэта известно, к сожалению, немного. Он родился 100 лет назад – 4 июля 1918 года в Киеве. В двадцать втором семья перебралась в Москву, - рассказывает библиограф Центральной библиотеки им.А.С.Пушкина Наталья Гаева.


С детства Павел очень любил поэзию, огромное количество стихов знал наизусть. Любил путешествовать пешком по России. В 1936 году Коган поступил в Московский институт истории, философии и литературы. Вспоминает Давид Самойлов: «Поэты были в Литинституте, в ИФЛИ, в университете, были в педагогическом и юридическом. Лет им было от 18 до 20, мало кто из них успел напечататься, но нельзя сказать, что никто их не знал. Во-первых, они хорошо знали друг друга и жили не розно. Во-вторых, их знали многие сотни московских студентов, аудитория строгая и живая. В ИФЛИ самым знаменитым поэтом был Павел Коган. Я познакомился с ним осенью 1938 года на заседании литературного кружка. Нахмурив густые брови, чуть прищурив глаза, он уверенно читал стихи, подчеркивая ритм энергичным движением худой руки, сжатой в кулак. Вскоре мы подружились». В тридцать девятом, не бросая учебу в ИФЛИ, Коган стал студентом Литературного института имени А. М. Горького. Страна жила предощущением войны. Это отразилось и в стихах Павла Когана: Мы сами не заметили, как сразу Сукном армейским начинался год, Как на лету обугливалась фраза И черствая романтика работ. Завершить учебу помешала война. Из Армении, где он был в составе геологической экспедиции, Павел вернулся в Москву. Семья уехала в другой город. Он мог не идти на войну: из-за сильной близорукости был признан негодным к армейской службе, но он сделал все возможное, чтобы попасть на фронт. Дома остались жена Елена и двухлетняя дочка Олечка. Павел поступил на курсы военных переводчиков – помогло увлечение иностранными языками. На фронте лейтенант Коган – военный переводчик полкового отряда разведчиков. С фронта Павел писал отцу: «Что писать о себе: жив-здоров, бодр, воюю. Очень хочется верить, что останусь жив и что свидимся все у нас, на улице Правды. Только здесь, на фронте, я понял, какая ослепительная, какая обаятельная вещь – жизнь. Рядом со смертью это очень хорошо понимается. И ради жизни, ради твоей седой чудесной головы я умру, если надо будет, потому что человек с нормальной головой и сердцем не может примириться с фашизмом». За год фронтовой жизни не появилось ни одного стихотворения. В одном из писем Коган объясняет почему: «…Ничего не пишу, а просто каждый день мой сам пишет книгу. Очень горькую и очень мужественную». И еще: «…Что тебе рассказать о том, что чувствую? Пожалуй, мои чувства потеряли оттенки – живу ненавистью и любовью». 23 сентября 1942 года под Новороссийском Павел возглавлял разведгруппу. На сопке Сахарная Голова во время обстрела поэт погиб. Первый стихотворный сборник Павла Когана вышел только в 1960 году. Он назывался «Гроза». В последних строках стихотворения, давшего название всему сборнику, отразилась, пожалуй, философия целого поколения с его юношеской романтикой, страстью, категоричностью, непримиримостью: Я с детства не любил овал, Я с детства угол рисовал! В нашей библиотеке есть этот сборник, только издание 1989 года, дополненное: черный фон обложки и по нему наискось небольшими белыми буквами – имя и фамилия автора, и крупными – название сборника: «Гроза». В сборник помимо стихов включены фотографии Павла, автографы его дневников, черновиков, рисунки.


К столетнему юбилею поэта в издательстве «Совпадение» готовится издание стихотворений с черновиками, вариантами и комментариями. В приложении – фронтовые письма Павла и страницы воспоминаний его жены Елены Ржевской, автора музыки «Бригантины» Георгия Лепского и верного друга Елены и Павла – Виктории Мальт.
Не все, вероятно, знают, что жена его, Елена Моисеевна Ржевская – писательница («Была война...», «Берлин, май 1945» и др.). Как и Павел, она была на войне переводчицей. Свой писательский псевдоним Елена взяла в память о страшных боях подо Ржевом, где начиналась ее фронтовая жизнь. Война для молодой переводчицы закончилась в Берлине. Интересный факт: она участвовала в поисках Гитлера и в проведении опознания Гитлера и Евы Браун. По словам ее брата, пока не привезли сейф, Елена носила в сумке челюсть Гитлера, необходимую для опознания. Воспоминания Ржевской о войне маршал Жуков назвал одними из лучших. В 2011 году вышел сборник автобиографической прозы Елены Моисеевны «За плечами ХХ век». О Павле она пишет скупо, совсем немного. Повесть «Знаки препинания». Играют дети в индейцев. «…С чего? Да мало ли, скажут, с чего, – детская игра, А ведь это – знак. Девять лет – не так уж много – отделяло меня от встречи с человеком, о котором в опубликованных воспоминаниях сказано, что у него было лицо индейца, – единственно несомненное, что за все это время написано о нем. И на свадьбу нам ненамеренно, а все же почему-то была подарена другом – в кожаном переплете, чтоб навечно, – «Песнь о Гайавате». И в этой же повести о его гибели - глава «Сопка Сахарная голова»: «…принесли письмо, написанное чернильным карандашом: писал его отец… Я бросилась на улицу. Взвыв, бежала по снегу, не чувствуя холода, в одной гимнастерке… Несуществование его не мыслила, не поняв, что он-то предназначен гибели…
Оставшиеся годы войны до Берлина, днем и в сновидениях <…> я с отчаянием видела одно и то же: его лицо индейца, обращенное в небо, талая вода затекает в застывшие, открытые глаза»... Лучше всех о душе поэта говорят его стихи. Давайте читать стихи Павла Когана. Надоело говорить и спорить, И любить усталые глаза... В флибустьерском дальнем море Бригантина подымает паруса... Капитан, обветренный, как скалы, Вышел в море, не дождавшись нас... На прощанье подымай бокалы Золотого терпкого вина. Пьем за яростных, за непохожих, За презревших грошевой уют. Вьется по ветру веселый Роджер, Люди Флинта песенку поют. Так прощаемся мы с серебристою, Самою заветною мечтой, Флибустьеры и авантюристы По крови, упругой и густой. И в беде, и в радости, и в горе Только чуточку прищурь глаза. В флибустьерском дальнем море Бригантина подымает паруса. Вьется по ветру веселый Роджер, Люди Флинта песенку поют, И, звеня бокалами, мы тоже Запеваем песенку свою. Надоело говорить и спорить, И любить усталые глаза... В флибустьерском дальнем море Бригантина подымает паруса... Весна разлилась по лужицам, Воробей по-весеннему кружится, Сосулька слезливо сосулится, Гудит по-весеннему улица. Эй, сердце, стучи по-весеннему! Стучи же, стучи, строптивое! Смерть всему тускло-осеннему! Да здравствует все красивое! Личное сегодня — грош. Пой песни весне, Пой, да так, чтобы ложь Люди видели только во сне, Пой, да так, чтобы нытики Уши от жути зажали бы. Чтоб не хватило прыти им Свои высюсюкивать жалобы. Ветер, что устал по свету рыскать, Под стеной ложится на покой. Я мечтаю о далеком Фриско И о том, как плещется прибой. И когда-нибудь лихой погодкой Будет биться в злобе ураган,— Я приду взволнованной походкой К тем маняще-дальним берегам... Я приду через чужие страны, Через песни дней и гром стихий, Я приду, чтоб взять у океана Смех и солнце, друга и стихи. Весь город вечер высинил, И фонари разлучились, Чуть-чуть глаза зажмуришь — И стукнутся в зрачки. Я шел. И мне казалось, Что фонари те — лучшие И лучше всех смеются В прохожие очки. Я шел, и мне казалось, Что это очень здорово, Что это замечательно, Что на дворе весна. Я шел, и бессознательно Я ставил гордо голову, Я шел, и был уверен, И очень твердо знал, Что жизнь — это солнце! Что жить на свете — стоит! Что в кровь ко мне залезла Весенняя гроза, Что сердце не желает Сидеть себе спокойно, Что у моей любимой хорошие глаза, Что я живу в стране, где Весна зимою даже, Где люди, что умеют смеяться и любить. И я иду. А небо, Измазанное сажей, Со мной хохочет вдребезги И пробует запеть. Вступление к поэме "Щорс" Я открываю окна в полночь. И, полнясь древней синевой И четкостью граненой полнясь, Ночь проплывает предо мной. Она плывет к своим причалам, Тиха, как спрятанный заряд, Туда, где флаги раскачала Неповторимая заря. Я слушаю далекий грохот, Подпочвенный, неясный гуд, Там поднимается эпоха, И я патроны берегу. Я крепко берегу их к бою. Так дай мне мужество в боях. Ведь если бой, то я с тобою, Эпоха громкая моя. Я дни, отплавленные в строки, Твоим началам отдаю, Когда ты шла, ломая сроки, С винтовкою на белый юг. Я снова отдаю их прозе, Как потрясающие те — В несокрушающих морозах И в сокрушающей мечте. Как те, что по дороге ржавой, В крови, во вшах, в тоске утрат, Вели к оскаленной Варшаве Полки, одетые в ветра. Так пусть же в горечь и в награду Потомки скажут про меня: "Он жил. Он думал. Часто падал. Но веку он не изменял". Косым, стремительным углом И ветром, режущим глаза, Переломившейся ветлой На землю падала гроза. И, громом возвестив весну, Она звенела по траве, С размаху вышибая дверь В стремительность и крутизну. И вниз. К обрыву. Под уклон. К воде. К беседке из надежд, Где столько вымокло одежд, Надежд и песен утекло. Далеко, может быть, в края, Где девушка живет моя. Но, сосен мирные ряды Высокой силой раскачав, Вдруг задохнулась и в кусты Упала выводком галчат. И люди вышли из квартир, Устало высохла трава. Как равнодушье, как овал. Я с детства не любил овал! Я с детства угол рисовал! Девушка взяла в ладони море, Море испарилось на руках. Только соль осталась, но на север Медленные плыли облака. А когда весенний дождь упал На сады, на крыши, на посевы, Капли те бродячие впитал Белый тополиный корень. Потому, наверно, ночью длинной Снится город девушке моей, Потому от веток тополиных Пахнет черноморской тишиной. Светлая моя звезда. Боль моя старинная. Гарь приносят поезда Дальнюю, полынную. От чужих твоих степей, Где теперь начало Всех начал моих и дней И тоски причалы. Сколько писем нес сентябрь, Сколько ярких писем... Ладно — раньше, но хотя б Сейчас поторопиться. В поле темень, в поле жуть — Осень над Россией. Поднимаюсь. Подхожу К окнам темно-синим. Темень. Глухо. Темень. Тишь. Старая тревога. Научи меня нести Мужество, дорога. Научи меня всегда Цель видать сквозь дали. Утоли, моя звезда, Все мои печали. Темень. Глухо. Гарь несут полынную. Родина моя. Звезда. Боль моя старинная. И тишина густеет, И бродят ломкие тени, И в комнате чуть-чуть дымно От трубок — твоей и моей... И я достаю осторожно Из ящика со стихами Бутылку, наверно, рома, А может быть, коньяку. И ты говоришь, улыбаясь: «Ну что же, выпьем, дружище!» И ты выбиваешь о стол Матросскую трубку свою. И ты запеваешь тихо (А за окошком ветер...) Чуть грустную и шальную Любимую песню мою. Я знаю, ты бред, мой милый, Ты дым, ты мечта, но все же, Когда посинеют окна, Когда тишина звенит, Ты входишь, и ты садишься Возле окна на кушетку, Отчаянно синеглазый, Решительный и большой. Ты очень красив, мой милый! И ты приносишь с собою Запахи прерий и моря, Радости и цветов. И я улыбаюсь, я очень Рад твоему приходу. И ты говоришь: «Павлушка, Дай закурить, браток...» Ты говоришь иначе, Ведь ты не умеешь по-русски, Ведь ты как будто испанец, А может быть, янки ты... И это совсем неважно — Я-то тебя понимаю, И ты говоришь о буре, О море и о себе. И я тебе по секрету Скажу, до чего мне грустно. Скажу, до чего мне хочется Тоже уйти с тобой. Поверю свои надежды, Которые не оправдались, Скажу про длинные ночи, Про песни, про ветер, про дым. Мне так хорошо с тобою, Мой милый, мой синеглазый... Я все-таки чуть-чуть верю, Что где-нибудь ты живешь. Я просто мечтатель, милый, Я просто бродяга по крови, И как-нибудь легким маем Я вслед за тобой уйду. Неправда! Я просто трусишка, Который от скуки мечтает. И жизнь свою я кончу Госслужащим где-нибудь здесь. Но только мне очень грустно Осенними вечерами, Но только мне очень жутко От этой густой тишины... Мой милый, а может, все-таки Ты где-нибудь проживаешь? Быть может, я вру, Я тоже могу уйти?.. Зайди же, я тебя встречу Улыбкой и рукопожатьем, И мы с тобою сядем У стекол, глядящих в ночь. Из ящика со стихами Я вытащу осторожно Бутылку, наверно, рома, А может быть, коньяку. Как Парис в старину, ухожу за своею Еленой... Осень бродит по скверам,               по надеждам моим,                           по пескам... На четыре простора,         на четыре размаха                     вселенная! За четыре шага от меня неотступная бродит тоска. Так стою, невысокий, посредине огромной арены, как платок, от волненья смяв подступившую жуть... Ухожу за своею Еленой. Как Парис в старину, за своею бедой ухожу... Капитан непостроенных бригов, атаман несозданных вольниц, это я говорю — довольно! Без истерик. Подпишем приговор. Ваша сила! О чем тут спорить. Без истерик! Без ставок на удаль. Я не Ксеркс, я не выпорю море и стрелять без толку не буду. Представитель другого племени, злыми днями в бездельники меченный, я умею от поры до времени расправлять по-мужскому плечи. Лирическое отступление (из романа в стихах) Есть в наших днях такая точность, Что мальчики иных веков, Наверно, будут плакать ночью О времени большевиков. И будут жаловаться милым, Что не родились в те года, Когда звенела и дымилась, На берег рухнувши, вода. Они нас выдумают снова — Сажень косая, твердый шаг — И верную найдут основу, Но не сумеют так дышать, Как мы дышали, как дружили, Как жили мы, как впопыхах Плохие песни мы сложили О поразительных делах. Мы были всякими, любыми, Не очень умными подчас. Мы наших девушек любили, Ревнуя, мучаясь, горячась. Мы были всякими. Но, мучась, Мы понимали: в наши дни Нам выпала такая участь, Что пусть завидуют они. Они нас выдумают мудрых, Мы будем строги и прямы, Они прикрасят и припудрят, И все-таки пробьемся мы! Но людям Родины единой, Едва ли им дано понять, Какая иногда рутина Вела нас жить и умирать. И пусть я покажусь им узким И их всесветность оскорблю, Я — патриот. Я воздух русский, Я землю русскую люблю, Я верю, что нигде на свете Второй такой не отыскать, Чтоб так пахнуло на рассвете, Чтоб дымный ветер на песках... И где еще найдешь такие Березы, как в моем краю! Я б сдох как пес от ностальгии В любом кокосовом раю. Но мы еще дойдем до Ганга, Но мы еще умрем в боях, Чтоб от Японии до Англии Сияла Родина моя. Листок, покрытый рябью строк, Искусство, тронутое болью, Любовь, тоска, надежда, рок, Единственность моих мазков, Тревожное раздолье. А вечер был огромно чист, И, пошлости не замечая, Земля цвела под птичий свист. Еловый запах — запах мая. Листок, покрытый рябью строк, Слова, где дым, любовь и рок.                     Жоре Лепскому* Мой приятель, мой дружище, Мой товарищ дорогой, Ты видал ли эти тыщи Синих звезд над головой? Ты видал, как непогодят Осень, ветер и вода? Как легко они уходят, Эти легкие года! Как легки они в полете, Как взволнован их полет, Как тепло мы их проводим С теплым словом до ворот! Мы проводим их, но если Грустью вымочит глаза? А потом другие песни И другие небеса, А потом мы станем строги На слова и на друзей, На взволнованные строки И при выборе путей. Только знаю, коль придется Снова увидать друзей, Вновь в глазах твоих зажжется Радость этих теплых дней. Снова руки мне протянешь, Снова скажешь: «Дорогой, Ты такой же, ты не вянешь, Не поникнул головой». Снова этот ветер свищет Над тобой и надо мной. Так ведь будет, мой дружище, Мой товарищ дорогой. * Г.С. Лепский — друг Павла Когана, автор мелодии песни «Бригантина». Мы кончены. Мы отступили. Пересчитаем раны и трофеи. Мы пили водку, пили "ерофеич", Но настоящего вина не пили. Авантюристы, мы искали подвиг, Мечтатели, мы бредили боями, А век велел — на выгребные ямы! А век командовал: "В шеренгу по два!" Мы отступили. И тогда кривая Нас понесла наверх. И мы как надо Приняли бой, лица не закрывая, Лицом к лицу и не прося пощады. Мы отступали медленно, но честно. Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку. Но камень бил, но резала осока, Но злобою на нас несло из окон И горечью нас обжигала песня. Мы кончены. Мы понимаем сами, Потомки викингов, преемники пиратов: Честнейшие — мы были подлецами, Смелейшие — мы были ренегаты. Я понимаю всё. И я не спорю. Высокий век идет высоким трактом. Я говорю: "Да здравствует история!" — И головою падаю под трактор. Мы сами не заметили, как сразу Сукном армейским начинался год, Как на лету обугливалась фраза И черствая романтика работ. Когда кончается твое искусство, Романтики падучая звезда, По всем канонам письменно и устно Тебе тоскою принято воздать. Еще и строчки пахнут сукровицей, Еще и вдохновляться нам дано, Еще ночами нам, как прежде, снится До осязанья явное Оно. О, пафос дней, не ведавших причалов, Когда, еще не выдумав судьбы, Мы сами, не распутавшись в началах, Вершили скоротечные суды! Неустойчивый мартовский лед Пешеходами изувечен. Неожиданно вечер придет, До усталости милый вечер. Мы останемся наедине — Я и зеркало. Понемногу В нарастающей тишине Я начну различать тревогу. Поболтаем. Закрыта дверь. И дороги неповторимы. О дорогах: они теперь Не всегда устремляются к Риму, И о Риме, который, поверь, Много проще и повторимее. Но дороги ведут теперь Либо к Риму, а либо от Рима. Ночь пройдет по улицам До нездешниx улиц. Как она сутулится — Кофточка на стуле. Стали тени прочными, Сжали, окружая. Спишь, моя нарочная, Спишь, моя чужая. Полночь ветер мимо вел, Тишью запорошенный, Спишь, моя любимая, Спишь, моя хорошая. Можно сердце выложить. На! Чтоб стужу плавило! Не было! Было же! Не взяла — оставила. Дым плывет по комнате, Гарью темень полнит. Полночь спросит: "Помните?" Что ж, скажу, запомнил! Все запомнил накрепко, Только зубы хрустнули. В ванной, что ли, каплет так... Тихо как, грустно как... Грустным быть и гордым? Боль менять на удаль? Ночь идет по городу, Длинная, трудная. Ну скажи мне ласковое что-нибудь, Девушка хорошая моя. Розовеют облака и по небу Уплывают в дальние края. Уплывают. Как я им завидую! Милые смешные облака. Подымусь. Пальто надену. Выйду я Поглядеть, как небо сжег закат. И пойду кривыми переулками, Чуть покуривая и пыля. Будет пахнуть дождиком и булками, Зашуршат о чем-то тополя, Ветер засвистит, и в тон ему Чуть начну подсвистывать и я. Ну скажи мне ласковое что-нибудь, Девушка хорошая моя. Ну как же это мне сказать? Ну как же это мне сказать, Когда звенит трамвай, И первая звенит гроза, И первая трава, И на бульварах ребятня, И синий ветер сел На сердце карусель, И мне до черта хорошо, Свободно и легко, И если б можно, я б ушел Ужасно далеко, Ну, как же это мне сказать, Когда не хватит слов, Когда звенят твои глаза Как запах детских снов, Когда я знаю все равно — Все то, что я скажу, Тебе известно так давно, И я не разбужу Того, что крепко, крепко спит. Но не моя ж вина, Что за окном моим кипит Зеленая весна. Но все равно такой порой, Когда горит закат, Когда проходят надо мной Большие облака, Я все равно скажу тебе Про дым, про облака, Про смену радостей и бед, Про солнце, про закат, Про то, что, эти дни любя, Дожди не очень льют, Что я хорошую тебя До одури люблю. Опять походкой воровскою проходит ветер по Тверской... И полночь вновь летит тоскою, полынной древнею тоской. Опять по трудному покою летит и рушится порой... Опять походкой воровскою проходит ветер по Тверской. И неожиданно, как урка, он свистнет песней горевой, и тишь шатнется в переулки от горькой радости его. И мне ль не издавна знакома та радость горькая. И вот иду на зов, иду из дому через тревогу, через лед.         Жоре Лепскому Вот и мы дожили, Вот и мы получаем весточки В изжеванных конвертах с треугольными штемпелями, Где сквозь запах армейской кожи, Сквозь бестолочь Слышно самое то, Как гудок за полями. Вот и ты — товарищ красноармеец музвзвода, Воду пьешь по утрам из заболоченных речек. А поля между нами, А леса между нами и воды. Человек ты мой, Человек ты мой, Дорогой ты мой человече! А поля между нами, А леса между вами. Разметалась, раскинулась По лежбищам, по урочищам. Что мне звать тебя? Разве голосом ее осилишь,

Если в ней, сл

vokrugknig.blogspot.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.