Парнок софия стихи


Все стихи Софии Парнок


Агарь

Сидит Агарь опальная, И плачутся струи Источника печального Беэрлахай-рои. Там— земли Авраамовы, А сей простор — ничей: Вокруг, до Сура самого, Пустыня перед ней. Тоска, тоска звериная! Впервые жжет слеза Египетские, длинные, Пустынные глаза. Блестит струя холодная, Как лезвие ножа,— О, страшная, бесплодная, О, злая госпожа!.. «Агарь!» — И кровь отхлынула От смуглого лица. Глядит,— и брови сдвинула На Божьего гонца...

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


Алкеевы строфы

И впрямь прекрасен, юноша стройный, ты: Два синих солнца под бахромой ресниц, И кудри темноструйным вихрем, Лавра славней, нежный лик венчают. Адонис сам предшественник юный мой! Ты начал кубок, ныне врученный мне,— К устам любимой приникая, Мыслью себя веселю печальной: Не ты, о юный, расколдовал ее. Дивясь на пламень этих любовных уст, О, первый, не твое ревниво,— Имя мое помянет любовник.

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

Без оговорок, без условий Принять свой жребий до конца, Не обрывать на полуслове Самодовольного лжеца. И самому играть во что-то — В борьбу, в любовь — во что горазд, Покуда к играм есть охота, Покуда ты еще зубаст. Покуда правит миром шалый, Какой-то озорной азарт, И смерть навеки не смешала Твоих безвыигрышных карт. Нет! К черту! Я сыта по горло Игрой — Демьяновой ухой. Мозоли в сердце я натерла И засорила дух трухой,— Вот что оставила на память Мне жизнь,— упрямая игра, Но я смогу переупрямить Ее, проклятую! ...Пора!

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


Белой ночью

Не небо — купол безвоздушный Над голой белизной домов, Как будто кто-то равнодушный С вещей и лиц совлек покров. И тьма — как будто тень от света, И свет — как будто отблеск тьмы. Да был ли день? И ночь ли это? Не сон ли чей-то смутный мы? Гляжу на все прозревшим взором, И как покой мой странно тих, Гляжу на рот твой, на котором Печать лобзаний не моих. Пусть лживо-нежен, лживо-ровен Твой взгляд из-под усталых век,— Ах, разве может быть виновен Под этим небом человек!

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

"Будем счастливы во что бы то ни стало..." Да, мой друг, мне счастье стало в жизнь! Вот уже смертельная усталость И глаза, и душу мне смежит. Вот уж, не бунтуя, не противясь, Слышу я, как сердце бьет отбой, Я слабею, и слабеет привязь, Крепко нас вязавшая с тобой. Вот уж ветер вольно веет выше, выше, Все в цвету, и тихо все вокруг,— До свиданья, друг мой! Ты не слышишь? Я с тобой прощаюсь, дальний друг.

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

В душе, как в потухшем кратере, Проснулась струя огневая,— Снова молюсь Божьей Матери, К благости женской взывая: Накрой, сбереги дитя мое, Взлелей под спасительной сенью Самое сладкое, самое Злое мое мученье!

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

В земле бесплодной не взойти зерну, Но кто не верил чуду в час жестокий?— Что возвестят мне пушкинские строки? Страницы милые я разверну. Опять, опять "Ненастный день потух", Оборванный пронзительным "но если"! Не вся ль душа моя, мой мир не весь ли В словах теперь трепещет этих двух? Чем жарче кровь, тем сердце холодней, Не сердцем любишь ты,— горячей кровью. Я в вечности, обещанной любовью, Не досчитаю слишком многих дней. В глазах моих веселья не лови: Та, третья, уж стоит меж нами тенью. В душе твоей не вспыхнуть умиленью, Залогу неизменному любви,— В земле бесплодной не взойти зерну, Но кто не верил чуду в час жестокий?— Что возвестят мне пушкинские строки? Страницы милые я разверну. * См. А.Пушкин.

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

В этот вечер нам было лет по сто. Темно и не видно, что плачу. Нас везли по Кузнецкому мосту, И чмокал извозчик на клячу. Было все так убийственно просто: Истерика автомобилей; Вдоль домов непомерного роста На вывесках глупость фамилий; В вашем сердце пустынность погоста; Рука на моей, но чужая, И извозчик, кричащий на остов, Уныло кнутом угрожая.

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

Вал морской отхлынет и прихлынет, А река уплывает навеки. Вот за что, только молодость минет, Мы так любим печальные реки. Страшный сон навязчиво мне снится: Я иду. Путь уводит к безлюдью. Пролетела полночная птица И забилась под левою грудью. Пусть меня положат здесь на отмель Умирать, вспоминая часами Обо всем, что Господь у нас отнял, И о том, что мы отняли сами.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Видно, здесь не все мы люди-грешники, Что такая тишина стоит над нами. Голуби, незваные приспешники Виноградаря, кружатся над лозами. Всех накрыла голубая скиния! Чтоб никто на свете бесприютным не был, Опустилось ласковое, синее, Над садами вечереющее небо. Детские шаги шуршат по гравию, Ветерок морской вуаль колышет вдовью. К нашему великому бесславию, Видно, Господи, снисходишь ты с любовью.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Выставляет месяц рожки острые. Вечереет на сердце твоем. На каком-то позабытом острове Очарованные мы вдвоем. И плывут, плывут полями синими Отцветающие облака... Опахало с перьями павлиньими Чуть колышет смуглая рука. К голове моей ты клонишь голову, Чтоб нам думать думою одной, И нежней вокруг воркуют голуби, Колыбеля томный твой покой.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


Газэлы

Утишительница боли — твоя рука, Белотелый цвет магнолий — твоя рука. Зимним полднем постучалась ко мне любовь, И держала мех соболий твоя рука. Ах, как бабочка, на стебле руки моей Погостила миг — не боле — твоя рука! Но зажгла, что притушили враги и я, И чего не побороли, твоя рука: Всю неистовую нежность зажгла во мне, О, царица своеволий, твоя рука! Прямо на сердце легла мне (я не ропщу: Сердце это не твое ли!) — твоя рука.

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

Голубыми туманами с гор на озера плывут вечера. Ни о завтра не думаю я, ни о завтра и ни о вчера. Дни — как сны. Дни — как сны. Безотчетному мысли покорней. Я одна, но лишь тот, кто один, со вселенной Господней вдвоем. К тайной жизни, во всем разлитой, я прислушалась в сердце моем,— И не в сердце ль моем всех цветов зацветающих корни? И ужели в согласьи всего не созвучно биенье сердец, И не сон — состязание воль?— Всех венчает единый венец: Надо всем, что живет, океан расстилается горний.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Господи! Я не довольно ль жила? Берег обрывист. Вода тяжела. Стынут свинцовые отсветы. Господи!.. Полночь над городом пробило. Ночь ненастлива. Светлы глаза его добела, Как у ястреба... Тело хмельно, но душа не хмельна, Хоть и немало хмельного вина Было со многими роспито... Господи!.. Ярость дразню в нем насмешкою, Гибель кличу я,— Что ж не когтит он, что мешкает Над добычею?

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Да, я одна. В час расставанья Сиротство ты душе предрек. Одна, как в первый день созданья Во всей вселенной человек! Но, что сулил ты в гневе суетном, То суждено не мне одной,- Не о сиротстве ль повествует нам Признанья тех, кто чист душой. И в том нет высшего, нет лучшего, Кто раз, хотя бы раз, скорбя, Не вздрогнул бы от строчки Тютчева*: "Другому как понять тебя?" * См. Ф.Тютчев.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


* * *

Дай руку, и пойдем в наш грешный рай!.. Наперекор небесным промфинпланам, Для нас среди зимы вернулся май И зацвела зеленая поляна, Где яблоня над нами вся в цвету Душистые клонила опахала, И где земля, как ты, благоухала, И бабочки любились налету... Мы на год старше, но не все ль равно,— Старее на год старое вино, Еще вкусней познаний зрелых яства... Любовь моя! Седая Ева! Здравствуй!

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою. Сафо "Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою" — Ах, одностишья стрелой Сафо пронзила меня! Ночью задумалась я над курчавой головкою, Нежностью матери страсть в бешеном сердце сменя,— "Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою". Вспомнилось, как поцелуй отстранила уловкою, Вспомнились эти глаза с невероятным зрачком... В дом мой вступила ты, счастлива мной, как обновкою: Поясом, пригоршней бус или цветным башмачком,— "Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою". Но под ударом любви ты — что золото ковкое! Я наклонилась к лицу, бледному в страстной тени, Где словно смерть провела снеговою пуховкою... Благодарю и за то, сладостная, что в те дни "Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою".

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

Забились мы в кресло в сумерки - я и тоска, сам-друг. Все мы давно б умерли, да умереть недосуг. И жаловаться некому и не на кого пенять, что жить - некогда, и бунтовать - некогда, и некогда - умирать, что человек отчаялся воду в ступе толочь, и маятник умаялся качаться день и ночь.

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.


* * *

С. И. Чацкиной И всем-то нам врозь идти: этим - на люди, тем - в безлюдье. Но будет нам по пути, когда умирать будем. Взойдет над пустыней звезда, и небо подымется выше,- и сколько песен тогда мы словно впервые услышим!

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.


* * *

Памяти А. К. Герцык Играй, Адель, Не знай печали. Пушкин И голос окликнул тебя среди ночи, и кто-то, как в детстве, качнул колыбель. Закрылись глаза. Распахнулись очи. Играй, Адель! Играй, Адель! Играй, Адель! Не знай печали, играй, Адель,- ты видишь сны, какими грезила в начале своей младенческой весны. Ты видишь, как луна по волнам мерцающий волочит шарф, ты слышишь, как вздыхает полночь, касаясь струн воздушных арф. И небо - словно полный невод, где блещет рыбья чешуя, и на жемчужных талях с неба к тебе спускается ладья... И ты на корму, как лунатик, проходишь, и тихо ладьи накреняется край, и медленно взором пустынным обводишь во всю ширину развернувшийся рай... Играй, Адель! Играй, играй...

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.


* * *

И отшумит тот шум и отгрохочет грохот, которым бредишь ты во сне и наяву, и бредовые выкрики заглохнут,- и ты почувствуешь, что я тебя зову. И будет тишина и сумрак синий... И встрепенешься ты, тоскуя и скорбя, и вдруг поймешь, поймешь, что ты блуждал в пустыне за сотни верст от самого себя!

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.


* * *

Из последнего одиночества прощальной мольбой,- не пророчеством окликаю вас, отроки-други: одна лишь для поэта заповедь на востоке и на западе, на севере и на юге - не бить челом веку своему, Но быть челом века своего,- быть человеком.

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.


* * *

Каждый вечер я молю Бога, чтобы ты мне снилась: До того я полюбилась, Что уж больше не люблю. Каждый день себя вожу Мимо опустелых комнат,— Память сонную бужу, Но она тебя не помнит... И упрямо, вновь и вновь, Я твое губами злыми Тихо повторяю имя, Чтобы пробудить любовь...

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


Каин

«Приобрела я человека от Господа», И первой улыбкой матери На первого в мире первенца Улыбнулась Ева. «Отчего же поникло лицо твое?» — Как жертва пылает братнина!— И жарче той жертвы-соперницы Запылала ревность. Вот он, первый любовник, и проклят он, Но разве не Каину сказано: «Тому, кто убьет тебя, всемеро Отмстится за это»? Усладительней лирного рокота Эта речь. Ее сердце празднует. Каин, праотец нашего племени Безумцев — поэтов!

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Как воздух прян, Как месяц бледен! О, госпожа моя, Моя Судьба! Из кельи прямо На шабаш ведьм Влечешь, упрямая, Меня, Судьба. Хвостатый скачет Под гул разгула И мерзким именем Зовет меня. Чей голос плачет? Чья тень мелькнула? Останови меня, Спаси меня!

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Как неуемный дятел Долбит упорный ствол, Одно воспоминанье Просверливает дух. Вот все, что я утратил: Цветами убран стол, Знакомое дыханье Напрасно ловит слух. Усталою походкой В иное бытие От доброго и злого Ты перешел навек. Твой голос помню кроткий И каждое мое Неласковое слово, Печальный человек.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Я видел вечер твой. Он был прекрасен. Тютчев1 Как пламень в голубом стекле лампады, В обворожительном плену прохлады, Преображенной жизнию дыша, Задумчиво горит твоя душа. Но знаю,— оттого твой взгляд так светел, Что был твой путь страстной — огонь и пепел: Тем строже ночь, чем ярче был закат. И не о том ли сердцу говорят Замедленность твоей усталой речи, И эти оплывающие плечи, И эта — Боже, как она легка!— Почти что невесомая рука.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Кончается мой день земной. Встречаю вечер без смятенья, И прошлое передо мной Уж не отбрасывает тени - Той длинной тени, что в своем Беспомощном косноязычьи, От всех других теней в отличье, мы будущим своим зовем.

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.


* * *

Лишь о чуде взмолиться успела я, Совершилось,— а мне не верится!.. Голова твоя, как миндальное деревце, Все в цвету, завитое, белое. Слишком страшно на сердце и сладостно, — Разве впрямь воскресают мертвые? Потемнелое озарилось лицо твое Нестерпимым сиянием радости. О, как вечер глубок и таинственен! Слышу, Господи, слышу, чувствую,— Отвечаешь мне тишиною стоустою: «Верь, неверная! Верь,— воистину». * * * Жила я долго, вольность возлюбя... Жила я долго, вольность возлюбя, О Боге думая не больше птицы, Лишь для полета правя свой полет... И вспомнил обо мне Господь,— и вот Душа во мне взметнулась, как зарница, Все озарилось.— Я нашла тебя, Чтоб умереть в тебе и вновь родиться Для дней иных и для иных высот.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Е. Я. Тараховской Мне снилось: я бреду впотьмах, и к тьме глаза мои привыкли. И вдруг - огонь. Духан в горах. Гортанный говор. Пьяный выкрик. Вхожу. Сажусь. И ни один не обернулся из соседей. Из бурдюка старик-лезгин вино неторопливо цедит. Он на меня наводит взор (Зрачок его кошачий сужен). Я говорю ему в упор: "Хозяин! Что у вас на ужин?" Мой голос переходит в крик, но, видно, он совсем не слышен: и бровью не повел старик,- зевнул в ответ, и за дверь вышел. И страшно мне. И не пойму: а те, что тут, со мною, возле, те - молодые - почему не слышали мой громкий возглас? И почему на ту скамью, где я сижу, как на пустую, никто не смотрит?.. Я встаю, машу руками, протестую - И тотчас думаю: "Ну что ж! Итак, я невидимкой стала? Куда теперь такой пойдешь?" - И подхожу к окну устало... В горах, перед началом дня, такая тишина святая! И пьяный смотрит сквозь меня в окно - и говорит: "Светает..."

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.


* * *

Молчалив и бледен лежит жених, А невеста к нему ластится... Запевает вьюга в полях моих, Запевает тоска на сердце. «Посмотри,— я еще недомучена, Недолюблена, недоцелована. Ах, разлукою сердце научено,— Сколько слов для тебя уготовано! Есть слова, что не скажешь и на ухо, Разве только что прямо уж — в губы... Милый, дверь затворила я наглухо... Как с тобою мне страшно и любо!» И зовет его тихо по имени: «Обними меня! Ах, обними меня... Слышишь сердце мое? Ты не слышишь?.. Подыши мне в лицо... Ты не дышишь?!..» Молчалив и бледен лежит жених, А невеста к нему ластится... Запевает вьюга в полях моих, Запевает тоска на сердце.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

На Арину осеннюю - в журавлиный лёт - собиралась я в странствие, только не в теплые страны, а подалее, друг мой, подалее. И дождь хлестал всю ночь напролет, и ветер всю ночь упрямствовал, дергал оконные рамы, и листья в саду опадали. А в комнате тускло горел ночник, колыхалась ночная темень, белели саваном простыни, потрескивало в старой мебели... И все, и все собирались они,- возлюбленные мои тени пировать со мной на росстани... Только тебя не было!

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.


На закате

Даль стала дымно-сиреневой. Облако в небе — как шлем. Веслами воду не вспенивай: Воли не надо,— зачем! Там, у покинутых пристаней, Клочья не наших ли воль? Бедная, выплачь и выстони Первых отчаяний боль. Шлем — посмотри — вздумал вырасти, Но, расплываясь, потух. Мята ль цветет, иль от сырости Этот щекочущий дух? Вот притянуло нас к отмели,— Слышишь, шуршат камыши?.. Много ль у нас люди отняли, Если не взяли души?

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

На каштанах пышных ты венчальные Свечи ставишь вновь, весна. Душу строю, как в былые дни, Песни петь бы, да звучат одни Колыбельные и погребальные,— Усладительницы сна.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

На самое лютое солнце Несет винодел, Чтобы скорей постарело, Молодое вино. На самое лютое солнце — Господь так велел!— Под огнекрылые стрелы Выношу я себя. Терзай, иссуши мою сладость, Очисти огнем, О, роковой, беспощадный, Упоительный друг! Терзай, иссуши мою сладость! В томленьи моем Грозным устам твоим жадно Подставляю уста.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Не хочу тебя сегодня. Пусть язык твой будет нем. Память, суетная сводня, Не своди меня ни с кем. Не мани по темным тропкам, По оставленным местам К этим дерзким, этим робким Зацелованным устам. С вдохновеньем святотатцев Сердце взрыла я до дна. Из моих любовных святцев Вырываю имена.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


* * *

Нет мне пути обратно! Накрик кричу от тоски! Бегаю по квадратам Шахматной доски. Через один ступаю: Прочие — не мои. О, моя радость скупая, Ты и меня раздвои,— Чтоб мне вполмеры мерить, Чтобы вполверы верить, Чтобы вполголоса выть, Чтобы собой не быть!

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

Об одной лошаденке чалой С выпяченными ребрами, С подтянутым, точно у гончей, Вогнутым животом. О душе ее одичалой, О глазах ее слишком добрых, И о том, что жизнь ее кончена, И о том, как хлещут кнутом. О том, как седеют за ночь От смертельного одиночества. И еще - о великой жалости К казнимому и палачу... А ты, Иван Иваныч, - Или как тебя по имени, по отчеству Ты уж стерпи, пожалуйста: И о тебе хлопочу.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


* * *

Окиньте беглым, мимолетным взглядом Мою ладонь: Здесь две судьбы, одна с другою рядом, Двойной огонь. Двух жизней линии проходят остро, Здесь "да" и "нет",— Вот мой ответ, прелестный Калиостро, Вот мой ответ. Блеснут ли мне спасительные дали, Пойду ль ко дну,— Одну судьбу мою вы разгадали, Но лишь одну.

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

Он ходит с женщиной в светлом, — Мне рассказали.— Дом мой открыт всем ветрам, Всем ветрам. Они — любители музык — В девять в курзале. Стан ее плавный узок, Так узок... Я вижу: туманный берег, В час повечерья, Берег, холмы и вереск, И вереск. И рядом с широким фетром Белые перья... Сердце открыто ветрам, Всем ветрам!

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

Она беззаботна еще, она молода, Еще не прорезались зубы у Страсти,— Не водка, не спирт, но уже не вода, А пенистое, озорное, певучее Асти. Еще не умеешь бледнеть, когда подхожу, Еще во весь глаз твой зрачок не расширен, Но знаю, я в мыслях твоих ворожу Сильнее, чем в ласковом Кашине или Кашире. О, где же затерянный этот в садах городок (Быть может, совсем не указан на карте?), Куда убегает мечта со всех ног В каком-то шестнадцатилетнем азарте? Где домик с жасмином, и гостеприимная ночь, И хмеля над нами кудрявые арки, И жажда, которой уж нечем помочь, И небо, и небо страстнее, чем небо Петрарки! В канун последней иль предпоследней весны — О, как запоздала она, наша встреча!— Я вижу с тобой сумасшедшие сны, В свирепом, в прекрасном пожаре сжигаю свой вечер!

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

От смерти спешить некуда, а все-таки - спешат. "Некогда, некогда, некогда" стучит ошалелый шаг. Горланят песню рекруты, шагая по мостовой, и некогда, некогда, некогда, мой друг, и нам с тобой. Бежим к трамваю на площади и ловим воздух ртом, как загнанные лошади, которых бьют кнутом. Бежим мы, одержимые, не спрашивая, не скорбя, мимо людей - и мимо, мимо самих себя. А голод словоохотлив, и канючит куча лохмотьев нам, молчаливым, вслед. Что тело к старости немощно, что хлеба купить не на что и пропаду на горе нет.

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.


* * *

Прекрасная пора была! Мне шел двадцатый год. Алмазною параболой взвивался водомет. Пушок валился с тополя, и с самого утра вокруг фонтана топала в аллее детвора, и мир был необъятнее, и небо голубей, и в небо голубятники пускали голубей... И жизнь не больше весила, чем тополевый пух,- и страшно так и весело захватывало дух!

София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор: Ардис, 1979.


* * *

Прямо в губы я тебе шепчу — газэлы, Я дыханьем перелить в тебя хочу — газэлы. Ах, созвучны одержимости моей — газэлы! Ты смотри же, разлюблять не смей — газэлы. Расцветает средь зимы весна — газэлой, Пробудят и мертвого от сна — газэлы, Бродит, колобродит старый хмель — газэлы, - И пою тебя, моя газель,— газэлой!

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

С пустынь доносятся Колокола. По полю, по сердцу Тень проплыла. Час перед вечером В тихом краю. С деревцем встреченным Я говорю. Птичьему посвисту Внемлет душа. Так бы я по свету Тихо прошла.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


* * *

Сегодня с неба день поспешней Свой охладелый луч унес. Гостеприимные скворешни Пустеют в проседи берез. В кустах акаций хруст,— сказать бы: Сухие щелкают стручки. Но слишком странны тишь усадьбы И сердца громкие толчки... Да, эта осень — осень дважды! И то же, что листве, шурша, Листок нашептывает каждый, Твердит усталая душа.

Sub rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак. Москва: Эллис Лак, 1999.


Седая роза

Ночь. И снег валится. Спит Москва... А я... Ох, как мне не спится, Любовь моя! Ох, как ночью душно Запевает кровь... Слушай, слушай, слушай! Моя любовь: Серебро мороза В лепестках твоих. О, седая роза, Тебе — мой стих! Дышишь из-под снега, Роза декабря, Неутешной негой Меня даря. Я пою и плачу, Плачу и пою, Плачу, что утрачу Розу мою!

София Парнок. Собрание стихотворений. Санкт-Петербург: Инапресс, 1998.


* * *

Скажу ли вам: я вас люблю? Нет, ваше сердце слишком зорко. Ужель его я утолю Любовною скороговоркой? Не слово,— то, что перед ним: Молчание минуты каждой, Томи томленьем нас одним, Единой нас измучай жаждой. Увы, как сладостные "да", Как все "люблю вас" будут слабы, Мой несравненный друг, когда Скажу я, что сказать могла бы.

София

rupoem.ru

Парнок София – Стихи о любви

Вы здесь

Скажу ли вам: я вас люблю?..

Тоскую, как тоскуют звери...

Седая роза

В земле бесплодной не взойти зерну...

Да, я одна. В час расставанья...

Дай руку, и пойдем в наш грешный рай!..

И отшумит тот шум и отгрохочет грохот...

Не хочу тебя сегодня...

Скажу ли вам: я вас люблю?
Нет, ваше сердце слишком зорко.
Ужель его я утолю
Любовною скороговоркой?

Не слово,— то, что перед ним:
Молчание минуты каждой,
Томи томленьем нас одним,
Единой нас измучай жаждой.

Увы, как...Читать далее

Тоскую, как тоскуют звери,
Тоскует каждый позвонок,
И сердце — как звонок у двери,
И кто-то дернул за звонок.

Дрожи, пустая дребезжалка,
Звони тревогу, дребезжи...
Пора на свалку! И не жалко
При жизни бросить эту жизнь...
...Читать далее

Ночь. И снег валится.
Спит Москва... А я...
Ох, как мне не спится,
Любовь моя!

Ох, как ночью душно
Запевает кровь...
Слушай, слушай, слушай!
Моя любовь:

Серебро мороза
В лепестках твоих.
О, седая роза,
...Читать далее

В земле бесплодной не взойти зерну,
Но кто не верил чуду в час жестокий?—
Что возвестят мне пушкинские строки?
Страницы милые я разверну.

Опять, опять Ненастный день потух,
Оборванный пронзительным но если!
Не вся ль душа моя, мой мир не...Читать далее

Да, я одна. В час расставанья
Сиротство ты душе предрек.
Одна, как в первый день созданья
Во всей вселенной человек!

Но, что сулил ты в гневе суетном,
То суждено не мне одной,-
Не о сиротстве ль повествует нам
Признанья тех, кто чист...Читать далее

Дай руку, и пойдем в наш грешный рай!..
Наперекор небесным промфинпланам,
Для нас среди зимы вернулся май
И зацвела зеленая поляна,

Где яблоня над нами вся в цвету
Душистые клонила опахала,
И где земля, как ты, благоухала,
И бабочки...Читать далее

И отшумит тот шум и отгрохочет грохот,
которым бредишь ты во сне и наяву,
и бредовые выкрики заглохнут,-
и ты почувствуешь, что я тебя зову.

И будет тишина и сумрак синий...
И встрепенешься ты, тоскуя и скорбя,
и вдруг поймешь, поймешь,...Читать далее

Не хочу тебя сегодня.
Пусть язык твой будет нем.
Память, суетная сводня,
Не своди меня ни с кем.

Не мани по темным тропкам,
По оставленным местам
К этим дерзким, этим робким
Зацелованным устам.

С вдохновеньем святотатцев...Читать далее

www.romanticcollection.ru

София Парнок. Лучшие стихи Софии Парнок на портале ~ Beesona.Ru

Парнок София Яковлевна (1885 - 1933) - русская поэтесса, переводчица. Её любовная лирика отмечена строгостью формы и мастерским владением слова.

НазваниеТемаДата
Газэлы Стихи о любви 1915 г.
Прямо в губы я тебе шепчу — газэлы Октябрь 1932 г.
Тоскую, как тоскуют звери Стихи о любви 26 января 1933 г.
Выставляет месяц рожки острые
Смотрят снова глазами незрячими 5 августа 1915, Святые Горы
Я не люблю церквей, где зодчий Стихи о любви 1914, Forte del Marmi
Старая под старым вязом 21-24 сентября 1927 г.
Забились мы в кресло в сумерки
Кончается мой день земной 9 января 1927 г.
Ю.Л. Римской-Корсаковой
В этот вечер нам было лет по сто 1915 г.
Молчалив и бледен лежит жених
Агарь
Каин Стихи о любви
Забились мы в кресло в сумерки - 25 апреля 1927, второй день Пасхи
На каштанах пышных ты венчальные 1912-1915 г.
Памяти А. К. Герцык
Скажу ли вам: я вас люблю? Стихи о любви 1915 г.
От смерти спешить некуда 21 сентября 1927 г.
ЮЛ Римской-Корсаковой 11 апреля 1927
Окиньте беглым, мимолетным взглядом 1915 г.
Выставляет месяц рожки острые.
Что ж, опять бунтовать? Едва ли,- 12 ноября 1926
* * * 21 ноября 1927 г.
Не хочу тебя сегодня.
Я думаю: Господи, сколько я лет проспала 16 мая 1927
С. И. Чацкиной
Он ходит с женщиной в светлом 17 июня 1915
* * *
Кончается мой день земной.
Что ж, опять бунтовать? Едва ли
Не хочу тебя сегодня Стихи о любви
Лишь о чуде взмолиться успела я
Да, я одна. В час расставанья
В земле бесплодной не взойти зерну Стихи о любви 1915 г.
Голубыми туманами с гор на озера плывут вечера.
На закате 1912-1915 г.
Узорами заволокло 1915 г.
Голубыми туманами с гор на озера плывут вечера 1912-1915 г.
Седая роза Стихи о любви 16-17 июня 1932
Господи! Я не довольно ль жила?
Нет мне пути обратно! 27 сентября 1932 г.
Да, я одна В час расставанья
Каждый вечер я молю Стихи о любви 1919 г.
Этот вечер был тускло-палевый,
Я видел вечер твой. Он был прекрасен.
Девочкой маленькой Февраль 1915 г.
С И Чацкиной 27 октября 1926 г.
Этот вечер был тускло-палевый,— 1935 г.
Сегодня с неба день поспешней 1912-1915 г.
Она беззаботна еще, она молода 26 декабря 1932 г.
В этот вечер нам было лет по сто.
В душе, как в потухшем кратере
Дай руку, и пойдем в наш грешный рай!..
Е. Я. Тараховской
Как неуемный дятел
Е Я Тараховской 12 мая 1927
Будем счастливы во что бы то ни стало... Стихи о жизни
Прекрасная пора была! 4 октября 1927 г.
Дай руку, и пойдем в наш грешный рай! Ноябрь 1932 г.
Ты помнишь коридорчик узенький Стихи о любви 5 февраля 1933 г.
Я гляжу на ворох желтых листьев...
Об одной лошаденке чалой 4-6 октября 1927 г.
Из последнего одиночества 8 февраля 1927 г.
С пустынь доносятся 16 марта 1915
Я гляжу на ворох желтых листьев 27 октября 1927 г.
На Арину осеннюю - в журавлиный лёт
"Будем счастливы во что бы то ни стало" 31 июля 1933, Каринское
На самое лютое солнце
Унылый друг 26 января 1926 г.
Видно, здесь не все мы люди-грешники Стихи о любви
Тень от ветряка 1918 г.
Как воздух прян
Снова знак к отплытию нам дан! 7 февраля 1915 г.
Без оговорок, без условий Стихи о любви 2 ноября 1932 г.
Алкеевы строфы Стихи о любви 3 октября 1915 г.
Сонет (На запад, на восток...)
Вал морской отхлынет и прихлынет
Белой ночью 1912-1915 г.
И отшумит тот шум и отгрохочет грохот 13 апреля 1927
На Арину осеннюю - в журавлиный лёт - 17-30 сентября 1927
Словно дни мои первоначальные 1912-1915 г.

www.beesona.ru

Ранние стихи Софии Парнок

Пусть притесненья, униженья,

Усилят многолетний гнет -

Они ускорят пробужденье,

И дух еврейский оживет.

Он оживет, он затрепещет,

Он всполошит всех - и тогда

Над темной бездною заблещет

Уже потухшая звезда.

бессмертен смирением своим!

Другого нет, кто бы судьбой печальной

Мог бы сравнится с ним...

 

София Парнок, май 1903 года

 

 

Стих, посвященный Л.Я.Гуревич

Глубоким светом, светом милым
Ты по душе прошла моей —
Спустился луч на дно полей
Ко всходам, некогда застылым

И мне пригрезился — расцвет
И пышность жатв в моей пустыне,
И в сердце, вновь безбурно-сине,
Струилось утро вешних лет.

София Парнок  1913 год (журнал «Северные записки»)

 

Порой предчувствия, порой воспоминанья...

Порой предчувствия, порой воспоминанья

На мир неведомый нам душу открывают:

Пригрезившихся лиц мы любим очертанья,

Цвета и голоса, что сердцу отвечают;

И часто мы всю жизнь по ним тоскуем тайно.

Все, что созвучно им, для нас неотразимо;

Мы ищем их во всем, что вечно и случайно,

В картинах, и стихах, и в женщине любимой...

Не оттого ль, мой друг, тебе я так покорна?

Какого голоса твой голос повторенье?

Чьих уст твои уста хранят изгиб упорный,

В объятиях твоих — чьих рук прикосновенье?

София Парнок 1911год (опубликован в журнале «Новая жизнь»)

 

Уж скоро на листве зеленых тополей

Пусть надо мной звучит прощальный вещий крик!

Есть сердце у меня, чтоб разбиваться!..

Я знаю миг последний, скорбный миг,

Когда от счастия нельзя не оторваться, —

Но радостно я по саду пойду!

Пусть новую себе утрату я готовлю,

Так сердцу весело в таинственном бреду;

Любовь меня зовет, и я не прекословлю!

София Парнок ~1906 год

 

В унылой пышности деревьев позлащенных,

В усталости ветвей бестрепетно склоненных

Затишье осени. Пустынна и бледна

Померкнувшая даль; и ночью холодна

Игра светил; и чуткое молчанье

Как будто сторожит — не вырвется ль рыданье

Бессильное, последний робкий стон

Из гаснущей листвы? Но воздух отягчен

Туманом.. Чудится, что хочет, но не смеет

Вздохнуть усталый сад; и странно пламенеет

В листве деревьев, тускло-золотой,

Рубиновый листок, как кровью налитой.

София Парнок  ноябрь 1906 года  («Народная весть»)

 

 

Страдая без конца и без конца любя

Страдая без конца и без конца любя,

И встречу первую с тобою проклиная,

Рыдаю я из-за тебя...

 

Но ты даешь все упоенья рая,
Хоть в ад толкнешь своею же рукой!

 

София Парнок  ~1902 год

 

В дыханьи смешанном толпы

Твое дыханье я почувствую;

Как ни легки твои стопы,

Расслышу их сквозь речь стоустую.

И не взглянув, увижу я

Твой взгляд враждебный и тоскующий,

Увижу, враг мой, страсть моя,

Твой злобный рот, меня целующий.

Друг другу мы обречены

Любовью, точно клятвой мщения, —

Всегда отчаяньем полны

И страхом наши наслаждения...

О, поединок роковой!

Два сердца, вечно распаленные

Ненасытимою враждой —

И тела два для ласк сплетенные.

София Парнок ~ 1911год

 

 

Мы не приметили, как сумрак начудесил...

 

Мы не приметили, как сумрак начудесил,—

Поголубела вдруг на окнах кисея,

И глубже стал ковер, и мягче выгиб кресел,

И стала ты — не ты, и стала я — не я.

И кто-то весь чужой тоскливо руку свесил

Там, где покоилась дотоль рука твоя,

И вдруг открылось нам, что наш союз невесел,

Что расцветает он, бессилие тая.

Уже за окнами дневные стихли всплески,

Когда проговорил твой голос чуждо-резкий

Чужие нам двоим, ненужные слова.

Когда ты, подобрав концы упавшей шали,

Привстала, и шелка прощально зашуршали,

Когда ты, уходя, кивнула мне едва.

София Парнок 1913 год («Русская мысль»)

 

О чем та песнь была и были ль в ней слова...

О чем та песнь была и были ль в ней слова, -

Но сердце каждый звук запомнило в той песне..

Как глубока была над лесом синева!

Казался лес тогда и глубже, и чудесней.

Закатный час настал, и в пепле и в огне

Лесные предо мной покоились поляны,

И был закат тогда в природе и во мне -

Последний блеск во всем мучительный и пьяный.

Я не заметила сама, как я уж шла

На голос радостный... Я так была богата:

Я тишину, и свет, и жар тебе несла,

Всю пылкость этого и моего заката...

Есть песни, к подвигам зовущие сердца,

Но сердцу скорбному далеки их призывы.

Пой мне! Ах, слушать бы и слушать без конца

И тихо умереть под голос твой счастливый!

София Парнок (Опубликовано в журнале «Вестник Европы» июнь 1910г.)

 

 

Закат сквозь облако течет туманно-желтый...

Закат сквозь облако течет туманно-желтый,
и розы чайные тебе я принесла.
В календаре опять чернеет знак числа
того печального, когда от нас ушел ты.

С тех пор луна цвела всего двенадцать раз,
двенадцать раз она, расцветши, отцветала,
но сколько милых уст, но сколько милых глаз
с тех пор закрылось здесь, в ночах и днях, устало.

Иду. Бесцелен путь, и мой напрасен шаг,
и на щеках моих так жалко-праздны слезы.
Все минет навсегда. Минутен друг и враг,
как это облако вдали, как эти розы.

София Парнок ~ 1915год

 

 

Чья воля дикая над нами колдовала...

Чья воля дикая над нами колдовала,

В угрюмый час, в глубокий час ночной —

Пытала ль я судьбу, судьба ль меня пытала,

Кто жизнь твою поставил предо мной?

Сердца еще полны безумством нашей ночи,

Но складка мертвая легла у рта;

Ненужные слова отрывистей, жесточе;

В глазах у нас застыла пустота...

Зловещий замысел! Отравленные краски!

Какой художник взял на полотно

Две одинокие трагические маски,

И слил два тела чуждые в одно?

София Парнок 1911 год («Русская мысль»)

 

Тоска владычица! Ты, муза заклинаний...

Тоска владычица! Ты, муза заклинаний,

Яви из памяти беспомощной моей

Единый светлый миг из всех воспоминаний

Безрадостных моих, ненужных скудных дней.

И тот безмерный час, когда, как на погосте,

В душе пустынная колдует тишина,

И угрызения, кладбищенские гости,

Могилы прошлого разроют все до дна —

Пусть этот миг меня с тобою примиряет,

Пусть свяжет с жизнию бесцельный жребий мой,

Как землю радуга светло соединяет

С неугасимою небесной синевой.

София Парнок 1909 год (письмо к Л.Я.Гуревич)

 

Я знаю глубоко — ты все открыла мне...

Я знаю глубоко — ты все открыла мне,

Дыхание небес, и речь волны могучей,

И трепетанье звезд в воздушной глубине,

И молний яркий смех в угрюмой тишине

Собой ты мне дала в блистательном созвучьи.

София Парнок Стих 1905-1906 гг. (посвящен Надежде)

 

Быть может, оттого, что так упорно-жадно...

Быть может, оттого, что так упорно-жадно

Влюбиться я хотела в бытие,

Мне чувствовалось ярче, как громадно

Бесстрастие к нему бездонное мое.

Но что ж теперь? В порыве непонятном

И упоительном ужель я жизнью пленена,

И нежится душа в просторе необъятном,

Как будто первый раз вдыхает жизнь она.

София Парнок 1905 г.

 

В словах, в холодном их сплетеньи,

Мелодию твоих движений

Как рассказать?

Причуду нег, дремоту страсти

И трепет робости и власти

Как передать?

Не охлаждает север мглистый

Загар твой темно-золотистый

И алость рта;

И солнца теплота живая

В тебе течет, не иссякая,

Моя мечта!

В ночи очей твоих глубокой

Все упоения востока

Впиваю я…

Как рассказать твой запах пряный,

Как рассказать, что сердце пьяно,

Любовь моя?

София Парнок 1910 год «Новый журнал для всех»

 

Я молчу, потому что боюсь разлюбить...

Я молчу, потому что боюсь разлюбить

Слов волнующих яркие тайны.

Я хочу мою душу в словах отразить,

Я хочу их в глубинах души находить —

Яркость их не должна быть случайной.

Слово каждое будет моею слезой,

Точно море прозрачной и жгучей,

точно море блестящей и странно-живой…

Отразится в них трепет и мука и зной

Вдохновенных душевных созвучий.

Но бессильно-мятежен исканий порыв —

Я найти моих слов не умею...

И молчанию душу свою покорив,

В нем я слушаю мерный прилив и отлив —

Крикнуть хочется — крикнуть не смею.

София Парнок ~1906 год

(из письма М.Ф.Гнесину)

 

И перед мыслью безучастной...

И перед мыслью безучастной

В бесстыдной наготе своей

Скелет когда-то гордой, властной

Царицы-жизни восстает.

За ней толпа слепых убого

В тупом безумии идет;

И мысль на все взирает строго,

И жизнь ей кажется смешной

И беспощадно-односложной,

И с высоты своей большой

Спуститься ей уж невозможно.

София Парнок 1905 год

 

Жизнь — женщина. Лишь собственным соблазном

Она опьянена над жертвою своею.

И чем душа безрадостней пред нею,

Тем вся она полней желаньем неотвязным.

Как часто в душу мне с пытливостию властной

Она свой взгляд таинственный роняла,

Но только трепетом душа ей отвечала, —

Она стремилась вдаль, безмолвно, безучастно.

София Парнок 1905 год

 

Рожнова, глазки прикрывая...

...божественная Попель

Блестит, как на небе звезда...

И Компанейская Елена

С Марьяной Соколовой тут,

Беседуя, сколь жизнь вся тленна

В шаконе медленно бредут...

...Кулик...

ножища задирает в такт,

Читая умный свой трактат

Своей соседке Компанейской.

Тут Зимонт, силы не жалея

Такая красная, как мак,

Летит, бежит она потея

Не остановится никак...

И Гришина тут мимоходом

Рванула за рукав Йовец,

Так что уж та обратным ходом

Пошла, воскликнув: «О, Творец!»

Тут Фрейман с Флейшер точно куры

Выводят лапками все па...

Паномаренко — поэтесса

Трактует о делах прогресса.

С восторгом в голубых глазах

Катюша раскрыла рот от изумленья

И уж готова в восхищеньи

Нести ее в своих руках.

Рожнова, глазки прикрывая,

Все к Парнох шепчет чуть дыша:

Вот, точно цапля молодая,

«Взгляни! Как жизнь-то хороша!»

А та, серьезная не в меру,

Ей отвечает мудрено:

«Жизнь хороша, но атмосферу

Мне здесь постичь не суждено!»

София Парнок ~1900 год

 

Послушай, как в мечтаньи вдохновенном...

Послушай, как в мечтаньи вдохновенном

Изгибы тайн своих душа вдруг обнажит.

Пусть мысль твоя в порыве дерзновенном

Дыханьем творчества их ярко озарит.

Увидишь ты тогда, как бесконечность дали

Чудесно и легко снимает свой покров,

И там на мраморном высоком пьедестале

Безмолвно красота взирает в глубь миров.

София Парнок 1905 год

 

Голос чарующий, голос взволнованный

Тихо шептал мне: «Туда — В мир наслажденья, в мир очарованный

Мы полетим навсегда.

Здесь на земле все темнее становится

Здесь атмосфера душна...

Ну полетим поскорее!

Готовится Страшная, видишь, гроза!»

Нежный и в душу ко мне проникающий

Голос звучал мне ея:

«Будешь в восторгах любви утопаючи

Жизнь прожигать у меня!»

София Парнок Гимназическая тетрадь 1901 год

 

 

Мне больно. Я не в силах говорить…

 

Мне больно. Я не в силах говорить…

Пусть я жалка, пусть я ничтожна…

Я не могу Вам думать запретить...

Но судьи! Обвиненье ложно!

Но Вам знакомы ли приливы

Моих страстей, их глубина?

Но Вы умеете так сильно

Желать чего-нибудь, как я?

Нет, нет! Не я, а Вы бессильны!

И Вам ли всем судить меня?!

Когда бы с силою желанья

Да, я бы, «жалкое созданье»,

Терпение соединить,

Да, я бы, «жалкое созданье»,

Весь мир смогла бы покорить!

 

София Парнок февраль 1903 года

 

Твоя муза посещеньем

Твоя муза посещеньем

Тебя скоро ль осчастливит?

Как Надюша, наслажденьем

Опьянит, и вновь покинет...

София Парнок ~1902 год

 

Любезный друг! Тебя недуг

Любезный друг! Тебя недуг

Прескверный одолел...

В шестнадцать лет

Я целый свет

С слезами уверял,

Что женщин всех

И даже тех,

Что кое-где встречал,

Я уважал...

Ты ж не робей!

Смело вперед

Смелый берет!..

Когда б ты лишь посмел,

Давно бы все имел...

Коль кипит кровь,

Вот и любовь!

Книгу, письмо,

Верь мне, смешно —

Лишь созерцать,

Ты человек —

Краток твой век…

Надо лобзать,

Жизнь прожигать!

София Парнок ~1902 год

 

Чем холодней твои посланья

Чем холодней твои посланья,

Чем долее потом молчанье,

Чем тягостнее ожиданье,

Тем я мучительней люблю!..

Твой образ предо мной всплывает...

Он бурю ласк напоминает...

И страсть во мне он пробуждает,

И я мучительней люблю.

София Парнок ~1902 год

 

Ответ на послание

Ни прелестью необъяснимой,

Ни нежным запахом цветов,

Ни красотой неотразимой

Не веет от моих стихов.

В них нет гармонии чудесной,

Глаза их режет пестрота;

И нет той чистоты прелестной,

Которой блещут небеса.

Но можно, право, как-нибудь

Убогой роскошью блеснуть...

Тем более, что я в долгу

Никак остаться не могу.

София Парнок ~1902 год

 

Что жизнь, когда в ней нет очарованья

 

Ищи во всем очарованье,

В науках и искусстве,

В объятьях, сладостном лобзаньи

И в чувстве...

София Парнок 1902 год

 

Влюбленный — к другу

Когда совсем уж опьяненный,

Ее я целовал,

И взор мой хищный, восхищенный

По ней блуждал, блуждал,

Когда я вне себя от страсти,

Ее груди прижимал,

Тогда… (не верить в твоей власти),

Ее я уважал.

И слабым жестом отстраненный,

Страдая и любя,

Я, злой до боли и влюбленный,

Я сдержал себя.

София Парнок 1902 год

 

Как я завидую тебе

(Хоть зависть гаденькое чувство),

Что проникаешь ты уже

В тайник святейшего искусства,

Что ты — талант, и что дано

Тебе сердца людей тревожить —

И словом сеять в них добро,

И словом зло их уничтожить!

София Парнок 1902 год

 

Боже мой! Счастье опять! Ведь в Крыму я!

Вечных красот та же тьма…

Жду, как тогда, твоего поцелуя,

Снова томленьем полна!..

Вот на горе тот же домик белеет…

Вот и беседка видна…

Крыша ее из листвы там синеет…

Гостеприимна она!

Сяду с биноклем я вновь на балконе…

Буду молчать иль читать,

А из окошка, в том беленьком доме

Будут за мной наблюдать…

После, взглянув из бинокля на домик,

В горы отправлюсь гулять…

И захвачу с собой Пушкина томик —

Может, придется скучать!?

Но нагоняют. Знакомой дорожкой

Мы будем к башням идти…

В домике том отдохнем мы немножко,

Что там стоит на пути.

В домике будут часы — что мгновенья...

Поздно- «Пора на обед!»

Тоном досады, но все ж сожаленья

Скажут: «В Вас жалости нет!»

Скоро сегодня! «Обед Вам важнее?!»

Тихо смеюсь я в ответ…

Тут обратятся ко мне понежнее:

«До завтра, мой друг! Или нет?»

«До завтра!».. Теперь это завтра далеко,

Теперь это завтра в мечте…

А наяву я теперь одинока!

«До завтра!» не слышится мне!

Тяжко на Божием свете живется

Тем, кто не знает любви,

Или тому, кто над чувством смеется.

«До завтра» услышат они?

Такое «до завтра», которое счастьем

Заставило б сердце быстрее стучать..

Такое «до завтра» средь жизни ненастий

Как музыка может звучать!

София Парнок 14-го апреля 1902 года

 

Сильно, как смерть, пленительно-прекрасно

Сильно, как смерть, пленительно-прекрасно

Ее все существо таинственно и властно

Ласкало и влекло неудержимо к ней.

Южанки пламенной весь океан страстей

Казалось, в песнь свою она вложила,

Роскошная и властная Далила!

Она, точно змея, вкруг жертвы обвилась,

Заметивши начало торжества…

Неудержимо, страстно отдалась,

А не любила; — ради божества,

Того, кому ее все поклонялись

Отечества порабощенные сыны,

В пленительные сети постаралась

Самсона заманить, не чувствуя любви.

Какую силу, власть в свою игру вложила!

А страстью бешеной своею заразила

Я думаю, не одного Самсона, о Далила!

София Парнок 16-го октября 1901 года

 

Для блага дела обученья

Для блага дела обученья

Российскому, вишь, языку,

В словах различных ударенья

Он ставить стал по-своему.

Зачем, дескать, провинциалы

Коверкать начали язык?

«Ошибки делать не пристало!»

Педагог пензенский стыдит.

Краснеем, «смертные», краснеем

За все ошибки-то свои,

И хоть мы их не разумеем,

Но исправлять мы их должны.

София Парнок 1901 год

 

Сумерки осенние. Серенько вокруг...

Сумерки осенние. Серенько вокруг...

Реденький лесочек, речка, голый луг.

Желтым покрывалом спрятала земля

Сумрачна, как песня, песенка моя!

Не поется песня, ясная, как день...

Не поется, да и петь мне лень...

Сумерки осенние… Серенько вокруг —

Это жизнь наша, молодой мой друг!

София Парнок 18-го мая 1903 года

 

Скорей отсюда! О, скорее!

Скорей отсюда! О, скорее!

Я задыхаюсь, я тупею,

Я злой и гадкой становлюсь,

Я всех людей теперь дичусь...

К ним нет теперь во мне участья,

Не радуюсь чужому счастью..

Я ненавижу всех людей...

Мне звери во сто раз милей.

София Парнок 25-го мая 1902 года

 

На перилах в снегу оттиск чьей-то руки...

На перилах в снегу оттиск чьей-то руки.

Кто-то долго стоял на мосту,

И закат над седым покрывалом реки

Проводил огневую черту.

На закате здесь кто-то и ждал и не ждал –

Разжималась, сжималась рука.

Как медлительно сумрак тогда наплывал,

Как надежды росли и тоска!..

Нерассказанный, тихий неведомый бред

Здесь хранится в молчанье ночном,

Одинокий в снегу удаляется след,

И безлюдно и мрачно кругом.

София Парнок 1908 год (журнал «Образование»). Посвящение Н.К.Крандиевской

 

О мысль моя! Не все тебе я отдала...

...О если правда мысль моя, что для тебя

Я смею жертвовать, будь ненасытна! Строго

Я покорюсь тебе...Я с жизненной тревогой,

С ее восторгами, расстанусь не скорбя!

София Парнок 1907 год («Трудовой путь»)

 

Узнала в творчестве я много умираний...

...Как молот с высоты

На мраморную глыбу ниспадает,

Дробит и образы живые созидает, –

Так мысль моя к безжизненным теням

Стремится, жадна я... К бесформенным телам

Ее влечет. И тяжкой пеленою

Спадает мрак, и образ предо мною,

Незыблемый встает в отливах световых,

И чудною он блещет наготою

В своих чертах согласных и живых.

София Парнок 1907 год («Трудовой путь»)

 

www.sparnok.ru

София Парнок. Трагическая леди Серебряного века.

София Парнок. История Русской Сафо.

Парнок (настояшая фамилия - Парнох) - Волькенштейн Софья Яковлевна-
русская поэтесса, переводчица, литературный критик. Автор сборников
"Стихотворения" 1916 год, "Розы Пиэрии", "Лоза" 1923 г, переводов с
французского и немецкого. Часто писала "сапфической" строфой.
Близкий друг Марины Ивановны Цветаевой. Ей посвящен цикл цветаевских
стихов "Подруга".

…Как становятся поэтами? Божиим соизволением? Игрою случая? Своеволием звезд, смех которых перепутывает и сбивает прочтение предопределений и отрезков пути? Сложно сказать, сложно увидеть и распутать клубок ни противоречий, нет, а чего то более сложного и ясного уже только на той Высоте, которая недосягаема с Земли, как не тяни к ней руки! Как становятся поэтами? Никто не знает, хотя написано тысячи строк об этом. Добавлю к многотомной эпопее еще несколько. О той, которую называли "русской Сафо".

Софья Яковлевна Парнох стала Поэтом вскоре после того, как разорвала нити опутывающей ее Любви. Она и до этого, конечно, писала стихи, и очень неплохие, выступала в печати с критическими литературными обзорами под псевдонимом Андрей Полянин… Но настоящее море поэзии хлынуло к ее ногам, когда она отпустила Любовь на вольный ветер, следуя евангельской притче: "Отпусти хлеб свой плыть по водам". Она мучительно отпустила то, что хотелось ей держать, может быть, вечность при себе и своей душе и получила взамен Дар, который может поставить Человека Творящего вне грани греха и безгрешности…

Софья Парнох родилась 30 июля 1885 года, в Таганроге, в семье аптекаря. Мать ее умерла довольно молодой, после родов близнецов, Валентина и Елизаветы. Сонечке было в то время всего шесть лет! Отец ее, Яков Парнох, (начав литературную деятельность, поэтесса и критик почла за благо придать фамилии более изысканную форму - Парнок, чем то напоминавшую ей название легендарного Парнаса - автор) человек достаточно независимых взглядов и жесткого нрава, вскоре женился вторично.

Отношения с мачехой, да и с отцом, у Сони не сложились. Одиночество, отчужденность, замкнутость в своем собственном мире, были постоянными спутниками задиристой, крутолобой девочки с копною непокорных кудрей и каким то странным, часто уходящим в себя взглядом. Она очень хорошо играла на фортепиано, усердно занималась, по ночам разбирая трудные партитуры опер, клавиры, сонатины Моцарта и скерцо Листа. Легко играла "Венгерскую рапсодию". Таганрогскую гимназию окончила Соня с золотою медалью, и в 1903 - 1904 году уехала в Женеву. Там училась в консерватории, по классу фортепиано. Но музыкантом почему - то не стала.

Елена Калло о не состоявшейся пианистке - музыкантше Соне Парнок пишет так: "Несомненно, у Парнок был музыкальный дар, более того, можно сказать, что именно через музыку она ощущала мир. Недаром, потрясение, испытанное от звуков органа в католическом храме, пробудило в ней творческую стихию в ранней юности (стихотворение "Орган"). С развитием поэтического мастерства все очевидней становилась музыкальность ее стиха, к которому вполне приложимы собственно музыкальные характеристики: длительность, модуляции, смена лада, рифма звучит то в терцию, то интервал меняется, вибрация утонченного ритма... Эти свойства проявились не только в зрелом ее творчестве, но гораздо ранее:

Где море? Где небо? Вверху ли, внизу?

По небу ль, по морю ль тебя я везу,

Моя дорогая?

Отлив. Мы плывем, но не слышно весла,

Как будто от берега нас отнесла

Лазурь, отбегая.

Был час.- Или не был? - В часовенке гроб,

Спокойствием облагороженный лоб, -

Как странно далек он!

Засыпало память осенней листвой.

О радости ветер лепечет и твой

Развеянный локон.

(1915?)

София Парнок сохранила музыку "внутри себя". Это много дало ей, как Поэту. Вернувшись в Россию поступила на Высшие женские курсы и юридический факультет университета. Страстно увлекла ее и другая стихия - литература. Переводы с французского, пьесы,шарады, скетчи и первый.. беспомощный цикл стихов, посвященный Надежде Павловне Поляковой - ее женевской … любви.

Софья Яковлевна очень рано осознала эту свою странную странность,отличие от обычных людей. "Я никогда не была влюблена в мужчину"  - напишет она позже М.Ф. Гнесину, другу и учителю. Ее притягивали и привлекали женщины. Что это было? Неосознанная тяга к материнскому теплу, ласке, нежности, которой не хватало в детстве, по которой тосковала ее душа, некий комплекс незрелости, развившийся в страсть и порок позднее, или нечто другое, более загадочное и так до сих пор - непознанное? Ирина Ветринская, исследующая проблему "женской" любви довольно давно, и посвятившая этому немало статей и книг, пишет по этому поводу следующее:

" Психатрия классифицирует это, как невроз, но я придерживаюсь совершенно противоположного мнения: лесбиянка - это женщина с необычайно развитым чувством собственного "я". Ее партнерша - это ее собственный зеркальный образ; тем, что она делает в постели, она говорит:" Это я, а я - это она. Это и есть высшая степень любви женщины к самой себе." (И. Ветринская. Послесловие к книге "Женщины, которые любили .. Женщин." М. "ОЛМА -ПРЕСС" 2002 год.) Мнение спорное,  конечно, но не лишенное оснований, и объясняющее многое в этом странном и загадочном явлении - "женской" любви.

Не скрывающая своих природных наклонностей от общества и не стыдящаяся их, - наверное, для этого нужно было немалое мужество, согласитесь!- Софья Яковлевна, тем не менее, осенью 1907 года, вскоре после возвращения из Женевы в Россию, выходит замуж за В. М. Волькенштейна - известного литератора, теоретика драмы, театроведа. Через полтора года, в январе 1909 , супруги расстаются по инициативе Софьи Яковлевны. Официальной причиной развода стало ее здоровье - невозможность иметь детей. С 1906 года Софья Яковлевна дебютировала в журналах "Северные записки", "Русское богатство" критическими статьями, написанными блестящим остроумным слогом. Парнок своим талантом быстро завоевала внимание читателей, и с 1910 года была уже постоянным сотрудником газеты "Русская молва", ведущей ее художественного и музыкально - театрального раздела. К тому же она все время занималась самообразованием и очень требовательно относилась к себе. Тем самым, не могла не привлечь внимания многих. Вот что она писала Л. Я. Гуревич, близкой подруге, в откровенном письме 10 марта 1911 года: "Когда я оглядываюсь на мою жизнь, я испытываю неловкость, как при чтении бульварного романа... Все, что мне бесконечно отвратительно в художественном произведении, чего никогда не может быть в моих стихах, очевидно, где-то есть во мне и ищет воплощения, и вот я смотрю на мою жизнь с брезгливой гримасой, как человек с хорошим вкусом смотрит на чужую безвкусицу" А вот в другом письме тому же адресату: "Если у меня есть одаренность, то она именно такого рода, что без образования я ничего с ней не сделаю. А между тем случилось так, что я начала серьезно думать о творчестве, почти ничего не читая. То, что я должна была бы прочесть, я не могу уже теперь, мне скучно... Если есть мысль, она ничем, кроме себя самой, не вскормлена. И вот, в один прекрасный день, за душой ни гроша и будешь писать сказки и больше ничего" Сказки ее не устраивали. Она предпочитала оттачивать остроту ума в критических статьях и музыкальных рецензиях. Впрочем, не ядовитых.

"По долгу службы" Софье Яковлевне часто приходилось посещать театральные премьеры и - литературно - музыкальные салонные вечера. Она любила светскость и яркость жизни, привлекала и приковывала к себе внимание не только неординарностью взглядов и суждений, но и внешним видом: ходила в мужских костюмах и галстуках, носила короткую стрижку, курила сигару… На одном из таких вечеров, в доме Аделаиды Казимировны Герцык - Жуковской, 16 октября 1914 года, Софья Парнок и встретилась с Мариной Цветаевой.

Вот какою видели Марину Цветаеву - Эфрон в то время ее современницы: "...Очень красивая особа, с решительными, дерзкими, до нахальства, манерами... богатая и жадная, вообще, несмотря на стихи, - баба - кулак! Муж ее - красивый, несчастный мальчик Сережа Эфрон - туберкулезный

чахоточный". Так отозвалась о ней в своем дневнике 12 июля 1914 года Р.М. Хин-Гольдовская, в чьем доме жили некоторое время семья Цветаевой и сестры мужа". Позоева Е.В. оставила такие воспоминания: "Марина была очень умна. Наверное, очень талантлива. Но человек она была холодный, жесткий; она никого не любила. ... Часто она появлялась в черном ... как королева... и все шептали: "Это Цветаева... Цветаева пришла...""). В декабре 1915 года роман с Парнок уже - в самом разгаре. Роман необычный и захвативший сразу обеих. По силе взаимного проникновения в души друг друга - а прежде всего это был роман душ, это было похоже на ослепительную солнечную вспышку. Что искала в таком необычном чувстве Марина., тогда еще не бывшая столь известной поэтессой? Перечитывая документы, исследования Николая Доли и Семена Карлинского , посвященные этой теме, я все сильнее убеждалась лишь в том, что Марина Цветаева, будучи по натуре страстной и властной, подобно тигрице, не могла до конца удовлетвориться только ролью замужней женщины и матери. Ей нужна была созвучная душа, над которой она могла бы властвовать безраздельно - гласно ли, негласно, открыто ли скрыто ли - неважно!

Властвовать над стихами, рифмами, строками, чувствами, душой, мнением, движением ресниц, пальцев, губ, или какими то материальными воплощениями - выбором квартиры, гостиницы для встречи, подарка или

спектакля и концерта, которым стоит закончить вечер…

Она охотно предоставила Софье Яковлевне "ведущую" на первый взгляд роль в их странных отношениях. Но только - на первый взгляд.

Влияние Марины на Софью Парнок , как личность и Поэта, было настолько всеобъемлющим, что сравнивая строки их стихотворных циклов, написанных почти одновременно, можно найти общие мотивы , похожие рифмы, строки и темы. Власть была неограниченна и велика. Подчинение - тоже!

На страницах небольшой статьи биографического плана не очень уместно говорить о литературных достоинствах и недостатках творчества Софьи Парнок или Марины Цветаевой. Я и не буду делать этого. Скажу только, что Софья Парнок, как Поэт лирический, достигла в этих своих стихотворениях, посвященных ее мучительному чувству к Марине и разрыву с ней, таких высот, которые ставят ее на равных с такими личностями в Поэзии, как Мирра Лохвицкая, Каролина Павлова или даже Анна Андреевна Ахматова. Почему я так говорю?

Дело в том, что, на мой взгляд, Парнок, как Поэтесса немалой величины, еще неразгаданной нами сегодня, своими стихами, смогла выразить суть Духа Поэта, а именно то, что Он - если истиненн, конечно, - то, владеет всеми тайнами человеческой души, независимо от пола, возраста и даже, быть может, накопленных жизненных впечатлений. Вот одно из стихотворений, написанных Софьей Парнок в 1915 году, в разгар романа, в "коктебельское лето", когда к их мучительному роману, прибавилась жгучесть чувства Максимилиана Волошина к Марине - чувства внезапного и довольно сложного, (поощряемого Мариной, кстати):

Причуды мыслей вероломных

Не смог дух алчный превозмочь, -

И вот, из тысячи наемных,

Тобой дарована мне ночь.

Тебя учило безразличье

Лихому мастерству любви.

Но вдруг, привычные к добыче,

Объятья дрогнули твои.

Безумен взгляд, тоской задетый,

Угрюм ревниво сжатый рот, -

Меня терзая, мстишь судьбе ты

За опоздалый мой приход.

Если б не был исследователями точно обозначен адресат этого стихотворения - Марина Цветаева, то можно было бы подумать, что речь идет о любимом человеке, любимом мужчине.. Но какая в сущности разница? Главное, человек - Любимый…

Они рисковали, но не боялись эпатировать общество, провели вместе в Ростове рождественские каникулы 1914-15 гг. Семья Марины и ее мужа, Сергея Эфрона, об этом знала, но сделать ничего не могла! Вот одно из писем Е. О. Волошиной к Юлии Оболенской, немного характеризующее ту нервную обстановку, что сложилась в доме Цветаевых - Эфрон.

( *Е. О.Волошина была близкой подругой Елизаветы Эфрон (Лили), сестры мужа Цветаевой. - автор) Волошину беспокоило, как отнесется к происходящему Сергей Эфрон: "Что Вам Сережа наговорил? Почему Вам страшно за него? (...) Вот относительно Марины страшновато: там дело пошло совсем всерьез. Она куда-то с Соней уезжала на несколько дней, держала это в большом секрете. Соня эта уже поссорилась со своей подругой, с которой вместе жила, и наняла себе отдельную квартиру на Арбате. Это все меня и Лилю очень смущает и тревожит, но мы не в силах разрушить эти чары". Чары усиливались настолько, что была предпринята совместная поездка в Коктебель, где Цветаевы проводили лето и раньше. Здесь в Марину безответно и пылко влюбляется Макс Волошин, как уже упоминалось. Идут бесконечные разбирательства и споры между Мариной и ее подругой.

Софья Парнок испытывает муки ревности, но Марина, впервые проявив "тигриную суть", не подчиняется робким попыткам вернуть ее в русло прежнего чувства, принадлежавшего только им, двоим Не тут - то было!

Марина, изменчивая, как истинная дочь моря, (*Марина - морская - автор.) поощряла ухаживания Волошина, всей душой страдала и тревожилась о муже, уехавшем в марте 1915 года на фронт с санитарным поездом. Она писала Елизавете Яковлевне Эфрон в откровенном и теплом письме летом 1915 года: "Сережу я люблю на всю жизнь, он мне родной, никогда и никуда я от него не уйду. Пишу ему то каждый, то - через день, он знает всю мою жизнь, только о самом грустном я стараюсь писать реже. На сердце - вечная тяжесть. С нею засыпаю, с нею просыпаюсь".

"Соня меня очень любит,- говорится далее в письме,- и я ее люблю - это вечно, и я от нее не смогу уйти. Разорванность от дней, которые надо делить, сердце все совмещает". И через несколько строк: "Не могу делать больно и не могу не делать". Боль от необходимости выбирать между двумя любимыми людьми не проходила, отражалась и в творчестве, и в неровности поведения.

В цикле стихов " Подруга" Марина пытается обвинить Софью в том, что она ее завела в такие "любовные дебри".. Пытается разорвать отношения, предпринимает несколько резких попыток. Михаилу Кузьмину она так описывает конец ее любовного романа с Софьей Яковлевной: " Это было в 1916 году, зимой , я в первый раз в жизни была в Петербурге. Я только что приехала. Я была с одним человеком, то есть это была женщина - Господи, как я плакала! - Но это не важно! Она ни за что не хотела чтоб я ехала на вечер. (музыкальный вечер, на котором должен был петь Михаил Кузьмин - автор) Она сама не могла, у нее болела голова- а когда у нее болит голова… она - невыносима. А у меня голова не болела, и мне страшно не хотелось оставаться дома."

После некоторых препирательств, во время которых Соня заявляет что "ей жалко Марину", Цветаева срывается с места и едет на вечер. Побыв там, она довольно скоро начинает собираться назад к Соне и объясняет: "У меня дома больная подруга". Все смеются: "Вы говорите так, точно у Вас дома больной ребенок. Подруга подождет".

Я про себя: "Черта с два !"

И в результате - драматический финал не заставил себя ждать: " В феврале 1916 года мы расстались" , - писала в том же письме Марина Цветаева. - "Почти что из - за Кузьмина, то есть из - за Мандельштама, который не договорив со мною в Петербурге, приехал договаривать в Москву. (*Вероятно, о романе - автор) Когда я, пропустив два мандельштамовых дня, к ней пришла- первый пропуск за годы, - у нее на постели сидела другая: очень большая, толстая, черная… Мы с ней дружили полтора года. Её я совсем не помню. То есть не вспоминаю. Знаю только, что никогда ей не прощу, что тогда не осталась!"

Своеобразным памятником так трагично оборвавшейся любви со стороны Софьи была книга "Стихотворения", вышедшая в 1916 году и сразу запомнившаяся читателям, прежде всего тем, что говорила Софья Яковлевнв о своем чувстве открыто, без умолчания, полунамеков, шифровки. Ею как бы написан пленительный портрет Любимого Человека, со всеми его - ее резкостями, надрывами, надломами, чуткостью, ранимостью и всеохватной нежностью этой пленяюще страстной души! Души ее любимой Марины. Подруги. Девочки. Женщины. Там было знаменитое теперь:

"Снова на профиль гляжу я твой крутолобый

И печально дивлюсь странно-близким чертам твоим.

Свершилося то, чего не быть не могло бы:

На пути на одном нам не было места двоим.

О, этих пальцев тупых и коротких сила,

И под бровью прямой этот дико-недвижный глаз!

Раскаяния,-скажи,-слеза оросила,

Оросила ль его, затуманила ли хоть раз?

Не оттого ли вражда была в нас взаимной

И страстнее любви и правдивей любви стократ,

Что мы двойника друг в друге нашли? Скажи мне,

Не себя ли казня, казнила тебя я, мой брат?

("Снова на профиль гляжу я твой крутолобый..." )

Любовь надо было отпускать. И она отпустила. Жила прошлым воспоминаниями, переплавляла их в стихи, но около нее были новые подруги, новые лица: Людмила Эрарская, Нина Веденеева, Ольга Цубильбиллер.

Парнок писала стихи все лучше, все сильнее и тоньше психологически были ее образы, но наступали отнюдь не стихотворные времена. Грянула октябрьская смута. Какое - то время Софья Яковлевна жила в Крыму, в Судаке, перебивалась литературной "черной" работой: переводами, заметками. Репортажами. Не прекращала писать.

В 1922 году, в Москве, тиражом 3000 экземпляров, вышла ее книги: "Розы Пиэрии" - талантливая стилизация строк Сафо и старо французских поэтов. И сборник"Лоза" в который она включила стихотворения за период с 1916 по 1923 годы. Встречены они были публикой вроде и хорошо, но как то не до стихов становилось голодной и разоренной России, да и публика изысканная, понимающая ритмичные строфы, основательно "Иных нет, иные - далече"…

Софье Яковлевне жилось трудно, голодно. Чтобы как то выстоять, она вынуждена была заниматься переводами, уроками - платили гроши - и огородничеством.

Силы ей давала любовь. Бог посылал ей, грешной, людей, которые ее обожали и были ей преданы душою - таких, как физик Нина Евгеньевна Веденеева. Парнок встретилась с нею за полтора года до своей смерти. И скончалась у нее на руках. Она посвятила Нине Евгеньевне самые проникновенные и лиричные строки своих стихов. Но умирая, неотрывно смотрела на портрет Марины Цветаевой, стоявший на тумбочке, у изголовья. Она не говорила ни слова о Ней. Никогда, после февраля 1916 года. Может, молчанием хотела подавить любовь? Или - усилить? Никто не знает.

Незадолго до смерти она написала строки:

"Вот уж не бунтуя, не противясь,

Слышу я, как сердце бьет отбой

Я слабею и слабеет привязь,

Крепко нас вязавшая тобой…"

"Будем счастливы во чтобы то ни стало!" (Отрывок)

В начале стихотворения стояли едва различимо две заглавные буквы.:"М.Ц." Так она попрощалась со своей Возлюбленной -Подругой, не зная, что Та сказала, услышав о ее смерти, в июне 1934 года, далеко на чужбине: "Ну и что что она умерла, не обязательно умирать, чтобы умереть!" (М. Цветаева. "Письмо к Амазонке").

Её неловкая , маленькая Марина, ее "де
вочка - подруга", была, как всегда, властно - безжалостна и резка в суждениях! Но - права ли? В конце концов, сильно ненавидят лишь тех, кого прежде столь же сильно любили…

_____________________________________

*Софья Яковлевна Парнок скончалась 26 августа 1933 года, в подмосковном селе Каринское. Похоронена несколько дней спустя на немецком кладбище в Лефортово. Творчество ее, и история ее взаимоотношений с Цветаевой до сих пор не изучены полностью, как и архив, в котором остались два неизданных сборника "Музыка" и "Вполголоса".

*** Автор никоим образом не претендует на то, чтобы точка зрения, высказанная в данной статье, была "основополагающей и непогрешимой"! Читатели вольны иметь каждый - свое мнение.
___________________________________________

Эссе - послесловие « И снова знак к отплытию нам дан…»

Статьи в интернете читаются очень невнимательно, бегло и поверхностно. Люди спешат закрыть веб - браузер, убежать по своим делам… Но я все таки надеюсь, что моя статья об одной и самых прекрасных и тонких поэтесс Серебряного Века была хоть кем то понята и прочитана не наспех..

Прошло более десятка лет со дня написания этого очерка.Открыт архив Марины Цветаевой. Ариадны Эфрон. Почти все - напечатано. Горы писем и комментариев. Фотографий и лекций о творчестве и жизни Цветаевой. Факсимиле черновых записей и обрывков рабочих тетрадей. Цветаева в глянце и без глянца.
В подробностях описаны все ее недруги и враги, друзья и приятели, случайные знакомые, и - выдуманные и настоящие любовники, значимые отношения и мимолетные встречи.. Но особняком среди всего этого обилия материалов и открытий стоит загадочный образ Софии Парнок – Волькенштейн.
Я сама, в своей книге. посвященной судьбе Ариадны Эфрон говорю о Парнок, и о попытке разобраться в их дружеских отношениях с Мариной, в их необычном притяжении друг другу, взаимном и полном и столь же полном потом отторжении друг от друга…
Софья Яковлевна Парнок, человек сложной и необычной судьбы, одиночка в своей собственной семье, несмотря на присутствие в ней сестер и братьев,круга интеллигентных знакомых, которые живо и чутко интересовались неординарной девушкой с ее блестящими музыкальными способностями, несмотря на остро развивающуюся болезнь (щитовидной железы, осложнившейся сердечными припадками).

Она не могла иметь детей, хотя была страстной, любящей, увлекающейся натурой. Очень нежной, глубоко чувствующей. У нее была ручная обезьянка, собаки. Животным она дарила привязанность, нерастраченную ласковость. Очень любила цветы. В ее скудном огороде в двадцатые, голодные московские годы росли цветы: чайные розы, незабудки, ноготки, какие то кашки. Вместе с лебедой, которую варили на обед…
Из документов и дневников я точно знаю, что была у этой неординарной женщины попытка неудачной беременности, сложный выкидыш и свою трагедию несостоявшегося и запретного после случившегося материнства Софья Яковлевна очень глубоко и остро переживала вместе с супругом -  Владимиром Волькенштейном, известным в юридических кругах Москвы и Петербурга поверенным и адвокатом. Они с ним разошлись впоследствии, жили порознь, но, пожалуй, не было в этом ни нарочитости, ни злобы, ни чьей то особенной вины…

Будучи людьми, достаточно образованными и развитыми душевно, они оба просто смогли отпустить друг друга. Софья Яковлевна до конца жизни интересовалась судьбой супруга и его сына от второго брака, Федора. Сохранились какие то следы их переписки, общения, встреч у знакомых. Возможно, что к Волькештейнам после смерти Софии Яковлевны попала часть ее архива, вещей. Не могу утверждать точно.
Если бы София Яковлевна не обладала глубоким поэтическим и литературным даром, то, несомненно, ушла бы в музыку. Пианисткой она была блестящей.

В доме всегда было раскрыто пианино, лежали ноты. Очень сложные. Она могла играть этюды Тальберга, Листа, Скрябина. Не музыканту, рокеру, репперу это не скажет - ничего. Музыканту и человеку с глубокой душой скажет - более нужного.. О том, как играла София Яковлевна вспоминала с удивлением и благоговением Алечка Эфрон, приходившая вместе с матерью в гости к Сонечке.. Есть люди, у которых «музыка с рук стекает» Живет в них.
Вот Соня как раз к таким и - относилась.

И руки у нее были очень красивые. Марина Цветаева, Маринушка,с ее любовью к жесту, к красоте, к Духу, который значим во все времена, но всегда - растоптан жестокими временами - напишет о руке Парнок так:
Рука, к которой шел бы хлыст,
И — в серебре — опал.

Рука, достойная смычка,
Ушедшая в шелка,
Неповторимая рука,
Прекрасная рука.
«Ушедшая в шелка»..Значит, женственная – неотступно думаю я…
И мне непонятен и отчетливо понятен страх Елены Оттобальдовны Волошиной перед Парнок, которая для нее была чем - то вроде  - «Чары», волшебницы…

Столь же чарующи. строги, гармонически ясны, волшебны, основаны на классической традиции, латыни, греческих мифах, строфах Феокрита, Сапфо, Горация, на скандинавских легендах и напевах, бретонских катренах трубадуров и  германских «остро лунных» балладах, стихотворения Парнок, ее переводы… Они не сложны, для них просто надо иметь большую душу и свободное воображение. Летящее, не сумрачное. Свободное, гармонию ищущее, взлетающее и обладающее ясной зрелостью очень чувственного, осязающего всеми шестью органами обладания, весь огромный мир -  человека..

В ней, в «трагической леди», с юном обрывом покатого лба, в этой непонятой никем Сонечке  Парнок – порок – парящей – перекаты фамилии – все время играли гормоны. То было меньше тестостерона, то -  больше… Болезнь искала выход… Пыталась - диктовать свое, жесткое, суровое….

И вот, убегая от нее, от нее, от всех и вся, не рыдая и не - умирая, хотя можно было умереть десятки раз и от приступов кашля и от сердечных обмороков, Соня то надевала мужской костюм, то снимала его, волнуя знакомых мужчин - пажей мягким чуть хрипловатым голосом и музыкой, льющейся из под ее рук, стихами, которые наперебой все читали в гостиных. Заучивать наизусть как то не получалось. Плавность и объемность звука и слога мешала. .

Она дразнила и мужчин и женщин.. Уводила свою болезнь от себя, как гамельнский крысолов в воды Души, ища новые, волнующие ноты, новые па для игры, для неравного танца со смертью. Так мне кажется. И Ираида Альбрехт и Марина Цветаева подхватили эту игру и очень умело подыграли.

Создали роман...

С покорностью принятых на себя ролей ревнивых пажей и очарованных фей в свите волшебницы. Литературное соперничество, заданность декадентских красок для портрета Любимой и Любящей до жара зрачков – все это было. Стихов - не скрывали. Их живо, и смеясь, и недоумевая, и о чем то допытываясь друг у друга, обсуждали в гостиных и салонах, фыркали и загадывали новые шарады. И держали пари и срисовывали крой костюма и запоминали длину боа на плечах Сони и ширину пенсне Марины.

Но были еще и откровенные – обо всем и вся – и о смерти близкой – тоже - разговоры за полночь и поездки в церковь в Ростов Великий, в кокетливых, женственных шубках, искрящихся от снега и платьях, похожих на амазонское сукно и монашью рясу - одновременно, и восторг лихачей извозчиков: »Эх, барышни, прокачу!» - с оглядкой на странные, тонкие, по девичьи фигуры, то и дело прыскающие смехом, оттого что что то шепчут друг друга на ухо.. Чудно и складно…

Аля, кстати, была с ними, светлый и  большеглазый ангел в плюшевой шубе, и мне не верится в злой, нервный и  слишком чувственный окрас романа, в котором, по словам ревнивой матери Макса, Марина «должна была перегореть».. Но и чувственность бывает разная. Это и игра, и просто поиск линий Судьбы на руке, и укрывание плюшевым пледом, и какие то секреты женские, дамские, простые, быть может, милая и ясная тоска по дому с шоколадными стенами, с портретом Бетховена в гостиной или - по красивому белью, посуде, аромату домашнего хлеба и чая… Тоска сиротства. Покинутости. Оставленности.

   Соня, со скрытым своим жаром материнского инстинкта и  жажды любви, могла погасить его. Или – утишить. Он не полыхал более яростным огнем бузинного куста в разлуке с Сережей и близкими. ..Заботливость принималась благодарно, почти по детски, со смехом и шутками. И давалась - так же.
И еще одно. Мы с трудом можем представить себе изысканную, изящную обыденность вещей Серебряного века, вещей века девятнадцатого. Поясню немного. Что я хочу сказать. Лирическим отступлением личного впечатления….

Мне однажды принесли и показали дамский альбом с застежками для стихов и записей.
…В этом альбоме, роскошном несмотря на пролетевшие два века, с листами веллиума, водяным знаком владелицы, золотом обреза и бархатом обложки хранился обрывок носового платка из тех времен… Взяв его в руки, с упавшим сердцем – не говорю уже - про трепет – я внезапно, и без жестких кадров фильма С. Говорухина поняла, какою была Россия, которую мы потеряли там, в вихре семнадцатого.. А может быть, и не находили никогда.. И не снилась ни эта чудность и тонкость вещей, ни эта латынь, ни этот снег на беличьих шубках и Ростов Великий, с его колоколами и церквями и иконами в старинных окладах.. «Я ее хочу!» – сказала Соня Парнок, едва войдя в церковь, и, увидя око Божией матери и ее ясный рот, с горькою складкой.
И поспешила приложиться устами к иконе. Я не усматриваю во фразе этой никакого кощунства. Это - суть Парнок, парадокс ее внутренней, страстной нервности и неровности – чувственно, в красках и звуках. Точно так же сказала, например, великая Образцова о Марухе Гарруда, увидев ее страстный, обжигающе босой танец и горькую – горлом и сердцем - песню в одной из таверн современной Испании…

Теперь можно понять больше. Иначе. С другим знаком и апострофом... Я пытаюсь.

...Культ чувственности, осязания  мира для неординарной творческой личности во всех ее гранях – нужен, важен, как воздух… Культ любви и игры… Поклонения и оставленности. Трубадурства, турнира, пусть нарочитого, постижения, покорения, соблазнения. Соблазна..

Культ чувства во всей его остролунности, как пел когда то Вертинский… Все это было там. В серебре, в мутной амальгаме века уплывшего от нас -  навсегда. И мы не понимаем этого. Приписываем свои краски, более четкие, зримые, фроттажные, рассыпающиеся грифелем. Злые, часто неумные.. Но в них тоже так много игры и буффонады, в этих новых красках отношений Цветаевой и Парнок, «уточненных» Дианой ле Бургин, Л. Анискович и многими еще, многими.
Отношения эти , культовые для нашего странного и страшного, ненастоящего времени разорваны на цитаты, части, эпиграфы, эпитеты. Все стихи цикла «Подруга» потрясающие в своей тонкости и лиричности, обнаженности – целомудренной и шаловливой, поражающей мастерством передачи всех оттенков Души и полновесной внутренней музыкальностью – словно Шопена или Моцарта вдруг перевели в слова- так обеднили исследователи бытовым пристрастным, откровенно пошлым комментарием – и такое есть! – что не хочется сейчас и здесь об этом говорить… Я попытаюсь штрихами дорисовать портрет Софии Парнок – трагической леди последней трети Серебряного Века, перешедшего плавно в железно – кровавый, с замками тюрем и стылостью колымских лагерей…

...После ухода Марины, после возможной ссоры, остывания сердолика в сердце, отплытия, отстраненности – все возможно, это лишь естественный ход вещей, не более того, думаю - в жизни Парнок оставалось еще многое: и преодоление чудовищных условий бытия, и работа в библиотеке, и житие с подругой, Ниной Веденеевой, одинокое, трудное, они сами таскали воду в тяжелых ведрах, чтобы полить огород и чайные розы. И воспоминание о Марине.

Она любила ее, будто свое не рожденное и рожденное дитя, она лелеяла в душе эти неоконченные разговоры, бесконечное: «А знаешь…»или переборы гитары, серебряные переборы, как и браслеты на Марининых руках… Она пыталась вспомнить ее голос. Музыкально ясный и чистый, как серебряные брызги.. Удавалось ли ей это. Я не могу сказать…. Мною было неверно написано, что Марина Ивановна ненавидела Софию Яковлевну позже и  яростно отвергала даже воспоминания о ней.. Основываясь на косвенных свидетельствах Т. Кваниной, теперь я могу сказать, что во время встречи с Федором Волькенштейном, в Доме отдыха Литераторов, в Болшево,

Цветаева очень долго разговаривала с давним знакомым, и в доброжелательном этом разговоре, наверняка, мелькали имена Софьи Яковлевны и ее близких. Иначе быть - не могло. Марина Ивановна после этой беседы выглядела задумчивой и сосредоточенной. Муру с трудом удалось ее разговорить во время трапезы.
София Парнок умерла от истощения и осложнений болезни, похоронена на одном малоизвестных немецких кладбищ Москвы… Сердце разрывается смотреть на обвалившийся крест, надгробие - неухоженное и запустелое…

А ломание копий на лже рыцарском турнире во славу необычности отношений Софии и Марины все длится… А чайная роза на одичавшей могиле все цветет.. робко и неизбывно..
Хоть это утешает…
________________________________________________

Св. Макаренко – Астрикова. Май 2015 года.
К читателю: 
 Основной текст очерка был написан мною в 2006 - 07 годах. Дополнить его хочется лишь тем, что, по моим  личным сведениям надгробие и крест на могиле С. Я. Парнок (Парнох) восстановлены были не одной  Марией  Ивановой, а группой памяти  поэтессы, созданной в соцсети.  Участники группы - клуба ухаживают за могилой. За что им низкий поклон. Группой проводятся литературные вечера, концерты. В сети есть также сайт, полностью посвященный творчеству Софии Яковлевны. Книги Парнок по прежнему достать очень трудно.

www.chitalnya.ru

София Парнок

Лето. <...> Мы сидим на террасе максиного дома, на открытом воздухе. Было нас — не помню точно — двенадцать-пятнадцать человек. Сегодня будет читать Соня Парнок. Марина высоко ставила поэзию Парнок, ее кованый стих, ее владение инструментовкой. Мы все, тогда жившие в Коктебеле, часто просили ее стихов.

- Ну, хорошо, — говорит Соня Парнок, — буду читать, голова не болит сегодня. — И, помедлив: — Что прочесть? — произносит она своим живым, как медленно набегающая волна голосом (нет, не так — какая-то пушистость в голосе, что-то от движенья ее тяжелой от волос головы на высокой шее и от смычка по пчелиному звуку струны, смычка по виолончели...).

— К чему узор! — говорит просяще Марина. — Мое любимое!

И, кивнув ей, Соня впадает в ее желание:

К чему узор расцвечивает пёстро?

Нет упоения сильней, чем в ритме.

Два акта перед бурным болеро

Пускай оркестр гремучий повторит мне.

Не поцелуй, — предпоцелуйный миг,

Не музыка, а то, что перед нею, —

Яд предвкушений в кровь мою проник,

И загораюсь я и леденею. <...>

Мы просим еще. <...>

— Соня, еще одно! — говорит Марина. — Нас еще не зовут, скажите еще одно!

Тогда Соня, встав, бегло поправив «шлем» темно-рыжей прически, тем давая знать, что последнее, на ходу, в шутку почти что:

Окиньте беглым мимолетным взглядом

Мою ладонь:

Здесь две судьбы, одна с другою рядом,

Двойной огонь.

Двух жизней линии проходят остро,

Здесь «да» и «нет» —

Вот мой ответ, прелестный Калиостро,

Вот мой ответ.

Блеснут ли мне спасительные дали,

Пойду ль ко дну —

Одну судьбу мою Вы разгадали,

Но лишь одну.

Щелкнул портсигар. Соня устала? Ее низкий голос, чуть хриплый: — Идем ужинать? Тонкие пальцы с перстнем несут ко рту мундштук с папиросой — затяжка, клуб дыма. (А как часто над высоким великолепным лбом, скрыв короною змею косы, — белизна смоченного в воде полотенца — от частой головной боли!) <...>

Маринина дружба с Софьей Яковлевной Парнок продолжалась. Они появлялись вместе на литературных вечерах, увлекались стихами друг друга, и каждое новое стихотворение одной из них встречалось двойной радостью. Марина была много моложе Сони, но Соня прекрасно понимала, какой поэт вырастает из Марины.

Как эффектны, как хороши они были вдвоем: Марина — выше, стройнее, с пышной, как цветок, головой, в платье старинной моды — узком в талии, широком внизу. Соня — чуть ниже, тяжелоглазая, в вязаной куртке с отложным воротником. <...> Я была в восторге от Сони. И не только стихами ее я, как и все вокруг, восхищалась, вся она, каждым движением своим, заразительностью веселья, необычайной силой сочувствия каждому огорчению рядом, способностью войти в любую судьбу, всё отдать, всё повернуть в своем дне, с размаху, на себя не оглядываясь, неуемная страсть — помочь. И сама Соня была подобна какому-то произведению искусства, словно — оживший портрет первоклассного мастера, — оживший, — чудо природы! Побыв полдня с ней, в стихии ее понимания, ее юмора, ее смеха, ее самоотдачи — от нее выходил как после симфонического концерта, потрясенный тем, что есть на свете—такое.

 

(Цветаева без глянца, - СПб: Амфора: 2008)

www.sparnok.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.