О лагере детском стихи


600 стихов о детях войны. Часть 6. Дети в концлагерях. Хатынь

Горсточка русской земли Были зори кровавые, ранние. Словно ранены пулями в грудь... Угоняли мальчишек в Германию, Не давали на близких взглянуть. Свозь луга и лощины туманные Под конвоем мальчишек вели. Но склонился один над поляною,

Взял он горсточку русской земли.


Через дымки, пожары, развалины С ней прошёл он, и честен, и смел. С этой горстью земли окровавленной Выводили его на расстрел. И последнею вспышкой расцвечена, От родного порога вдали, Поседела, как кудри разведчика, Эта горсточка русской земли. Из поэмы «Вечный огонь» ...Когда от утренней прохлады Проснулись первые цветы — Вползали на небо армады, Несли фашистские кресты. Качались сомкнутые каски, И котелки стучали в лад, И бил, лоснящийся от смазки, В детей и в женщин автомат. Гремели танковые траки, Горели сёла и хлеба, И робкой звёздочкой во мраке Была, мой друг, твоя судьба. Она порой едва мерцала, Была порою так слаба, Что в дымном небе угасала, И стать могла судьбой раба. Раба без имени и рода, Без права думать и мечтать, Без права «Родина, Свобода, Россия» — с гордостью сказать. Неволя, чёрная неволя! Чужие флаги на ветру, Чужие жаворонки в поле И земляничины в бору. Ни слова русского, ни буквы Сказать не смей и не умей! — Умей с утра напарить брюквы Для сытых бюргерских свиней. Не смей снимать свои колодки, С улыбкой кланяться умей И закрывать лицо от плётки Не смей, не смей, Не смей, не смей! Дом у дороги (из поэмы) Родился мальчик в дни войны, Да не в отцовском доме, — Под шум чужой морской волны В бараке на соломе. Еще он в мире не успел Наделать шуму даже, Он вскрикнуть только что посмел И был уже под стражей. Уже в числе всех прочих он Был там, на всякий случай, Стеной-забором огражден И проволокой колючей. И часовые у ворот Стояли постоянно, И счетверенный пулемет На вышке деревянной. Родился мальчик, брат меньшой Троих детей крестьянки, И подают его родной В подаренной портянке. И он к груди ее прирос — Беда в придачу к бедам, И вкус ее соленых слёз Он с молоком отведал. И начал жить, пока живой, Жилец тюрьмы с рожденья. Чужое море за стеной Ворочало каменья. Свирепый ветер по ночам Со свистом рвался в щели, В худую крышу дождь стучал, Как в полог колыбели. И мать в кругу птенцов своих Тепло, что с нею было, Теперь уже не на троих, На четверых делила. В сыром тряпье лежала мать, Своим дыханьем грея Сынка, что думала назвать Андреем — в честь Андрея, Отцовским именем родным. И в каторжные ночи Не пела — думала над ним: — Сынок, родной сыночек. Зачем ты, горестный такой, Слеза моя, росиночка, На свет явился в час лихой, Краса моя, кровиночка? Зачем в такой недобрый срок Зазеленела веточка? Зачем случился ты, сынок, Моя родная деточка? Зачем ты тянешься к груди Озябшими ручонками, Не чуя горя впереди, В тряпье сучишь ножонками? Живым родился ты на свет, А в мире зло несытое. Живым — беда, а мёртвым — нет, У смерти под защитою. Целуя зябкий кулачок, На сына мать глядела: — А я при чём, — скажи, сынок, — А мне какое дело? Скажи: какое дело мне, Что ты в беде, родная? Ни о беде, ни о войне, Ни о родимой стороне, Ни о немецкой чужине Я, мама, знать не знаю. Зачем мне знать, что белый свет Для жизни годен мало? Ни до чего мне дела нет, Я жить хочу сначала. Я жить хочу, и пить, и есть, Хочу тепла и света, И дела нету мне, что здесь У вас зима, не лето. И дела нету мне, что здесь Шумит чужое море И что на свете только есть Большое, злое горе. Я мал, я слаб, я свежесть дня Твоею кожей чую, Дай ветру дунуть на меня — И руки развяжу я. Но ты не дашь ему подуть, Не дашь, моя родная, Пока твоя вздыхает грудь, Пока сама живая. И пусть не лето, а зима, И ветошь греет слабо, Со мной ты выживешь сама, Где выжить не могла бы. И пусть ползет сырой туман И ветер дует в щели, Я буду жить, ведь я так мал, Я теплюсь еле-еле. Я мал, я слаб, я нем, и глуп, И в мире беззащитен; Но этот мир мне все же люб — Затем, что я в нем житель. Я сплю крючком, ни встать, ни сесть Еще не в силах, пленник, И не лежал раскрытый весь Я на твоих коленях. Я на полу не двигал стул, Шагая вслед неловко, Я одуванчику не сдул Пушистую головку. Я на крыльцо не выползал Через порог упрямый, И даже «мама» не сказал, Чтоб ты слыхала, мама. Но разве знает кто-нибудь, Когда родятся дети, Какой большой иль малый путь Им предстоит на свете? Быть может, счастьем был бы я Твоим, твой горький, лишний, — Ведь все большие сыновья Из маленьких повышли. Быть может, с ними белый свет Меня поставит вровень. А нет, родимая, ну, нет, — Не я же в том виновен, Что жить хочу, хочу отца Признать, обнять на воле. Ведь я же весь в него с лица — За то и люб до боли. Тебе приметы дороги, Что никому не зримы. Не дай меня, побереги… — Не дам, не дам, родимый. Не дам, не дам, уберегу И заслоню собою, Покуда чувствовать могу, Что ты вот здесь, со мною. …И мальчик жил, со всех сторон В тюрьме на всякий случай Стеной-забором ограждён И проволокой колючей. И часовые у ворот Стояли постоянно, И счетверенный пулемет На вышке деревянной. И люди знали: мальчик им — Ровня в беде недетской. Он виноват, как все, одним: Что крови не немецкой. И мальчик жил. Должно быть, он Недаром по природе Был русской женщиной рожден, Возросшей на свободе. Должно быть, он среди больших И маленьких в чужбине Был по крови крепыш мужик, Под стать отцу — мужчине. Он жил да жил. И всем вокруг Он был в судьбе кромешной Ровня в беде, тюремный друг, Был свой — страдалец здешний. И чья-то добрая рука В постель совала маме У потайного камелька В золе нагретый камень. И чья-то добрая рука В жестянке воду грела, Чтоб мать для сына молока В груди собрать сумела. Старик поблизости лежал В заветной телогрейке И, умирая, завещал Её мальцу, Андрейке. Из новоприбывших иной — Гостинцем не погребуй — Делился с пленною семьёй Последней крошкой хлеба. И так, порой полумертвы, У смерти на примете, Все ж дотянули до травы Живые мать и дети. Прошел вдоль моря вешний гром По хвойным перелескам. И очутились всем двором На хуторе немецком. Хозяин был ни добр, ни зол, — Ему убраться с полем. А тут работницу нашёл — Везёт за двух, — доволен. Харчи к столу отвесил ей По их немецкой норме, А что касается детей, — То он рабочих кормит. А мать родную не учить, Как на куски кусок делить, Какой кусок ни скудный, Какой дележ ни трудный. И не в новинку день-деньской, Не привыкать солдатке Копать лопатою мужской Да бабьей силой грядки. Но хоть земля — везде земля, А как-то по-другому Чужие пахнут тополя И прелая солома. И хоть весна — везде весна, А жутко вдруг и странно: В Восточной Пруссии она С детьми, Сивцова Анна. Журчал по-своему ручей В чужих полях нелюбых, И солона казалась ей Вода в бетонных трубах. И на чужом большом дворе Под кровлей черепичной Петух, казалось, на заре Горланит непривычно. Но там, в чужбине, выждав срок, Где что — не разбирая, — Малютка вылез за порог Хозяйского сарая. И дочка старшая в дому, Кому меньшого нянчить, Нашла в Германии ему Пушистый одуванчик. И слабый мальчик долго дул, Дышал на ту головку. И двигал ящик, точно стул, В ходьбе ловя сноровку. И, засмотревшись на дворе, Едва не рухнул в яму. И все пришло к своей поре, Впервые молвил: И мать зажмурилась от слез, От счастья и от боли, Что это слово произнес Ее меньшой в неволе… А. Твардовский
Эта рыжая пыль под ногами, щебёнка Из костей, — не осколки ль, покрытые ржой? Это, может быть, резвые ножки ребёнка, Что за белою бабочкой гнался межой; Или ручки, — дитя ими тянется к маме, Обнимая за шею, ласкается к ней... Или был этот щебень большими руками, Что с любовью к груди прижимали детей. Этот пепел, который разносится с ветром, Был глазами, смеялся и плакал порой; Был губами, улыбкою, музыкой, светом, Поцелуями был этот пепел седой. Был сердцами, тревогою, радостью, мукой. Был мозгами, сплетеньем извилин живых, — Слово «жить» до конца, словно буква за буквой, Точно белым по чёрному, вписано в них. Эти волосы — локоны, косы, и пряди, Что навалены мёртвой косматой горой, Кто-нибудь расплетал, и взволнованно гладил, И сухими губами касался порой. Чистый трепет сердец, вдохновенные речи, Золотые надежды, сияние глаз... Крематориев страшных горящие печи. Пепел... Пепел... Лишь пепел остался от вас. Пролетая над проволокою колючей, Птица мягко касается краем крыла Дикой розы, на диво багровой и жгучей, Что на этой кровавой земле расцвела. Боль, которой ещё моё сердце не знало, Превратилась в колючий солёный комок И, как пуля, в гортани навеки застряла, Чтоб дышать я не мог и забыть я не мог. Я тяжёлый, невидящий взгляд поднимаю И от неба его не могу отвести, Всем своим существом к человеку взываю, Человеческий пепел сжимая в горсти. Дымятся трубы. Крематорий. Освенцим. Я уже развеян. Лечу над Родиной, которой Я и такой, сожженный, верен. Родина. Смоленщина. Ветряк. Речушка. Перевоз. Седая сгорбленная женщина, Полуослепшая от слез. Ее морщины — словно шрамы. Глаза с извечною мольбой. Кричу, кричу ей: «Здравствуй, мама! Я снова дома, я с тобой. Вновь буду жить под отчей крышей И никуда не пропадать...» А мать меня совсем не слышит, Меня не замечает мать. Стоит, качается былинкой, Концы платка прижав к плечу. А я над нею пепелинкой Летаю и кричу, кричу... Детский ботинок Занесенный в графу С аккуратностью чисто немецкой, Он на складе лежал Среди обуви взрослой и детской. Его номер по книге: «Три тысячи двести девятый». «Обувь детская. Ношена. Правый ботинок. С заплатой…» Кто чинил его? Где? В Мелитополе? В Кракове? В Вене? Кто носил его? Владек? Или русская девочка Женя?.. Как попал он сюда, в этот склад, В этот список проклятый, Под порядковый номер «Три тысячи двести девятый»? Неужели другой не нашлось В целом мире дороги, Кроме той, по которой Пришли эти детские ноги В это страшное место, Где вешали, жгли и пытали, А потом хладнокровно Одежду убитых считали? Здесь на всех языках О спасенье пытались молиться: Чехи, греки, евреи, Французы, австрийцы, бельгийцы. Здесь впитала земля Запах тлена и пролитой крови Сотен тысяч людей Разных наций и разных сословий… Час расплаты пришел! Палачей и убийц — на колени! Суд народов идет По кровавым следам преступлений. Среди сотен улик — Этот детский ботинок с заплатой. Снятый Гитлером с жертвы Три тысячи двести девятой. Поздним вечером Может, я сентиментален, может… Но когда домой я прихожу, На дочурки туфельки в прихожей, Замирая, с нежностью гляжу. Прежде чем («Ты спишь, моя родная!») Подойду к кровати, не дыша, Я любуюсь ими, представляя, Как она в них бегала, спеша… Сбросила, нырнув под одеяло С головой, как птенчик под крыло. В туфельках, мне кажется, осталось Резвых ножек дочкиных тепло. И знакомый запах детской кожи — Сладкий, как в июне клевера. Может, я сентиментален… Может, даже слаб в такие вечера, Сам собою даже не владею… Но (уж ты мне, милая, прости!) Жжет меня в тот миг одно виденье, Неправдоподобное почти. Туфельки. Ботиночки… Их было, Разноцветных, может, миллион. И во мне все сжалось, все застыло, Все окаменело. Даже стон. Я глядел на них и — вместе — слушал: Вскрик… Огонь… И вновь — огонь. Стеной. Туфельки — они взорвали душу. С той поры они навек со мной. Синие — они через порожек Прыгали, носились вдоль реки… Розовые, сброшены в прихожей, Отдыхали, словно лопушки. А потом… Глядел я и не верил: Туфелек — гора под потолок… Их (да люди ль это были? Звери!), Гогоча, срывали с детских ног. С исхудавших — эти вот ботинки, Тапочки… Срывали без стыда. Нет тепла в них. Высохли слезинки, Что упасть могли на них тогда. …Шли назад мы, робко приминая Жирную Освенцима траву. Жаворонок в небе пел. Играя, И шиповник дикий цвел во рву. Шли мы. Каменели наши лица, Словно мы не летом шли — зимой. …Может быть, и с вами так случится: Вечером вернетесь вы домой И, увидев детские в прихожей Туфельки — в шнурках и ремешках, — Как и я, растрогаетесь тоже, Нежно их подержите в руках… Дети Освенцима Страшнее мир еще не видел действа, Жестокости предела нет на свете: Идут гуськом под планкой дети. Она им отмеряет жизнь и детство. Придумано забавно, очень просто Недаром автор метода прославлен, — Кто хоть немного ниже планки ростом, Без промедленья будет в печь отправлен. И ребятишки знали про условие. О, как они на цыпочки вставали! Гесс видел всё. Он молча хмурил брови. И молча цепь детишек разрывали. Не плакали. Пощады не просили. Вытягивались телом выше, выше Шли дети Украины и России Варшавы, Братиславы и Парижа. …Я крик сдержу. Повешен был палач в Освенциме, На этом самом месте Малыш, сюда пришедший с мамой вместе по гравийной дорожке катит мяч. Детский концлагерь в Вырице Стоит обелиск печальный В курортном поселке Вырица. Склонись перед ним в молчанье, Пусть горечь слезами выльется. Что скрыто за врезанной в камень Суровой немногословностью: «В память убитых врагами Детей Ленинградской области»? Сюда, в дачный рай притихший, Свезли со всей ленинградчины Четыреста с лишним детишек, Не ведавших, что им назначено. Их ждал здесь концлагерь «Донер», Спецлагерь «Донер-тринадцатый». В нём каждый узник был донор — С шести лет и до двенадцати. Раненым гансам и фрицам Нужна была кровь экстра-качества, И здесь господа арийцы Её у детей выкачивали. Да, сколько же перелили Солдатам врага детской кровушки! А юные доноры гибли, Увянув, роняли головушки. Страшная память не скоро Из этого места выветрится. Спаслись живыми лишь сорок Из лагеря «Донер» в Вырице… Отец Серафим, священник, Их спас от участи грозной. Он немцам при посещенье Солгал, что барак — тифозный… Полвека прошло, но порою К нам тянет былых захватчиков Быть может, текущей в них кровью Девочек наших и мальчиков. А время летит над миром, И многим уже не верится Ни в гитлеровских вампиров, Ни в их изуверства в Вырице. Храни, обелиска камень, Слова печальной суровости В память убитых врагами Детей Ленинградской области. Мужчины мучили детей Мужчины мучили детей Умно. Намеренно. Умело. Творили будничное дело, Трудились — мучили детей. И это каждый день опять: Кляня, ругаясь без причины... А детям было не понять, Чего хотят от них мужчины. За что — обидные слова, Побои, голод, псов рычанье? И дети думали сперва, Что это за непослушанье. Они представить не могли Того, что было всем открыто: По древней логике земли, От взрослых дети ждут защиты. А дни всё шли, как смерть страшны, И дети стали образцовы. Но их всё били. И не снимали с них вины. Они хватались за людей. Они молили. И любили. Но у мужчин «идеи» были, Мужчины мучили детей. Я жив. Дышу. Люблю людей. Но жизнь бывает мне постыла, Как только вспомню: это — было! Мужчины мучили детей! Детская косичка в Освенциме Осень сменяет лето, пятый раз сменяет. а тонкая, словно ящерка, девочкина косичка лежит в Освенцимском музее — живет и не умирает. Мамины пальцы сгорели, но все-таки ясно видно, как девочку в путь-дорогу пальцы те собирают, то они цепенеют, то беспомощно виснут, и черную ленту предчувствий в тонкую косу вплетают. Туго косичка закручена, не расплетется до вечера скупые змейки стелются — мама горько плачет. Девочка улыбается ласково и доверчиво, девочка не понимает, что эти слезы значат. Вот палачи ледяные — банды их ясно вижу — косят людские волосы, мечут в стога большие. Легкие детские локоны ветер уносит выше, в грузные копны сложены женские косы густые. Словно шерсть настриженную, словно руно овечье, в кучи их кто-то сваливает и припинает ногами. Вижу — пылают яростью большие глаза человечьи, вижу старух испуганных рядом со стариками. То, что словами не выскажешь, тоже вижу ясно: пламя пышет из топки и палачей озаряет, длинные их лопаты от детской крови красные, стылые детские трупы в топку они швыряют. Вижу седины бедные, все в серебристом инее, и рядом — как ящерка — тонкую девочкину косичку, вижу глазенки детские — большие, синие-синие. Десанка Максимович (перевод Бориса Слуцкого) О, если б оживали грезы (пер. А. Ахматовой) О, если б оживали грезы, то пробудилась бы, взлетела та бабочка с доски барака, Ребенок рисовал ее по-детски — широкие узорчатые крылья, лицо же — человека: два выпуклых и черных глаза, «Я ни одной не видел бабочки, не залетают в лагерь бабочки...» Ты — лишь былинка, над твоим страданьем беспомощно поэзия витает, словами передать ее не в силах! Но все ж и в нем поэзия — в рисунке, твоя душа крылата, и, воспарив над гибелью и скверной, она живет поныне, глядят ее глаза на нас с печалью... Когда умолкнет гул войны навеки, то оживет, очнется для полета та бабочка со стороны барака и тихо улетит в забвенье. Все тайные безмолвные печали, как реки, убегающие в море, раз навсегда уж выплакаться смогут и тихо уплывут в забвенье, когда умолкнет гул войны Венский вокзал в сорок пятом Я помню «Западный» вокзал. Так, не вокзал — одно названье. Сраженья гул ушёл на запад и постепенно вовсе смолк. На рельсах сидя отдыхал прошедший укомплектованье, А проще — заново рождённый, наш боевой стрелковый полк. И на платформу вполз состав, идущий на восток куда-то, Шёл медленно и осторожно, как бы стараясь не греметь. В вагонах, в тех, что возят скот, стояли дети в полосатом Так ужасающе худые, что жутко было посмотреть. Состав вздохнул и тихо встал, поскрипывая тормозами. В другое время я бы думал, что это зрения изъян — Скелетики в товарняках с пустыми тёмными глазами. Одни глаза. Сейчас такими рисуют инопланетян. Тушёнка, сахар, сухари, всё из потаек извлекалось, Трофейный шоколад, галеты, компот, трофейная халва, И мужики, в бою — зверьё, всё повидавшие, пытались, Сквозь неудержанные слёзы, найти поласковей слова. Сопровождавшие детей медсёстры-девушки примчали, Они метались вдоль состава, весь полк пытаясь вразумить, Отталкивая нас назад, они рыдали и кричали — Солдатики, остановитесь! Нельзя! Нельзя детей кормить! Пришедшие на тот перрон две местных тётки с узелками Упали разом на колени там, где стояли, в пыль и грязь, И, наклонившись до земли, и, заслонив лицо руками, Раскачиваясь, жутко выли, то ли казнясь, то ли молясь. Гнетущий хор людской беды звучал нелепо и нестройно, Народ не мог остановиться в порыве чувства своего. И только дети в полутьме стояли тихо и спокойно И их глаза на бледных лицах не выражали ничего. До нас дошло — кормить нельзя! Мы всё сложили аккуратно На полках первого вагона, где был устроен лазарет. В последний раз я в те глаза взглянул, и стало мне понятно… В тот миг отчётливо и ясно я осознал — что бога нет!! Война не ждёт, мы шли вперёд, наш мир нуждается в защите. Недалеко в моей колонне шёл пожилой седой солдат И всё шептал: — Простите, деточки…Ох, деточки, простите… Как будто он и правда в чём-то был перед ними виноват. Еще во сне хожу в атаки На гитлеровских егерей. Еще мне видятся бараки Немецких концлагерей. Не плен, не плен меня печалит, Молчу о том, что перенес... Я вижу штабеля сандалий И гору спутанных волос. Всю ночь в освенцимском дыму Горит огнями крематорий, И дети в ряд по одному Идут за лагерным забором. И не проснуться, не забыться. И все мучительнее страх. И не взлететь на небо птицей С дитем спасенным на руках. Я до сих пор покой солдата Нe отвоюю у ночей, И память с болью виноватой Стоит у зарева печей. Ее не утешает ныне, Что свой последний лютый бой Я вел с фашистами в Берлине. (А стал солдатом под Москвой). Прошли года. Уже старею. Но вновь во сне из дальних лет Мне дети просятся на шею, Давно которых с нами нет. Завтра, доченька, нас убьют. Я тебе не скажу об этом, Спи. До смерти и до рассвета Нам осталось сто пять минут. Жизнь —такая же круговерть, Как метель за окошком в клетку, Остановит метели смерть, Завтра, доченька. Завтра, детка. Из костей прямо в небо мост, По нему побредем мы тихо, Свет от жёлтых еврейских звёзд, Словно ягоды облепихи. И откроются небеса, И не смазано скрипнут дверцы, Будут сухи мои глаза, И давно не рыдает сердце. Упадут наши платья с плеч, Облака, словно хлопья дыма, И нас ласково примет печь, И проглотит ещё живыми. От сапог на золе следы, И сирена завоет тонко, Большей нет на земле беды, Чем не смочь уберечь ребёнка. Завтра, доченька, нас убьют, Льётся дождь из небесной лейки. Не надеясь на божий суд, Я сожму твою тонкую шейку. Спи спокойно. Моя вина. Спи, мой ангел. Лети, как птица… Я сгорю за тебя сама. Пусть тебе ничего не снится. Маленькая узница концлагеря Где ты, мамочка? В другом бараке? Почему ко мне ты не идёшь? Может, ты боишься злой собаки? От неё всегда бросает в дрожь. Мы с тобой, конечно, голодали. Так хотелось есть, что в пору выть. Но помочь могла ты мне едва ли, Хоть всегда старалась защитить. Не давали печи мне покоя, Из трубы тянулся дымный след. Сладкий запах шёл от них порою. Я считала, что пекут там хлеб. Почему его нам не давали, Коль и день, и ночь в печах пекли? И меня зачем на днях забрали, В серый дом какой-то привезли? Правда, накормили до отвала, Дали даже сладкий шоколад. Но я всё же очень тосковала И просила увезти назад. Только в этом мало было толку, Привели к врачу зачем-то вновь. Он мне вставил длинную иголку И сказал: "Нужна солдатам кровь." А сейчас в бараке я больная, Шоколада больше не дают. Забери, мамулечка родная! Без тебя мне очень плохо тут. Захлебнулся детский крик, И растаял словно эхо... Горе скорбной тишиной Проплывает над землёй, Над тобой и надо мной. Шелестит листвой платан Над гранитною плитою, Он убитых пережил, Он им верность сохранил... Здесь когда-то лагерь был. Саласпилс... Саласпилс... Саласпилс… Не несут сюда цветов, Здесь не слышен стон набатный, Только ветер много лет, Заметая страшный след, Кружит фантики конфет. Детский лагерь Саласпилс, Кто увидел — не забудет! В мире нет страшней могил, Здесь когда-то лагерь был, Лагерь смерти Саласпилс. Саласпилс... Саласпилс... Саласпилс… На гранитную плиту Положи свою конфету... Он, как ты, ребёнком был, Как и ты, он их любил, Саласпилс его убил! Саласпилс... Саласпилс... Саласпилс… «Саласпилс». Угнанное детство Я не был в «Саласпилсе» никогда. Не видел слез невыплаканных море. Но я могу представить без труда Весь ужас, и трагедию, и горе… Мне слышится сквозь времени портал Плач мальчика, раздетого до нитки, Который о конфетах лишь мечтал, Не говоря о шоколадки плитке. Когда их отнимали у мамаш, Худышек бледных, где ни грамма жира, На детях ни рубашек, ни гамаш… А в марте еще холодно и сыро. Сынок спросил: «Куда везут нас, мам? И почему овчарки громко лают?» Кусочек хлеба рвут напополам… Простой водой из кружки запивают. В бараке тесном сыро и темно… Чуть теплится душа в тщедушном теле. И где-то наверху одно окно… И солнца лучик виден еле-еле. «На сдачу крови все на выход марш!» А в лицах бледных даже ни кровинки. Для фрицев дети это просто фарш… Подопытные, как морские свинки. Я мысленно весь лагерь обхожу… И призываю всех и вся к ответу. И на гранит холодный положу Для мальчиков и девочек …конфету… — Что это, мама? — Молчи, сынок! — Кто это, мама? —Фашисты, сынок. —Что им нужно от нас? —Наше счастье, сынок, Нашу кровь, сынок, Нашу жизнь, сынок. —Что это, мама? Зачем разлучают нас? — В концлагере. Хотят на колени поставить нас. Хотят, чтоб мы кланялись, Хотят, чтоб забыл ты свой дом, свою мать. Душу мою, тело мое, сердце мое — сына отнять! — Что это, мама? — Труба Саласпилса. — Дым из трубы. —Что же там делают? — Мыло, мальчишка, Мыло, сынок и ремни. — Мама, к нам доктор в барак приходил. Кровь у нас брал, как зовут, спросил. Дал мне таблетки, сказал, чтоб я съел их, мама, Плохо мне стало! Плохо мне, мама, мама! Где ты, мама? Мама откликнись… В детском бараке тяжкие стоны. Стонут дети во сне. В детском бараке последние шорохи, Тишина. Тихо. Дети уснули… Мама, мне больно! Внутри все горит! Будто костер у меня внутри. Мама, мне больно! Откликнись, приди, мама! Родная! Сыро. Темно в детском бараке. Спят, тяжело вскрикивают во сне Дети разных народов… — Мама! Нас взяли зачем-то в машину! Мама! Сейчас повезут. Я не хочу! Я не поеду! Нас заперли, мама! Мы едем! Темно мне, страшно! Откликнись, мама! Откликнись! Тихо в машине, темно в машине, Дети притихли. Детей выводят из машины. Перед ними ров. Мама! Нас выстроили в ряд. Нас семерых, самых слабых. Мама! Я боюсь, мама! Нет! Не хочу! Не хочу! Навсегда тишина в детском бараке. Ветер гуляет по пустым нарам. Нет больше детских тяжелых стонов, Нет больше снов Изувеченных громом фашистских команд И топотом сапог. Мертвая тишина в детском бараке. Освободились нары в детском бараке. —Сын, где ты? Милый мой, Кровь моя, сердце мое, где ты? Где твои глазки, твой ротик, Волосики светлы? Где ты, родной мой? Откликнись в ответ! Нет ответа. Ответа нет. —Сын, мне здесь трудно. Работа, что утром встать нет возможности. Трудно дышать. Я попыталась пробраться к бараку детскому, Где там - травят собаками. Но знай, сынок, рядом я, Любит тебя, мой дорогой. Любимый ты мой. Темно, сыро, холодно в женском бараке. Плачут матери — не могут сомкнуть глаз — Дети перед глазами, Дети. С номерами на ручках, С запавшими глазами и выступающими скулами, дети… — Сын! Где мой сын?! Идут фашистские роты. Ответ группенфюрера:  Неправда! Неправда! Ааа Будьте вы прокляты! — Откликнись, мама! — Я здесь, сынок! — Где же ты, мама? С тобой, сынок, В земле, сынок, Рядом, сынок… На бетонную плиту Льет лучи свои солнце. Их семь тысяч здесь лежит. И навек их молчит В память им цветы цветут, рядом. Пионеры к ним идут. Кто-то даже повязал Пионерский галстук. Галстук с колючей проволоки Каплей крови свисает, алый. Лежат конфеты, яблоки цветы. Ты мимо этой траурной плиты Так просто не ходи, А положи на холм земли или плиту Добрый взгляд и сердца теплоту. Мне теперь ничего не снится — Лишь фашистские лагеря. Бледные лица… Окровавленная земля. Это благо – мгновенная смерть. Кровь из вены… И кому-то в печи гореть. Умирают, да так неумело. У фашизма — стальные тиски. Взбухла памятью синяя вена. Болью сжало виски. Защищая планету от смерти — Не давайте поблажку чуме! В предпоследней? Последней войне? ...И прозрачны, трепетны и тонки, Как весной картофеля ростки, Забелели детские ручонки, Детские возникли хохолки. Закричали рты, — и в каждом слове, В шелесте срывающихся фраз Слышалось: «Верните кровь нам. Крови, Той, что доктор выкачал из нас!..» Доктор, и заботливый, и ловкий, За троих работать успевал: Шприц вонзая, гладил по головке, Слабым — кашу ложечкой давал. Шли в барак отведавшие кашки, И потом на глиняном полу Янисы, Володьки и Наташки Умирали, скорчившись в углу. И опять, огромны и бездонны, В лагерь приходя порожняком, Отъезжали, булькая, бидоны С кровью детской, будто с молоком. Спецкорабль отчаливал от пирса, Самолёт гружёный вылетал… Детские могилы Саласпилса, Сколько вас? Никто не сосчитал. Встану молча — будто к изголовью, Чувствуя с жестокой простотой: Кровь детей не смоешь даже кровью, Даже карой, страшной и святой! В. Савостьянов Письмо Богу из Саласпилсского лагеря смерти Мой добрый Бог! Как я теперь, без мамы? Мне очень надо, чтобы ты помог, Сними с меня фашистскую пижаму, И дай мне хлеба и воды глоток. Я есть хочу, я очень голодаю, Хочу вишнёвый, бабушкин пирог, Ведь ты же Бог и можешь всё, я знаю, Молю, чтобы скорее мне помог. Мой добрый Бог! Фашисты - злые волки! Ты видишь всё, ведь ты на небесах, Они нас мучают, качают кровь иголкой, Теперь я знаю, что такое страх. Я видел сам, как этим ранним утром, Загрыз до смерти Варю чёрный пёс, Осталась её тряпичная кукла, А немец в тачке девочку повёз. Мой добрый Бог! А что такое души? А небо для детей, из молока? Там, наверху, есть яблоки и груши? Тогда хочу к тебе, на облака. А здесь в бараке, холод, вши и крысы, Вчера нашел огромную нору, Едим траву, ни ложек нет, ни мисок, Ты, маме передай, что я умру. Мой добрый Бог! Для нас готовят печи, Я так боюсь сгореть, ведь я живой, Я лучше пулям побегу навстречу, Ты только не покинь и будь со мной. Скорбная поэма Природа плакала по-русски, И содрогалась тишина. В седом плену Великой грусти Стонала матушка-Земля! В аду, за точкой невозврата, Где суд вершили палачи, Над теми, что не виноваты, Над беззащитными детьми. Колючей проволоки зубы, Оскалом дерзким в три ряда, Под автомата голос грубый Скрывали чёрные дела. Стояли покаянно врата, Вокруг — сторожевые псы. А дальше лес, за лесом хаты, И чистоглазые цветы. За что малюток к высшей мере?! В чём этих ангелов вина? Их на закланье брали звери... Гасил лампадку сатана! Там — ад! Там нет моральной силы! Там край духовной высоты! Там умирали без могилы, Там дым клубился из печи... Там мыло знатное варили, Кроили кожу на ремни, О, сколько люду истребили... Великосветские скоты! Тела под знаком преступлений, Бросали в грозные котлы, Варили их для удобрений, Простит ли Бог им за «труды»? Там замораживали деток, Так требовал эксперимент, Живьём — младенцев, малолеток, Под гнева аккомпанемент! Лекарства новые проверить, На детской плоти и крови, Ничем тот ужас не измерить, Забыть преступно эти дни! Смотреть, как корчится в страданиях, Его измученная плоть, Те — не по силам испытания, Судьбой он должен превозмочь! Природа плакала по-русски! Устав молиться и терпеть, У палача не дрогнул мускул, В глазёнки детские смотреть... Октябрь... смердит холодный мрак Под крики матерей, У них теперь другой барак, Подальше от детей! Малюток вырвали из рук, Навечно разлучив, Тех, что постарше поведут, В деревню, на помыв... Полкилометра нагишом Шагают малыши, А им всего, в кошмаре том, От года до шести! Сначала был холодный душ, Судьбы недобрый знак! Потом, как ненавистный груз, В нетопленный барак... Там две недели взаперти, Где земляны полы, Ютились дети как могли, Не ведая беды! Тех, кто случайно уцелел, Жил из последних сил, Вели на пытки и расстрел, В концлагерь Саласпилс! Прошедших роковой отбор, Загнали в спец. барак, Там исполнялся приговор, Там холод был и мрак... Там не положена еда, Зачем расход такой, Их жизнь давно обречена, Материал —живой! Нагие, чтобы без хлопот Работать палачу, Сидит на нарах детский взвод, Сидит плечом к плечу. Их детский ум и детский мир Доверчив и открыт, Хоть плакать не хватило сил, В глазах испуг горит. Снаружи зарычал замок, Открылась настежь дверь. Врач внёс пробирок кузовок, Резинку, шприц и гель. Так методично день за днём, Выкачивали кровь, Пол-литра за один приём, Наутро брали вновь... Ребёнок в муках умирал... Хрипел, теряя речь, И даже если он дышал, Его бросали в печь... Других детей несли ко рву, Чтоб сбросить в штабеля, Смотрело небо на беду, И падала слеза! Кровь шла для раненых солдат, Точнее, для врага, По праву силы этот ад, Не дрогнула рука. А кто-то погребён живьём, И ангел не помог. Там всё вертелось колесом, Всё вовремя и в срок! Болезни, голод, холода, Таков был их удел, Смертельных опытов рука И пыток беспредел! Расстреливали детвору Под громогласный марш, Скрывая в звуках суть свою, Переплавляя в фарс... Травили газом палачи, Открыв в полсилы кран, Чтоб дольше мучиться могли Детишки разных стран... Иль вместо выстрела приклад Ходил по голове, Из экономии расклад, Рачительность везде! —Эй, киндер, хочешь шоколад, Малыш сказал —Хочу, Тут плитку развернул солдат И отдал его псу! Но память времени сильней! Её костры — горят! Мир помнит геноцид детей И тот кровавый ад!

Баллада о маленьком узнике концлагеря «Димитра

vokrugknig.blogspot.com

стихи - Лагерь стихи

В лагерь летний едут дети-друзья,отдых,новые знакомства.Стихи про лагерь дети очень любят,ведь это воспоминания о лете.

Что такое лагерь?
Лагерь — это жара!
Лагерь — это отряд!
Лагерь — это когда
Тебе каждый здесь рад!
Лагерь- это когда
Ты не хочешь назад!
В лагере каждый день
Праздничный парад !!!

~

Лето наступило.
Лагерь начался.
Все ребята в школу
Спешат, спешат туда.
В лагере им нравится
Петь и танцевать,
В конкурсах участвовать,
А так же побеждать.
Любим мы наш лагерь очень.
Здесь с ребятами хохочем.
Мы танцуем и поём.
Никогда не устаём.

~

Постель. Подъём. Умылся. Проснулся.
Кроссовки. Зарядка. Физрук улыбнулся.
Завтрак. Каша. Отрядный сбор.
Солнце. Беседка. Друзей разговор.
Сцена. Спортзал. Бассейн. Скалодром.
Песни. Танцы. Творчества дом.
Прогулка на Каму. Обед. Тихий час.
Хотя он не тихий. Ем чипсов запас.
Полдник. Стритбол. Репетиция в зале.
Вечером конкурс. Костюмы набрали.
Игра от Оксаны. Бегалка. Смех.
Мы очень устали. Но скоро успех.
Ужин. Все в зал. Запомним моменты.
«Поехали!» крикнем. Аплодисменты.
Орлятский круг. Свечка. Отбой.
Зубы почистил. Слежу за собой.
День мне не принес вреда,
Значит поздно, спать пора.
Завтра мне опять вставать.
Лагерь. Смена. Лето... Спать!

~

Прячу за спину пальцы сжатые!
Я расплакаться при всех боюсь...
Час прощания- я вожатая....
Я с ребятами расстаюсь
Расстаюсь со своим отрядом....
Вечер, август, последний привал......
На котором мы все ещё рядом.
От чего же у запевал голоса срываются часто и слова идут не в попад
А до этого так горласто, безошибочно пел отряд....
Ни куда мне от них не деться и других таких не найти.
Я шепчу город детства:
Отряд мой родной живи!
До свиданья Катюша, не грусти Илюша-пиши.
Вот и всё, вот и кончилась смена-
Расстаюсь я с частичкой души....

~
Автобусы,
Автобусы,
Синие и белые.
Едут в автобусах
мальчишки загорелые.
В галстуках,
Похожие
На шустрых снегирей,
Ребята возвращаются
домой из лагерей.
По крышам барабанщиком
Стучит упрямый дождь.
Ах, дождь,
Не будь обманщиком,
ты нас не проведешь!
Пусть гром из пистолета
Стреляет в чернозем,
Не осень мы,
А лето
По городу
Везем!

Иосиф Курлат

~

Две недели пролетели,
Отшумели, как прибой
Спали, ели, что хотели,
И ныряли с головой

Нас вожатые ругали
И будили по утрам,
Ночью в номер загоняли,
Проверяли: все ли там

Нас вожатые любили,
Развлекали, как могли:
То на дикий пляж водили,
То таблетками кормили,
Понимали, берегли…

Загорели, одичали,
Загрязнились, постирали -
Дискотеки и свиданья
В наших дерзких головах,
Но уж позвонили маме
И, наперекор желаньям,
Собираем чемоданы
Со слезами на глазах…

Так спасибо море, лето,
Пусть не повторится это,
Но на сердце жаркой точкой
Твое солнце запеклось...
Повзрослевшие, другие,
Все красивые такие
Будем долго-долго помнить
Как нам в лагере жилось.

Лариса Шатунова

~

Когда лопату отберут
Нет, я не гордость, не отрада,
Я -горе нашего отряда.
Не приучаюсь я к труду,
Работаю вполсилы,
И всех вожатых доведу
Я скоро до могилы.
Твердят мне сорок раз на дню
Я честь отряда не храню,
Я баловался в поле,
Когда горох пололи.
Ну что поделать , я привык!
Упреки даже кстати:
Раз я лентяй и баловник,
Валяюсь на кровати.
Я — лодырь!
Я для нас балласт,
но вдруг сказал вожатый.
Что всем лопаты
Он раздаст,
А мне не даст лопаты.
Я закричал что было сил:
— И мне нужна лопата!
— Ты что, чудак, заголосил?!
Смеются все ребята.
И все бегут куда-то,
У каждого лопата,
И носится с лопатой
Алешка конопатый.
Еще сильней кричу тогда:
— И я хочу трудиться,
Нельзя людей лишать труда,
Куда это гордится?!
Вот так иной полюбит труд,
Когда лопату отберут.

А.Барто

~

Наш лагерь похож на корабль,
Плывущий в синюю даль
На встречу тебе и ребятам,
На встречу солнечным дням
Корабль тебя не бросит,
Он на борт любого возьмёт,
О жизни твоей расспросит,
Полезным делом займёт
А все пассажиры вместе
Большая, большая семья,
Живущая дружно очень
Живущая также, как я.

~

В лагере живём мы
Весело и дружно
В корпусе любимом
Хорошо у нас
Каждый понимает,
Что работать нужно
Коллектив у нас отличный-
Просто высший класс.

Говорим мы без сомненья
И хотим заверить всех
Что хорошее настроение
Обеспечит нам успех.

Кто вожатым едет,подвиг совершает
Это не работа-это жизни стиль
Здесь друзей таких вы
Верных обретёте
Что не страшно будет с ними
В бурю или штиль

И едва весна настанет
Потеряем мы покой
И вернёмся непременно
В лагерь наш родной!

~

Вожатый это сказочная личность,
И сказочно он скромен, господа,
В нём сказочно отсутствует двуличность,
И выгод он не ищет никогда.
Какая сложная работа,
Счастливым сделать хоть кого-то,
Цветок удачи принести,
От одиночества спасти,
А самому затем тихонечко уйти.

~

Все лето – все четыре смены
Мы были как одна семья.
Так быстро время пролетело,
Вы не поверите, друзья.

Без выходных и перерывов
Мы были с вами столько дней,
Здесь заряжаясь позитивом,
Делясь заботою своей.

Мы вам отдали очень много,
Вернулось больше в сотни раз.
И на душе сейчас тревога –
Вдруг что не так? Простите нас!

О вас о каждом беспокоясь
И с недостатками мирясь,
Мы может в чем-то ошибались,
Но были полностью для вас:

Для вас мы утром просыпались,
Для вас не спали по ночам.
И все равно вам улыбались,
Хотя бывало грустно нам.

Спасибо вам за все за это,
Любимые вы детки наши!
Мы будем помнить это лето,
И пусть его запомнит каждый.

Рассветный – лучший, непременно!
Мы не устанем повторять.
И через год четыре смены
Все с нетерпеньем будем ждать!

~

Иногда, мы не знаем что будет,
Иногда, мы не помним что было,
Но никто никогда не забудет,
То лето, что в вожатство влюбило.

Первый лагерь, первые дети,
Это все не возможно забыть,
Не забыть все эмоции эти,
Ведь детство мы научились любить.

Но все ж год за годом проходят,
Место пора молодым уступить,
И капелька грусти к горлу подходит,
Ведь время назад не возвратить!

Но мы свой задор молодой,
Пронесем сквозь года в песнях,
И на этот небосвод голубой,
Выйдет множество звёзд чудесных.

И каждый со мной согласиться,
Что нам некуда торопиться,
Что пока существует детство,
Будет биться вожатское сердце!

~

Если долго-долго-долго,
Если долго по дорожке,
Если долго по тропинке,
Топать, ехать и бежать,
То, наверно, верно-верно
То, возможно, можно-можно,
Можно в лагерь к нам попасть.

~

Ну вот я и дома
И все вокруг так знакомо
Но в сердце так пусто
И мечты все в далеке
И мысленно рядом
С вами я засыпаю
Глаза закрываю
И все вы приснитесь мне

Я люблю,видеть ваши счастливые лица
Я люблю,в тишине наблюдать
Не легко,с вами теперь расставаться
я всегда буду верить и ждать

Закончилась смена
и дни быстрей полетели
все вокруг исчезает
и уснуть боишься ты
бояться не надо
Мы всегда будем рядом
Сегодня и завтра
Разделяя все мечты.

Ольга Шрейбер

~

В лагерь летний каждый день
Мы приходим, нам не лень!
Мы играем, веселимся!
Не приснится и во сне
Как понравилось здесь мне.
Дружно, весело играли,
Всех героев изображали.
И хоть жалко расставаться,
Но пришла пора прощаться.

~

Утром в лагерь мы вставали
На зарядке танцевали.
Целый день мы развлекались,
Ну а вечером прощались.

Сорок солнышек у нас
Это просто высший класс!
Мы играем и поём,
Никогда не устаём!

В лагере мы веселимся,
Улыбаемся, резвимся.
Дружно вместе мы играем.
Игр очень много знаем!

~

Я всё ещё помню тот момент,
Мы ждали вас с волнением.
Не делая на том акцент,
Мы вас встречали с вдохновением.

Пусть было вас у нас немного,
Но быстро мы семьёю стали,
Бывала с вами я и строгой,
Простите если обижали.

Мы много вместе создавали,
Рубили что-то на корню.
Мы вместе душу,сердце отдавали,
И искренне твердили вам-"Люблю".

Бывали ссоры,крики,слёзы,
Ушибы,ссадины и боль.
Частые дожди и грозы,
Вы разгоняли над собой.

Капризы ваши огорчали,
Но это быстро забывалось.
Когда от радости кричали,
Вот это ,навсегда осталось.

Но настал час расстования,
Как бы не хотелось нам.
Отныне меж нами расстояния,
Грустим теперь,кто тут,кто там..

Но мы увидимся ещё не раз,
И будет снова море смеха,
Его так не хватает нам подчас,
И расстояние не помеха.

~

пролетают писем одуванчики,
может вам, а может и не вам...
до свиданья, девочки и мальчики,
по домам пора сегодня вам.
может что-то где-то и останется,
может кто-то вспомнит обо всем,
может быть к руке рука потянется,
вместе песню старую споем.
До свиданья, девочки и мальчики,
говорю как будто и не вам...
улетели писем одуванчики.
По домам пора вам, по домам...

 



stihotvorenija.ucoz.ru

Детский лагерь смерти Саласпилс. ~ Поэзия (Стихи о войне)


https://youtu.be/MswHJHR1Ky8

За что благодарить мне Бога?
За то, что небо голубое,
Что нет войны, стрельбы и воя.
И что не гонят деток в плен,
Чтоб кровь забрать на смерть в обмен.

Ведь не понять нам в этом мире,
Где тишина и сытость живы,
За что спасибо говорить,
Когда всё это дОлжно быть.

А там... давно,
                          мы позабыли,
Что в страхе дети с болью жили.
Их дом тюрьма и лагерь был,
Латвийский город Саласпилс.

За что благодарить мне Бога?
- За то, что ты не "полный донор",
Что не пришлось кричать - Спаси!
На детской фабрике крови...

Что кровь твоя как обретение
Идёт фашистам на спасение.
И что оживший вновь солдат
Твоих родных сожжёт в печах.

Он изнасилует сестру
И выжжет Родину твою.
Поселит горе, слёзы, страх,
Жить будет ненависть в веках.

За что благодарить мне Бога?
- За то, что нет на мне жетона,
Что вместо бирок имена,
Что живы матушка, сестра.

Что ты теперь не в том бараке,
Где голод мучает во мраке.
И где печей тот запах жил
В тюрьме над градом Саласпилс.

За каплю каждую крови
Молитву к Богу сотвори, 
Чтоб поименно, навсегда,
Господь восславил имена.

                 27.01.2019

Саласпилс – пожалуй, самый жуткий из фашистских концлагерей. За три года его существования здесь убили и замучили до смерти тысячи детей. Это было не просто лагерь смерти – это был банк крови. Её выкачивали из маленьких узников, пополняя запасы немецких госпиталей. Изможденные и заморенные голодом малыши, некоторым из которых не было еще и пяти лет, цинично рассматривались как живые контейнеры, полные крови, либо как объекты медицинских экспериментов.
Источник: https://kulturologia.ru/blogs/070919/44090/

www.chitalnya.ru

Стихи о лагере — Студопедия

Арина Михайлова

Наш лагерь похож на корабль,

Плывущий в синюю даль

На встречу тебе и ребятам,

На встречу солнечным дням

Корабль тебя не бросит,

Он на борт любого возьмёт,

О жизни твоей расспросит,

Полезным делом займёт

А все пассажиры вместе

Большая, большая семья,

Живущая дружно очень

Живущая также, как я.

Арина Михайлова

Вожатый это сказочная личность,

И сказочно он скромен, господа,

В нём сказочно отсутствует двуличность,

И выгод он не ищет никогда.

Какая сложная работа,

Счастливым сделать хоть кого-то,

Цветок удачи принести,

От одиночества спасти,

А самому затем тихонечко уйти.

Арина Михайлова

В детских глазах отражается сказка,

Льётся лучами доверчивый свет,

Свет доброты, неуёмная ласка,

Лучшей награды вожатому нет!

Арина Михайлова

Я с неба не хватаю звёзд…

Я просто строю будущего планы.

На алом паруснике детских грёз,

Я штурманом служу, и капитаном.

Мой алый парусник плывёт,

Маршрут проложен мной сквозь годы.

Вперед, и только лишь вперед…

Минуя шторм и непогоды.

Пришёл сюда. Стою на сцене.

Но, не певец я, вовсе, …не артист.

Вожатый я, на самом деле …

"Всегда готов"! Вот мой девиз.

И, если надо, значит надо,

Всегда готов! Вот и иди.

И ночь бессонная в награду,

И неизвестность впереди.

А завтра, снова, как всегда…

Отчёты, планы, дел рутина,

И время утекает, как вода,

Затягивает школа в "паутину".

Всегда готов - тогда вперёд.

Всегда готов, планируй, сочиняй.


И, пусть, сегодня дел невпроворот,

А завтра, вновь твори, играй.

Всегда готов - давай, работай,

Примером служит командир,

Ведь, если б, жил я без заботы,

Не интересен был бы мир.

Пиши проект, готовь программу,

Сегодня - вечер, завтра - сбор,

И нету времени ни грамма,

Как не "свихнулся" до сих пор.

Всё приготовить по местам,

Проверить всё, всё подытожить,

Вожатый здесь, вожатый там…

Вожатый - загнанная лошадь.

Вожатый сегодня - загадка природы

Задор и энергия льют через край.

Шутки и песни, стихи и остроты,

Хочешь, не хочешь, давай, …выступай.

Выдумывай, пляши, пиши,

И детский смех прими в награду.

Сам выбрал дело для души,

И, соответственно,…зарплату.

Пол ставки - значит ли в полсилы,

Увы! Не получается чего-то…

Довольны дети - есть к работе стимул.

А не довольны? …Это не работа…

Я что-то не умею? Может быть!

Признаюсь в этом детям откровенно.


Они поймут и смогут все простить,

Но, не предательство, и не измену.

Но, …нет, я с неба не хватаю звезд,

Я просто строю будущего планы.

На алом паруснике детских грёз,

Я штурманом служу, и капитаном.

Татьяна Вохмякова

Все лето – все четыре смены

Мы были как одна семья.

Так быстро время пролетело,

Вы не поверите, друзья.

Без выходных и перерывов

Мы были с вами столько дней,

Здесь заряжаясь позитивом,

Делясь заботою своей.

Мы вам отдали очень много,

Вернулось больше в сотни раз.

И на душе сейчас тревога –

Вдруг что не так? Простите нас!

О вас о каждом беспокоясь

И с недостатками мирясь,

Мы может в чем-то ошибались,

Но были полностью для вас:

Для вас мы утром просыпались,

Для вас не спали по ночам.

И все равно вам улыбались,

Хотя бывало грустно нам.

Спасибо вам за все за это,

Любимые вы детки наши!

Мы будем помнить это лето,

И пусть его запомнит каждый.

Рассветный – лучший, непременно!

Мы не устанем повторять.

И через год четыре смены

Все с нетерпеньем будем ждать!

Каждое лето, дети, сидя на зелёной траве, с огромным любопытством слушают

под звуки струн гитары удивительные повествования старожилов:

Слушайте, добрые люди, про то, что случилось когда-то!

Древним сказаньям внимая, последуйте верным примерам:

Каждый, рождённый для жизни, быть может и смелым и трусом;

Зло от добра отличать научиться должны мы сызмала!

Слушайте, добрые люди, рассказы неспешные старцев:

Каждый, кто в мире родится, свой подвиг исполнить обязан.

В жизни и вы поплывёте, как плыли в морях аргонавты, –

Пусть же попутные ветры несут вас к намеченной цели!

Удивительна, своеобразна и загадочна история Великоанадольского леса, ещё не совсем исследованная, где древность соседствует с современностью, один период истории переплетается с другим, где идут рука об руку в равное время люди знаменитые и никому неведомые, оживают старинные легенды, голоса забытых предков, подвиги героев, сказочные превращения.

«Легенда о белой женщине»

Поляна Крестов расположена в северной части Великоанадольского леса. Невдалеке пролегла дорога, ведущая в пансионат для оздоровления детей «Юбилейный» и оздоровительный лагерь «Лесной». Много историй связано с поляной Крестов (которая включает в себя 4 поляны). Они имеют свои названия: поляна Любви, Скорби, Дружбы и Смерти. Поляна Смерти – здесь навечно остались погребены работники леса, люди продолжившие дело Граффа. О многих ходят легенды. Есть на поляне ухоженная могила без таблички. Никто не знает, кто ухаживает за этой могилой. Старожилы леса рассказывают о белой женщине, приходящей к этой могиле. Однажды один из работников леса увидел эту женщину возле могилы, одетую в белые одежды, развивающиеся на ветру, как призрак. Человека, увидевшего эту женщину, через некоторое время убило молнией. Говорят, что эта женщина-призрак оберегает покой своего сына, убитого молнией, и жестоко наказывает тех, кто нарушает его покой. Жители окрестных сёл говорят: «Кто увидит её, того ждёт неизбежная участь: смерть от удара молнии».

«Легенда об аллее призраков»

Сюжет легенды можно назвать «бродячим», так как легенды на подобные сюжеты бытуют у многих народов, живущих среди гор, или изобилующих реками или источниками воды. Озеро Кашлагач находится в центре леса, недалеко от ДОЦ им.К.Бабина. За тысячу лет в озере утонуло много людей по разным причинам, и родилась легенда об Аллее Призраков. В полнолуние все утонувшие в озере выходят на эту Аллею Призраков и зовут своих родных к себе на помощь. В это время с аллеи доносятся звуки, напоминающие стоны. Учёные твердят о каком-то течении воды по камням, акустике, но нам ближе- ЭТО!

studopedia.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.