Наталья хаткина стихи


Десять лет без великой донецкой русской поэтессы Натальи Хаткиной - 14.08.2019

Она сама себя открыла и сама себя закрыла. Сегодня, 14 августа 2019 года, ровно десять лет, как Наталья Хаткина покинула этот мир, ушла тихо, во сне, последними её словами, обращёнными к дочери, было: «Машунчик, я иду спать. Скажи мне что-нибудь хорошее».

День рождения Евтушенко. Очередь за русской поэзией«Десять лет без мамы, — повторяет вслед за мною фразу Маша, — даже не без, а скорее с. Больше даже наверно с, чем без. Ведь остались стихи…» И правда, остались стихи, великое множество стихотворений, разрывающих сердце, пророческих текстов: о любви и войне, о нашей войне, которая и началась-то только через пять лет после смерти Натальи, но Хаткина высмотрела её приближающуюся скорбную смертельную фигуру на донбасских дорогах и написала, только мы не поняли сразу. Поняли только сейчас.

«Будешь нести сама!»

Надо посуду вымыть, а тянет разбить.
Это отчаянье, Господи, а не лень.
Как это трудно, Господи, — век любить.
Каждое утро, Господи, каждый день.

Был сквозь окно замёрзшее виден рай,
тусклым мочёным яблоком манила зима.
Как я тогда просила: «Господи, дай!»
— На, — отвечал, — только будешь нести сама.

Пожалуй, это один из самых известных и любимых читателем текстов Натальи. Его не надо заучивать, он сам очень быстро становится памятью читателя. То ли потому что короткий, то ли потому что бьющий.

«Она была очень открытым человеком, я такой её запомнил. Доброжелательная, приятная в общении, компанейская. Производила ли она впечатление великого поэта? Нет, самый обычный человек, но её невероятно уважали, к ней прислушивались», — вспоминает заместитель председателя Союза писателей ДНР Владислав Русанов.

— В тексте она просит Господа ей что-то дать, о чём она могла просить? О стихах?— спрашиваю я.

— Не думаю, стихи у неё и так получилась! Счастья, может быть, просила. Счастье ведь это тоже груз, иногда более тяжёлый, чем несчастье, я так думаю. Счастье тяжело удерживать.

Донецкий писатель-фантаст нашел способ остановить войну«Это молитва о ребёнке, — отвечает на тот же вопрос друг Натальи Хаткиной, филолог, профессор Александр Кораблёв, — он уже зачат, судя по состоянию героини (тянет разбить посуду, солнце кажется мочёным яблоком). Господь даст ей то, что она просит, но нести все жизненные тяготы ей придется в одиночку. Так сложилась личная жизнь и самой Натальи. Вернее, не сложилась. Хотя муж её был человеком незаурядным и близким ей интеллектуально: тоже филолог, однокурсник, глубоко и тонко чувствовавший поэзию. Но жизнь оказалась глубже и тоньше. Знаю о нём не понаслышке, поскольку жил с ним в общежитии в одной комнате».

«Кажется, это была какая-то очень личная просьба, — отвечает на этот же священник Димитрий Трибушный, — если нам не удаётся открыть то, о чём просила Господа Наталья Викторовна, то и не нужно. От общения с Хаткиной у меня было ощущение вечной молодости, свободы, естественности и демократичности. Она была очень доступной, живой, ершистой. Она не была памятником! Если сравнивать Хаткину с Ахматовой и Цветаевой, то она была больше Цветаевой, чем Ахматовой. Без ощущения, что она является литературным памятником. Ранимая, обречённая и при этом очень красивая, конечно. В ней не было пафоса, а это свидетельство вкуса. В ней не было тяжести и окаменелости. Не было ощущения, что она думает о своей литературной позиции. Она могла быть язвительной, но это было очень естественно и по-настоящему. Хаткина и её тексты всегда были ассоциированы с тишиной, кто разбирался, тот понимал. Самостояние и глубина. Стихи её неброские, они требуют работы души…»

Сиротская колыбельная

Я такую тебе правду скажу:
спи, детёныш, я тебя не рожу.
Буду век ходить с большим животом
и ничуть не пожалею о том.

Этот мир — ни выжить в нём, ни залечь.
Я замкну тебя навек в свою плоть.
Только так смогу тебя уберечь,
только так смогу свой страх побороть.

Кто родится — мне не хочется знать.
Ничего я не смогу изменить.
Если парень — будет жечь-убивать,
если девка — будет ждать-хоронить.

Если девка — так захочет рожать,
за роженое-родное дрожать
так, как я над нерождённым дрожу
Спи, детёныш, я тебя не рожу.

Возраст памяти. Анне Ахматовой - 130Наталья Хаткина родила своего первенца и единственного ребёнка дочь Машу в 1981 году, в этом же году вышла первая книга стихотворений поэта «Прикосновение». Я спросила Машу Хаткину, о чём могла просить Господа её мама. «О любви, конечно, о любви, — выпалила Маша в ответ, — это самое тяжёлое. Любовь всегда очень тяжело нести. В маме было очень много любви, к людям, к животным и т.д. Мама была про «давать», а не про «брать». Она много любви отдавала, а вот брала очень мало. Самая большая любовь настигла маму к Давидику (внук), они друг без друга жить не могли». Хаткина умерла всего через шесть лет после рождения внука.

Домик со снегопадом

Ты, кого нет со мною рядом,
и не будет, как раньше — на «раз-два-три!»,
подари мне шарик со снегопадом
и тепло октябрьское подари.

В этом шарике — домик на два окошка,
огонёк мерцает, уютно так
в нашем снежном прошлом ты дышал мне в ладошки,
а я думала, дура: «Какой дурак!»

Все стихи, которые вошли в этот материал о великой донецкой русской женщине-поэте Наталье Хаткиной, были согласованы с её дочерью. Самые любимые тексты, самые знаковые, самые бьющие. Маша Хаткина — тоже поэт, а не только наследница поэтических сокровищ матери.

Поэт-пророк

О.Г.

Воздушная тревога. И в какой
подвал сойти со шкаликом чадящим,
немеркнущей лампадой спиртовой?
Присядь, скрипя, в углу на старый ящик
и слушай вой. В ушах? Над головой?

В тревоге воздух. Медный купорос —
голубизны отравная истома.
Придёшь домой — воронка вместо дома,
и только ветер треплет, точно пёс,
какие-то листки из старого альбома.

Присядешь собирать — и снова этот свист.
Спуститься вниз опять? Как парковый горнист,
остаться на посту? Пускай уже без горна.
Будь этот гипс живым, то — честен и говнист —
он предал бы родителей позорно.

Эх, Павлик, лишь бы не было войны.
Что ж небеса гудят? Гадальных карт не трогай.
Сгрузи себя в подвал картошкой до весны.
Бог весть, чем прорастёшь. Мы все заражены
воздушно-капельной рассеянной тревогой.

Мною было проведено небольшое расследование, в процессе которого удалось установить личность того, кого Хаткина скрыла за инициалами О.Г. По всему выходит, что адресатом стал друг Натальи Олег Губарь из Одессы. Странно и одновременно вполне закономерно, что этот текст написала поэтесса, которая умерла за пять лет до начала боевых действий на Донбассе, но как невероятно своевременно сегодня звучат её строки. Читателям известно как минимум ещё одно стихотворение, в котором Хаткина очень точно описывает сегодняшние донбасские реалии.

Жались к огню и к другу друг,
а может, к врагу враг.
Жестяная кружка за кругом круг
описывала в руках.
Пили за жуткое счастье, что
вне городов и догм.
И самым бездомным казался тот,
у которого был дом.

Вплетались в речи то мат, то стих,
то просто трещал костёр.
И только женщин не трогал их
отрывистый разговор.
Проклятье! — уж если сорвётся кто —
Не знал бы, не ведал бы…
И самым жестоким казался тот,
который кого-то любил.

Кто знает, что к утру будет вокруг —
болото, степь ли, тайга?
Легли головой на друга друг,
а может, враг на врага.
Уснули. Сквозь зубы — то вскрик, то стон,
то детский какой-то всхлип.
И всех спокойней спал тот,
который завтра погиб.

«Мама постоянно что-то предвидела, это касается не только поэтических текстов. Помню, когда была подростком, — вспоминает Маша Хаткина, — я с мальчиком поругалась, хожу и бубню под нос: «Когда же он придёт и извинится?». А мама в ответ: «Он сегодня не придёт, завтра утром придёт». Так и случилось. Это было постоянно. Но самое важное предсказание мама сделала в 2003 году. Я не знала, что беременна, узнала и поспешила с мужем к маме, чтобы сообщить. Мы вошли на кухню и говорим: «Мама, у нас новость!» Мама прервала нас: «Знаю я вашу новость, мальчик будет!» Мы и сами не знали тогда, кто будет. Маме вроде бы рыба приснилась, но как она поняла, что родится именно мальчик, я не знаю».

Десять лет назад

Юнна Мориц: Кобзон заставлял тёмные силы подчиняться его светлой воле

© Павел Нырков

Из воспоминаний поэта Светланы Куралех: «15 августа 2009 года. Смс-ка: «…вчера умерла Наташа Хаткина…» — шок — судорожные поиски её книг на полках — не нахожу… Может быть, у меня вообще их нет? Не знаю. Наверное, были автографы? Не помню…После похорон как-то сами собой книги начинают находиться. Помню время, когда сама Наталья, казалось, жила и писала шаля. Едва приехав в Донецк, она стала суперзвездой филфака. Все говорили о её публикации в 17 лет в Москве, о покровительстве Евгения Евтушенко… Цитировали стихи. Какие-то строки с тех пор и по сей день просто впечатаны в меня».

По словам Светланы Куралех в университете Хаткина созревала как будущая «энциклопедия литературной жизни», но неинтересные ей лекции прогуливала без колебаний. Не удавалось сбежать — придумывала на ходу предлоги, иногда — на грани фола, например, что «нужно срочно в аптеку — братик умирает»…

«Природа одарила Наталью Хаткину мужской логикой, — вспоминает Светлана Куралех, и — в чужих стихах или прозе она умела точно увидеть главное — говорила: «Я вижу скелет». Была блестящим собеседником в дискуссиях, интервью, умела аргументировать свою мысль, придать разговору неожиданный поворот. С ней интересно было говорить на любую тему, начиная с тонкостей современного языка и кончая творчеством Майкла Джексона».

Похоронили Хаткину на кладбище «Донецкое море», на её памятнике выбиты слова из её стихотворения, привожу текст полностью.

Нет у света ничего, кроме тьмы.
Он в ней лилией пророс — и погас.
Кто там плачет в темноте?— Это мы.
Нет у Бога никого, кроме нас.

Неподатливый такой матерьял —
отрастить не получается крыл.
Вот один хотел взлететь — и пропал.
Впрочем, кто-то говорит: воспарил.

То не лилия растет средь зимы —
просто хочется любви — прям сейчас.
Нет у света ничего, кроме тьмы.
Нет у Бога никого, кроме нас.

Вот такая кода, дорогие любители поэзии, она просила о любви, она требовала любви, она вся состояла из любви, огромной бессмертной любви.

Чаепитие

Незримо она всегда с нами, не верившая в смерть, состоящая из жизни и молодости, наша Наташа.

Впятером, вшестером, всемером
мы на кухне за тесным столом
пили чай. Мы друг друга любили.
А часы, что за нами следили,
били полночь — и тут же рассвет.
Но казалось, что Времени — нет.

Вдруг, заплакав, воскликнула я:
— Эти чашки не смеют разбиться!
Эти милые пальцы и лица
раствориться не могут во мраке.
Слышишь? Мы никогда не умрём!
Впятером, вшестером, всемером,
наши дети и наши друзья,
наши кошки и наши собаки.

И снова кода, дорогие друзья поэзии, от посуды, которую тянет разбить, до чашек, что не смеют разбиться. И вот в такие моменты я готова подписываться под словами литературных критиков, что важен не читатель, а перечитыватель. А ещё важна высота (донбасский террикон вполне подойдёт), с которой можно окинуть взглядом всё, что было написано человеком, и увидеть закономерности, о которых лишь догадывался раньше. Но для того, чтобы перечитывать, нужны, прежде всего, тексты, к которым хочется возвращаться. Такие писала наша Наташа — наша донецкая русская поэтесса, которая вот уже 10 лет продолжает с нами разговаривать. А наше дело малое: помнить её и отвечать ей.

ukraina.ru

СТИХИ НАТАЛЬИ ХАТКИНОЙ

НАЗОВИ МЕНЯ ПО ИМЕНИ

Говорила я с девицей,
Что бывала за границей:
- Наших девок там и тут
Всех наташками зовут.

Эти странные татары
Или турки, может быть,
Предлагают нам товары
Или пробуют купить.

Мне представить даже страшно,
Что же будет, если мне
Скажут ласково: "Наташа!" -
Да еще в чужой стране.

Слово доброе - засада.
Это - здесь. А если там?
Я ведь все куплю у гада,
Я ведь все ему отдам.

Потому-то за границу
Ездить - что вы! - и не снится.
И сижу я здесь одна
Людям на фиг не нужна.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ТРЕВОГИ

На ночь дочь перекрещу —
точно лодку отпущу
в сладкий сон,
в Млечный Путь,
в звездную дорогу.
Мне за нею ходу нет.
Стану жечь на кухне свет.
Осеню дитя крестом —
как доверю Богу.

На ночь дочь перекрещу —
свое сердце приобщу
к тем, кто нынче ночью в сон
отпустил родное
и зажег на кухне свет.
Глянул в небо — Бога нет.
Самолеты там гудят —
как перед войною.

На ночь дочь перекрещу,
но руки не опущу:
мне самой свое дитя
заслонять плечами.
Ходят беды в небесах,
воет голод,
ноет страх...
Бабы, бабы, бабоньки —
сестры во печали.

КРОКОДИЛЬЧИК

Жил на побережье Нила
Крокодильчик-крокодил.
Его мама не хвалила,
Его папа не хвалил.

- Переделал столько дел!
- Ну и что?
- Больше всех лягушек съел!
- Ну и что?
Вот малышка бегемот
Открывает шире рот.
И мартышка так танцует!
А захочет - и споёт.

Крокодильчик всхлипнул:
- Точка!
Я, как вы, не буду жить!
Заведу себе сыночка,
Буду я его хвалить.

Самый лучший! Умный самый!
Пусть узнают все окрест.
И тогда он папу с мамой
То есть деда с бабкой
Съест!

ПАМЯТИ НАТАЛЬИ ХАТКИНОЙ
(автор - sichan)

Привет, я - юзер cambala.
Друзья, я ночью умерла,
Но ради нашей светлой дружбы -
Не плачьте.
Знать, такая служба.
Вы не поверите - но Бог
Невероятно одинок,
А жизнь кажется длинней,
Когда молчишь вдвоем о ней.

Пусть будет ваша жизнь легка -
Я вам привижусь в облаках.
И вы вздохнете:
"Камбала
Опять по небу проплыла..."

Ну да, я с вами. На века.

Целую всех.
Старушка Х

БАЛЛАДА О ГОРНОЙ ВЕРШИНЕ

Снега благородные седины
Увенчали скал суровых вид.
Человек на горные вершины
Глянул — и сказал, что покорит.

Лез и лез он вверх по узким тропкам,
Продирался там, где тропок нет,
Оставляя банки, тряпки, пробки —
Всем известный человека след.

Ну-с, герой взобрался на вершину-с,
Как орел — вот разве что без крыл.
Плюнул вниз и произнес: «Свершилось!
Вот ведь говорил — и покорил».

Он спустился со счастливой миной
Вниз — к садам цветущей алычи.
И вздыхала горная вершина,
Небу тихо жалуясь в ночи.

«Люди, люди, хамское отродье,
Их терпеть уж, право, нету сил.
Каждый влезет, плюнет и уходит.
А потом твердит, что покорил».

МОЛИТВА № 3

В тёмное небо смотрю –
как-то мне всё непонятно.
«Господи, – говорю. –
Тошно без связи обратной!»

В тёмное небо смотрю.
Жажду простого ответа.
«Господи», – говорю.
Ира звонит или Света.

В тёмное небо смотрю.
Голоса нету из мрака.
«Господи!» – говорю.
Тихо подходит собака.

НЕТ У БОГА НИКОГО КРОМЕ НАС

Нет у света ничего, кроме тьмы.
Он в ней лилией пророс — и погас.
Кто там плачет в темноте? — Это мы.
Нет у Бога никого, кроме нас.

Неподатливый такой матерьял —
отрастить не получается крыл.
Вот один хотел взлететь — и пропал.
Впрочем, кто-то говорит: воспарил.

То не лилия растет средь зимы —
просто хочется любви — прям сейчас.
Нет у света ничего, кроме тьмы,
Нет у Бога никого, кроме нас.

МОЛИТВА НА КУХНЕ

Надо посуду вымыть, а тянет разбить.
Это отчаянье, Господи, а не лень.
Как это трудно, Господи, - век любить.
Каждое утро, Господи, каждый день.

Был сквозь окно замерзшее виден рай,
тусклым моченым яблоком манила зима.
Как я тогда просила: "Господи, дай!"
- На, - отвечал, - только будешь нести сама.

ПРИНЦЕССА ЭДЕЛЬВЕЙС

В краю глухом и страшном,
Где горы до небес,
Жила, замкнувшись в башне,
Принцесса Эдельвейс.

Тянуло в край полночный
Мужчин со всех сторон,
И каждый был заочно
В принцессу ту влюблен.

Но не смогли, однако,
Пробиться к Эдельвейс
Ни бравый принц Монако,
Ни некий Билли Гейтс.

К ней проявляла пресса
Огромный интерес.
Отказано принцессой
Всем было наотрез,

Предложено убраться,
Рассеяться вдали.
К ней даже папарацци
Пробиться не смогли.

Не видели ни разу
Хотя б издалека
Ни глазок, ни подвязок,
Ни даже ноготка.

Разъехались, страдая,
И те, и те, и те...
И разнесли преданье
О гордой красоте.

И глядя вслед им тупо,
Жевала жирный кекс
Унылая толстуха -
Принцесса Эдельвейс.

Пусть башня в дымке тает...
Мораль моя проста:
Для всех влюбленных тайна
Важней, чем красота...

Я,НАВЕРНОЕ, АКУЛА

Я, наверное, акула -
мужа милого любя,
все равно всю ночь тянула
одеяло на себя.

Было бедному несладко:
хоть вертелся он как мог,
то, как лед, застынет пятка,
то продует левый бок.

А как выстыла коленка,
он ушел в одном плаще
к той, что тихо спит у стенки
и не вертится вообще.

Теплой ночи, муж неверный!
Ухожу в акулий стан.
Стелет мне постель безмерный.
Ледовитый океан.

Жалисная песня для исполнения в подземном переходе

Моя мамочка очень ласково
(это было лет сорок назад)
называла меня синеглазкою
за небесного колеру взгляд.

Я была поведенья приличного
все шестнадцать безоблачных лет.
Синеглазкою, круглой отличницей,
я встречала свой первый рассвет.

В институте — в каком, уж не помнится —
я училась легко, без хлопот.
Синеглазкою, краснодипломницей,
я работать пошла на завод.

Там я встретила токаря-Толечку,
на меня Толик глаз положил,
и при первом свиданьи вот столечко,
ну буквально три капли налил.

Но была я к вину непривычная,
хмель меня слишком быстро настиг,
и мое поведенье приличное
неприличным сменилося вмиг.

Тут пошли у нас пьянки за пьянками,
он ухаживал стильно за мной.
А женился на Хайкиной Таньке он, —
у нее папа техник зубной.

Вены резала бритвой наточенной,
потихоньку сходила с ума,
чтоб забыть незабвенного Толечку,
я себе наливала сама.

Дорогого, любимого, пьяного,
я его бесконечно ждала.
Набежали дружки окаянные,
чтоб забыться, я с ними пила.

Автандил наливал мне шампанского,
коньячок наливал мне Левон,
Николай приносил шо-то красное,
а Олег предложил самогон.

Погуляли и покуролесили,
и опять я осталась одна
со своей недопетою песнею
и с допитой бутылкой вина.

С фонарями под синими глазками
я в подземный пошла переход,
и теперь уж меня синеглазкою
кто попало с усмешкой зовет.

Так судьба оскорбить может каждую,
пусть же люди меня не винят.
Вы подайте полтинничек, граждане,
за небесного колеру взгляд.

СНЕГ НЕМУДРЕНЫЙ НА ПЛЕЧИ НАКИНЕТ ПРИРОДА…

Снег немудреный на плечи накинет природа,
И не стесняется этих немодных одежд.
Вот мы и дожили с вами до Нового года,
Вот мы и дожили с вами до Новых надежд.

Ах, не глядите вы так на меня, не губите,
Ах, не молчите вы, как зачарованный лес,
Дескать, уже ожидали особых событий,
Дескать, уже ожидали каких-то чудес.

Краски достанем, на талой воде разведём,
Снег нам под свежую радость грунтует полотна.
Жаль, долгожданные встречи всегда мимолетны,
Столько мечталось - и нечего вспомнить потом.

Были бы ёлки пушисты, а взгляды лучисты,
И заживём, не стесняясь ни смеха, ни слёз.
И не пеняйте, ведь всё-таки что-то случилось,
Ах, не пеняйте, ведь всё-таки что-то сбылось.

Верьте, что в дверь постучатся любовь и свобода,
Жизнь пощадит простаков и весёлых невежд.
Всё же мы дожили с вами до Нового года,
Всё же мы дожили с вами до Новых надежд!

ЦЕЛЬ ЯСНА, А В ТЕЛЕ ВЯЛОСТЬ…

Цель ясна, а в теле - вялость.
Губы треснули, болят.
- На ветру, что ль, целовалась? -
мне подружки говорят.

Не такие мои годы
целоваться на ветру,
мне бы дать пора свободу
беспринципному перу.

И ярясь, и большевея,
за собой вести народ, -
два квартала чуть левее,
а потом опять вперед

Иль в забытой деревеньке
жизнь крестьянства изучать,
и пахать себе маленько,
и чего-то там тачать.

В школе бедного прихода
ребятню учить добру.
Но всего сильней охота
целоваться на ветру.

matyuhin2.narod.ru

Старушка Х. (Хаткина Наталья). Любимые стихи ( 5 ): neznakomka_18 — LiveJournal

Очень жаль, что этого талантливого автора уже с нами нет. Она умерла в 2009 году, не дожив и до 40 лет. Светлая ей память!

***

Чтоб вишней стать - как нужно провиниться?
Учиться плохо, вовсе не учиться,
учиться не тому?
И худшей выпускницей
переступить последнюю черту.
И в новой жизни - вовсе без амбиций -
стать просто вишней -
деревом в цвету.

Сколько мне лет

В 21
мне впервые исполнилось 30.
А это возраст,
когда уже удается
кому дорваться,
кому смириться,
кому дознаться,
откуда у этой птицы
такая высокая нота берется.

А еще это возраст,
когда отбивает охоту
к пению или полёту.

Зато потом
мне снова сделалось 18.
Или даже 15,
потому что восторг был телячий.
Хотелось смеяться,
казалось,
вот-вот заплачу.

Понятно.
Каждому случалсоь влюбиться
и валять дурака.

Зато потом по мне снова стукнуло 30.
И, кажется, так уже и будет 30.
До сорока.

Зато я знаю,
что время движется вкось и вспять.
Подспудно, подземно, подводно.
Свободно.
И я жду,
когда мне снова исполнится
Пять.

***

Ты, кого нет со мною рядом,
и не будет, как раньше - на "раз-два-три!",
подари мне шарик со снегопадом
и тепло октябрьское подари.

В этом шарике - домик на два окошка,
огонёк мерцает, уютно так
в нашем снежном прошлом ты дышал мне в ладошки,
а я думала, дура: "Какой дурак!"

Кря

Что на плаву держало, толкало в гору?
Сказки.
Яблочко наливное с отравною сердцевиной.
Туфелька Золушки мне оказалась не впору.
Честный размер ноги - тридцать семь с половиной.

Загнанность, бедность, усталость, -
все вроде в шутку.
Красную шапочку сшила -
да только зря.
Гадкий утенок вырос в гадкую утку.
Что я могу вам сказать?
Ну, кря.

Пион китайский, древовидный

Огромным блюдцем розового чая
пион раскрылся, нежность источая.
Ах, эта нежность!
Не к кому-нибудь,
а так - без адреса...
Откуда держишь путь,
пришелец, гость?
Должно быть из Китая -
как всё чудесное.

Твой аромат - наркоз,
изнеможенье, обморок, истома...
Как странно вспомнить, что бутон был прост
и не сулил особого восторга.

В прожилках - лепестки.
И каждый - чуть измят,
чуть влажен, -
словно в трепетном усилье
ванесса-бабочка
всего лишь миг назад
из куколки выпрастывала крылья.

Невыносимой нежности свеченье -
его в бутон обратно не свернёшь.
Откроешь мне все таинства - исчезнешь,
поведаешь секреты - и умрёшь.

Нет, я умру.
А ты к себе вернёшься.
Верней, - в себя.
В старинный свой Китай.
До сумерек,
до сладкой полуночи,
до первых петухов -
не от-цве-тай...

(навеяно  стихотворением Тарковского о бабочке)

neznakomka-18.livejournal.com

О поэте Наталье Хаткиной. | Журнал Ярмарки Мастеров

Я помню её по публикациям в журналах 90-х. Одно из первых увиденных фото было это чёрно-белое


Стихи были магические. Не всё понимала, но запоминала...

Вспомнила случайно - разговаривали с приятельницей о разборе пакетов со старыми детскими вещами, я это назвала "археологией". А за этим словом у меня, как хвост за собакой, автоматически всплывает "Археология лиц, терпеливы и зорки, сутулы...".

Полезла в сеть, познакомилась со многими новыми для меня вещами. Перечла краткую биографию. Вот, делюсь. Вдруг кому-то тоже придётся по душе?

Конечно, в формат публикации влезет далеко не всё. Но гугл нам в помощь
Итак, начну с краткой биографии -


"Родилась 2 сентября 1956 года в Челябинске.

Детство провела в городе Каган, в Узбекистане. Писательницей становиться не собиралась, но судьба распорядилась иначе. После окончания филологического факультета Донецкого университета в 1978 году двадцать лет работала в Донецкой областной библиотеке для детей.

Работала учителем в школе, журналистом в газетах "Взгляд" и "Мелочи жизни" в Донецке.

Печаталась в журналах "Радуга", "Работница", "Крокодил", "Нева", "Донбасс", "Многоточие".


Автор пяти поэтических сборников - "Прикосновение", "От сердца к сердцу", "Лекарство от любви", "Поэмы" и "Птичка Божия".

На своих авторских вечерах демонстрировала характерную для ее творчества манеру использования разных жанровых прототипов - от вариаций на темы городского романса или детских песенок и считалок до тематической традиционной женской лирики.Также звучали пародийные святочные рассказы и абсурдистские юморески.


Работала в редколлегии одесского юмористического журнала "Фонтан". Писала стихи и сказки для детей и взрослых, ироническую и неироническую прозу.

Семья: дочь Маша, собака и три кошки.

Мария Хаткина – тоже поэтесса. Наталья посвятила своей дочери стихотворение, в котором проблематика непонимания между поколениями иронически гипертрофируется.

Обзор июльского цикла Большого Литературного Конкурса на сайте <<em>ссылка тут была - я её потёрла> стал одним из ее последних произведений. Она прислала его вечером 11 августа, извиняясь, что немного запоздала. Приболела. Кто мог подумать?

Наталья Хаткина пишет о себе:

"Когда мне было пять лет, я подобрала на улице котенка. А мне сказали: "Нет и никогда!" А кто сказал, неважно, хотя это были мама и бабушка. Я взяла котенка на руки, пошла в продуктовый магазин и стала там читать стихи собственного сочинения. По дороге собственно сочинила:


Мой котенок,
Ты один,
Мой котенок,
Я одна.
Нас никто-никто не любит,
Никому я не нужна!


Люди в магазине почему-то смеялись, хотя это были очень печальные стихи. Смеялись и давали нам с котенком какую-то еду. А перед закрытием прибежала бабушка, очень злая, и сказала: "Ладно! Пойдем домой! Вместе с этим… А то люди смеются…"


Когда мне было одиннадцать лет, я влюбилась. Это была девятая по счету любовь - романтическая и безответная. На новогоднем вечере вместо объявленного в программе Сергея Михалкова я опять читала стихи собственного сочинения:


Ты один и я одна,
Светит бледная луна.
Вот умру в тоске-печали -
Пожалеют все тогда!


Все - учителя и ученики - опять почему-то смеялись. А тот, кому были посвящены эти строки, прошипел мне прямо в лицо: "Ладно! Пойдем завтра в кино! Только больше никогда этого не делай!"


Чего не делать? Не писать стихов? Не читать стихов?


В мечтах я представляла себя возвышенной и непонятой. Наяву непонятой быть получалось, а возвышенной - никак.


Я посмотрела на себя в зеркало. Отражение было растрепанным и вполне упитанным. Я поняла, что с таким лицом нельзя быть трагической поэтессой. Как бы мне этого ни хотелось.


С тех пор я стала совсем другой. Я хожу по улицам и верчу головой: а вдруг мне покажут что-нибудь смешное? Утром я становлюсь на четвереньки и смотрю на мир снизу вверх - с точки зрения кошки, собаки и таракана. Ну, и маленького ребенка.


Двадцать лет я работала библиотекарем в детской библиотеке - это счастье. Я забыла, что когда-то хотела стать трагической поэтессой. Я пишу стихи и сказки для детей. Мне нравится в одесском юмористическом журнале "Фонтан" - у нас есть детские странички "Фонтанчик"! В 2001 году вышла в свет моя "Озорная азбука" - не только для самых маленьких.


И только иногда, поздним вечером, я смотрю на себя в зеркало при свечах и пытаюсь сделать значительное и скорбное выражение лица. Не получается".


Наталья Хаткина скончалась 14 августа 2009 года. В ЖЖ она вела журнал под ником cambala.

А теперь-таки стихи.

А) то, что помнила:

*** (в сети найти не смогла, так что пунктуация моя)

Археология лиц.
Терпеливы и зорки,
сутулы,
из-под морщинистой корки
извлечём высокие скулы
прекраснейшей из выпускниц
девятьсот довоенного года...
До чего неустойчива эта порода -
человеческий лик
(на скуле проявляется выпуклый блик)...
Сразу, нахрапом,
не понять, что попорчено было этапом, -
а что постепенно выветрилось потом.
Глаз, слезящийся от бессилья,
промывается в остервенело-синий,
с мерцающим ободком...

КАМЕННАЯ БАБА
Визжит и воет рой чужих судеб.
Я приучу к молчанию свою.
Я, каменная, на своем стою
И каменный свой покупаю хлеб.

В троллейбусе недвижно, как валун,
Я занимаю место у окна.
Я ни одной слезинки не должна
Тем, кто сопит и мается вокруг.

Терпение – спасительный мой груз.
И, если с невеликой высоты
Своей любви меня уронишь ты,
Прости, дружок, но я не разобьюсь.

Какой была я нежной – позабудь.
Мне ни к чему – себя не береди.
И руку понапрасну не клади,
Ну, не клади – на каменную грудь.

Б) Найденное в сети

МОЛИТВА НА КУХНЕ

Надо посуду вымыть, а тянет разбить.
Это отчаянье, Господи, а не лень.
Как это трудно, Господи, - век любить.
Каждое утро, Господи, каждый день.

Был сквозь окно замерзшее виден рай,
тусклым моченым яблоком манила зима.
Как я тогда просила: "Господи, дай!"
- На, - отвечал, - только будешь нести сама.

* * *
Когда б мне умереть во время родов,
я стала бы портретом не стене,
а не врагом "ваще любых народов",
как полагает дочка обо мне.

Была бы я легендой: "Мама пела",
а не печальным фактом: "Воет в ванной",
и дверью бы нарочно не скрипела,
когда дитя увлечено "Нирваной".

Я была бы высокой,
я была бы веселой,
я духами бы пахла,
над деньгами б не чахла,
я была бы иною,
чем все прочие бляди,
я была бы святою
в серебряном черном окладе.
Я бы в дом не водила
всех убогих уродов.

Умереть бы от родов,
умереть бы от родов!..

* * *
Вот мой автопортрет в четыре года.
Какая лаконичность, и свобода,
и пляшущая радость бытия!
Всего четыре палки, огуречик
и сверху – кругляшок.
И вот вам человечек.
И это я!
И это я! Я! Я!

Мне семь. Я школьница.
Ввиду серьезных лет
весьма детален мой автопортрет.
На мир взираю сверху вниз (с балкона).
В руке – портфель, на голове – корона.
На туфлях – банты, платье – в кружевах.
Обижусь на того, кто вслух не скажет: «Ах!»

Тринадцать.
Рисовать? Была охота!
Себя отрезала от группового фото.
Причин глубинных лучше не ищи:
прыщи.

Семнадцать лет.
Абстракция.
Зигзаг
зигзагом погоняет.
Только враг
способен так разъять на составные части.
Мой взгляд жесток.
Чем и горжусь.
Отчасти.

Но время к новым повернет канонам.
Совсем другие формы я ценю.

Вот мой автопортрет – в зрачке влюбленном
вся в двадцать лет я отразилась. Ню.

Тридцатник.
Рвут заботы на куски.
И все-таки – цейтноту вопреки –
удержат на холстах нетленные шедевры
всех тех, кто мной любим, но действует на нервы.
Мои собаки, дети и друзья,
и каждый – это я.
Я! Я!

И вот мне,
ну, допустим, пятьдесят.
Особых множество накоплено примет.
Чтоб их запечатлеть, пойду в Горсад
и закажу художнику портрет.
Теперь на улицах рисуют, как в Париже,
не нанося заказчикам обид.
И я себя, как в зеркале, увижу,
и пусть мне это зеркало польстит.

* * *
Нет у света ничего, кроме тьмы.
Он в ней лилией пророс – и погас.
Кто там плачет в темноте? – Это мы.
Нет у Бога никого, кроме нас.

Неподатливый такой матерьял –
отрастить не получается крыл.
Вот один хотел взлететь – и пропал.
Впрочем, кто-то говорит: воспарил.

То не лилия растет средь зимы –
просто хочется любви – прям сейчас.
Нет у света ничего, кроме тьмы.
Нет у Бога никого, кроме нас.

ТЕХНИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА
1

У меня в груди дозатор.
Если вдруг так станет грустно,
если вдруг так станет тошно,
что без клизмы не заснуть, -
тут же щелкнет регулятор
и сработает пси-клапан:
станет тошно - но немножко,
станет грустно - но чуть-чуть.

У меня в груди дозатор.
Если я влюблюсь по уши
(безусловно безнадежно),
точно в зайчика медведь, -
тут же щелкнет регулятор,
выйдет пар, воспрянут уши,
и, влюбленная немножко,
я смогу себя терпеть.

У меня в груди дозатор.
Вещь, конечно, дорогая -
не любому по карману
и не каждой по плечу.
Как работает - неясно,
но работает прекрасно.
Щелк! Простите, разболталась.
Все, мой клапан, я молчу.

2

У меня в груди фиксатор:
если то-то занял денег,
ну, допустим, до апреля,
а отдал лишь к февралю, -
зафиксирует фиксатор.
- Ничего, - скажу, - бывает,
но давать уже не стану
и на водку по рублю.

У меня в груди катетер,
доннерветтер и Штритматтер,
а еще рефрижератор,
синтезатор, эхолот.
И ничто меня на свете
по асфальту не размажет,
и никто меня на свете
даже палкой не убьет!

3

Я забыла про стоп-кран!
Я забыла про стоп-кран!
И тотчас же села в лужу,
поругалась с бывшим мужем,
оказалось, я всех хуже:
я забыла про стоп-кран!

Это мудрое устройство
отключает от геройства
и дает команду "Стройся!"
миру внутренних планет.
Этот кран ужасно важен,
к месту видному прилажен
и не зря же, и не зря же
он покрашен в красный свет!

Сорок два веселых года
я служила без починки
и совсем без рекламаций -
словно снегоход "Буран".
Я теперь хожу, теряя
шестеренки и пружинки.
Вы простите меня, люди,
я забыла про стоп-кран!
Я забыла про стоп-кран!

СКОЛЬКО МНЕ ЛЕТ

В 21
мне впервые исполнилось 30.
А это возраст,
когда уже удается
кому дорваться,
кому смириться,
кому дознаться,
откуда у этой птицы
такая высокая нота берется.

А еще это возраст,
когда отбивает охоту
к пению или полёту.

Зато потом
мне снова сделалось 18.
Или даже 15,
потому что восторг был телячий.
Хотелось смеяться,
казалось,
вот-вот заплачу.

Понятно.
Каждому случалось влюбиться
и валять дурака.

Зато потом по мне снова стукнуло 30.
И, кажется, так уже и будет 30.
До сорока.

Зато я знаю,
что время движется вкось и вспять.
Подспудно, подземно, подводно.
Свободно.

И я жду,
когда мне снова исполнится
Пять.

* * *
Чудаковатою старушкой,
поверьте, быть весьма приятно.
Я что-то лепечу радушно
(хотя, порою, и невнятно).

Меня не трогает милиция
(и даже не подходит близко),
зато так облепляют птицы,
как незабвенного Франциска.

А если кто-то возмутится,
скажу себе: "Все дураки!"
Меня ведь облепляют птицы
и мотыльки, и мотыльки.

Могу я вслух на людной площади
читать любимого Басё.
- Старушкой быть - чего хорошего?
- Да нам, старушкам, можно всё!

PS. Черновик публикации был написан давно (извините за разноразмерность текста. Править некогда сейчас - а выложить хочется и в какой-то мере надо).
Теперь для всех нас слово Донецк значит гораздо больше, чем год или даже полгода назад. А ещё в Донецке есть прекрасная Катерина Сокрута, и Александра Хайрулина, и много близких для меня людей. А со стихами Кати Сокруты публикация ещё будет, надеюсь. Очнеь её люблю.

www.livemaster.ru

Донецкое море Натальи Хаткиной - 02.09.2018

Наталья Хаткина — русскоязычный поэт. Родилась в Челябинске 2 сентября 1956 года. Литературное имя обрела в 17 лет. Первый сборник стихов «Прикосновение» вышел в 1981 году в издательстве «Донбасс» с предисловием Евгения Евтушенко.

Официальная часть

Околом

Кажется, ей сразу достался именно счастливый билет, который она почему-то решила не компостировать. Когда Наталье Хаткиной было всего-то 17 лет, четыре её стихотворения опубликовала «Комсомольская правда», выходившая в ту пору тиражом в 9 миллионов экземпляров. Тогда же прозвучало слово, определившее и судьбу, и жизнь поэта, — околом. Слово это потом было отвергнуто в качестве названия первой книги старшими товарищами, его заменили на водянистое и ниочёмное «Прикосновение».

Околом — это «всё, что ломит око» и одновременно «перевёрнутая надпись на тележке с молоком». После околома казалось, что поэтическая судьба должна была сама найти автора, но нет. Критики не отозвались, поэты, благосклонные к талантам молодых, тоже промолчали. В тот период Хаткиной писали письма со всей страны, приезжали в гости, звали замуж.

Навсегда ли Донецк?

Донецк Хаткиной не был родным. Её детство — это беспрерывное кочевье, семья жила там, куда направляли отца — военного вертолётчика. Урал, Средняя Азия, Африка. После демобилизации в 1971 году родители выбрали Донецк по совету родственницы, написавшей так: «Город чистый, молодой, спокойный, и снабжение хорошее. Для Наташи есть университет».

Училась Наталья успешно на филологическом факультете Донецкого государственного университета, дипломную работу писала о чеховской прозе, много времени проводила в областной библиотеке. После окончания вуза в 1978 году год работала в селе Терны (Донецкая область) учителем русского языка и литературы, потом вернулась в Донецк и в течение двадцати лет работала библиотекарем в Донецкой областной детской библиотеке имени Кирова.

Дважды она хотела из Донецка уехать: в Москву и в Одессу. Обе попытки провалились. Потом Наталья с грустью вспоминала: «Я, в припадке самомнения, считала, что могу покорить Москву — как Александр Дюма покорил Париж, с одним золотым в кармане. Донецк как любимый город проявился постепенно — так проявлялись когда-то чёрно-белые фотографии».

1981 год оказался плодородным, родился единственный ребёнок, дочь Маша, и вышла в свет первая книга стихотворений «Прикосновение» с предисловием больше чем поэта Евгения Евтушенко, в котором мэтр отметил основные, на его взгляд, особенности поэзии Натальи Хаткиной: синтез реалистической и метафизической правды, преодоление провинциальности, поразительная искренность, патриотизм, женскость. Хаткиной было двадцать пять.

В 80-е у Хаткиной был период, когда она пробует взяться за современное перо, совершает попытку изменить собственной классической ясности, с которой вошла в литературу, но другой она стать не может и признаёт, что является традиционалистской. И в этом была её победа.

Она так и не решается покинуть Донбасс, то ли смелости не хватило, то ли действительно решила Донецк сделать своей судьбой. Хотя её держал не город, а скорее дом, её личный плен — дочь, мать, брат. Она совершает попытку перенести Москву в Донецк, собирает вокруг себя творческую элиту, культуртрегерствует, формирует собственную эстетику и невероятно много работает. Хаткина не знает скидок, не ослабляет критерии, высмеивает провинциальность, держит высокую ноту, ориентируется только на Москву, считая её столицей поэтов.

Суть Донецка Хаткина описывала так: «Трава, которая пробивается сквозь асфальт. Параллель: я очень люблю Одессу. Её атмосфера густо настояна на традициях: исторических, фольклорных, литературных, художественных… Море, опять же. А в Донецке приходится выращивать культуру, про которую говорят, что её нет. А это не так! Причём давно уже не так. Так вот для меня Донецк — это отец, который говорит: «Учись и работай. Всегда!» А Одесса… Нет, даже не мама — бабушка. Ласковая и снисходительная: «Ты погуляй, позагорай, а стихи — бриз принесёт…»

Характер

Поэту рот не заткнуть, а заставить его писать то, что он не хочет, задача и вовсе невозможная. Слишком свободолюбивы настоящие поэты, слишком горды, чтобы предавать свой дар. Хаткина ломала себе поэтическую карьеру дважды. Первый раз в 70-е, написав стихотворение на смерть Шукшина, вызвавшее пристальный интерес органов государственной безопасности. После текста, в котором были слова «Сколько сволочи недорезанной по Руси» вряд ли стоило надеться на то, что чиновники от литературы допустят её в Союз писателей. Но это удалось преодолеть через несколько лет благодаря Евтушенко, в 1981 году он написал рекомендацию: «Рекомендую принять в Союз писателей талантливую поэтессу Наталью Хаткину».

Второй случай пришёлся на лихие святые девяностые. Многие коллеги по цеху в тот период переориентировались на Киев. Перспектив было много, писать, издаваться. Хаткина оказалась в составе делегации из Донецка в Киеве на съезде писателей Украины. На трибуну выходили обласканные славой «письменники» и рассказывали о том, как им было тяжко и тошно под гнётом оккупационного режима, который заставлял их писать не то, что они думали на самом деле. «Надо гавкнуть», — решила она без пафоса. И гавкнула, и снова сломала себе карьеру: «Не понимаю! Убить человека можно, но заставить писать — нельзя!»

Cambala и Старушка Х. — новое время

Cambala — это ник Хаткиной в Живом Журнале. Живой Журнал стал для неё дневником, туда она складывала истории о своей жизни, о своей семье (дочь Маша, внук Давид, строитель Сергей, собака Соня). Там она угасала, оставляла о себе память.

Старушка Х. — это ник Хаткиной на сайте «Стихи.ру». Она явилась в образе мудрой, но очень современной женщины-поэта (именно так в разговорах со мной Хаткину называл Евтушенко). На сайте «Стихи.ру» Старушка Х. дала около 300 минирецензий, при помощи шуточных и ненавязчивых замечаний обучала поэтическому ремеслу и обращала в свою поэтическую веру.

Количество

Если попытаться жизнь человека обратить в цифры, то в случае с Натальей Хаткиной получится следующая формула. Она прожила без малого пятьдесят три года, написала за жизнь около четырёхсот стихотворений и восемь поэм, издала пять поэтических сборников, родила одного ребёнка, была хозяйкой более дюжины кошек, помогла словом и делом неисчислимому количеству людей.

 

Околоофициальная часть

Поэт и человек

На излёте августа 2018 года я встретилась с Машей Хаткиной, дочерью Натальи, ровесницей первой книги поэта, и попросила её рассказать то, чего не знает никто. То, о чём нигде не написано.

Первое, что Маша вспомнила, это время детских болезней как исключительно прекрасное время. Наталья Хаткина откладывала все свои насущные поэтские дела и забиралась под одеяло к дочери, чтобы бесконечно долго, до полного выздоровления ребёнка, рассказывать девочке истории. Они вместе сочиняли небольшие рассказы, придумывали характеры героям. Хаткина много времени уделяла внуку Давиду, учила его читать. Она умерла, когда мальчику ещё не исполнилось и шести лет.

Несмотря на многочисленные долгие командировки и бесконечные выступления, Наталья «впивалась в родных людей», отдавала им всю себя. Щедрость её заключалась в том, что она постоянно кидалась на помощь всем. И знакомым, и тем, с кем была едва знакома. Это касалось даже друзей дочери, за них у неё тоже болела душа.

Мать и взрослая дочь (Хаткина умерла, когда дочери было 28 лет) созванивались около пяти раз в день. Это была их норма. Маша вспоминает, что те дни, когда звонков было меньше пяти, считались обеими женщинами тусклыми и зря прожитыми: «Мы постоянно были на связи!»

Маша считает, что ей очень повезло с детством, так как, по сути, у неё было две мамы — мама Наташа и Раиса Евгеньевна (бабушка), дома бабушку все называли и называют по сей день Лялечкой. Это придумал отец Натальи Хаткиной, когда и он, и его жена были молоды. Бабушка учила внучку быть девочкой — уборка, готовка, шитьё. Мама Наташа учила дочь другим вещам, не менее важным. Раиса Евгеньевна всю жизнь считала свою дочь странной, так и говорила: «Моя странная Наташа!»

Мама Натальи Хаткиной вспоминает, что маленькая Наташа очень любила читать наизусть Пушкина: «Мы должны были вылетать в Африку из Шереметьево. Ехали до аэропорта на автобусе. Наташе было четыре года. На весь автобус она декламировала стихи: «А царица молодая, дела вдаль не отлагая, с первой ночи понеслась!» Так и говорила, вместо «понесла» — «понеслась». Наташа задавала столько вопросов! Это ужас какой-то был, а потом научилась читать. И Всё! Вопросы прекратились. Она читала целыми днями. А однажды в Гану прилетел Гагарин. Все собрались на него смотреть. Всё было оцеплено. Мы тоже пошли с Наташей. Наташа вдруг побежала и прорвалась через эту охрану к Гагарину. Космическая девчонка».

Бедность, быт и восемь чашек

У библиотекарей маленькие зарплаты, поэтому в семье Хаткиной постоянно и довольно остро стоял финансовый вопрос. Денег всегда не хватало. Наталья писала книги, пыталась через сочинения заказной смешливой прозы достичь хотя бы какого-то благополучия. Это подрывало и тело, и душу. Конечно, быт не должен угнетать творца в той степени, в которой доставалось Наталье Хаткиной. Она была в тисках быта. Хаткина в бытовом плане похожа на покойную Беллу Ахмадулину и на Юнну Мориц.

Всем троим ни до чего нет дела, кроме поэзии. Мориц и Ахмадулиной повезло с мужьями, хаткинское же бытованье было сплошным преодолением хаоса своими силами, хотя Маша, когда подросла, взяла на себя часть обязанностей по дому: «Конечно, мама иногда убирала в доме. Убирала, как могла. Но часто начинала убирать, а потом могла увлечься чем-то и бросить на полпути, тогда подключалась я. У неё на столе всегда стояло огромное количество чашек. И вместо того, чтобы предъявлять ей претензии, надо было просто убрать все эти восемь чашек и принести девятую с чаем. Однажды я это поняла. Она не любила бардак, он-то у неё и возникал исключительно на столе: чашки, бумажки…»

Счастье

Кажется, был небольшой отрезок в жизни Хаткиной, когда она была действительно счастлива по общечеловеческим меркам, впрочем, у неё была распространённая у поэтов способность в несчастье находить крупицы счастья. Даже в ситуациях, когда всё было катастрофически плохо, она могла найти способ чувствовать себя счастливой. В конце жизни, когда дочь вышла замуж и уехала, Наталья Хаткина находилась в одиночестве, но это одиночество находила для себя питательным. Много работала, сидела в красной кофточке перед монитором и писала-писала-писала.

Присылала дочери рассказы и стихи. Ждала реакцию. На рассказы — смех, на стихи — слёзы. Такое было правило. Себя Хаткина трагическим поэтом не считала, но так вышло, что всё же им стала. «Но и одинокой она всё равно не была. Она была обособленной! Если ей какой-то человек не подходил, прерывала общение без сожаления», — вспоминает Маша.

Предчувствие войны

Часто мы ждём от поэтов пророчеств. Конечно, поэты работают с очень тонкой и красивой материей, и, действительно, способны заглянуть за край, предсказать будущее, предостеречь. Или нам это только кажется… У Натальи Хаткиной есть, как минимум, два текста, в которых красным по белому проходит тема войны. Первое стихотворение с посвящением «О.Г.» начинается упоминанием воздушной тревоги, оберегом в нём звучит строка «Эх, Павлик лишь бы не было войны». Предчувствием беды звучит весь текст, но особенно части второй и третьей строф: «Придёшь домой — воронка вместо дома, и только ветер треплет, точно пёс, какие-то листки из старого альбома. Присядешь собирать — и снова этот свист…»

Второй военный текст начинается со строк «Жались к огню и к другу друг, а может, к врагу враг», а оканчивается «И всех спокойней спал тот, который завтра погиб».

Донецк навсегда

Сложный и странный вопрос, но я его должна была задать Маше, осталась бы Наталья Хаткина в Донецке в 2014 году или уехала бы. Маша посмотрела на меня с некоторым изумлением и сказала: «Она бы осталась! Я в этом уверена. Я даже не просто так думаю, я в этом уверена. Впрочем, она и осталась. Она сейчас в Донецке, и будет в Донецке теперь уже навсегда!»

Скорее всего, её позиция была бы идеалистической. Война, обрушивавшаяся на город, воспринималась бы ею как личный враг. Не каких-то конкретных людей или государство она бы записала в свои заклятые враги, а саму войну.

Дорасти до мамы

Дизайн войны: от артобстрела до арт-менеджмента всего один дефисКонечно, каждый день дочь Маша заново открывает Наталью Хаткину, не мать, а поэта. Я спросила: «Маша, а ты доросла до стихов мамы? Возраст стихотворения равен возрасту автора в момент написания. Мы привыкли так думать. Сейчас ты доросла?» Понятно, что игровой «околом», с которого началась Наталья Хаткина, был давно понят и принят дочерью, но меня интересовало понимание других стихотворений, надрывных, про крест, который надо нести, например. Маша вздохнула горько и ответила: «Да, сейчас я доросла до всех её текстов, но сегодня мне отчаянно хочется расти обратно! Расту назад, в девочку…»

Сложно быть дочерью гения, но одновременно и очень интересно. Маша вспоминает: «Моя мама — это идеальная мама для меня. Всё в ней было особенным, я с детства осознавала, что она не похожа на других мам. Когда же мне нужна была ласка обыкновенная, а не гениальная, у меня была бабушка! Это моя вторая мама, просто другая, нормальная мама. Она меня учила блины жарить и т.д. Бабушка научила меня быть нормальной, казаться нормальной, я же тоже поэт. Нам, поэтам, очень нужно это умение».

Про Любовь или прекратите в меня влюбляться

В Наталью Хаткину было очень просто влюбиться. Она умела очаровывать, сама того не замечая. Очарование её было и текстовым, и женским, и человеческим. Много в ней было непознанного, заранее привлекательного, неразгаданного никем. Маша наблюдала, как люди, сталкиваясь с мамой, хотели её постичь, понять материал, из которого она состояла, стать ближе, почувствовать родство. Порою Наталья страдала от слишком пристального внимания. Есть такое редкое качество — делать людей лучше, делать так, что рядом с тобой люди чувствуют себя «клёвыми». Рядом с Хаткиной люди становились выше, красивей, добрей, честней, талантливей. Она умела разглядывать, умела подмечать, умела подсвечивать.

В Наталью влюблялись, мечтали на ней жениться, искренне верили в то, что именно она им нужна, получали отказ, злились, но продолжали очаровываться. «Мама была идеальной женщиной, она могла повернуться любой своей стороной, влюбить в себя кого угодно, от интеллигента до человека рабочей профессии. Влюбить играючи, не со зла и не от скуки, а просто потому, что иначе не могла. Во всё всегда вникала, выслушивала, жалела, становилась для собеседника всем. А потом находилась в недоумении, как же так вышло, что вчерашний собеседник заговорил о чём-то большем, чем простая беседа. Иногда эта любовь становилась настоящим проклятьем», — вспоминает Маша.

Предчувствие смерти

За несколько месяцев до смерти мамы Маше начали сниться плохие сны. Маша понимала, что с мамой что-то происходит, уговаривала её пройти обследование, но Хаткина была непреклонна, обманывала всех, показушно радовалась новой для неё худобе, говорила, что наконец-то смогла сбросить вес, хотя никакого веса, который надо сбрасывать, у Натальи никогда не было.

Все последние стихотворения, которые писала Хаткина, были пропитаны тайным знанием собственного скорого ухода. «Она писала стихи, в которых намекала, что ей уже пора! А у меня были кошмары, мне снилось, как плачут какие-то дети, которых я не могу успокоить, я просыпалась, мне казалось, что дети снова плачут, только в реальности», — вспоминает Маша.

За несколько дней до смерти мамы Маша начала чувствовать в доме запах, который бывает в церкви: то ли свечи, то ли ладан. Она спрашивала у мужа и сына, чувствуют ли они. А они не чувствовали. 14 августа 2009 года Наталья Хаткина позвонила дочери днём и сказала: «Машунчик, я иду спать. Скажи мне что-нибудь хорошее». Хаткина вставала очень рано и часто ложилась поспать днём, это было абсолютно нормально, а вот просьбу сказать ей что-то хорошее давно дочери не озвучивала, лет десять, наверное. Это была такая старинная формула слов из подростковья, на просьбу сказать что-то хорошее, следовало ответить пожеланием доброго сна. Маша сказала маме: «Мамочка, пойди, поспи». Это был их последний разговор.

Белый лист

Год без Евтушенко. "Искренность - это тот риск, который стоит риска"Когда Наталья Хаткина умерла, после неё осталось: красная кофточка, в которую она куталась, старенький компьютер и собачка Соня. «Самое страшное то, что я не знаю, что мама писала последние полгода перед своей смертью. Я знаю стихи, которые она давала мне прочесть. И только», — вспоминает Маша. Когда прошёл первый шок, дочь хотела включить компьютер Натальи Хаткиной для того, чтобы извлечь все новые стихотворения и прочие тексты для последующей публикации. Компьютер включился, Маша увидела, что он абсолютно чист, ничего не было.

Первая мысль у Маши была, что мама могла удалить всё, почистить за собой. Полезли в корзину, о наличии которой Хаткина вряд ли могла подозревать, увидели, что и в корзине ничего нет. А потом компьютер неожиданно отключился и никак не желал включаться. Тогда Маша решила отнести его в ремонт, чтобы профессионалы извлекли информацию, если она там имеется. Долго возились в мастерской с железным другом умершей поэтессы, спасли великое множество папок со смешными названиями, Хаткина любила давать смешные названия файлам и папкам, а в папках пусто, ничего, полный нуль, белый-белый лист.

Донецкое море

Сегодня, 2 сентября 2018 года, приме донецкой поэзии могло бы исполниться 62 года.

Наталья Викторовна Хаткина, она же Старушка Х., она же Cambala похоронена на кладбище «Донецкое море», которое расположено в Ленинском районе города Донецка. На её памятнике выбиты слова из её же стихотворения: «Нет у света ничего, кроме тьмы, нет у Бога никого, кроме нас».

 

* * *

Надо посуду вымыть, а тянет разбить.
Это отчаянье, Господи, а не лень.
Как это трудно, Господи, — век любить.
Каждое утро, Господи, каждый день.

Был сквозь окно замёрзшее виден рай,
тусклым мочёным яблоком манила зима.
Как я тогда просила: «Господи, дай!»
— На, — отвечал, — только будешь нести сама.

ukraina.ru

СТИХИ НАТАЛЬИ ХАТКИНОЙ

ЛЕТНЯЯ ИСТОРИЯ

У нас во дворе жили Бяка и Бука.
Где Бука — там скука, где Бяка — там драка.
Был Бука противней вареного лука,
А Бяка был злей, чем цепная собака.

Но в жарком июне, а может, в июле
Приехала к бабушке девочка Ляля.
Тут Бука и Бяка с трудом, но смекнули,
Что лучше девчонки они не встречали.

И целое длинное жаркое лето
О Ляле они проявляли заботу.
И Бука в окошко бросал ей букеты,
А Бяка рассказывал ей анекдоты.

Букет из пырея, букет из осота,
Из чертополоха, крапивы, дурмана, —
И это цветочки!
А уж анекдоты!
Я их пересказывать лучше не стану.

И Ляля, терпя невозможную муку,
Их вовсе прогнать не решалась, однако,
Но стала противней вареного лука,
Но сделалась злей, чем цепная собака.

Тиранила, мучила их, унижала, —
Непросто любви нам дается наука.
И все же, когда она прочь уезжала,
Ужасно расстроились Бяка и Бука.

«Прощайте, придурки!» — сказал им Ляля.
Вслед долго махали ей Бука и Бяка,
А после, обнявшись, они зарыдали
И тут же от горя затеяли драку.

ЗАНУДА

Чтобы жизнь медом мне не казалась,
Он меня мучил — жучил за всякую малость.
Это я справедливым считала сначала:
Значит, любит, подтягивает до идеала.

Я крутилась-вертелась, пела и танцевала,
Рисовала на стеклах, шила и вышивала.
Сочинила шторы с Луной и Солнцем
И строгала суши — куда японцам!

Собиралась даже заняться йогой
(Сразу после стирки) — опять придирки:
— Как-то тебя слишком много!
Вот, опять ты лезешь во все дырки!

Видно, он считал меня серой массой.
Ну, и перестали бренчать подковки.
Я сварила суп из воды и мяса,
Вообще без специй, даже без морковки.

К черту сверхзадачи! Могу иначе:
Не хотите много — пусть будет мало.
— Где ты шлялся, — говорю, — говно собачье?
Пожрал? И быстро под одеяло!

Тут он стал со мной близок — как партиец с народом,
Такой доступный, такой простой.
И тогда мне жизнь показалась медом,
Отозвавшись легкою тошнотой.

ПРОПИСИ

Воспитательница Наталия
Так продвинута — некуда далее.
Непредставимая ранее
Тема родительского собрания:
«Как называть гениталии?»

Мамы Лидочки, Ленечки и Лариски
Лепетали что-то про писюны и пиписки,
Дескать, "писенька -
Пока лысенька".

Но их поставили в угол
В качестве антипедагогических пугал.

Утверждал папа Петрика, пенясь:
— У мальчиков — пенис! Да, пенис!
А мама Петрика сомневалась:
— Может быть, все-таки фаллос?

За всех девочек расписалась бабушка Нина:
— Однозначно, вагина!

Папа Вовочки от имени всей семьи
Предложил варианты свои.
Но его отослали писать на заборе,
Что и было исполнено вскоре.

Пацаны в это время — вы знаете игры эти —
Мирно пиписьками мерялись в туалете.

НАДО ПОСУДУ ВЫМЫТЬ

Надо посуду вымыть, а тянет разбить.
Это отчаянье, Господи, а не лень.
Как это трудно, Господи, — век любить.
Каждое утро, Господи, каждый день.

Мне сквозь окно замерзшее мнился рай,
тусклым моченым яблоком манила зима.
Как я тогда просила:
— Господи, дай!
— На, — отвечал, — только будешь нести сама.

ТРАМВАЙНОЕ

Заглохли юные забавы,
как будто пьеска в темпе "престо",
и  я уже имею право
не уступать старушкам место.

Трамвай - набитый, тряский, душный.
Кому же здесь лелеять старость?
И гроздьями висят старушки.
И я на поручнях болтаюсь.

Гляжу в окно, жую обиды.
Трамвай везет меня сквозь годы.
А на местах для инвалидов
сидят моральные уроды.

matyuhin2.narod.ru

Железный нахтигаль Натальи Хаткиной, или Жила-была cambala

А вообще-то знакомы (очно) мы были еще с Москвы, куда она не раз приезжала в нашу литинститутскую общагу – к доброму другу Алексею Казакову, моему сокурснику. Она в ту пору училась на филфаке Донецкого университета – и писала удивительно зрелые для своего 18-летнего возраста стихи:

«На брата я руки не подниму —

он сам погибнет, он оставил дом,

где стены и козленок над огнем.

Он дом оставил, он шагнул во тьму.

А я не сторож брату моему…»

cms-image-000014575.jpg

А вот как она обозначила себя в профиле своего Живого Журнала – уже по прошествии лет, войдя в эру виртуального общения:

«камбала была мальком. у камбалы-малька были глазики, как у всех — на каждый профиль по глазику.

потом камбала стала старая.

жизнь ее расплющила.

камбала лежит на боку. на другом боку у нее два глазика. камбала смотрит в небо.

только на самом деле там не небо, а вода, титаники и мусор, который бросают люди.

камбала обучилась мимикрии. если с титаника упадет шахматная доска, камбала использует ее как подстилку. и станет в клеточку.

все завидуют камбале, потому что она лежит на дне».

Обратите внимание на дважды упомянутый «титаник» (она почему-то избегала заглавных букв) – символ катастрофы, крушения, беды. Было в ней это ощущение незащищенности жизни, хрупкости бытия. А в том же профиле ЖЖ интересы свои она выстроила в такой рядок: «…жизнь животных, жизнь людей, жизнь на дне, жизнь растений…». Жизнь! Жизнь во всех ее проявлениях, текучести, разнообразии, многоцветии. И живой Журнал ее был жив не отфильтрованными воспарениями в эмпиреи, не словесным пафосом (терпеть его не могла!), а зримыми и даже обоняемыми приметами повседневности, поданными с великолепной иронией. При этом, я думаю, весь этот трепетно оберегаемый ею быт был своего рода калиткой или чердачным оконцем в Бытие, как у Рэя Бредбери. И слышала Наталья Хаткина «шум времени» (это из ее любимого Фолкнера), как будто даже предчувствовала грядущие события. Вчитайтесь в ее стихи – и более вам ничего не надо объяснять.

 

Наталья ХАТКИНА (1956 – 2009), Донецк

 

* * *

 

Нет у света ничего, кроме тьмы.

Он в ней лилией пророс – и погас.

Кто там плачет в темноте? – Это мы.

Нет у Бога никого, кроме нас.

 

Неподатливый такой матерьял –

отрастить не получается крыл.

Вот один хотел взлететь – и пропал.

Впрочем, кто-то говорит: воспарил.

 

То не лилия растет средь зимы –

просто хочется любви – прям сейчас.

Нет у света ничего, кроме тьмы.

Нет у Бога никого, кроме нас.

 

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ТРЕВОГИ

 

На ночь дочь перекрещу —

точно лодку отпущу

в сладкий сон,

в Млечный Путь,

в звездную дорогу.

Мне за нею ходу нет.

Стану жечь на кухне свет.

Осеню дитя крестом —

как доверю Богу.

 

На ночь дочь перекрещу —

свое сердце приобщу

к тем, кто нынче ночью в сон

отпустил родное

и зажег на кухне свет.

Глянул в небо — Бога нет.

Самолеты там гудят —

как перед войною.

 

На ночь дочь перекрещу,

но руки не опущу:

мне самой свое дитя

заслонять плечами.

Ходят беды в небесах,

воет голод,

ноет страх…

Бабы, бабы, бабоньки —

сестры во печали.

 

СИРОТСКАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

 

Я такую тебе правду скажу:

спи, детеныш, я тебя не рожу.

Буду век ходить с большим животом

и ничуть не пожалею о том.

 

Этот мир – ни выжить в нем, ни залечь.

Я замкну тебя навек в свою плоть.

Только так смогу тебя уберечь,

только так смогу свой страх побороть.

 

Кто родится – мне не хочется знать.

Ничего я не смогу изменить.

Если парень – будет жечь-убивать,

если девка – будет ждать-хоронить.

 

Если девка – так захочет рожать,

за роженое-родное дрожать

так, как я над нерожденным дрожу.

Спи, детеныш, я тебя не рожу.

 

* * *

                   О. Г.

 

Воздушная тревога. И в какой

подвал сойти со шкаликом чадящим,

немеркнущей лампадой спиртовой?

Присядь, скрипя, в углу на старый ящик

и слушай вой. В ушах? Над головой?

 

В тревоге воздух. Медный купорос –

голубизны отравная истома.

Придешь домой – воронка вместо дома,

и только ветер треплет, точно пес,

какие-то листки из старого альбома.

 

Присядешь собирать – и снова этот свист.

Спуститься вниз опять? Как парковый горнист,

остаться на посту? Пускай уже без горна.

Будь этот гипс живым, то – честен и говнист –

он предал бы родителей позорно.

 

Эх, Павлик, лишь бы не было войны.

Что ж небеса гудят? Гадальных карт не трогай.

Сгрузи себя в подвал картошкой до весны.

Бог весть, чем прорастешь. Мы все заражены

воздушно-капельной рассеянной тревогой.

 

ЧАЕПИТИЕ

 

Впятером, вшестером, всемером

мы на кухне за тесным столом

пили чай. Мы друг друга любили.

А часы, что за нами следили,

били полночь — и тут же рассвет.

 

Но казалось, что Времени — нет.

 

Вдруг, заплакав, воскликнула я:

— Эти чашки не смеют разбиться!

Эти милые пальцы и лица

раствориться не могут во мраке.

Слышишь? Мы никогда не умрем!

Впятером, вшестером, всемером,

наши дети и наши друзья,

наши кошки и наши собаки.

 

* * *

 

Взрослые многое держат в секрете.

Например, откуда берутся дети.

И о месте, откуда они берутся,

дети сами как-нибудь дознаются.

 

Нужно лучше прятать секреты эти.

Меньше бед пришлось бы тогда терпеть.

Вот я знаю, откуда берутся дети,

но не знаю, куда их деть.

 

***

Приемщица стеклопосуды

решила выучить иврит,

чтобы потом рвануть отсюда.

Пускай огнем оно горит!

Пускай горит оно толпою,

трясущееся с перепою,

в дыму дешевых сигарет —

и вечный бой, и тары нет!

И так она взялась за дело,

что вскоре был покинут дом.

А за спиной ее горело,

горело голубым огнем.

 

***

 

О время, проходи!

Колесики крути,

и шестерни стирай, и в горстку праха

чугунный круг сегодняшнего страха,

о время, преврати!

 

Но только нас не тронь,

дай погулять и юным, и на воле,

дай хоть немного подышать без боли.

Пусть пляшет твой огонь

и рвется связь

меж тем, что было

и что может статься.

 

И наконец сумеем мы смеяться

самим себе в лицо —

оборотясь.

 

***

 

Жались к огню и к другу друг,

А может, к врагу враг.

Жестяная кружка за кругом круг

Описывала в руках.

Пили за жуткое счастье, что

Вне городов и догм.

И самым бездомным казался тот,

У которого был дом.

 

Вплетались в речи то мат, то стих,

То просто трещал костер.

И только женщин не трогал их

Отрывистый разговор.

Проклятье! – уж если сорвется кто –

Не знал бы, не ведал бы…

И самым жестоким казался тот,

Который кого-то любил.

 

Кто знает, что к утру будет вокруг –

Болото, степь ли, тайга?

Легли головой на друга друг,

А может, враг на врага.

Уснули. Сквозь зубы – то вскрик, то стон,

То детский какой-то всхлип.

И всех спокойней спал тот,

Который завтра погиб.

 

БЕЛАЯ РОМАШКА

 

В дни поздней осени, промозглой и нервозной,

вороний карк злым кашлем мучит парк,

и чувствуешь себя слегка туберкулезным,

и лучший друг – то Чехов, то Ремарк.

 

И в графике ветвей – рентген дырявых легких,

и псы на поводках кавернами хрипят,

на вдохе-выдохе – сипение и клекот,

и продано авто, и умирает Пат!

 

Сестра писателей – чахоточная осень.

Не обещай мне, бедная сестра,

сна на террасе в – как его? – Давосе.

Нет, не про нас Волшебная гора.

 

Мы – воины. И умираний длинных –

нет, не про нас! – и роскошь, и печаль.

В троллейбусе или на поле минном

нам коротко споет железный нахтигаль.

 

Склонясь над койкой ржавою подвальной,

нам Флоренс Найтингейл подаст воды глоток.

О, этот кроткий ангел госпитальный! –

она и соловей, она же и цветок.

 

ПАМЯТИ НАТАЛЬИ ХАТКИНОЙ

(автор — sichan)

 

Привет, я – юзер cambala.

Друзья, я ночью умерла,

Но ради нашей светлой дружбы —

Не плачьте.

Знать, такая служба.

Вы не поверите – но Бог

Невероятно одинок,

А жизнь кажется длинней,

Когда молчишь вдвоем о ней.

 

Пусть будет ваша жизнь легка –

Я вам привижусь в облаках.

И вы вздохнете:

«Камбала

Опять по небу проплыла…»

 

Ну да, я с вами. На века.

 

Целую всех.

Старушка Х

 

о переселении душ

 

страшно расстаться

с этим очень белым –

и сегодня очень холодным – светом.

страшно представить, страшно подумать об этом.

 

липа, зеленая липа, теплая липа моя,

кто на тебя будет летом молиться – если не я?

не я…

 

и не мне возле темного прудика вильнёт узким телом уж.

я начинаю верить в переселение душ.

 

стану, допустим, собакой.

буду вилять хвостом.

привет!

ты ведь был мне братом?

и плевать, что ты стал котом.

 

Стихи и фрагменты из писем Натальи Хаткиной Алексею Казакову в Москву (1974 – 1977)

 

Фото: Наталья Хаткина, 1974 год. Снимок сделан Алексеем Казаковым во дворе Литературного институтаЮ Москва

 

12.11.1974

 

Туман, что пар над теплым варевом.

И в нем плывут троллейбус, мост,

И рядом – в городском аквариуме

Плывешь ты, мой вуалехвост.

Не странно, что неузнаваемый.

 

Ведь сочинен бы (ради праздника)

Столь редкой рыбкой. Что беда.

 

Но Вы простите головастика.

Дитя зеленого пруда.

 

Вот что случайно сочинилось у меня из твоей фразы об аквариуме…

Как всегда смешала колобок из «ты» и «Вы». Очень, почему-то, люблю – «Вы». Не меч, но ниточка между говорящими. Клочок тумана – а без тумана неинтересно.

Сначала простота. Потом опрощение, фамильярность, пренебрежение – друг. Свой, все можно себе позволить…

Осень надоела. Новый Год хочу. Чтобы около нашего корпуса продавали елки в клетке – не удержишься и сорвешь веточку, отломишь, когда никто не видит. И не удержишься – купишь елочную игрушку, одну, другую, и дома можно будет устроить «раздачу слонов». А потом заявить – иду на всю ночь – такой праздник; и даст бог – будет снег!

Заболталась, как и пани Моника.

Знаешь ли ты Богдана-Игора Антоныча? Украинского поэта-западника? Вчиталась – и влюбилась…

Слушай названия: «Баллада про перстень ночи», «З зелених думок одного лиса», «Сестра Антоныча – лисиця», «Литургия кохання», «Антоныч був хрущем и жив колись на вишнях»…

Великолепно-сумасшедшая просьба продать месяц… Капитан тень свою проиграл в карты… И самое главное (для меня) – зеленая кровь в жилах, пьяная лесная весенняя жизнь, сам он – звереныш, смурной и кучерявый. И дикая ночь за углом…

Перевожу. Переводы звучат удручающе.

Вроде всё?

До свидания.

Н.

 

20.12.1974

…Если говорить о трагическом мировосприятии, то никогда я не смотрела на жизнь так мрачно, как сейчас: на улице ужасный гололед и я хожу, как монашка – мелкими шажками и подымая глаза только для того, чтобы взглянуть, за кого уцепиться. Хотя падать скорее весело, чем страшно.

Что касается трагического в литературе, то мне кажется, что жизнь поэта (настоящего) – трагедия уже в силу того, что он в несколько раз острее воспринимает как всякую радость, так всякую несправедливость, а поэтому быстрее расходуется, даже если не наткнется на пулю или петлю.

Мой поэтический идеал – Марина Цветаева, хотя мои стихи (мне так кажется) более тяготеют к поэзии спокойной и созерцательной. Я, пожалуй, уже поняла, что Вам именно такие и нравятся – поменьше крика и вызова (даже в лучшем смысле), побольше искренности и детской (опять детской!) непосредственности. Посему к Новому году пишу стихи, где самое деятельное и «громкое» – мой взгляд, перебегающий с предмета на предмет:

Просеян снег сквозь сито облаков и т.д.

 

25.1.1975

Милорд, и тысячу раз милорд! Как видите, красоты прециозного стиля не ускользнули и от меня – хотя через день я все позабуду, ведь экзамен сдан, сдан на «отлично», и теперь Вы не сможете утверждать, что знаете «зарубежку» лучше меня, даже если это действительно так.

Удивительно, почему Вам так запомнился «Сид», ведь этот стишок по своему уровню гораздо ниже того, что я пишу сейчас. Во всяком случает, так утверждают совершенно неожиданно появившиеся поклонники моей поэзии, которых я обнаружила (или они меня) на очередном заседании нашего смехотворного литобъединения (кстати, теперь оно называется имени Сосюры). Удивительно интересные люди и – не улыбайтесь так ехидно! – вовсе не потому, что они меня хвалят. Впрочем, когда я узнаю их поближе, мое мнение может 100 раз измениться. Пока же я в восторге от своих новых знакомых, хотя моя семья и считает, что я связалась с подозрительной компанией.

Не знаю, что бы сказали Вы, но – свобода прежде всего, это ведь и Ваше кредо, n’est ce pas?

 

Сырые улицы зимы

Сошлись, как брови к переносью.

И губы, что всегда немы,

Крадут из насморочной тьмы

Одно лишь слово «обними»,

Но никогда не произносят.

 

Глаза наплаканы. Туман.

Тоска. Промозглая бездомность.

Еще пустей, чем твой карман.

Идешь, привычно обездолясь,

Просить десяток слов взаймы

У мрака – для рифмовки мрака

С сырыми окнами зимы.

 

«Мне зимно» – говорят поляки.

 

14.8.1975

…Читаю Мандельштама. Читаю и тут же затверживаю наизусть, потому что уже не могу представить, что на улице, в тесном троллейбусе, дома – во время очередной нотации – я не сумею сразу отодвинуться, отгородиться, пропасть, шепча в себя: «Всё поют блаженных жен родные очи…» — и еще, и дальше, и больше ничего не надо. А это помнишь – «но в этой темной, деревянной и юроди́вой слободе с такой монашкою туманной остаться – значит быть беде». Это – адресованное Цветаевой. В июне 1916 он гостил у нее во Владимирской Юродивой слободе. А раньше (с февраля до лета) она писала «дни, когда я дарила Мандельштаму Москву». (Из рук моих – нерукотворный град). Зачем я пишу тебе это – ты ведь и так все это знаешь. И тебе смешны мои наивные открытия? Может быть, чтобы ты понял мою тихую зависть, неизменно возникающую при чтении, например: «…когда они компанией провожали Ахматову на вокзал…».

Впрочем, о зависти я тебе уже не раз писала…

 

10.12.1975

…Недавно прочла «Сад», пролог которого ты мне показывал в отдельной книжке рассказов Битова, помнишь?

Ты, конечно, скажешь, что не помнишь, но меня это не обидит.

В тот вторник (помнишь, в Винни-Пухе – «давным-давно… кажется, в прошлую пятницу В.П. жил в лесу под именем Сандерс») меня показывали по ТV в компании негров и я читала детские свои стишки про вишневый сад, вишневый сок, вишневый смех и вишневую наливку. А потом два часа мне звонили всякие родственники и знакомые и рассказывали мне, какая я красавица.

Вот Вам.

Отбиваю Вашу возможную остроту – Да, да, да, показывали по Донецкому , по II-й программе, и в дикторы навечно не пригласили.

Ваша столица может продолжать задирать нос.

Кстати, почему Вы думаете, что «Москвич с Москвой» — это Вы?

Иногда я жалею, что я не волк. Все-таки вой – это счастье.

 

Изучая последний сборник Е.Евт. «Отцовский слух», я сделала нижеследующий вывод:

 

О, кто сейчас стихи несуетно растит,

Кто неоправданных страшится сочетаний,

Кто помнит меру, пестуя свой стих,

Кто над одной строкой и в месяц не устанет

Корпеть, чтоб истина и впрямь была светла?

Кто, удостоясь жданного полета,

Что вдохновеньем называл когда-то кто-то

Не раз его проверит у стола.

И пот ничуть не оскорбит чела?

 

Лишь женщины еще не брезгуют работой.

 

У «мальчиков» в стихах порхают налегке

Обрывки покаяний неопрятных,

Упреки, эпатаж, наскучивший изрядно.

 

А слово в их руках – младенец на штыке.

 

28.12.1975

…на очередном заседании нашего захудалого лит.объединения – оно может вызвать только снисходительную улыбку у такого мэтра как Вы – обсуждалась моя подборка. Меня ели.

Сами понимаете – отрыв от жизни, мотивы тоски, одиночества, обреченности, сложность и туманность выражений и т.п. Извечные вопросы – почему я не пишу о Донбассе, на кого стремлюсь походить. И что это за возвеличивание бояр, и кто эта «сволочь недорезанная».

Не могла же я броситься им объяснять, что я, в сущности, кристальной души человек.

Сидела и тихонько бормотала всякие гадости – и представьте себе. Мне удалось даже не всхлипнуть.

Честно говоря, меня это очень огорчило. И я первые ночи не могла не вздрагивать, не просыпаться. Да и до сих пор мне всё кажется, что я довольно мерзкая личность.

Читала – Женька оставил открытой – книжку «Марсианские хроники» Рэя Бредбери и споткнулась на фразе: «Искусство загнали на чердак в комнату сумасшедшего сына». Я долго боролась с плагиатором, во мне сидящем. И в конце концов – как слабая женщина – сдалась. Вот что из этого вышло:

 

В тесовом доме – как в голландском сыре –

Живет семья – почтенна и трезва.

А в комнате юродивого сына

Клубами ходят серные слова.

 

И каплет музыка, и, очумев, бормочет

Больной чердак – и кажется, что зверь

Живет вверху. И страшно слышать ночью,

Как нажимают изнутри на дверь.

 

Раз на последнего из вымершего вида

Зашла взглянуть студенточка одна.

Вглубь сердца с губ просилась тишина,

Ни звуком нетерпения не выдав.

 

Ну и цитата из стихотворения «Дурной глаз»:

 

Высокому окну – единственно! – родная,

Жизнь простою как будто у окна.

В то щурясь, от чего отделена.

Принадлежа тому, чего не знаю.

 

Ну вот вроде и всё?

Ах да – с Новым годом! Успехов Вам, Казаков, – творческих, личных, общежитейских (успехи последнего типа – скорее, отсутствие неприятностей) ну и – просто хорошего снега.

Пишите.

Хаткина.

 

24.12.1977

…Дела мои не слишком хороши. Недавно мы с группкой товарищей устроили очень маленький – на наш взгляд – скандальчик на местном лит. объединении. Меня опять обозвали безнравственной (стихи о сокольничем).

После же ухода нашего, говорят, руководителей откачивали – одну от слез, другого от сердца.

Теперь писатели – тоже мне писатели! – со мною не здороваются и печатать не будут НИКОГДА!!! Будто меня здесь раньше печатали!

Будем, дорогой друг, говорить на праздник о вещах приятных, будем, как встретимся, говорить о хорошем (это уже что-то от Чехова – диплом, что поделаешь!)…

Я думаю быть в Москве – не сглазить бы! – где-то в феврале…

 

Безвестные птицы в предместье гостят,

Кричат, опускаясь на воду.

Я помню, что осень, что месяц – октябрь…

Но только – которого года?

 

Все гуще бегущего облака тень

над озером, городом, полем.

Я помню, что я родилась в этот день,

но только не помню – давно ли.

 

Все вспомнится с первой метелью, родной –

не бойся, не сдайся, надейся

…Но буквы, что осень выводит со мной,

крупны и неровны, и все вразнобой –

как старческий почерк, как детский.

 

Стихи Натальи Хаткиной юного периода

 

***

 

Пернатый подросток –

Впервые встаю на крыло –

Картинно, как в раме.

 

И тоже впервые

Ты поднял ружье тяжело.

И тоже – играя.

 

Мы оба играли.

Позируя, будто и впрямь

Фотограф был рядом.

 

И вот ты охотник.

Ни пуха тебе, ни пера!

И вот я – подранок.

 

***

 

В ноябре оставлен на меня

Был наш дом – что значит – без присмотра.

Дули ветры – то с холмов, то с моря.

Звери позабыли страх огня.

 

Дом открыли дикие коты.

С той поры в подполье ор и драки.

По утрам бродячие собаки

Ждали в позах гордой нищеты

Возле кухни, позади террасы.

 

Совы завладели чердаком.

Жили мы свободой и дождем,

Впроголодь – и братством, и пиратством.

 

А вчера – видать, с меня, пропащей,

Как вернется, спросит муж всерьез –

Приблудился к паре наших коз

Мальчик-фавн, от холода дрожащий.

 

***

Любимые мои! Гордитесь мной –

Быть может, позже, биографий ваших

Касаться будут трепетной рукой

Лишь потому, что Хаткина Наташа

Жить не могла без Ваших лживых глаз

И пела Ваше каждое касанье,

И жаждала, чтоб ей хотя бы раз

«О милая!» пусть в прозе написали.

 

Старший

 

На брата я руки не подниму —

он сам погибнет, он оставил дом,

где стены и козленок над огнем.

Он дом оставил, он шагнул во тьму.

А я не сторож брату моему.

 

Хотя бы хлеба он с собою взял,

хотя бы плащ. Как страшно одному.

И ветер, и песок — нельзя глядеть глазам.

Но я не сторож брату моему.

«Ты мне не сторож», — он мне сам сказал.

 

www.bk-brest.by

Наталья Хаткина - не только Детские стихи — LiveJournal

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • 🏠#ISTAYHOME
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join
  • English (en)
    • English (en)
    • Русский (ru)
    • Українська (uk)
    • Français (fr)
    • Português (pt)
    • español (es)
    • Deutsch (de)
    • Italiano (it)
    • Беларуская (be)

detskie-stihi.livejournal.com

Десять лет без великой донецкой русской поэтессы Натальи Хаткиной 

Она сама себя открыла и сама себя закрыла. Сегодня, 14 августа 2019 года, ровно десять лет, как Наталья Хаткина покинула этот мир, ушла тихо, во сне, последними её словами, обращёнными к дочери, было: «Машунчик, я иду спать. Скажи мне что-нибудь хорошее».

«Десять лет без мамы, — повторяет вслед за мною фразу Маша, — даже не без, а скорее с. Больше даже наверно с, чем без. Ведь остались стихи…» И правда, остались стихи, великое множество стихотворений, разрывающих сердце, пророческих текстов: о любви и войне, о нашей войне, которая и началась-то только через пять лет после смерти Натальи, но Хаткина высмотрела её приближающуюся скорбную смертельную фигуру на донбасских дорогах и написала, только мы не поняли сразу. Поняли только сейчас.

«Будешь нести сама!»

Надо посуду вымыть, а тянет разбить. Это отчаянье, Господи, а не лень. Как это трудно, Господи, — век любить. Каждое утро, Господи, каждый день.

Был сквозь окно замёрзшее виден рай, тусклым мочёным яблоком манила зима. Как я тогда просила: «Господи, дай!» — На, — отвечал, — только будешь нести сама.

Пожалуй, это один из самых известных и любимых читателем текстов Натальи. Его не надо заучивать, он сам очень быстро становится памятью читателя. То ли потому что короткий, то ли потому что бьющий.

«Она была очень открытым человеком, я такой её запомнил. Доброжелательная, приятная в общении, компанейская. Производила ли она впечатление великого поэта? Нет, самый обычный человек, но её невероятно уважали, к ней прислушивались», — вспоминает заместитель председателя Союза писателей ДНР Владислав Русанов.

— В тексте она просит Господа ей что-то дать, о чём она могла просить? О стихах?— спрашиваю я.

— Не думаю, стихи у неё и так получилась! Счастья, может быть, просила. Счастье ведь это тоже груз, иногда более тяжёлый, чем несчастье, я так думаю. Счастье тяжело удерживать.

«Это молитва о ребёнке, — отвечает на тот же вопрос друг Натальи Хаткиной, филолог, профессор Александр Кораблёв, — он уже зачат, судя по состоянию героини (тянет разбить посуду, солнце кажется мочёным яблоком). Господь даст ей то, что она просит, но нести все жизненные тяготы ей придется в одиночку. Так сложилась личная жизнь и самой Натальи. Вернее, не сложилась. Хотя муж её был человеком незаурядным и близким ей интеллектуально: тоже филолог, однокурсник, глубоко и тонко чувствовавший поэзию. Но жизнь оказалась глубже и тоньше. Знаю о нём не понаслышке, поскольку жил с ним в общежитии в одной комнате».

«Кажется, это была какая-то очень личная просьба, — отвечает на этот же священник Димитрий Трибушный, — если нам не удаётся открыть то, о чём просила Господа Наталья Викторовна, то и не нужно. От общения с Хаткиной у меня было ощущение вечной молодости, свободы, естественности и демократичности. Она была очень доступной, живой, ершистой. Она не была памятником! Если сравнивать Хаткину с Ахматовой и Цветаевой, то она была больше Цветаевой, чем Ахматовой. Без ощущения, что она является литературным памятником. Ранимая, обречённая и при этом очень красивая, конечно. В ней не было пафоса, а это свидетельство вкуса. В ней не было тяжести и окаменелости. Не было ощущения, что она думает о своей литературной позиции. Она могла быть язвительной, но это было очень естественно и по-настоящему. Хаткина и её тексты всегда были ассоциированы с тишиной, кто разбирался, тот понимал. Самостояние и глубина. Стихи её неброские, они требуют работы души…»

Сиротская колыбельная

Я такую тебе правду скажу: спи, детёныш, я тебя не рожу. Буду век ходить с большим животом и ничуть не пожалею о том.

Этот мир — ни выжить в нём, ни залечь. Я замкну тебя навек в свою плоть. Только так смогу тебя уберечь, только так смогу свой страх побороть.

Кто родится — мне не хочется знать. Ничего я не смогу изменить. Если парень — будет жечь-убивать, если девка — будет ждать-хоронить.

Если девка — так захочет рожать, за роженое-родное дрожать так, как я над нерождённым дрожу Спи, детёныш, я тебя не рожу.

Наталья Хаткина родила своего первенца и единственного ребёнка дочь Машу в 1981 году, в этом же году вышла первая книга стихотворений поэта «Прикосновение». Я спросила Машу Хаткину, о чём могла просить Господа её мама. «О любви, конечно, о любви, — выпалила Маша в ответ, — это самое тяжёлое. Любовь всегда очень тяжело нести. В маме было очень много любви, к людям, к животным и т.д. Мама была про „давать“, а не про „брать“. Она много любви отдавала, а вот брала очень мало. Самая большая любовь настигла маму к Давидику (внук), они друг без друга жить не могли». Хаткина умерла всего через шесть лет после рождения внука.

Домик со снегопадом

Ты, кого нет со мною рядом, и не будет, как раньше — на «раз-два-три!», подари мне шарик со снегопадом и тепло октябрьское подари.

В этом шарике — домик на два окошка, огонёк мерцает, уютно так в нашем снежном прошлом ты дышал мне в ладошки, а я думала, дура: «Какой дурак!»

Все стихи, которые вошли в этот материал о великой донецкой русской женщине-поэте Наталье Хаткиной, были согласованы с её дочерью. Самые любимые тексты, самые знаковые, самые бьющие. Маша Хаткина — тоже поэт, а не только наследница поэтических сокровищ матери.

Поэт-пророк

Воздушная тревога. И в какой подвал сойти со шкаликом чадящим, немеркнущей лампадой спиртовой? Присядь, скрипя, в углу на старый ящик и слушай вой. В ушах? Над головой?

В тревоге воздух. Медный купорос — голубизны отравная истома. Придёшь домой — воронка вместо дома, и только ветер треплет, точно пёс, какие-то листки из старого альбома.

Присядешь собирать — и снова этот свист. Спуститься вниз опять? Как парковый горнист, остаться на посту? Пускай уже без горна. Будь этот гипс живым, то — честен и говнист — он предал бы родителей позорно.

Эх, Павлик, лишь бы не было войны. Что ж небеса гудят? Гадальных карт не трогай. Сгрузи себя в подвал картошкой до весны. Бог весть, чем прорастёшь. Мы все заражены воздушно-капельной рассеянной тревогой.

Мною было проведено небольшое расследование, в процессе которого удалось установить личность того, кого Хаткина скрыла за инициалами О. Г. По всему выходит, что адресатом стал друг Натальи Олег Губарь из Одессы. Странно и одновременно вполне закономерно, что этот текст написала поэтесса, которая умерла за пять лет до начала боевых действий на Донбассе, но как невероятно своевременно сегодня звучат её строки. Читателям известно как минимум ещё одно стихотворение, в котором Хаткина очень точно описывает сегодняшние донбасские реалии.

Жались к огню и к другу друг, а может, к врагу враг. Жестяная кружка за кругом круг описывала в руках. Пили за жуткое счастье, что вне городов и догм. И самым бездомным казался тот, у которого был дом.

Вплетались в речи то мат, то стих, то просто трещал костёр. И только женщин не трогал их отрывистый разговор. Проклятье! — уж если сорвётся кто — Не знал бы, не ведал бы… И самым жестоким казался тот, который кого-то любил.

Кто знает, что к утру будет вокруг — болото, степь ли, тайга? Легли головой на друга друг, а может, враг на врага. Уснули. Сквозь зубы — то вскрик, то стон, то детский какой-то всхлип. И всех спокойней спал тот, который завтра погиб.

«Мама постоянно что-то предвидела, это касается не только поэтических текстов. Помню, когда была подростком, — вспоминает Маша Хаткина, — я с мальчиком поругалась, хожу и бубню под нос: «Когда же он придёт и извинится?». А мама в ответ: «Он сегодня не придёт, завтра утром придёт». Так и случилось. Это было постоянно. Но самое важное предсказание мама сделала в 2003 году. Я не знала, что беременна, узнала и поспешила с мужем к маме, чтобы сообщить. Мы вошли на кухню и говорим: «Мама, у нас новость!» Мама прервала нас: «Знаю я вашу новость, мальчик будет!» Мы и сами не знали тогда, кто будет. Маме вроде бы рыба приснилась, но как она поняла, что родится именно мальчик, я не знаю».

Десять лет назад

Из воспоминаний поэта Светланы Куралех: «15 августа 2009 года. Смс-ка: »…вчера умерла Наташа Хаткина…» — шок — судорожные поиски её книг на полках — не нахожу… Может быть, у меня вообще их нет? Не знаю. Наверное, были автографы? Не помню…После похорон как-то сами собой книги начинают находиться. Помню время, когда сама Наталья, казалось, жила и писала шаля. Едва приехав в Донецк, она стала суперзвездой филфака. Все говорили о её публикации в 17 лет в Москве, о покровительстве Евгения Евтушенко… Цитировали стихи. Какие-то строки с тех пор и по сей день просто впечатаны в меня».

По словам Светланы Куралех в университете Хаткина созревала как будущая «энциклопедия литературной жизни», но неинтересные ей лекции прогуливала без колебаний. Не удавалось сбежать — придумывала на ходу предлоги, иногда — на грани фола, например, что «нужно срочно в аптеку — братик умирает»…

«Природа одарила Наталью Хаткину мужской логикой, — вспоминает Светлана Куралех, и — в чужих стихах или прозе она умела точно увидеть главное — говорила: «Я вижу скелет». Была блестящим собеседником в дискуссиях, интервью, умела аргументировать свою мысль, придать разговору неожиданный поворот. С ней интересно было говорить на любую тему, начиная с тонкостей современного языка и кончая творчеством Майкла Джексона».

Похоронили Хаткину на кладбище «Донецкое море», на её памятнике выбиты слова из её стихотворения, привожу текст полностью.

Нет у света ничего, кроме тьмы. Он в ней лилией пророс — и погас. Кто там плачет в темноте?— Это мы. Нет у Бога никого, кроме нас.

Неподатливый такой матерьял — отрастить не получается крыл. Вот один хотел взлететь — и пропал. Впрочем, кто-то говорит: воспарил.

То не лилия растет средь зимы — просто хочется любви — прям сейчас. Нет у света ничего, кроме тьмы. Нет у Бога никого, кроме нас.

Вот такая кода, дорогие любители поэзии, она просила о любви, она требовала любви, она вся состояла из любви, огромной бессмертной любви.

Чаепитие

Незримо она всегда с нами, не верившая в смерть, состоящая из жизни и молодости, наша Наташа.

Впятером, вшестером, всемером мы на кухне за тесным столом пили чай. Мы друг друга любили. А часы, что за нами следили, били полночь — и тут же рассвет. Но казалось, что Времени — нет.

Вдруг, заплакав, воскликнула я: — Эти чашки не смеют разбиться! Эти милые пальцы и лица раствориться не могут во мраке. Слышишь? Мы никогда не умрём! Впятером, вшестером, всемером, наши дети и наши друзья, наши кошки и наши собаки.

И снова кода, дорогие друзья поэзии, от посуды, которую тянет разбить, до чашек, что не смеют разбиться. И вот в такие моменты я готова подписываться под словами литературных критиков, что важен не читатель, а перечитыватель. А ещё важна высота (донбасский террикон вполне подойдёт), с которой можно окинуть взглядом всё, что было написано человеком, и увидеть закономерности, о которых лишь догадывался раньше. Но для того, чтобы перечитывать, нужны, прежде всего, тексты, к которым хочется возвращаться. Такие писала наша Наташа — наша донецкая русская поэтесса, которая вот уже 10 лет продолжает с нами разговаривать. А наше дело малое: помнить её и отвечать ей.

woman.rambler.ru

Всегда озябшая | Новые Известия

Стихи Наташи Хаткиной, когда было ей лет двадцать с поросячьим хвостиком, мне прочитал на память Иосиф Курлат. Еще до ее появления на свет он был сокурсником Беллы Ахмадулиной. Тогда и написал стихи, ходившие из рук в руки в Литинституте, предупреждая об опасной заманчивости оттепелей: «Деревья, деревья, цвести еще рано...»

Наташа родилась через девятнадцать лет после Беллы, в двойственном 56-м году, когда сначала Хрущев назвал Сталина убийцей на XX съезде, а затем отдал приказ о подавлении восстания в Венгрии.

На долю Наташиного поколения пришлась изнурительная афганская война, брежневское невдохновляющее шамканье. У ее сверстников уже не было шестидесятнических иллюзий – романтика умерла под гусеницами танков в Праге. Кто-то научился перешагивать через других, кто-то стал размазневым пофигистом, кто-то ушел в кухонную озлобленку на всех и вся.

Слава Богу, оставались книги для тех, кто не разучился читать. Семья у Наташи была кочевая, но читающая. Мать – врач, отец – военный авиамеханик. Что угодно могли забыть при переездах, но не свои любимые книги. «В дни поздней осени, промозглой и нервозной, / вороний карк злым кашлем мучит парк, / и чувствуешь себя слегка туберкулезнoй, / и лучший друг – то Чехов, то Ремарк. // Сестра писателей – чахоточная осень. / Не обещай мне, бедная сестра, / сна на террасе в – как его? – Давосе. / Нет, не про нас Волшебная гора. / Мы – воины. И в умиранье длинном – / нет, не про нас! – и роскошь, и печаль. / В троллейбусе или на поле минном / нам коротко споет железный нахтигаль».

Учиться Наташа пошла на самый неприбыльный после диплома факультет университета – филологический, работала в сельской школе, потом библиотекарем в Донецке. Стихи писала с детства. Вспоминала об этом так: «Когда мне было пять лет, я подобрала котенка. А мне сказали: «Нет и никогда». А кто сказал, это не важно, хотя это были мама и бабушка. Я взяла котенка в руки и пошла в продуктовый магазин, и стала там читать стихи собственного сочинения. По дороге сочинила: «Мой котенок, ты один. Мой котенок, я одна. Нас никто, никто не любит, Никому я не нужна».

В мечтах я представляла себя возвышенной и непонятой. Наяву непонятой быть получалось, а вот возвышенной никогда».

Она признавалась: «Родным городом Донецк стал мне далеко не сразу. Я в припадке самомнения считала, что могу покорить Москву, как Александр Дюма покорил Париж с одним золотым в кармане. Донецк как любимый город проявился позднее постепенно – как проявлялись когда-то черно-белые фотографии».

В этом индустриальном городе сквозь производственный грохот хрупко, тоненько, но все-таки звучала поэзия. Был даже, как его шутливо называла Наташа, «литературный салон местной мадам Рекамье» Любови Охановой, издавался журнал «Дикое поле», а в театре шел «Милый друг» Мопассана в Наташиной инсценировке, и она же стояла на выдаче книг в библиотеке. А еще она была матерью и воспитывала свою единственную дочь Машу, ставшую учредителем детского журнала «Апельсин».

Конечно, Наташе приходилось нелегко, когда в 70-е годы она была вынуждена устраивать в библиотеке стенды, посвященные «Малой земле» Брежнева, а в 90-е выбивать деньги на книги теперь уже не у партийных идеологов, а у наших родных капиталистов.

Когда я впервые встретился с ней, то сразу заметил, как она все время во что-то кутается, как ее знобит, как ей холодно от постоянного наталкивания на чье-то ледяное равнодушие.

У нее есть несколько поэтических автопортретов, ироничных и безжалостных, но одновременно полных чувства женского достоинства.

Я написал предисловие к самой первой книжке Наташи еще в 1981 году, уже тогда понимая, что в русскую литературу пришел настоящий поэт. Попробуйте-ка забыть хотя бы эти две строки – не получится: «Как я тогда просила: «Господи, дай!» /

– На, – отвечал, – только будешь нести сама».

Но ее завоевание Москвы не состоялось при жизни. Ни на одну из ее шести поэтических книжек, выходивших всё в Донецке да в Донецке, не обратило внимания ни одно московское издательство. Столичные издатели охотно заказывали ей развлекушные книжонки («О тостах, или Как стать душой компании» и т.п.), которые писались, как подтверждает дочь, «не для души, а для денег», но Наташины стихи их отпугивали нескрываемым личным трагизмом, душевной озяблостью, что никогда, к ее чести, не переходило в мизантропию. А ведь настоящий русский поэт, оказавшийся за границей по своей воле или по воле истории, не зависящей от него, в России не иностранец и не провинциал. Провинциальность – явление не географическое, а духовное.

В Москву Наташа Хаткина на моей памяти приезжала лишь однажды. Я сделал ее фотопортрет на набережной. Было теплое лето, но она всё равно зябла, кутала горло и прятала руки в рукава – сильная, но одновременно беззащитная. Ее опять знобило.

Донецкий сон

Когда, как в черно-белейшем кино,

в Донецк приехал я давным-давно,

донецкая девчонка-поэтесса

меня ждала совсем без политеса,

всех одним махом

вроде побивахом,

училка,

но почти с дошкольным страхом.

За водкой и закуской из консервов

мы встретились

в пространстве эсэсэрном –

тогда еще была страна такая,

поэтов и любя, и пресекая.

Девчонка руку ткнула мне:

«Наталья»,

чтоб сразу избежать

сентименталья.

Я в коммуналку ей принес «Токая»

из мира, что остался вдалеке.

Она, в свой мир не сразу допуская,

зажалась, вся озябшая такая,

по-девичьи ресницы опуская,

в мужском

неподходящем пиджаке.

Из пальцев мою руку выпуская,

вдруг покраснела,

став потом бледней,

как будто бы моя – ее руке

пожатьем легким обещала что-то

и обмануть могла ее с налета,

и, как легко пришел, так налегке

исчезну я на вольном ветерке.

Она вдруг попросила на пиджак

мое пальто накинуть.

«Что-то знобко».

А про пиджак сказала:

«Папин» робко

и смолкла, губы детские поджав.

Всё куталась она, нашла и шаль,

а на колени положила скатерть.

Электроплиток было ей не жаль –

казалось,

всех на свете их не хватит.

На улице иззяблась на ветру,

когда меня на поезд провожала,

похожа на замерзшую ветлу,

которая из леса убежала.

Но делалось вокруг всё ледяней

совсем не от мороза – от людей.

К нам туго

прививается заморскость.

Что общего в нас?

Русская замерзлость.

И вдруг она спросила напоследь:

«А вы… вы не боитесь умереть?»

Вопрос был непохожим на игру.

Мне руку

слишком медленно пожала

и слезы наперед

в глазах сдержала,

чтобы не плакать, если я умру.

А умерла сама вперед меня,

от холода сгорев, как от огня.

Дитя и мать. Моя сестра-поэт.

А кто из нас был вовремя согрет?

Евгений ЕВТУШЕНКО

newizv.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.