Миллей эдна сент винсент стихи


Читать онлайн "Стихотворения и сонеты" автора Миллей Эдна Сент-Винсент - RuLit

Эдна Сент-Винсент Миллей

Стихотворения и сонеты

Переводы Маргариты Алигер

* * *

Отвага матери моей, Кусок скалы, кусок гранита, Ушла со светом вместе с ней И вместе с ней в земле зарыта.

А мне осталась брошь ее Из драгоценного металла. Она — сокровище мое, Но я-то о другом мечтала.

Ах, матушка, когда б она Распорядилась по-другому! Отвага мертвым не нужна. Как без нее прожить живому?

* * *

В воздухе холодок. Мудрый его постиг и с ним освоиться смог. И я догадаться могу, Что вся эта радость скроется скоро в снегу.

Солнце в облаке скрылось вдруг, И его уж не разглядеть. Красота, что звучала вокруг, Для того только уха звучит, Что звучанья ее не забыло. И сердце отныне стучит Лишь о том, что некогда было.

Опустилась глухая ночь. День минувший ушел прочь.

И с темнеющего холма В дверь мою подула зима. Три снежинки… Четыре… Пять… Больше! Больше!.. Не сосчитать. Вьется снежная кутерьма.

Усталые и веселые, впервые сбежав из дому, Всю ночь мы ходили взад и вперед по парому. Паром был голый и светлый, и пахло, как в хлеве, соломой. И мы глядели в огонь, садились за стол незнакомый. Потом мы легли на палубе, залитой лунным светом; И свистульки свистели, свистели, и ночь завершилась рассветом.

Усталые и веселые, впервые сбежав из дому, Всю ночь мы ходили взад и вперед по парому. Мы купили яблок и груш, купили их целую дюжину, Ты ел яблоко, я ела грушу — цены нет такому ужину; И небо светлело, и ветер повеял предутренним холодом, И поднималось солнце огромным ведром, наполненным чистым золотом.

Усталые и веселые, впервые сбежав из дому, Всю ночь мы ходили взад и вперед по парому. Мы купили утреннюю газету, но ее мы читать не стали. «Доброе утро, матушка!» — мы сказали старушке в шали. Со слезами взяла она груши и яблоки: «Благослови вас Боже!» И, оставив лишь горстку монет на метро, мы ей деньги отдали тоже.

Переводы Владимира Кормана

I shall forget you… (Я о тебе забуду…)

Вольная переделка на тему сонета Эдны Миллей

Любовь не длится вечно, нам в угоду. Люби покрепче. Не теряй ни дня. А минет месяц, даже пусть полгода — потом тебе не удержать меня.

Так водится. Такая в нас природа. Затухнет жар сердечного огня. Хитри и льсти, Придумывай подходы, но я тебе отвечу не темня.

Да, я мечтаю, чтоб любовь не тлела, чтоб наши клятвы не были хрупки — натуре ж нет до тех обетов дела.

Смешно идти природе вопреки. Как знать, чем будешь ты вознаграждён? Превыше нас естественный закон.

Edna St.Vincent Millay I shall forget you…

I SHALL forget you presently, my dear, So make the most of this, your little day,

Your little month, your little half a year, Ere I forget, or die, or move away,

And we are done forever; by and by I shall forget you, as I said, but now, If you entreat me with your loveliest lie I will protest you with my favourite vow.

I would indeed that love were longer-lived, And oaths were not so brittle as they are, But so it is, and nature has contrived

To struggle on without a break thus far, — Whether or not we find what we are seeking Is idle, biologically speaking.

Справка

Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1950) — известная американская поэтесса, лауреат Пулитцеровской премии 1923 г.

Приведённое стихотворение, можно найти в Интернете, переведённое в 1999 г. Лилией Мальцевой и во многих других переводах, сделанных позднее.

Мёртвый воробушек

(По мотивам оригинала)

Смерть пожирает всё, что мило: и Лесбия, и воробей почили в тесноте могилы, где больше нет скорбей.

Хранит ли память прошлый дождь? Когда б ни пили, нам всё мало. Рука дерзка, а в пальцах — дрожь: хрупки бокалы!

Мой прежний милый! Не язви! Хоть свергнут с пьедестала, не говори, что не было любви, когда её не стало.

www.rulit.me

Эдна Сент-Винсент Миллей. Избранные стихотворения

Американская поэтесса Эдна Сент-Винсент Миллей третья в истории женщина, удостоенная Пулитцера. Мне порекомендовали ее стихи, как пример достаточно простой, не переусложненной англоязычной поэзии. Нет, просто и примитивно - вовсе не одно и то же, хороший пример Гумилевс его внешне простыми стихами, классифицируемыми как "для барышень", к которым однако возвращаешься и в тридцать, и в сорок, и в сорок девять.

Да, она простая. Краткая, емкая, афористичная, ироничная, восторженная, страдающая, наивная, умудренная опытом - разная, но всегда колдовски притягательная. Эдна Миллей родилась в конце позапрошлого века в семье школьного учителя и медсестры, родители вскоре расстались, мать много переезжала из города в город в поисках работы. Интересом к литературе Эдна обязана была именно ей. С пятнадцати лет одаренная девочка начала публиковаться. в двадцать заняла со стихотворением "Ренессанс" четвертое место на ежегодном поэтическом конкурсе "Стихотворение года". Это стало причиной скандала, общественность потребовала пересмотра результатов состязания с последующим присуждением Миллей первого места.

Замеченная богатой покровительницей, девушка получила возможность при помощи именной стипендии окончить Вассар (позже по ее стопам пойдет Сильвия Плат), после переехала в Нью-Йорк,вела богемную жизнь, много печаталась. Бисексуальность Эдны Миллей не то, чтобы добавляла ей баллов в глазах обывателей, но поэтам традиционно прощают многое из того, что рядовому гражданину не спустят с рук. Так или иначе, головы в духовку наша героиня не засовывала, умерла в пятьдесят восемь, упав с лестницы во время сердечного приступа.

И, да, она прекрасна. Я не удержалась от соблазна пересказать на русском два стихотворения из сборника A Few Figs from Thistles - буквально "Несколько фиг с репейника", в качестве одной из возможных трактовок можно предложить вариант "Немного апельсинов с осины"

День в холмах

Мне, счастливой, так легко
Под солнцем мая.
Всех цветов коснусь рукой,
Не срывая.

Ни тучи нам, ни серость скал
Не хмурят лиц.
Трава, что ветер вниз примял,
Вновь распрямится.

Ночного города огни
Зажгутся пусть
И осветят дорогу вниз.
Я к вам спущусь

majstavitskaja.livejournal.com

Читать онлайн "Стихотворения и сонеты" автора Миллей Эдна Сент-Винсент - RuLit

Edna St.Vincent Millay PASSER MORTUUS EST

Death devours all lovely things; Lesbia with her sparrow Shares the darkness — presently Every bed is narrow.

Unremembered as old rain Dries the sheer libation. And the little petulant hand Is an annotation.

After all, my erstwhile dear. My no longer cherished, Need we say it was not love, Now that love is perished?

«Любовь — не всё…»

(Перевод с английского)

Любовь — не всё, не мясо и не пиво, не отдых, не укрытие в грозу, и не бревно в реке среди разлива, когда пловец то сверху, то внизу.

Любовь не может оживить дыханье. Ей не сподручен костоправский труд. Не пустит кровь, не приведёт в сознанье, но если не придёт, то люди часто мрут.

Быть может, в затруднительное время, когда в нужде — поддержки никакой, совсем запутавшись в своей проблеме, твою любовь я променяю на покой, а память этой ночи — на съестное… — но вряд ли я куплюсь такой ценою.

Edna St.Vincent Millay «Love is not all»

Love is not alclass="underline" It is not meat nor drink Nor slumber nor a roof against the rain, Nor yet a floating spar to men that sink and rise and sink and rise and sink again.

Love cannot fill the thickened lung with breath Nor clean the blood, nor set the fractured bone; Yet many a man is making friends with death even as I speak, for lack of love alone.

It well may be that in a difficult hour, pinned down by need and moaning for release or nagged by want past resolution's power, I might be driven to sell your love for peace,

Or trade the memory of this night for food. It may well be. I do not think I would.

Избранное

Переводы Галины Ицкович

Из цикла «Несколько смокв с репейника»[1]

Первая смоква

Я с двух сторон свечу зажгла. Не встретить ей рассвет. Но — милые! враги! друзья! Какой чудесный свет!

First Fig

My candle burns at both ends; It will not last the night; But ah, my foes, and oh, my friends — It gives a lovely light!

После полудня на холме

Счастливой нет другой такой — Лицом в траву! Я ста цветов коснусь рукой И не сорву.

Обрыв и облака — гляжу, И тих мой взгляд. Там бриз баюкает траву Вперед, назад.

Когда ж покажутся огни Из городка, Свой свет я отыщу средь них — И вниз с холма!

Afternoon on A Hill

I will be the gladdest thing Under the sun! I will touch a hundred flowers And not pick one.

I will look at cliffs and clouds With quiet eyes, Watch the wind bow down the grass, And the grass rise.

And when lights begin to show Up from the town, I will mark which must be mine, And then start down!

Ругала предрассудков косность, Рыдала, с лестницы катилась — И что же? Нынче с миной постной Спать отправляюсь в восемь тридцать.

Grown-up

Was it for this I uttered prayers, And sobbed and cursed and kicked the stairs, That now, domestic as a plate, I should retire at half-past eight?

Что ж, я любила в среду, Но вот настал четверг. В четверг тебя я не люблю, Мил человек.

Не понимаю, ты о чем? И злишься на кого? Да, в среду был ты так любим, — А мне-то что?

THURSDAY

AND if I loved you Wednesday, Well, what is that to you? I do not love you Thursday — So much is true.

And why you come complaining Is more than I can see. I loved you Wednesday, — yes-but what Is that to me?

Возможно, что Ему

Благословенен уголок Мой, украшенье мира. Но я не видела еще Китая и Каира.

Не упиваться мне цветком Под самым моим носом, Пока мне запах незнаком Из Карфагена розы.

Ткань нежная любви моей Не блекнет и не рвется, Пока я здесь. Но если мне Пуститься в путь придется!..

вернуться

A Few Figs from Thistles

Poems and Sonnets

by Edna St.Vincent Millay

F. Shay, New York, 1920

www.rulit.me

Миллей, Эдна Сент-Винсент — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Эдна Сент-Винсент Миллей (англ. Edna St. Vincent Millay; 22 февраля 1892, Рокленд, штат Мэн — 19 октября 1950, Остерлиц, штат Нью-Йорк) — американская поэтесса и драматург, третья женщина, получившая Пулитцеровскую премию по поэзии, одна из самых знаменитых поэтов США XX века.

Родилась в семье медсестры и учителя, росла без отца, мать много ездила с дочерьми из города в город в поисках работы, учила их независимости и любви к литературе. Литературные таланты Эдны (или, как она предпочитала себя называть в детстве, «Винсент») раскрылись в колледже в Кэмдене, штат Мэн, она начала печататься с 15 лет. В 1912 году стихотворение Миллей «Renascence» заняло четвёртое место на конкурсе «Стихотворение года в США», что вызвало скандал из-за того, что все считали его заслуживающим первого места; победитель признал, что получает приз с неудовольствием, а занявший второе место отдал свою награду Эдне. После этой истории Миллей стала знаменитостью, а богатая женщина Кэролайн Доу оплатила обучение поэтессы в колледже Вассар. Окончив его в 1917 году, Эдна переехала в Нью-Йорк.

В Нью-Йорке Миллей жила в Гринвич Виллидж и вела свободную богемную жизнь. Слава её росла. В 1923 году её сборник «Harp-Weaver and other poems» получил Пулитцеровскую премию — впервые этой награды за стихи была удостоена женщина. Миллей — мастер сонета, баллады, в форме ориентировалась на классические традиции; отзвуки злобы дня (место женщины в обществе и т. п.) также находили отражение в её творчестве. На её репутации отрицательно сказались патриотические стихи, написанные в годы Второй мировой войны; критик «Лос-Анджелес Таймс» Мерл Рубин отметила, что «казалось, она вызвала больше нападок американских критиков своими стихами в поддержку демократии, чем Эзра Паунд стихами в защиту фашизма». Тем не менее в 1943 году, во время войны, Миллей получила медаль Роберта Фроста за выдающийся вклад в поэзию.

В жизни Миллей, не скрывавшей бисексуальности и приверженности «свободной любви» (знамениты последние строки её сонета: «Мне это безумие не кажется достаточной причиной, // Чтобы поговорить с тобой, когда мы увидимся вновь»), был ряд романов, оказавших на неё большое влияние: это отношения с критиком Эдмундом Уилсоном и поэтом Джорджем Диллоном, с которым вместе она перевела «Цветы зла» Бодлера. С 1923 года она была замужем за голландцем Эйгеном Бойсевейном, оказывавшим ей значительную поддержку в жизни. Эдна умерла через год после мужа; её нашли мёртвой в собственном доме. У поэтессы случился сердечный приступ, из-за которого она упала с лестницы.

ru.wikipedia.org

Эдна Сент-Винсент Миллей. Любовный хлеб

 

 

 
 
 
 

«От воскрешенных утром сновидений…»

 
От воскрешенных утром сновидений
Печалью день пронзен. Везде – укор.
Хочу читать – но слез поток осенний
Стекает на руки, туманит взор.
 
 
Скорбь на корню сильней, чем грусть в предгрозье:
Та скорбь в плену у тайны роковой
Выбеливает щеки алой розе,
Мертвит бутон и сушит лист живой.
 
 
Глубокий пруд у берегов прозрачен,
Искрится солнцем, тянется к цветам,
А в омуте его покой утрачен:
Чернея, бьется чье-то сердце там.
 
 
Сны прогоняют сон; я слез не прячу:
Заплачу – и проснусь, проснусь – и плачу.
 

«Ложь! Время боли не смягчит такой…»

 
Ложь! Время боли не смягчит такой,
Такой тоски оно не исцелит.
О милом дождь, рыдая, говорит,
О милом что ни день шумит прибой.
 
 
Из сада тянет прелою листвой,
Со склонов горных талый снег бежит,
Но прежней страстью все еще горит
Душа моя; в ней – прежних мыслей строй.
 
 
В иных местах мне страшно – там кругом
Жизнь памятью о нем напоена.
Порой скажу, легко войдя туда,
 
 
Где мой любимый не был никогда:
«Здесь нет его!» Скажу, и вмиг о нем
Я вспомню, мыслью этой сражена.
 

«Ты – в памяти оттаявшей земли…»

 
Ты – в памяти оттаявшей земли,
Дороги пыльной, вешнего цветенья,
В неторопливом лунном восхожденье;
Ты – в каждой птичьей трели, что вдали
 
 
Звенит в разгаре лета, в запустенье
Гнезд, что когда-то свили журавли,
Во всех ветрах и бурях, что прошли
Над миром в годовом круговращенье.
 
 
Вверх по тропе, исхоженной рассветом,
Ты не пойдешь, и шума птичьих крыл
Ты не услышишь в воздухе прогретом,
 
 
Когда птенец давно уж в небо взмыл, –
Но ты пронизан красотой и светом,
И долгий год тебя не позабыл.
 

«О, если до меня домчится весть…»

 
О, если до меня домчится весть,
Что ты погиб, тебя на свете нет –
В газете, скажем, я могу прочесть,
Которую в метро листал сосед,
 
 
Что на углу (указано, каком,
С дотошностью газет), толпою скрыт,
Бегущий человек с твоим лицом
Сегодня ровно в полдень был убит, –
 
 
Не вскрикну я: в метро, среди людей,
Нельзя же так в отчаянье впадать!
За бегом станционных фонарей
Чуть пристальней я стану наблюдать,
 
 
С чуть большим интересом два столбца
Прочту – рекламу кремов для лица.
 

«В беседе нашей я зову вас другом…»

 
В беседе нашей я зову вас другом.
Да, вы мне друг; но знаем наперед –
Укоренится чувство, зацветет
Цветок душистый на стволе упругом.
 
 
Он выживет наперекор всем вьюгам.
Цветок на нас свой аромат прольет,
Смутимся мы, и голова пойдет,
Как водится, у нас обоих кругом.
 
 
Но здесь поддельной страсти места нет:
В нас бьется страсть Изольды и Тристана;
Гиневра Ланселоту свой привет
 
 
Как будто шлет из вражеского стана;
Франческа на Паоло нежный свет
Струит, роняя книгу непрестанно.
 

«Обеты я не слишком свято чту…»

 
Обеты я не слишком свято чту:
Не будь ты так прелестен, мой любимый,
С другим нашла бы я свою мечту
В погоне за красой неуловимой.
 
 
Не будь ты редким яством для меня
И вечным утоленьем дикой жажды,
Я бы сбежала среди бела дня
Искать другого, как тебя однажды.
 
 
Но ты блуждаешь с ветром заодно;
Приязнь твоя изменчивей прибоя.
Непостоянной быть немудрено –
Ведь я меняюсь следом за тобою.
 
 
Любовь моя беспечна и вольна:
Я неверна, когда тебе верна.
 

«Опять в мои засушливые дни…»

 
Опять в мои засушливые дни
Пришли, как ветер, дующий с полей,
Пришли, как пенье ледяных ключей,
Воспоминанья о тебе; они –
 
 
Погибель мне: напрасно искони
Я доверяла щедрости твоей;
Твоя земля – пустыня; нет на ней
Ни деревца – пески текут одни.
 
 
Опять, неведеньем просвещена,
Стремлюсь я за твоим миражем вслед:
Рыдаю, падаю, лежу без сна,
 
 
Встаю, опять бреду на смутный свет,
Туда, где цель желанная видна,
И к ней тянусь… но ничего там нет.
 

«Тебе в лицо глядела непрестанно…»

 
Тебе в лицо глядела непрестанно –
Так, что порой глазам невмоготу.
Ты словно солнце в мареве тумана:
Как вынести такую красоту?
 
 
И поневоле взор я отвратила
От света: он – не для моих очей.
Я слишком засмотрелась на светило,
Совсем ослепла от его лучей.
 
 
Теперь мне кажется каморкой мрачной
Обыденная жизнь: я здесь брожу,
Среди вещей, их тесноты невзрачной
Мучительно дорогу нахожу,
 
 
Не в силах приподнять тоски покрова,
К потемкам жизни привыкая снова.
 

«Любимый мой, подумай о грядущем…»

 
Любимый мой, подумай о грядущем:
Нас Время горше Смерти разлучит –
Тебя оставит к старости идущим,
А мне расцвет и силы сохранит.
 
 
Пока еще мы вместе покоряем
Бессмертную и сладостную высь;
О ней не помним и не вспоминаем.
Но вот все опасения сбылись:
 
 
Лежим без сна, и нашему кресалу
Уже не высечь страстного огня –
Была ребенком я, ты снес немало,
Когда впервые повстречал меня.
 
 
Проходит ночь. День отчужденно-скудный
Навис над нашей болью обоюдной.
 

«Как пилигрим вновь посещает храм…»

 
Как пилигрим вновь посещает храм,
Покинутый уже бог весть когда,
Где нынче только мох и лебеда,
А некогда курился фимиам;
 
 
Как он при виде стертого следа
Родного имени, прильнув к камням,
Дает излиться скорби и слезам,
Так я в отчаянье спешу сюда.
 
 
Ты мне был Сладострастья алтарем.
Твой дух угас, и пепел твой остыл,
И все же здесь твоя стучала кровь:
 
 
Вот почему во тьме ночной и днем
Тебя ищу я здесь, моя любовь,
Умершего ищу среди могил.
 

«Когда уйдешь ты – тот, что для меня…»

 
Когда уйдешь ты – тот, что для меня
Сегодня слов написанных дороже,
Ты ключ от сердца моего, похоже,
Вернешь мне снова, холодность храня.
 
 
Твое обличье Фебова огня
Не чуждо, с лунною дорожкой схоже.
Куда ни оглянусь, оно все то же.
Я плачу, прошлому не изменя.
 
 
Твоя любовь ко мне цветку подобна –
Отринув смерть, в дремоту влюблена,
На жертву и на подвиг неспособна;
Поникла, словно стебелек, она,
 
 
Воззрилась, изумясь, на вихорь тот,
Который лепестки ее сметет.
 

«Когда Любовь меня разоблачит…»

 
Когда Любовь меня разоблачит,
Повергнув этот гордый лоб во прах,
На миг не усомнюсь в ее правах –
Какой-то смысл высокий в этом скрыт,
 
 
Скупое совершенство; пусть звучит
На улицах, благовестит в церквах,
Что я отведала, себе на страх,
Любовный хлеб. Он мне, как Смерть, претит.
 
 
Все сказано. Не стоит продолжать.
Не любишь ты – на том и порешим.
Твоей рабыней, вопреки всему,
 
 
Я стала. Плен мой будет нерушим,
И это каждый волен осмеять,
Но муки я не выдам никому!
 

«Я – только лето сердца твоего…»

 
Я – только лето сердца твоего,
Не все четыре времени в году.
В иных краях достойней существо
Ты встретишь: нет, я большего не жду.
 
 
Осенний груз плодов я не коплю,
Нет зимнего прозрения во мне,
И слишком долго я тебя люблю,
Чтобы звенел мой голос по весне.
 
 
Вот почему за летом вслед крадусь
И барабаны войск моих молчат.
Подобно лету, я к тебе вернусь –
Ты будешь вновь цветку и птице рад.
 
 
Иль даже лета своего черты
В другой поре найдешь невольно ты.
 

«О, если любишь, радость раздели…»

 
О, если любишь, радость раздели
Со мной – иль дай мне часть своих страданий!
Лишения твой жребий рассекли,
Жестоко полоснув по тонкой ткани.
 
 
Златая нить моей судьбы прочна,
Незыблема – ей нипочем наветы.
Она несчастьями закалена,
И ты прекрасно понимаешь это.
 
 
Побудем же хоть день наедине
И окунемся в солнечную ясность,
В цветущий сад! – иль вновь придется мне
Брести, как ты, сквозь горе, смерть, опасность…
 
 
Пойдем встречать то, что с весною схоже:
Ведь если это не любовь, то что же?..
 

«Жалей меня не оттого, что свет…»

 
Жалей меня не оттого, что свет
На склоне дня покинул небосвод;
Жалей меня не оттого, что след
Красы былой с полей и рощ уйдет;
 
 
Жалей меня не оттого, что лик
Луны поблек, волна стремится вспять;
Не оттого, что страсть мужская – миг
И больше мне твоей любви не знать.
 
 
Давно известно мне: любовь – пурга
Цветов, летящих с вишневых ветвей,
Прибой, швыряющий на берега
Обломки затонувших кораблей.
 
 
Жалей меня за то, что разум скор,
А сердце неразумно до сих пор.
 

«Вдруг от твоей всем видимой личины…»

 
Вдруг от твоей всем видимой личины
И от твоих рассказов устаю,
Рассеянно из беглых мыслей вью
Свою причудливую паутину;
 
 
Тебе в лицо и на руки смотрю,
Любя, не знаю, в чем любви причина…
«Но он в стихах так изливал кручину,
Так пел восторг!» себе я говорю.
 
 
Припомни, друг, когда черты чужие
Начнешь искать, всмотрясь в мои черты,
Как в книге ты меня узнал впервые,
 
 
Как за строку в меня влюбился ты:
Мы связаны, покуда пальцы злые
Не сдавят горла певчей Красоты!
 

«Вовек не затянуться этой ране…»

 
Вовек не затянуться этой ране –
Ее не смерть, не злоба нанесла:
Сама любовь истлела, отцвела,
У Красоты оборвалось дыханье.
 
 
Теперь на этой выжженной поляне
Трава не вырастет: сгорят дотла
Ростки – их уберечь я не смогла.
Там, под землей, горчит мое страданье.
 
 
Я вынести могу ветра в апреле,
А в августе – последний летний гром;
Я знаю, что мы все в земной постели,
 
 
Ко праху прахом отойдя, уснем.
Но смерть мечтаний лучших в колыбели
По сердцу моему – удар ножом.
 

«Опять приду на этот хмурый берег…»

 
Опять приду на этот хмурый берег
И хижину поставлю у воды,
Так, чтобы водоросли – знак беды –
Чуть-чуть моей не достигали двери,
 
 
Так, чтоб исчезла боль моей потери,
Прозренье унесло ее следы.
Здесь будут мысли ясны и тверды,
Лишь здесь познаю счастье в полной мере.
 
 
Любовь из глаз твоих ушла мгновенно,
Не помнят нежных слов твои уста;
Миг – и исчезнет вкупе с тем, что тленно,
 
 
Полунапевность, полунемота.
Зато все те же скалы в буйстве пены
Увижу там, где юность прожита.
 

«Признаться, я люблю тебя не так…»

 
Признаться, я люблю тебя не так,
Как жизнь – к примеру, меньше, чем вьюнок,
Что вкруг стены оставил гибкий знак,
Не как листвы осенней костерок.
 
 
Но ты – ты светишь мне в моей судьбе
Жемчужной мглой, предвестницей дождя.
Упрямо взор мой приковал к себе!
И я смотрю, смотрю не уходя.
 
 
Пройдут недели, прежде чем пойму,
Зачем мне помнить цвет твоих кудрей,
И как они растут, и почему
Я от словес твоих живу мудрей.
 
 
Узнает мир, что я тебя люблю,
Хотя любви сейчас не сознаю.
 

«Я женщиною рождена, и мне…»

 
Я женщиною рождена, и мне
Присущи наши, женские понятья.
Готова я упасть в твои объятья,
Когда мы вместе; въяве ли, во сне
 
 
Пульс прояснен, а разум – в пелене.
Так создан свет – над беднотой и знатью
Владычит Страсть. И снова я проклятью
Подчинена, унижена вполне.
 
 
Ты не подумай, что из-за измены
Здоровой крови шаткому уму
Я сразу полюблю тебя. На смену
 
 
Презренью жалость сердцем не приму –
Напротив. Нам, безумцам, несомненно,
Слова при новой встрече ни к чему.
 

Услышав симфонию Бетховена

 
О музыка, не умолкай, звучи!
Обратно в мир не отвергай, продлись!
Твои животворящие лучи
В моей душе, как маяки, зажглись.
 
 
Ты властного прозрения полна:
Злость, зависть – все, гнетущие Добро,
Застыли в путах колдовского сна,
Как поварята в сказке у Перро.
 
 
Вот лучший в жизни миг! Покой храня,
Цветет напев, а хрупкий стебелек
Его истерзан… Не отринь меня,
Гармония, пока не грянет Рок
 
 
И мой волшебный город не сметет…
О музыка, одна ты мне оплот!
 

«Из всех кричащих в крайностях недужных…»

 
Из всех кричащих в крайностях недужных:
«О, смилуйся, жестокая Любовь!»
Сочти меня слабейшей из ненужных –
У них на смятом сердце рдеет кровь.
 
 
Они томятся, криком оглашая
Темницу и во сне и наяву.
Моя кручина в точности такая:
«Пусти на волю! Не переживу!»
 
 
Оковы разорвать бы мне хотелось,
Но золотом они в ушах звенят…
А если вдруг найду в себе я смелость,
Не брошу все равно тюремный ад –
 
 
Меня здесь сторож оделяет хлебом,
Тот, чьи глаза в родстве со звездным небом.
 

«Когда тебя не станет и твой взгляд…»

 
Когда тебя не станет и твой взгляд
Из бурных век пронзать меня не сможет,
Планеты две на небо прилетят
И звездный блеск сияньем уничтожат
 
 
На краткий миг, и кто-то из окна
Продрогшего увидит их со страхом
Вон там, где туч распалась пелена,
А ты, родной, умрешь и станешь прахом, –
 
 
Неужто я тебя переживу?
Неужто мне чужда моя утрата?!
О нет! Когда бессильно призову
Тебя из воздуха, из небоската,
 
 
Мой мозг запомнит ярость глаз-планет –
Ведь ярче их на небе звездном нет!
 

«Я черствой не бывала никогда…»

 
Я черствой не бывала никогда –
Не огорчу ромашек полевых,
Не разорю ни одного гнезда,
Где птица пестует птенцов своих.
 
 
Зачем не успокоюсь до тех пор,
Пока перед окном груди моей
Не затрепещет, веселя мой взор,
Твоя душа – смятенный воробей?
 
 
«Ромашка, прочь из сердца моего!
Птенец, лети, пока открыт балкон!»
Кричу, стыдясь и мучась оттого,
Что я диктую Красоте закон.
 
 
Но поневоле, может быть, кричу –
Ведь отпускать тебя я не хочу…
 

«Я не дарю тебе любовь свою…»

 
Я не дарю тебе любовь свою
В прохладном, полном жемчуга ларце;
Ключ от него, как все, не утаю
И надписи не выбью на кольце:
 
 
«Semper fdelis»[1] – в знак моей любви.
Кольцо с пружинкой, сторожащей яд,
Который, будто в конуре, внутри,
Причудницы другие пусть дарят!
 
 
Легла моя любовь мне на ладонь.
Как яблоки – в подол, а в плат – цветы.
Возьми ее. Не обижайся, тронь!
Бессребреницы не чурайся ты.
 
 
Кричу, как малое дитя: «Смотри,
Что я тебе нашла! Все-все бери!»
 

«Разъятье рук твоих подобно смерти…»

 
Разъятье рук твоих подобно смерти.
Ужели без тебя умру опять?!
Нам не дано на этой хрупкой тверди
Двукратно жить, двукратно умирать.
 
 
Томясь у Времени в узде суровой,
К нам в дверь стучит его гонец – рассвет.
Но Время не подвергнет муке новой
Меня на гребне самых горьких бед.
 
 
Когда ты розами и рожью станешь,
Видением печальным появлюсь
Там, где любила, там, где в вечность канешь.
Над прахом незабвенным я склонюсь,
 
 
Воздену руки и уйду украдкой,
Как ныне, на исходе ночи краткой.
 

«О сладостное острие, любовь…»

 
О сладостное острие, любовь,
Когда, твоим вторжением убита,
Я принималась плакать вновь и вновь,
То ливнями, то мраком ночи скрыта,
 
 
Когда, казалось, свет прогонит прочь
Дожди и слезы долгой этой ночи,
Когда под пенье птиц, сменяя ночь,
Взошло светило, ясный день пророча, –
 
 
Откуда, сладостное острие,
Любовь, мне было знать, что боль такая
Наполнит сердце кроткое мое,
Взаимность и признанья отвергая?..
 
 
Я бы тогда на зов не прибежала
Того, кто так любил меня – так мало…
 

«Когда под старость по морозным жилам…»

 
Когда под старость по морозным жилам,
Ликующая прежде, наша кровь
Безмолвно потечет, не с прежним пылом,
И мы поймем, что ей не вспыхнуть вновь,
Утешимся одним: ведь мы молчали
Об этом в юности, в расцвете сил,
Когда мы времени не замечали
И спали крепко, как во тьме могил.
 
 
Любимый мой, когда копьем Аврора
Ударит, клича утро над землей,
И мы встаем, бывало, слишком скоро
И отстраняем дерзкий свет дневной,
 
 
Не хмурься, если скажут знатоки,
Что так недавно были мы близки…
 

«Когда, как мирт, прах увенчает нас…»

 
Когда, как мирт, прах увенчает нас,
Глаза навеки нам закроет мрак,
А в жизни, полной смеха и проказ,
Мудрец рассудит, что было не так;
 
 
И молодежь в морской волноворот
Вплывет, еще не скроена судьбой…
Кто за монетками на дно нырнет?
Они, любимый, но не мы с тобой.
 
 
Пусть те счастливцы – им дышать дано –
Не дразнят наших теней в тишине
Тем, что любовь изолгалась давно,
Что верить не во что тебе и мне.
 
 
Пусть нас молчанием почтят особым –
Мы верили в любовь и перед гробом.
 

«Ты говоришь: «Жизнь к нам обоим зла»…»

 
Ты говоришь: «Жизнь к нам обоим зла».
Ты говоришь: «Свет нашу страсть клянет;
Она себе пристанище нашла
Не лучше, чем гнездо, что чайка вьет;
 
 
Нежнее чайка пестует птенца
Между волной и жестким тростником;
И море так не школит огольца,
Как нас двоих клеймят людским судом.
 
 
Ты так добра, хоть и дерзка на вид,
Тебе любовь мала с недавних пор…
А я так слаб и так неделовит –
Мне не найти жилья наперекор
 
 
Дождю…» О голос раненый, уймись!
Ступай; без лишних слов со мной простись.
 

«Болящая Любовь, не бей крылом!…»

 
Болящая Любовь, не бей крылом!
Ты смертна – поневоле смерть зови.
Все лучше, чем быть жалким существом,
Влачащим перья гордые свои.
 
 
Взрыхляя клювом глинистую грязь,
Истерзанная, слабо стонешь ты –
Не так, как чайка, что с волной взвилась,
Не так, как ястреб, павший с высоты.
 
 
Хоть ты караешь дерзкий жест и взгляд
Своею красотой, что не в чести,
Никто не знает нрав твой и наряд.
Оставь бескрылой землю мне, лети!
 
 
Но там, в отливе дымчато-узорном,
Пусть тает белый лебедь о бок с черным…
 

«Не оставайся, Лето, в этой чаще…»

 
Не оставайся, Лето, в этой чаще.
Тебе здесь, Осень, не бродить, не рдеть.
Пусть не встревают запах трав пьянящий,
Кизила созревающего медь.
 
 
Молчи и ты, Весна! Пусть дрозд не будит
Боль и желанье в сникнувшем уме!
Тебе сюда, Весна, пути не будет –
Отныне здесь царить одной Зиме.
 
 
Приди, Зима! Пусть холода вернутся.
Не покидай вовеки этих мест.
Пускай под мокрым снегом ветки гнутся,
Пусть саранча трещит в полях окрест!
 

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента

thelib.ru

Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1950) - Книги, рекомендуемые феминистками — LiveJournal

Моя любимейшая американская поэтесса 20-го века.

Классическая по форме (преимущественно, сонеты), глубокая и необыкновенно смелая по содержанию, любовная и философская лирика Э. Миллей завоевала ей славу уже при жизни.
Переводы из Эдны Сент-Винсент Миллей на русский язык немногочисленны.

Уже в 1912 году, когда её стихотворение было признано лучшим на конкурсе «Стихотворение года в США», становится знаменитостью. Окончив колледж в 1917 году, переезжает в Нью-Йорк, где заводит много знакомств и ведёт бурную богемную жизнь. В том же году выходит первый сборник её стихов.

В 1923 году получает Пулитцеровскую премию за сборник The Harp-Weaver, посвящённый матери.
Любовь, сексуальность, дихотомия плоти и духа – основные темы её стихов. Вызывающе смелые, они облечены в классические формы – часто сонета или баллады. Кто-то из критиков заметил, что она стоит на грани двух веков – содержанием в двадцатом, формой – в девятнадцатом. «Мало кто из женщин со времён Сафо писал так откровенно», – это тоже сказано о ней.

Эдне Миллей принадлежит восемь сборников стихов, а также рассказы (под псевдонимом Нэнси Бойд), эссе, пьесы, переводы (Цветы зла Бодлера). В 1943 году она получила Медаль Роберта Фроста за выдающийся вклад в поэзию.

Под катом несколько стихотворений в оригинале и в переводе. Мне лично в русском переводе не нравится "гетеризация" Эдны - русский всегда требует указания рода, и многозначное и игривое my love бисексуалки Эдны превращается в однозначное и тяжеловесное "мой возлюбленный".

Вот мне понравившийся перевод Маргариты Агилер:

Отвaгa мaтери моей,
Кусок скaлы, кусок грaнитa,
Ушлa со светом вместе с ней
И вместе с ней в земле зaрытa.
А мне остaлaсь брошь ее
Из дрaгоценного метaллa.
Онa - сокровище мое,
Но я-то о другом мечтaлa.
Ах, мaтушкa, когдa б онa
Рaспорядилaсь по-другому!
Отвaгa мертвым не нужнa.
Кaк без нее прожить живому?

А дальше переводы Галалины Ицкович

Я с двух сторон свечу зажгла.
Не встретить ей рассвет.
Но - милые! враги! друзья!
Какой чудесный свет!

***

My candle burns at both ends;
It will not last the night;
But ah, my foes, and oh, my friends--
It gives a lovely light!

После полудня на холме

Счастливой нет другой такой-
Лицом в траву!
Я ста цветов коснусь рукой
И не сорву.

Обрыв и облака- гляжу,
И тих мой взгляд.
Там бриз баюкает траву
Вперед, назад.

Когда ж покажутся огни
Из городка,
Свой свет я отыщу средь них -
И вниз с холма!
***

Afternoon on A Hill

I will be the gladdest thing
Under the sun!
I will touch a hundred flowers
And not pick one.

I will look at cliffs and clouds
With quiet eyes,
Watch the wind bow down the grass,
And the grass rise.

And when lights begin to show
Up from the town,
I will mark which must be mine,
And then start down!
_______________

Взрослая

Ругала предрассудков косность,
Рыдала, с лестницы катилась-
И что же? Нынче с миной постной
Спать отправляюсь в восемь тридцать.

***

Grown-up

Was it for this I uttered prayers,
And sobbed and cursed and kicked the stairs,
That now, domestic as a plate,
I should retire at half-past eight?

Пир

Бродила вдоль стола,
Пила из рюмки каждой,
Но не нашла вина
Прекраснее, чем жажда.

Грызя земли плоды,
Пришла я к убежденью,
Что в мире нет еды
Вкуснее вожделенья.

Всю эту канитель
Я распродам отважно
И лягу на постель
Из голода и жажды.

***
Feast

I drank at every vine.
The last was like the first.
I came upon no wine
So wonderful as thirst.

I gnawed at every root.
I ate of every plant.
I came upon no fruit
So wonderful as want.

Feed the grape and bean
To the vintner and monger:
I will lie down lean
With my thirst and my hunger.

Сонет XLII
Чьи губы целовала, где, когда,
На чьей руке спала я до утра,
Зачем мне помнить, право? Если б не
Пошел сегодня дождь из их теней,

Я сердцу запретила бы щемить.
Пускай вздыхали б призраки в окне-
Их, незапомнившихся мальчиков, во сне
Меня зовущих, уж не оживить.

Так дерево средь зимней тишины
Не помнит пенья улетевших птиц.
Я не припомню ни имен, ни лиц.
Влюбленности детали не важны

Я только знаю: скоро год уже,
Как лето не звучит в моей душе.
***

What lips my lips have kissed, and where, and why,
I have forgotten, and what arms have lain
Under my head till morning; but the rain
Is full of ghosts tonight, that tap and sigh
Upon the glass and listen for reply,
And in my heart there stirs a quiet pain
For unremembered lads that not again
Will turn to me at midnight with a cry.
Thus in winter stands the lonely tree,
Nor knows what birds have vanished one by one,
Yet knows its boughs more silent than before:
I cannot say what loves have come and gone,
I only know that summer sang in me
A little while, that in me sings no more.
_____________
**

Любовь- не всё: не мясо, не питье,
Не топливо, не крыша от дождя,
Не мачта, чтоб цепляться за нее
Во время бури, вверх и вниз скользя.

Нет, не предложит воздуха глоток
Любовь, не исцелит от хромоты,
Но те, что прозябают без нее,
Со смертию становятся на "ты".

И, может статься, в самый трудный час
Я пожелаю стать совсем другой:
Когда нужда и боль настигнут нас
Любовь я обменяю на покой,

А память променяю на еду.
Все может быть... Нет, верно, не смогу.
--

Love is not all: it is not meat nor drink
Nor slumber nor a roof against the rain;
Nor yet a floating spar to men that sink
And rise and sink and rise and sink again;
Love can not fill the thickened lung with breath,
Nor clean the blood, nor set the fractured bone;
Yet many a man is making friends with death
Even as I speak, for lack of love alone.
It well may be that in a difficult hour,
Pinned down by pain and moaning for release,
Or nagged by want past resolution's power,
I might be driven to sell your love for peace,
Or trade the memory of this night for food.
It well may be. I do not think I would.
_____________

Скорбь

С бесконечностью дождя
Горе в грудь стучит.
Люди корчатся от боли,-
Их рассвет найдет в покое.
Боль мою не успокоит
И не прекратит.

Люди встали, кекс едят,-
Я сижу, вздыхая.
Вялы и неторопливы,
Темно-бурые, как сливы,
Мысли: встать мне или сесть,
В город выйти, сливу съесть,-
Разница какая.

***

Sorrow

SORROW like a ceaseless rain
Beats upon my heart.
People twist and scream in pain,--
Dawn will find them still again;
This has neither wax nor wane, 5
Neither stop nor start.

People dress and go to town;
I sit in my chair.
All my thoughts are slow and brown:
Standing up or sitting down 10
Little matters, or what gown
Or what shoes I wear.
_____________

Переводы Мaргaриты Алигер

* * *
Отвaгa мaтери моей,
Кусок скaлы, кусок грaнитa,
Ушлa со светом вместе с ней
И вместе с ней в земле зaрытa.
А мне остaлaсь брошь ее
Из дрaгоценного метaллa.
Онa - сокровище мое,
Но я-то о другом мечтaлa.
Ах, мaтушкa, когдa б онa
Рaспорядилaсь по-другому!
Отвaгa мертвым не нужнa.
Кaк без нее прожить живому?

Смерть пожирaет всё, что мило:
и Лесбия, и воробей
почили в тесноте могилы,
где больше нет скорбей.
Хрaнит ли пaмять прошлый дождь?
Когдa б ни пили, нaм всё мaло.
Рукa дерзкa, a в пaльцaх - дрожь:
хрупки бокaлы!
Мой прежний милый! Не язви!
Хоть свергнут с пьедестaлa,
не говори, что не было любви,
когдa её не стaло.

Edna St.Vincent Millay PASSER MORTUUS EST

Death devours all lovely things;
Lesbia with her sparrow
Shares the darkness - presently
Every bed is narrow.
Unremembered as old rain
Dries the sheer libation.
And the little petulant hand
Is an annotation.
After all, my erstwhile dear.
My no longer cherished,
Need we say it was not love,
Now that love is perished?

fem-books.livejournal.com

Поэзия.ру - Владимир Корман - Эдна Сент-Винсент Миллей Cонеты 173

Эдна Сент-Винсент Миллей Мёртвый воробушек
(По мотивам оригинала)

Смерть пожирает всё, что мило:
и Лесбия, и воробей
почили в тесноте могилы,
где больше нет скорбей.

Хранит ли память прошлый дождь ?
Когда б ни пили, нам всё мало.
Рука дерзка, а в пальцах - дрожь:
хрупки бокалы !

Мой прежний милый ! Не язви !
Хоть свергнут с пьедестала,
не говори, что не было любви,
когда её не стало.

Edna St.Vincent Millay Passer mortuus est

Death devours all lovely things;
Lesbia with her sparrow
Shares the darkness — presently
Every bed is narrow.

Unremembered as old rain
Dries the sheer libation.
And the little petulant hand
Is an annotation.

After all, my erstwhile dear.
My no longer cherished,
Need we say it was not love,
Now that love is perished ?
"Second Avril".

 Эдна Сент-Винсент Миллей     Nuit blanche (Белая ночь).
(C английского). 

Ложусь, пасу моих овец:
отара - на стене;
потом засну, наконец,
когда стемнеет в окне.
А не случится вечерком
настенная ходьба -
мне горько: отчего лишь днём
приятна им пастьба ?
Не хочет ни одна овца
исполнить мой каприз !
Из глаз, как капельки свинца,
слетают слёзы вниз.

Edna St.Vincent Millay  Nuit Blanche

I am a shepherd of those sheep
That climb a wall by night,
One after one, until I sleep,
Or the black pane goes white.
Because of which I cannot see
A flock upon a hill,
But doubts come tittering up to me
That should by day be still.
And childish griefs I have outgrown
Into my eyes are thrust,
Till my dull tears go dropping down
Like lead into the dust.

"The Harp-Weaver and Other Poems"

Эдна Сент-Винсент Миллей    Зимняя ночь
(С английского).

Мы спать легли на даче рано,
нас ждали старые  пеканы
да чуть подгнивший ствол каштана.
Мы отложили наши толки
и, после рубки, пилки, колки,
набрали дров для всех в посёлке.
С пилой возились вечерком.
Топор точили оселком.
Прямили клинья молотком.
Так для чего весь труд был начат ? -
В глазах печной огонь маячит,
а дикий кот пускай поплачет.

Edna St. Vincent Millay   Winter Night

Pile high the hickory and the light
Log of chestnut struck by the blight.
Welcome-in the winter night.
The day has gone in hewing and felling,
Sawing and drawing wood to the dwelling
For the night of talk and story-telling.
These are the hours that give the edge
To the blunted axe and the bent wedge,
Straighten the saw and lighten the sledge.
Here are question and reply,
And the fire reflected in the thinking eye.
So peace, and let the bob-cat cry.
"The Buck in the Snow", 1928.

Эдна Сент-Винсент Миллей    Юмореска
(С английского).

"Бог взлелеет дитя, - твердят, -
но странные книги она прочла".
(А любовь солгала на беду -
никакого ребёнка не жду).

"Мало надежд у неё на всё,
что дарует ей небо", - твердят.
(Снег ! Пусть милому снятся сны.
Ты укрой его труп до весны).

Edna St. Vincent Millay Humoresque

"Heaven bless the babe," they said.
"What queer books she must have read!"
(Love, by whom I was beguiled,
Grant I may not bear a child!)

"Little does she guess today
What the world may be," they say.
(Snow, drift deep and cover
Till the spring my murdered lover!)
"The Harp Weaver and Other Poems", 1918

Эдна Сент-Винсент Миллей   Сонет 173
(С английского).

Пчела уселась на плетень.
Луг больше не кишит сверчками.
Тоскливо длятся дни за днями.
Их будто обуяла лень.
Я стала грустной, словно тень.
Усердно занялась стежками.
Тебя уже не стало с нами:
схоронен был в Михайлов день.
Вокруг могилок цветники.

Меж астр и роз  бойчее всех

везде теснятся акониты,

склонили книзу клобуки.
Всё ярким пурпуром залито...
Но навсегда исчез мой смех.

Вариант:
Трещит сверчок, вдали гудит слепень.
У ног пчела ползёт между камнями.
Несчастный год. Тоскую дни за днями.
И люди видят: стала будто тень.
Душа - не камень, сердце - не кремень.
Чтоб меньше думать, занялась стежками.
Тебя теперь уже не стало с нами:
простились, схоронив в Михайлов день.
Вокруг твоей могилы - цветники.
Меж астр и роз вокруг резвее всех
толпятся и теснятся акониты
и преклоняют к грунту клобуки.
Земля как будто пурпуром облита.
Но больше не звучит мой звонкий смех.

Edna St.Vincent Millay    Sonnet 173

Now sits the autumn cricket in the grass,
And on the gravel crawls the chilly bee;
Near to its close and none too soon for me
Draws the dull year, in which has come to pass
The changing of the happy child I was
Into this quiet creature people see
Stitching a seam with careful industry
To deaden you, who died on Michaelmas.
Ages ago the purple aconite
Laid its dark hoods about it on the ground,
And roses budded small and were content;
Swallows were south long since and out of sight;
With you the phlox and asters also went;
Nor can my laughter anywhere be found.

"Mine the Harvest", 1954.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 174
(С английского).

Должна ли я терпеть характер твой,
делиться кровом, кухней и постелью,
считаться и в работе и в безделье,
с одной на нас обеих головой ?
Давай всё взвесим, только не завой ! -
Продолжим, Боль, питаться вермишелью;
и дальше будем неразлучны с целью
потом укрыться вместе под травой, -
хоть ты не слишком дорогая гостья:
старалась вызнать каждый мой секрет;
терзала сердце и сгрызала кости
на протяженье долгих трудных лет;
и даже взгляд был вечно полон злости...
Но смерть уж тут - претензий больше нет.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 174

And must I, indeed, Pain, live with you
All through my life? — sharing my fire, my bed,
Sharing — oh, worst of all things! — the same head? —
And, when I feed myself, feeding you, too?
So be it, then, if what seems true, is true:
Let us to dinner, comrade, and be fed; —
I cannot die till you yourself are dead,
And, with you living, I can live life through.
Yet have you done me harm, ungracious guest,
Spying upon my ardent offices
With frosty look; robbing my nights of rest;
And making harder things I did with ease.
You will die with me: but I shall, at best,
Forgive you with restraint, for deeds like these.

"Mine the Harvest", 1954

Примечания.

Сонет 174 был переведён Марией Редькиной: "Неужто, боль, с тобой мне вековать...".

Всего ею переведено 40 сонетов Эдны Сент-Винсент Миллей, помимо большого кколичества других стихотворений этой поэтессы.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 175
(С английского - пересказ).

Если рассудок я свой сберегу,
буду до смерти в сладкой надежде.
Хоть знаю, что волки живут в логу
и всё остальное - то же, как прежде:
гордость и мужество, смех и забвенье,
скрежет зубовный и стрелы из глаз,
гон за добычей, мольбы о спасенье -
и грозная Смерть, что нагрянет в свой час.
Но лишь бы дала мне моя судьбина,
чтоб сберегла я от грязи и пыли,
будто Грааль, кувшинчик из глины
с тою водой, что великие пили:
Чосер и Китс, и бессмертный Шекспир -
три чудотворца, пленившие мир.


Edna St.Vincent Millay Sonnet 175

If I die solvent — die, that is to say,
In full possession of my critical mind,
Not having cast, to keep the wolves at bay
In this dark wood — till all be flung behind —

Wit, courage, honor, pride, oblivion
Of the red eyeball and the yellow tooth;
Nor sweat nor howl nor break into a run
When loping Death's upon me in hot sooth;

'Twill be that in my honoured hands I bear
What's under no condition to be spilled
Till my blood spills and hardens in the air:
An earthen grail, a humble vessel filled
To its low brim with water from that brink
Where Shakespeare, Keats, Chaucer learned to drink.
"Mine the Harvest", 1954.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 176
(С английского).

Скорбь, в сиротливом мозгу обитая,
рвётся в полёт из студёного места,
где у неё ни надежд, ни насеста,
ни утешенья, ни друга, ни стаи.
Ночью летит от совы к горностаю,
с Севера к Югу, от Оста до Веста,
где не увидит приветного жеста,
голод свой давний на страхи меняя.
Ей бы заботу, да горстку пшеницы.
Ей бы любви, чтобы грудью поила.
Как кукушонка, другие птицы
гонят её, и не хватит силы
где-то в гнездо ей на отдых пробиться.
С кем-то возиться чужим не мило.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 176

Grief that is grief and properly so height
Has lodging in the orphaned brain alone,
Whose nest is cold, whose wings are now his own
And thinly feathered for the perchless flight
Between the owl and ermine; overnight
His food is reason, fodder for the grown,
His range is north to famine, south to fright.
When Constant Care was manna to the beak,
And Love Triumphant downed the hovering breast,
Vainly the cuckoo's child might nudge and speak
In ugly whispers to the indignant nest:
How even a feathered heart had power to break,
And thud no more above their huddled rest.
"Mine the Harvest", 1954


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 177
(С английского).

Предсмертные радости - мысль о былом.
Картины свободы приятны и сладки:
тогда мы меняли любовь, как перчатки, -
одни потеряем - другие возьмём.
Мы были тогда в заблужденье слепом.
Хоть как извернёшься, а взятки гладки.
Тревоги и страсти, но всё в порядке,
и ждущей беды не постигнешь умом.
О вы, что в несчастье, как я сегодня !
И жизнь потерялась, и весь обиход.
Уж близится время ступить на сходни.
Нам радости прежней никто не вернёт.
Пред пастью страшащей меня преисподни
мне душу терзает немыслимый гнёт.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 177

Felicity of Grief! — even Death being kind,
Reminding us how much we dared to love!
There, once, the challenge lay, — like a light glove
Dropped as through carelessness — easy to find
Means and excuse for being somewhat blind
Just at that moment; and why bend above,
Take up, such certain anguish for the mind?
Ah, you who suffer now as I now do,
Seeing, of Life's dimensions, not one left
Save Time — long days somehow to be lived through:
Think — of how great a thing were you bereft
That it should weigh so now! — and that you knew
Always, its awkward contours, and its heft.
"Mine the Harvest", 1954.

Эдна Сент-Винсент Миллей   Сонет 178
(С английского).

Он мчался, оставив поблёкший восток,
на некий неведомый ориентир.
Под стуком копыт сотрясался весь мир.
Конь - в пене, но рвался вперёд без дорог,
а всадник всё гнал, ускоряя тот скок.
"Куда ты ? - кричу я. - На пир ? На турнир ?"
"Привёз из Ниневии вам сувенир !" -
ответил промчавшийся мимо ездок.
В седельной луке поискала рука,
взмахнула... И что-то нам выбросил он.
Детишки сыскали презент ездока,
а тот уж, как ветром, был в даль унесён.
То был колокольчик, но без языка.
Лишь к уху приставишь, в нём слабенький звон.

Edna St.Vincent Millay  Sonnet 178

What rider spurs him from the darkening east
As from a forest, and with rapid pound
Of hooves, now light, now louder on hard ground,
Approaches, and rides past with speed increased,
Dark spots and flecks of foam upon his beast?
What shouts he from the saddle, turning 'round,
As he rides on? — "Greetings! — I made the sound;
"Greetings from Nineveh!" — it seemed, at least.
Did someone catch the object that he flung?
He held some object in his saddle-bow,
And flung it towards us as he passed; among
The children then it fell most likely; no,
'Tis here: a little bell without a tongue.
Listen; it has a faint voice even so.
"Mine the Harvest", 1954.

Примечание.

Сонет 178 известен в русском переводе Лилии Мальцевой.

Эдна Сент-Винсент Миллей  Время - сонет
(С английского).

Время растит в нас живые ткани -
сразу, как выйдем из тьмы на свет,
голос даёт; да крепит наш скелет,
учит хождению с ранней рани.
С жизнью знакомит в различном плане.
Так приоденет, что ахнет эстет.
Но, что ни даст, так чего-то уж нет:
жизнь угрызают ошибки и брани.
Я ко всему привыкаю с годами:
темя лысеет, грозит седина.
В старческом кресле дружу с голубями.
На ноги мягкая обувь нужна.
Время меняется вместе с нами.
Я с этой скукой смириться должна.

Edna St.Vincent Milley Time - Sonnet

Time, that renews the tissues of this frame,
That built the child and hardened the soft bone,
Taught him to wail, to blink, to walk alone,
Stare, question, wonder, give the world a name,
Forget the watery darkness from whence he came,
Attends no less the boy to manhood grown,
Brings him new raiment, strips him of his own;
All skins are shed at length, remorse, even shame.
Such hope is mine, if this indeed be true,
I dread no more the first white in my hair,
Or even age itself, the easy shoe,
The cane, the wrinkled hands, the special chair:
Time, doing this to me, may alter too
My anguish, into something I can bear.
(From "Wine From These Grapes", 1934).


Чьё-то примечание:
This sonnet seems to flow through a lifetime in a minute.
В этом сонете за минуту истекает вся жизнь.
Его слова положены на музыку.

Эдна Сент-Винсент Миллей Прыгай...
(С английского).

Прыгай в смертельную яму.
Будь смел и кипи в ней страстью.
Всех, кто там пал недавно,
в битву вело самовластье
алчности или несчастья -
и пахнет та яма бесславно.

К чему ж в ином селенье
вновь всходит семя мщенья
и злость стучит в сердца селян,
хоть нет кровоточащих ран ?
Упрёк - не впрок, бесцелен кнут,
а лбы тупые не поймут.
Нам нужно храбро и упрямо
залить ту гибельную яму.

Edna St.Vincent Millay Leap...

Leap now into this quiet grave.
How cool it is. Can you endure
Packed men and their hot rivalries -
The plodding rich, the shiftless poor,
The bold inept. the weak secure -
Having smelt this grave, how cool it is ?

Why, here's a house, why, here's a bed
For every lust that drops its head
In sleep, for vengeance gone to seed,
For the slashed vein that will not bleed,
The jibe unheard, the whip unfelt,
The mind confused, the smooth pelt
Of the breast? compassionate and brave.
Pour them into this quiet grave.
"Huntsman, What Quarry ?", Темы и вариации - 6, 1939.

Примечание.
Этот сонет написан в ту пору, когда популярность творчества Эдны Сент-Винсент Миллей снизилась. Поэтесса не разобралась в сложной политической обстановке
перед началом Второй мировой войны и далее. После войны её авторитет восстанавливался с трудом. В Интернете этого текста нет и он не анализируется

Эдна Сент-Винсент Миллей Смелый день...
(С английского).

Настал мой смелый день. Проснулся норов.
Я - в нетерпении. Смущает факт.
Мы много обещали после споров.
Согласовали наш секретный пакт.
Как два любовника, дошли до краха:
в любви отлив. Но думаю тишком:
скрепим обет простым кивком - без страха -
и привезём оружие тайком.

Таким делам не сыщешь оправданья -
мы наизнанку вывернули флаг.
Луна сглотнула область в мирозданье.
Решала б я - всё б сделала не так.
Ошибки, может быть, исправят впредь -
перечеркнут. Не мне за тем смотреть.

Edna St.Vincent Millay Stout and more imperious day...

Now from a stout and more imperious day
Let dead impatience arm me for the act.
We bear too much. Let the proud past gainsay
This tolerance. Now upon the sleepy pact
That bound us two as lovers, now in the night
And ebb of love, let me with stealth proceed,
Catch the vow nodding, harden, feel no fright,
Bring forth the weapon sleekly, do the deed.

I know - and having seen, shall not deny -
This flag inverted keeps its colour still;
This moon in wane and scooped against the sky
Blazes in stern reproach. Stare back, my Will -
We can out-gaze it; can do better yet:
We can expunge it. I will not watch it set.
"Huntsman, What Quarry ?" Темы и вариации - 7, 1939.

Примечание.
Текст этого сонета не публикуется и не анализируется в Интернете.
Позиция поэтессы не одобряется. Она тревожилась, что Америка будет вовлечена
в войну. Затем, уже во время войны, её наградили медалью за патриотические стихи.

Эдна Сент-Винсент Миллей   Сонет в ответ на вопрос
(С английского).

Она была прекрасною во всём:
мозги покоились в каштановой оплётке,
остротами блистала в околотке
и чушь несла с отличным мастерством.
В речах был упоительный излом,
а иногда учительские нотки.
Но что-то порвалось в её серёдке:
вдруг сердце не угналось за умом...

Со злым огнём в глазах стального цвета -
как вдруг поймала яркий мёртвый взгляд -
одна мадам промолвила на это,
не оценив столь горький результат:
"Она промчалась мимо, как комета.
Объявят ли её прилёт назад ?"

Edna St.Vincent Millay To Elinor Wylie*: Sonnet in Answer to a Question

Oh, she was beautiful in every part!
The auburn hair that bound the subtle brain;
The lovely mouth cut clear by wit and pain,
Uttering oaths and nonsense, uttering art
In casual speech and curving at the smart
On startled ears of excellence too plain
For early morning! --- Obit. Death from strain;
The soaring mind outstripped the tethered heart.
Yet here was one who had no need to die
To be remembered. Every word she said,
The lively malice of the hazel eye
Scanning the thumb-nail close --- oh, dazzling dead,
How like a comet through the darkening sky
You raced! . . . would your return were heralded.

"Huntsman, What Quarry ?", To Elinor Wylie* - 3, 1939 (1938).

Примечание.
Элинор Уайли (1885-1928)- известная американская романистка и поэтесса,
памяти которой Эдна Сент-Винсент Миллей посвятила цикл стихотворений.
Уайли была поклонницей Шелли. Она вышла из высокопоставленной, но неблагополучной
семьи. У неё была очень сложная личная жизнь. Интерес к её творчеству в Америке
после 1980 г. возрос. Произведения Уайли переводились на русский язык, в частности Лилией Мальцевой.

Эдна Сент-Винсент Миллей To Elinor Wylie - 4
(С английского).

Спокойствие прекрасного денька:
кругом цветы, друзей обралось мало;
но развлекла и в память мне запала
дуэль, что завели два знатока.
Два друга: мистер С. и мистер К.
"Вот, мистер К., два слова для начала !
(Хоть Шелли с Китсом уж давно не стало,
в творениях живут они пока).
Представьте: смерть к вам скоро подберётся,
но есть пример, как нужно умирать.
Великие сравнят и не осудят:
я вас люблю - век буду горевать". -
"Да ! Мистер К. и впрямь не заживётся -
но мистер С. страдать не долго будет".

Edna St.Vincent Millay  To Elinor Wylie - 4

Nobody now throughout the pleasant day,
The flowers well tended and the friends not few,
Teases my mind as only you could do
To mortal combat erudite and gay . . .
"So Mr. S. was kind to Mr. K.!
Whilst Mr. K.--wait, I've a word or two!"
(I think that Keats and Shelley died with you--
They live on paper now, another way.)

You left me in time, too soon; to leave too soon
Was tragic and in order--had the great
Not taught us how to die?--My simple blood,
Loving you early, lives to mourn you late . . .
As Mr. K., it may be, would have done;
As Mr. S. (oh, answer!) never would.
"Huntsman, What Quarry ?", 1939

poezia.ru

rrulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : ЭДНА СЕНТ-ВИНСЕНТ МИЛЛЕЙ (1892-1950) ВОЗРОЖДЕНИЕ : Георгий Голохвастов : читать онлайн : читать бесплатно

ЭДНА СЕНТ-ВИНСЕНТ МИЛЛЕЙ

(1892-1950)

ВОЗРОЖДЕНИЕ

1


Под зыбкой дымкою жары
Я видел лес и три горы.
Взглянул назад я, – там, дремлив,
Качал три острова залив.
От них, по тонкой грани той,
Где небо чистою чертой
С землей сливалось, я свой взгляд
Повел медлительно назад,
И вновь под дымкою жары
Увидел лес и три горы.

2


Закрыв всю даль, они стеной
Вздымались близко предо мной, –
Казалось, с места не сходя,
Рукою мог их тронуть я.
И так стал тесен мир кругом,
Что грудь дышать могла с трудом.
Но – помнил я – ведь свод живой
Высок, глубок над головой:
Не лучше ль навзничь лечь в траву
И пить глазами синеву.

3


Я лег… смотрел… В конце концов,
Не так высок уж неба кров…
И где-то небу есть предел…
Едва подумал, – вдруг осел
Небесный купол, как шатер…
Я руку к своду вверх простер,
В надежде, что лишь греза он, –
Но вскрикнул, тронув небосклон.
А крикнув, сам себе прозрел
Я Беспредельности предел.

4


В мозгу Безобразного лик,
Подобный образу, возник;
Я сквозь него, как сквозь кристалл,
Всю Бесконечность созерцал,
Где бездна Вечности несла
Миры без счета и числа.
И Чей-то голос там шепнул
Одно лишь Слово. Сразу гул
Пространств затих: в мирах легло
Безмолвья тихое крыло.

5


И было слуху моему
Дано в молчаньи слушать тьму:
Мне вдруг стал внятен неба треск,
Пучин бессветных мертвый плеск,
И говор горних голосов,
И, точно мерный стук часов,
Эонов ход… И все уму
Открылись «Как» и «Почему»
От века и на век веков…
Так пал с вселенной тайн покров
И жуткой раною до дна
Ее зияла глубина.

6


Над ней томилась мысль моя…
Страшась загадок бытия,
Я отвращал глаза мои…
Но, словно смертный яд змеи
Из раны высосать спеша,
Познанья дар пила душа,
Как чаша, полнясь по края
Отравой страшного питья:
И я Всеведенье купил
Ценою страшной, свыше сил.

7


Все бремя жизни мировой
Я поднял ношей роковой:
Проклятья, ропот, плач, мольбы,
Ожесточение борьбы,
Тысячеликий грех мирской,
Терзанья совести людской,
Тоска раскаянья и стыд,
Все слезы боли и обид,
И бушеванье всех страстей,
И темный ужас всех смертей, –
Вся бездна горя, мук и зла
Моею чашею была.

8


Как человек, за всех и вся
Один все муки вынося,
Объят, как Бог, я вместе с тем
Был состраданием ко всем…
И, как ни ждал, ни жаждал я,
На миг не ведал забытья,
И каждый миг в немой тиши
Был истязанием души…
Так Вечность мстила мне, давя
Меня, минутного червя.

9


Я изнывал… Мой стон был глух…
Как птица пленная, мой дух
Уже рвался из бренных уз…
Но роковой незримый груз
Душил, как гроб… стеклянный гроб…
Горя в огне, терпя озноб
До мозга ноющих костей,
Я вынес тысячи смертей,
Но, ад их заживо испив,
Был всё для новой пытки жив.

10


Так долго я лежал, моля
О смерти жданной; вдруг земля
Разверзлась: слишком тяжела
Ей ноша Вечности была.
И за вершком вершок, сходил
Всё вглубь я… Там жильца могил
От пытки спас с землей союз, –
Там власть свою утратил груз:
Свалилось бремя… Я легко
Вздохнул всей грудью глубоко.

11


Но в жадном вздохе, как струна,
Порвалось сердце… Тишина
Меня объяла. Свет потух.
А истомившийся мой дух
На волю из тюрьмы плотской
Рванулся с силою такой,
Что надо мною в головах
Столбом взвился могильный прах.

12


Теперь, недвижный и немой,
Я почивал в земле сырой.
Вокруг — таинственная мгла;
Отрадна свежесть для чела,
Благая тишь покоит слух,
А грудь земли нежней, чем пух,
И люб, как отдых, смертный сон
Тому, кто рад, что умер он.

13


Но – чу. Вверху, в стране живых,
Веселых капель дождевых
Звучит так четко частый стук…
Как будто пальцы милых рук
Ко мне стучат, меня будя…
И поступь легкую дождя
По кровле кельи гробовой
Я слушал четко, как живой.
О, никогда при свете дня
Так дождь не радовал меня:
Он, милосердный, вновь, как друг,
О жизни мне напомнил вдруг.

14


Ах, жить бы… Жить, чтоб в мир войдя,
Мне пальцы целовать дождя,
Дышать дождем, и лишний раз
Насытить взоры алчных глаз
Сверканьем серебристых струй…
Благоуханий поцелуй
Сорвать у ветра на лету…
Увидеть яблони в цвету,
Когда, в алмазы их рядя,
По ним бегут струи дождя.

15


Ведь дождь промчится. Солнца шар,
Смеясь, прольет, как светлый дар,
С небес опять живящий свет, –
И засмеется мир в ответ,
Свои мечты омолодя
Студеной влагою дождя.
Поля и лес вольней вздохнут,
В траву деревья отряхнут
Шумливо ливня жемчуга,
Чтоб их дрожащая серьга
На каждом тоненьком стебле
Зажглась, как солнце… на земле.

16


И вдруг… не жить… не быть… Но знать,
Что вечной жизни благодать
Везде кипит, и бьет во всем
Неиссякающим ключом,
И что, рядясь во все цвета,
Природы пышной красота
Дарит земле о счастьи сны…
Наряд серебряной весны,
Осенний золотой убор, –
О, неужели, с этих пор
Для глаз моих ваш блеск угас,
И буду я, вблизи от вас,
Здесь, замурован в тесный склеп,
Лежать, бесстрастен, глух и слеп…

17


Я жить хочу. Отдай, отдай
Мне, Боже, жизнь… В Твой мир, как в рай,
Позволь опять вернуться мне.
Сбери в небесной вышине
Все тучи сонмом… Надо мной
Пусть дождь могучий, проливной
Потоком хлынет, и сорвет
С меня земли могильной гнет.

18


Я смолк. И в мертвой тишине,
Кругом царившей, ясно мне
Моя мольба слышна была:
Казалось, звонких два крыла
Ее умчали от земли,
И обещаньем принесли
Назад, с небесной вышины,
Как звон трепещущей струны.

19


И вмиг, пугая свистом слух,
Внезапный ветер, как пастух,
Бичом сгоняющий стада,
Хлестнул по тучам. Их орда,
Теснясь, идя в смятеньи вспять
Обволокла весь мир опять,
И хлынул дождь, струясь сплошной
Непроницаемой стеной.

20


Поток потряс мою тюрьму…
И, как случилось – не пойму,
Но в мертвый мир, в мой мир утрат,
Такой проникнул аромат,
Какой лишь редко, лишь тайком
Живым и радостным знаком.
И чудилось так сладко мне,
Что песнь я слышу в полусне:
Так эльф беспечный, жизнь любя,
Поет бездумно, про себя…
Еще мгновенье, – и постиг
Я пробужденья светлый миг.

21


Уж въявь, у самой головы
Я слышал тихий шум травы;
Персты прохладные дождя,
Сухие губы холодя,
Снимали с них запретный знак
Печати смертной… Тяжкий мрак
Упал с очей… И, как мечту,
Я видел яблони в цвету,
Сверканье капель дождевых,
И трепет пятен световых,
И высь, синее бирюзы;
Вдали терялся гул грозы;
И орошенный ливнем сад
Свой благовонный вздох был рад
Прислать к надгробью моему…
И, как случилось, – не пойму, –
Но я, вдохнув тот аромат,
Души почувствовал возврат.

22


Вскочил я… Крикнул… Страстно дик
Был голос мой. Подобный клик
Мог кинуть в дали, до небес
Лишь тот, кто умер… и воскрес.
Я, как безумный, ликовал:
Руками страстно обвивал
Стволы деревьев; бархат трав
Лелеял, вновь к земле припав;
Опять поднявшись, вновь ласкал
Листву кустов и камни скал,
И, руки к небу вознося,
Смеялся я, смеялся я.

23


Смеялся я, пока прилив
Рыданий, горло захватив.
Не стиснул груди. Перебой
Мне сердце сжал… И сам собой
Нежданно хлынул из очей
Горячих слез живой ручей…
А с ним безудержна была
Молитвы пламенной хвала.

24


Ты, Боже, славен и велик.
Ты в жизни мира – многолик, –
Но Образ Твой я обрету
Везде, как свет и красоту.
Пройдешь ли, над травой скользя,
Мне в ней сверкнет Твоя стезя;
На самый тихий шепот
Твой Я отзовусь мечтой живой;
В глухой ночи и светлым днем,
Идя всегда Твоим путем,
Везде я к сердцу Твоему
Уста молитвенно прижму.

25


Ведь если мир Твой и широк,
Не шире сердца он; высок
Небесный купол, но и тот
Не выше, чем души полет.
И сердце чуткое, горя,
Раздвинет сушу и моря,
А бездну неба рассечет
Души дерзающей полет,
И явит миру – Лик Творца…
Тому ж, кто Божьего Лица
Не отразил, – беда тому…
И сердце тусклое ему,
Соединясь в урочный срок,
Расплющат Запад и Восток,
Его задавит свод небес
За то, что в мире, средь чудес,
Душою мелкой не умел
Постичь он чуда Божьих дел.

19 марта 1940, Нью-Йорк

rulibs.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.