Маяковский стихи о ленине


Поэма "Владимир Ильич Ленин" (В.Маяковский) - Страна СССР. Наша Родина

Владимир Ильич Ленин (22 апреля 1870 - 21 января 1924)
http://er3ed.qrz.ru/mayakowsky-lenin.htm
http://mayakovsky.biografy.ru/poema-03.php
http://stih.su/vladimir-ilich-lenin/

http://mayakovskiy.ouc.ru/vlad-iliich-lenin.html

Время -  начинаю
 про Ленина рассказ.
Но не потому,  что горя
нету более,   время  потому,
 что резкая тоска стала ясною
 осознанною болью.
 Время,  снова
  ленинские лозунги развихрь.
 Нам ли  растекаться слезной лужею, -
 Ленин  и теперь
    живее всех живых.
 Наше знанье - сила
  и оружие.
 Люди - лодки.
  Хотя и на суше.
 Проживешь свое пока,
 много всяких
  грязных ракушек
налипает нам на бока.
   
2.
А потом, пробивши
бурю разозленную,
 сядешь, чтобы солнца близ,
и счищаешь водорослей
 бороду зеленую
и медуз малиновую слизь.
 Я  себя  под Лениным чищу,
чтобы плыть  в революцию дальше.
Я боюсь этих строчек тыщи,
как мальчишкой боишься фальши.
 Рассияют головою венчик,
 я тревожусь, не закрыли чтоб
 настоящий, мудрый,
 человечий ленинский
 огромный лоб.

3
Я боюсь, чтоб шествия и мавзолеи,
 поклонений установленный статут
не залили б приторным елеем
 ленинскую простоту.
За него дрожу, как за зеницу глаза,
чтоб конфетной не был
  красотой оболган.
Голосует сердце -
я писать обязан по мандату долга.
Вся Москва. Промерзшая земля
 дрожит от гуда.
 Над кострами обмороженные с ночи.
 Что он сделал?
 Кто он и откуда?

4
Почему ему
такая почесть?
Слово за словом
 из памяти таская.
 не скажу ни одному -
 на место сядь.
Как бедна у мира
 сл_о_ва мастерская!
Подходящее откуда взять?
У нас семь дней,
у нас часов - двенадцать.
 Не прожить себя длинней.
Смерть не умеет извиняться.
Если ж с часами плохо,
 мала календарная мера,
 мы говорим - "эпоха",
мы говорим - "эра".

5
Мы спим ночь.
Днем совершаем поступки.
Любим свою толочь
воду в своей ступке.
А если за всех смог
направлять потоки явлений,
мы говорим - "пророк",
мы говорим - "гений".
У нас претензий нет, -
не зовут - мы и не лезем;
нравимся своей жене,
и то довольны дон_е_льзя.
Если ж, телом и духом слит,
прет на нас непохожий,
шпилим - "царственный вид",
удивляемся - "дар божий".

6
Скажут так, -  и вышло
ни умно, ни глупо.
Повисят слова и уплывут, как д_ы_мы.
Ничего не выколупишь
 из таких скорлупок.
Ни рукам ни голове не ощутимы.
Как же Ленина
 таким аршином мерить!
Ведь глазами видел
каждый всяк - "эра" эта
проходила в двери,
даже головой не задевая о косяк.
Неужели про Ленина тоже:
 "вождь милостью божьей"?
Если б был он царствен и божествен,
 я б от ярости себя не поберег
я бы стал бы в перекоре шествий,
поклонениям и толпам поперек.

7
Я б нашел слова
проклятья громоустого,
 и пока растоптан я
 и выкрик мой,
я бросал бы в небо богохульства,
 по Кремлю бы бомбами метал:
 д_о_л_о_й!
 Но тверды шаги Дзержинского у гроба.
 Нынче бы могла
с постов сойти Чека.
Сквозь мильоны глаз,
 и у меня сквозь оба,
лишь сосульки слез,
  примерзшие к щекам.

8
Богу почести казенные
не новость.
Нет! Сегодня настоящей болью
сердце холодей.
Мы хороним самого земного
изо всех прошедших
 по земле людей.
Он земной, но не из тех,
кто глазом упирается в свое корыто.
Землю всю охватывая разом.
видел то, что временем закрыто.
Он, как вы и я,
совсем такой же,
только, может быть, у самых глаз
мысли больше нашего морщинят кожей,
да насмешливей и тверже губы,
чем у нас.

9
Не сатрапья твердость,
триумфаторской коляской мнущая тебя,
подергивая вожжи.
Он к товарищу милел
людскою лаской.
Он к врагу вставал
железа тверже.
Знал он слабости,
 знакомые у нас,
как и мы, перемогал болезни.
Скажем, мне бильярд -
 отращиваю глаз,
шахматы ему - они вождям полезней.
 И от шахмат перейдя
 к врагу натурой,
в люди выведя вчерашних пешек строй,
становил рабочей-человечьей диктатурой
над тюремной капиталовой турой.

10
И ему и нам
одно и то же дорого.
Отчего ж, стоящий от него поодаль,
я бы жизнь свою, глупея от восторга,
за одно б его дыханье _о_тдал?!
Да не я один!
Да что я лучше, что ли?!
Даже не позвать,
раскрыть бы только рот -
кто из вас из сёл, из кожи вон,
из штолен не шагнет вперед?!
В качке - будто бы хватил вина и горя лишку -
инстинктивно хоронюсь трамвайной сети.
Кто сейчас оплакал бы
мою смертишку в трауре
вот этой безграничной смерти!

11
Со знаменами идут, и так.
Похоже - стала вновь
Россия кочевой.
И Колонный зал дрожит,
насквозь прохожей.
Почему? Зачем и отчего?
Телеграф охрип
от траурного гуда.
Слезы снега с флажьих
  покрасневших век.
Что он сделал, кто он
  и откуда - этот самый человечный человек?
Коротка и до последних мгновений
нам известна жизнь Ульянова.
Но долгую жизнь товарища Ленина
надо писать и описывать заново.

12
Далеко давным, годов за двести,
первые про Ленина восходят вести.
Слышите - железный и луженый,
прорезая древние века, -
голос прадеда Бромлея и Гужона -
 первого паровика?
Капитал его величество,
некоронованный, невенчанный,
объявляет покоренной силу деревенщины.
Город грабил, грёб, грабастал,
глыбил пуза касс, а у станков
худой и горбастый
встал рабочий класс.

13
И уже грозил, взвивая трубы з_а_ небо;
 Нами к золоту пути мост_и_те.
 Мы родим, пошлем, придет когда-нибудь
человек, борец, каратель, мститель! -
И уже смешались облака и д_ы_мы,
будто рядовые одного полка.
Небеса становятся двойными,
дымы забивают облака.
Товары растут, меж нищими высясь.
Директор, лысый черт, пощелкал счетами,
буркнул: "кризис!"
и вывесил слово
"расчет".

14
 Кр_а_пило сласти мушиное с_е_ево,
 хлеб_а_  зерном в элеваторах портятся,
а под витринами всех Елисеевых,
живот подведя, плелась безработица.
И бурчало у трущоб в утробе,
покрывая детвориный плачик:
- Под работу, под винтовку ль,
н_а_ - ладони обе!
Приходи, заступник и расплатчик! -
Эй, верблюд, открыватель колоний! -
Эй, колонны стальных кораблей!
 Марш в пустыни огня раскаленней!

15
Пеньте пену бумаги белей!
Начинают черным лат_а_ться
оазисы пальмовых нег.
Вон среди золотистых плантаций
засеченный вымычал негр:
- У-у-у-у-у,  у-у-у!
Нил мой, Нил!
Приплещи и выплещи
черные дни!
Чтоб чернее были, чем я во сне,
 и пожар чтоб
 крови вот этой красней.
 Чтоб во всем этом кофе,
 враз, вскипелом, вариться пузатым -
черным и белым.
Каждый добытый слоновий клык -
тык его в мясо, в сердце тык.
 
16
Хоть для правнуков,  не зря чтоб
кровью литься, выплыви,
заступник солнцелицый.
Я кончаюсь, - бог смертей
 пришел и поманил.
 Помни это заклинанье, Нил, мой Нил!
- В снегах России, в бреду Патагонии
расставило время станки потогонные.
У Ив_а_нова уже у Вознесенска
  каменные туши будоражат
 выкрики частушек:
 "Эх, завод ты мой, завод, желтоглазина.
 Время нового зовет Стеньку Разина".
 Внуки  спросят: - Что такое капиталист? -
 Как дети теперь:
  - Что это г-о-р-о-д-о-в-о-й?..
- Для внуков пишу в один лист
капитализма портрет родовой.
 
17
Капитализм в молодые года
был ничего, деловой парнишка:
первый работал - не боялся тогда,
что у него от работ
засалится манишка.
 Трико феодальное ему тесн_о_!
Лез не хуже, чем нынче лезут.
Капитализм революциями
своей весной расцвел
и даже подпевал "Марсельезу".
 Машину он задумал и выдумал.
Люди, и те - ей!
Он по вселенной видимо-невидимо
 рабочих расплодил детей.

18
Он враз и царства и графства сжевал
 с коронами их и с орлами.
Встучнел, как библейская корова
или вол, облизывается.
Язык - парламент.
С годами ослабла мускулов сталь,
он раздобрел и распух,
такой же с течением времени
 стал, как и его гроссбух.
Дворец возвел - не увидишь такого!
 Художник - не один! -
 по стенам поерзал.
Пол ампиристый, потолок рокок_о_вый,
 стенки - Людовика XIV,
 Каторза.

19
Вокруг, с лицом, что равно годится
 быть и лицом и ягодицей,
задолицая полиция.
И краске и песне душа глуха,
 как корове цветы среди луга.
  Этика, эстетика и прочая чепуха -
просто - его женская прислуга.
Его и рай и преисподняя -
распродает старухам
дырки от гвоздей креста господня
  и перо хвоста святого духа.

20
Наконец, и он перерос себя,
 за него работает раб.
Лишь наживая, жря и спя,
 капитализм разбух и обдряб.
 Обдряб и лег у истории на пути
 в мир,  как в свою кровать.
 Его не объехать, не обойти,
единственный выход -
  взорвать!
Знаю, лирик скривится горько,
критик ринется хлыстиком выстегать:
 - А где ж душа?!
Да это ж - риторика!
Поэзия где ж? - Одна публицистика!! -
 
21
Капитализм - неизящное слово,
куда изящней звучит - "соловей",
но я возвращусь к нему
снова и снова.
Строку агитаторским лозунгом взвей.
Я буду писать и про то и про это,
но нынче не время любовных ляс.
Я всю свою звонкую силу поэта
 тебе отдаю, атакующий класс.
Пролетариат - неуклюже и узко
тому, кому коммунизм - западня.

22
Для нас это слово - могучая музыка,
могущая мертвых сражаться поднять.
Этажи уже заёжились, дрожа,
клич подвалов подымается по этажам!
 - Мы прорвемся небесам
в распахнутую синь.
Мы пройдем
сквозь каменный колодец.
Будет.
С этих нар рабочий сын -
пролетариатоводец.
- Им уже земного шара мало.
 И рукой, отяжелевшей от колец,
 тянется упитанная туша капитала
 ухватить чужой горл_е_ц.

23
Идут, железом
клацая и лацкая.
- Убивайте!
Двум буржуям тесно! -
Каждое село -
могила братская,
город_а_ -
завод протезный.
Кончилось - столы
 накрыли чайные.
Пирогом победа на столе.
 - Слушайте
могил чревовещание,
кастаньеты костылей!
Снова нас  увидите
в военной яви.
Эту время
не простит вину.
Он расплатится,
придет он и объявит
вам и вашинской войне
войну! -

24
Вырастают на земле
слез_ы_ озёра,
слишком непролазны
крови топи.
И клонились
одиночки фантазеры
над решением
немыслимых утопий.
Голову об жизнь
разбили филантропы.
 Разве путь миллионам -
филантропов тропы?
И уже бессилен
сам капиталист,
 так его машина размахалась, -
строй его несет,
как пожелтелый лист,
кризисов  и забастовок х_а_ос.
- В чей карман  стекаем
 золотою лавой?
С кем идти
и на кого пенять? -
Класс миллионоглавый
напрягает глаз -
себя понять.
 
25
Время
часы капитала
кр_а_ло,
побивая прожекторов яркость.
Время родило
брата Карла - старший
ленинский брат Маркс.
 Маркс!
Встает глазам
 седин портретных рама.
Как же жизнь его
от представлений далека!
Люди видят
замурованного в мрамор,
гипсом холодеющего старика.
 Но когда
 революционной тропкой
первый делали
рабочие шажок,
о, какой невероятной топкой
сердце Маркс
 и мысль свою зажег!
 
26
Будто сам
 в заводе каждом
стоя ст_о_ймя,
будто каждый труд
 размозоливая лично,
грабящих прибавочную стоимость
за руку поймал с поличным.
Где дрожали тельцем,
не вздымая глаз свой
даже до пупа
биржевика-дельца,
Маркс повел разить
 войною классовой
золотого до быка
доросшего тельц_а_.
 Нам казалось -
 в коммунизмовы затоны
только волны случая
 закинут нас юл_я_.
Маркс раскрыл
 истории законы,
пролетариат
поставил у руля.
 
27
Книги Маркса
не набора гранки,
не сухие цифр столбцы -
 Маркс рабочего
 поставил н_а_ ноги
и повел колоннами
стройнее цифр.
Вел и говорил: -
сражаясь лягте, дело -
корректура выкладкам ума.
Он придет, придет
великий практик,
поведет полями битв,
а не бумаг!
- Жерновами дум
 последнее мел_я_
и рукой дописывая
 восковой, знаю,
Марксу виделось
видение Кремля
и коммуны флаг
над красною Москвой.
 
28
Назревали, зрели дни,
как дыни, пролетариат
взрослел и вырос из ребят.
Капиталовы отвесные твердыни
валом размывают
и дробят.
У каких-нибудь годов
на расстоянии сколько гроз
гудит от нарастаний.
Завершается восстанием
гнева нарастание,
нарастают революции
за вспышками восстаний.
Крут буржуев
озверевший норов.
Тьерами растерзанные,
воя и стеная,
тени прадедов,
парижских коммунаров,
и сейчас вопят
парижскою стеною:
 
29
- Слушайте, товарищи!
Смотрите, братья!
Горе одиночкам -
выучьтесь на нас!
Сообща взрывайте!
Бейте партией!
Кулаком одним
собрав рабочий класс. -
Скажут: "Мы вожди",
а сами - шаркунами?
За речами  шкуру
 распознать умей!
Будет вождь такой,
что мелочами с нами -
хлеба проще,
 рельс прямей.
Смесью классов,
 вер, сословий и наречий
на рублях колес
 землища двигалась.
Капитал
 ежом противоречий
 рос во-всю и креп,
штыками иглясь.
Коммунизма призрак
по Европе рыскал,
уходил и вновь
маячил в отдаленьи...

strana-sssr.livejournal.com

Владимир Маяковский - Ленин с нами: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Бывают события:
случатся раз,
из сердца
высекут фразу.
И годы
не выдумать
лучших фраз,
чем сказанная
сразу.
Таков
и в Питер
ленинский въезд
на башне
броневика.
С тех пор
слова
и восторг мой
не ест
ни день,
ни год,
ни века.
Все так же
вскипают
от этой даты
души
фабрик и хат.
И я
привожу вам
просто цитаты
из сердца
и из стиха.
Февральское пламя
померкло быстро,
в речах
утопили
радость февральскую.
Десять
министров капиталистов
уже
на буржуев
смотрят с ласкою.
Купался
Керенский
в своей победе,
задав
революции
адвокатский тон.
Но вот
пошло по заводу:
— Едет!
Едет!
— Кто едет?
— Он!
«И в город,
уже
заплывающий салом,
вдруг оттуда,
из-за Невы,
с Финляндского вокзала
по Выборгской
загрохотал броневик».
Была
простая
машина эта,
как многие,
шла над Невою.
Прошла,
а нынче
по целому свету
дыханье ее
броневое.
«И снова
ветер,
свежий и крепкий,
валы
революции
поднял в пене.
Литейный
залили
блузы и кепки.
— Ленин с нами!
Да здравствует Ленин!»
И с этих дней
везде
и во всем
имя Ленина
с нами.
Мы
будем нести,
несли
и несем —
его,
Ильичево, знамя.
«— Товарищи! —
и над головою
первых сотен
вперед
ведущую
руку выставил.
— Сбросим
эсдечества
обветшавшие лохмотья!
Долой
власть
соглашателей и капиталистов!»
Тогда
рабочий,
впервые спрошенный,
еще нестройно
отвечал:
— Готов! —
А сегодня
буржуй
распластан, сброшенный,
и нашей власти —
десять годов.
«— Мы —
голос
воли низа,
рабочего низа
всего света.
Да здравствует
партия,
строящая коммунизм!
Да здравствует
восстание
за власть Советов!»
Слова эти
слушали
пушки мордастые,
и щерился
белый,
штыками блестя.
А нынче
Советы и партия
здравствуют
в союзе
с сотней миллионов крестьян.
«Впервые
перед толпой обалделой,
здесь же,
перед тобою,
близ —
встало,
как простое
делаемое дело,
недосягаемое слово
— «социализм».
А нынче
в упряжку
взяты частники.
Коопов
стосортных
сети вьем,
показываем
ежедневно
в новом участке
социализм
живьем.
«Здесь же,
из-за заводов гудящих,
сияя горизонтом
во весь свод,
встала
завтрашняя
коммуна трудящихся —
без буржуев,
без пролетариев,
без рабов и господ».
Коммуна —
еще
не дело дней,
и мы
еще
в окружении врагов,
но мы
прошли
по дороге к ней
десять
самых трудных шагов.

rustih.ru

Владимир Маяковский - Разговор с товарищем Лениным: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Грудой дел,
суматохой явлений
день отошел,
постепенно стемнев.
Двое в комнате.
Я
и Ленин —
фотографией
на белой стене.
Рот открыт
в напряженной речи,
усов
щетинка
вздернулась ввысь,
в складках лба
зажата
человечья,
в огромный лоб
огромная мысль.
Должно быть,
под ним
проходят тысячи…
Лес флагов…
рук трава…
Я встал со стула,
радостью высвечен,
хочется —
идти,
приветствовать,
рапортовать!
«Товарищ Ленин,
я вам докладываю
не по службе,
а по душе.
Товарищ Ленин,
работа адовая
будет
сделана
и делается уже.
Освещаем,
одеваем нищь и о́голь,
ширится
добыча
угля и руды…
А рядом с этим,
конешно,
много,
много
разной
дряни и ерунды.
Устаешь
отбиваться и отгрызаться.
Многие
без вас
отбились от рук.
Очень
много
разных мерзавцев
ходят
по нашей земле
и вокруг.
Нету
им
ни числа,
ни клички,
целая
лента типов
тянется.
Кулаки
и волокитчики,
подхалимы,
сектанты
и пьяницы, —
ходят,
гордо
выпятив груди,
в ручках сплошь
и в значках нагрудных…
Мы их
всех,
конешно, скрутим,
но всех
скрутить
ужасно трудно.
Товарищ Ленин,
по фабрикам дымным,
по землям,
покрытым
и снегом
и жнивьём,
вашим,
товарищ,
сердцем
и именем
думаем,
дышим,
боремся
и живем!..»
Грудой дел,
суматохой явлений
день отошел,
постепенно стемнев.
Двое в комнате.
Я
и Ленин —
фотографией
на белой стене.

Анализ стихотворения «Разговор с товарищем Лениным» Маяковского

Свой воображаемый «Разговор с товарищем Лениным» Владимир Владимирович Маяковский впервые опубликовал в «Комсомольской правде».

Стихотворение создано в начале 1929 года. Его автор молод, энергичен, агитирует и ниспровергает, выступает перед различной аудиторией, пишет пьесы, наконец, путешествует. К этому времени В. Ленин мертв уже пять лет (от дел отошел по болезни еще за два года до смерти). Интересны скупые отзывы вождя о пролетарском трибуне. Футуризм он считал блажью, стихи В. Маяковского искусственными, напыщенными. Впрочем, он считался с популярностью его стихов у молодежи. Жанр – челобитная, ода. Размер – акцентный стих, рифмовка перекрестная, лесенка строчек. Композиция кольцевая, финал дублирует начало. Лирический герой – сам поэт. Беседует он с фотографией В. Ленина. Портрет вождя пролетариата вырастает почти до мифологического масштаба. Начавши с щетинки усов и приоткрытого рта, поэт описывает «огромную мысль» на не менее «огромном лбу». Тавтология здесь призвана подчеркнуть мощь интеллекта человека с фотографии. Дальше он не находит слов, образы людского моря, красных флагов, вскинутых рук всплывают перед его глазами. В сущности, он мог все это видеть. Воодушевленный энергией портрета, герой рапортует о достижениях и недостатках созданного на развалинах империи советского государства. Идиома: работа адовая (есть в ней некая двусмысленность). «Нищь и оголь»: устаревшие просторечия. Добыча угля сочетается с изрядной порцией «дряни и ерунды», мерзавцев, попутчиков, темных личностей, примазавшихся к построению светлого будущего. Парентеза: конешно (не ошибка, а фамильярность), товарищ. Ряды перечислительных градаций, щедро сдобренные списком врагов народа. Живы и кулаки, и пьяницы, подхалимы и волокитчики, причем, состоят при должностях. Это непорядок, отклонение от ленинского курса, но ничего, чистки рядов грядут. Фабрики и жнивье – вот на что главная ставка поэта (рабоче-крестьянский союз). Дальше – почти молитвенное обращение: вашим именем живем и боремся. «Двое в комнате»: герой общается с вождем, как с живым, просит совета, кается в слабости, хвалится успехами. Он обозревает громаду нового государства и обещает не сворачивать с пути, идти вместе с партией вперед.

В. Маяковский неоднократно создавал в своей лирике образ В. Ленина. Лично знакомы они не были, но заочно, через творчество поэта – несомненно.

rustih.ru

Маяковский. «Владимир Ильич Ленин» • Расшифровка эпизода • Arzamas

Содержание третьей лекции из курса «Русская литература XX века. Сезон 6»

Автор Лев Соболев

В советское время поэма Маяковского «Владимир Ильич Ленин» была в обяза­тельной программе. И с моими первыми классами мы старались прочесть эту поэму серьезно и как могли глубоко. Как ни убивали поэта, навязывая его, рас­писывая его строчки на лозунги и развешивая их на домах, как ни извра­щали смысл его произведений, ощущение настоящей поэзии, большого поэта — это ощущение у всех у нас было. Поэтому даже такие, в общем, вполне агитацион­ные пропагандистские и на первый взгляд совершенно партийные вещи, как поэ­ма «Владимир Ильич Ленин» или поэма «Хорошо», мы стара­лись тоже чи­тать добросовестно, всерьез и искать в них голос поэта и особен­ности его поэтики.

Говоря о композиции этой поэмы, мы неожиданно обнаружили, что она по­строе­­на абсолютно так же, как Евангелие от Иоанна. То есть на первый взгляд мы сами были ошарашены:

Если б
           был он
                       царствен и божествен,
я б
    от ярости
                     себя не поберег.
Я бы
       стал бы
                    в перекоре шествий,
поклонениям
                      и толпам поперек.

Это замечательные слова, которые, кстати, в сталинское время не печатались в тексте и вернулись в поэму только после 1956 года. В Евангелии от Иоанна начало звучит так: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Поэма Маяковского начинается с поиска слова:

Слова
          у нас
                    до важного самого
в привычку входят,
                                 ветшают, как платье.

Он ищет слово, чтобы описать небывалый феномен, небывалое явление — Ле­нина. Неужели Ленин — вождь тоже милостью Божьей?

Далеко давным,
                           годов за двести,
первые
            про Ленина
                                восходят вести.

И оказывается, что и начало капитализма, и африканский невольник, и кре­постной крестьянин — все это предвестья появления Ленина: 

Хоть для правнуков,
                                   не зря чтоб
                                                  кровью литься,
выплыви,
                заступник солнцелицый.

Потом появляется предтеча:

Время
           родило
                        брата Карла —
старший
              ленинский брат
                                          Маркс.

Все это предтечи, предвестья, все эти страницы окрашены ожиданием Мессии, Спасителя. И наконец, рождение:

По всему поэтому
                               в глуши Симбирска
родился
              обыкновенный мальчик
                                                        Ленин.

Не Ульянов. У Маяковского очень четко разделены эти два персонажа:

Коротка
              и до последних мгновений
нам
      известна
                      жизнь Ульянова.
Но долгую жизнь
                              товарища Ленина
надо писать
                    и описывать заново.

И дальше еще одна перекличка с евангельским текстом. Не фарисеи, не книж­ники, а простые люди. Маяковский не говорит «нищие духом», но похоже на то: это истинные ленинцы. Это безграмотный рабочий, это крестьянин-сибирец, это горец. И так же как Спаситель стал против целой мощной твер­дыни старой веры, так против сабель и пушек встал один скуластый лысый, один человек, как будто бы предупреждая, что царства земные падут.

Так вот давно замечено, что у Маяковского библеизмы не случайны. Библеиз­мы появляются у него именно в революционных стихах и в первых послерево­лю­ционных стихах, поскольку для него революция — это новое сотворение мира. И в стихотворении «Революция» (а оно написано между Февралем и Октя­­брем) он будет говорить о нашем новом Синае, о скрижа­лях, о том, что рождается новый мир: «Сегодня рушится тысячелетнее „Прежде“». И в поэме «Владимир Ильич Ленин» есть строки тоже очень показательные: 

Когда я
             итожу
                         то, что прожил,
и роюсь в днях —
                               ярчайший где.
я вспоминаю
                      одно и то же —
двадцать пятое,
                          первый день.

Что такое «первый день»? Это первый день сотворения мира. Для Маяковского первый день сотворения мира — это 25 октября. Все, что было до, — это до­исто­­рическое прошлое. Вообще, прошлое Маяковского мало интересует. И в поэ­ме «Хорошо» начинается для него интерес именно только тогда, 25 октя­­бря. Вот только тогда начинается жизнь. Он скорее устремлен в буду­щее, а не в прошлое. И дальше — деяния, смерть и бессмертие. И вплоть до та­ких формул, как, например, «гроб революции и сына и отца»:

Ветер
          всей земле
                             бессонницею выл,
и никак
             восставшей
                                  не додумать до конца,
что вот гроб
                     в морозной
                                         комнатеночке Москвы
революции
                   и сына и отца.

Я думаю, что параллель совершенно очевидна. И не случайно у Маяковского здесь появляется вполне религиозная церковная лексика:

Я счастлив,
                    что я
                              этой силы частица,
что общие
                  даже слезы из глаз.
Сильнее
              и чище
                           нельзя причаститься
великому чувству
                               по имени —
                                                      класс!

«Причаститься» — откуда вдруг у революционного поэта слово «причастие»? Но здесь, действительно, это не случайно, также как не случайна и тема бессмертия:

С этого знамени,
                             с каждой складки
снова
          живой
                     взывает Ленин…

Или:

…Ленин
               и теперь
                              живее всех живых.

Это не просто лозунг, это принципиальная позиция. И, наверное, любопытно было бы посмотреть, а насколько эти мотивы у Маяковского нашли продол­же­ние в поэзии следующих шести лет? Все-таки поэма «Владимир Ильич Ле­нин» — 1924 год, а Маяковский продолжает писать. И здесь, наверное, очень интересно было бы перечитать стихотворение «Разговор с товарищем Лени­ным» (1929):

Грудой дел,
                     суматохой явлений
день отошел,
                       постепенно стемнев.
Двое в комнате.
                            Я
                                 и Ленин —
фотографией
                       на белой стене.

Конечно, можно уподобить этот разговор молитве и общению с иконой. Но я ду­маю, что комментарий здесь должен быть другим. Я думаю, что здесь речь идет о том, что Маяковский в 1929-м и в начале 1930 года почувствовал, что ему нет места в современности:

С хвостом годов
      я становлюсь подобием
чудовищ
    ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,
          давай
             быстрей протопаем,
протопаем
      по пятилетке
             дней остаток.

Вот это ощущение. Ну или в стихотворении «Домой»:

Я хочу быть понят моей страной,
А не буду понят —
                                  что ж.
По родной стране
                               пройду стороной,
Как проходит
                        косой дождь.

Он, Маяковский, который всегда подталкивал время; он, Маяковский, который, по слову Цветаевой, «ушагал лет на 200 вперед и где-то там, на будущих пере­крестках, нас дожидается». Он, Маяковский, почувствовал, что он устаревает, что он не нужен времени. Он пишет стихотворение «Перекопский энтузиазм». Он постоянно в уста своих сатирических персонажей, своих врагов, вкладывает строчку, которая ему кажется самой опасной: «Теперь не девятнадцатый год. Людям для себя жить хочется» («Клоп»). 

Революция кончилась, а ему без революции, в общем, делать нечего:

Только
          жабры рифм
                              топырит учащенно
у таких, как мы,
                           на поэтическом песке.

И, собственно, это и предопределило, очевидно, роковой выстрел 14 апреля 1930 года. Разлад со временем — это страшнее отсутствия Лили Брик, это страшнее неудачи выставки «20 лет работы», это страшнее усталости, потому что это означает, что вся жизнь, все идеалы, вся работа перечеркнута. И оста­ется только убить себя.

Маяковский всю жизнь, особенно в первые годы своей работы, очень эффект­но, крупно, резко отказывался от старой культуры. Его подпись стоит под ма­ни­фестом «Пощечина общественному вкусу»: «Бросить Пушкина, Достоев­ско­го, Толстого с парохода современности». Он в первые послерево­люционные годы будет говорить: «А почему не атакован Пушкин?» Он будет рифмовать Растрелли и расстрелы. И он, конечно, глубочайшим образом связан с памя­тью жанра. Он связан с этой старой культурой. И дело не в анек­дотах, что он там на выступлениях читал «Евгения Онегина» наизусть. А дело в том, что без зна­ния старой культуры, того же Пушкина, или Бодлера, или Ин­нокентия Аннен­ского, Маяковский будет недопонят; Маяковский будет, может быть, про­сто не понят. Он корнями врос в русскую поэзию, и вырвать его оттуда уже никому не удастся.  

arzamas.academy

Ленин с нами! — Маяковский. Полный текст стихотворения — Ленин с нами!

Бывают события:
случатся раз,
из сердца
высекут фразу.
И годы
не выдумать
лучших фраз,
чем сказанная
сразу.
Таков
и в Питер
ленинский въезд
на башне
броневика.
С тех пор
слова
и восторг мой
не ест
ни день,
ни год,
ни века.
Все так же
вскипают
от этой даты
души
фабрик и хат.
И я
привожу вам
просто цитаты*
из сердца
и из стиха.
Февральское пламя
померкло быстро,
в речах
утопили
радость февральскую.
Десять
министров капиталистов
уже
на буржуев
смотрят с ласкою.
Купался
Керенский
в своей победе,
задав
революции
адвокатский тон.
Но вот
пошло по заводу:
— Едет!
Едет!
— Кто едет?
— Он!
«И в город,
уже
заплывающий салом,
вдруг оттуда,
из-за Невы,
с Финляндского вокзала
по Выборгской
загрохотал броневик».
Была
простая
машина эта,
как многие,
шла над Невою.
Прошла,
а нынче
по целому свету
дыханье ее
броневое.
«И снова
ветер,
свежий и крепкий,
валы
революции
поднял в пене.
Литейный
залили
блузы и кепки.
— Ленин с нами!
Да здравствует Ленин!»
И с этих дней
везде
и во всем
имя Ленина
с нами.
Мы
будем нести,
несли
и несем —
его,
Ильичево, знамя.
«— Товарищи! —
и над головою
первых сотен
вперед
ведущую
руку выставил.
— Сбросим
эсдечества
обветшавшие лохмотья!
Долой
власть
соглашателей и капиталистов!»
Тогда
рабочий,
впервые спрошенный,
еще нестройно
отвечал:
— Готов! —
А сегодня
буржуй
распластан, сброшенный,
и нашей власти —
десять годов.
«— Мы —
голос
воли низа,
рабочего низа
всего света.
Да здравствует
партия,
строящая коммунизм!
Да здравствует
восстание
за власть Советов!»
Слова эти
слушали
пушки мордастые,
и щерился
белый,
штыками блестя.
А нынче
Советы и партия
здравствуют
в союзе
с сотней миллионов крестьян.
«Впервые
перед толпой обалделой,
здесь же,
перед тобою,
близ —
встало,
как простое
делаемое дело,
недосягаемое слово
— «социализм».
А нынче
в упряжку
взяты частники.
Коопов
стосортных
сети вьем,
показываем
ежедневно
в новом участке
социализм
живьем.
«Здесь же,
из-за заводов гудящих,
сияя горизонтом
во весь свод,
встала
завтрашняя
коммуна трудящихся —
без буржуев,
без пролетариев,
без рабов и господ».
Коммуна —
еще
не дело дней,
и мы
еще
в окружении врагов,
но мы
прошли
по дороге к ней
десять
самых трудных шагов.

www.culture.ru

Владимир Маяковский - Ленин с нами: стихотворение, читать текст

Стихотворения русских поэтов » Стихи Владимира Маяковского » Владимир Маяковский — Ленин с нами

 

Бывают события:
случатся раз,
из сердца
высекут фразу.
И годы
не выдумать
лучших фраз,
чем сказанная
сразу.
Таков
и в Питер
ленинский въезд
на башне
броневика.
С тех пор
слова
и восторг мой
не ест
ни день,
ни год,
ни века.
Все так же
вскипают
от этой даты
души
фабрик и хат.
И я
привожу вам
просто цитаты
из сердца
и из стиха.
Февральское пламя
померкло быстро,
в речах
утопили
радость февральскую.
Десять
министров капиталистов
уже
на буржуев
смотрят с ласкою.
Купался
Керенский
в своей победе,
задав
революции
адвокатский тон.
Но вот
пошло по заводу:
— Едет!
Едет!
— Кто едет?
— Он!
«И в город,
уже
заплывающий салом,
вдруг оттуда,
из-за Невы,
с Финляндского вокзала
по Выборгской
загрохотал броневик».
Была
простая
машина эта,
как многие,
шла над Невою.
Прошла,
а нынче
по целому свету
дыханье ее
броневое.
«И снова
ветер,
свежий и крепкий,
валы
революции
поднял в пене.
Литейный
залили
блузы и кепки.
— Ленин с нами!
Да здравствует Ленин!»
И с этих дней
везде
и во всем
имя Ленина
с нами.
Мы
будем нести,
несли
и несем —
его,
Ильичево, знамя.
«— Товарищи! —
и над головою
первых сотен
вперед
ведущую
руку выставил.
— Сбросим
эсдечества
обветшавшие лохмотья!
Долой
власть
соглашателей и капиталистов!»
Тогда
рабочий,
впервые спрошенный,
еще нестройно
отвечал:
— Готов! —
А сегодня
буржуй
распластан, сброшенный,
и нашей власти —
десять годов.
«— Мы —
голос
воли низа,
рабочего низа
всего света.
Да здравствует
партия,
строящая коммунизм!
Да здравствует
восстание
за власть Советов!»
Слова эти
слушали
пушки мордастые,
и щерился
белый,
штыками блестя.
А нынче
Советы и партия
здравствуют
в союзе
с сотней миллионов крестьян.
«Впервые
перед толпой обалделой,
здесь же,
перед тобою,
близ —
встало,
как простое
делаемое дело,
недосягаемое слово
— «социализм».
А нынче
в упряжку
взяты частники.
Коопов
стосортных
сети вьем,
показываем
ежедневно
в новом участке
социализм
живьем.
«Здесь же,
из-за заводов гудящих,
сияя горизонтом
во весь свод,
встала
завтрашняя
коммуна трудящихся —
без буржуев,
без пролетариев,
без рабов и господ».
Коммуна —
еще
не дело дней,
и мы
еще
в окружении врагов,
но мы
прошли
по дороге к ней
десять
самых трудных шагов.

rupoets.ru

Владимир Маяковский - Комсомольская: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Смерть — не сметь!

Строит,
рушит,
кроит
и рвет,
тихнет,
кипит
и пенится,
гудит,
говорит,
молчит
и ревет —
юная армия:
ленинцы.
Мы
новая кровь
городских жил,
тело нив,
ткацкой идей
нить.
Ленин —
жил,
Ленин —
жив,
Ленин —
будет жить.
Залили горем.
Свезли в мавзолей
частицу Ленина —
тело.
Но тленью не взять —
ни земле,
ни золе —
первейшее в Ленине —
дело.
Смерть,
косу положи!
Приговор лжив.
С таким
небесам
не блажить.
Ленин —
жил.
Ленин —
жив.
Ленин —
будет жить.
Ленин —
жив
шаганьем Кремля —
вождя
капиталовых пленников.
Будет жить,
и будет
земля
гордиться именем:
Ленинка.
Еще
по миру
пройдут мятежи —
сквозь все межи
коммуне
путь проложить.
Ленин —
жил.
Ленин —
жив.
Ленин —
будет жить.
К сведению смерти,
старой карги,
гонящей в могилу
и старящей:
«Ленин» и «Смерть» —
слова-враги.
«Ленин» и «Жизнь» —
товарищи.
Тверже
печаль держи.
Грудью
в горе прилив.
Нам —
не ныть.
Ленин —
жил.
Ленин —
жив.
Ленин —
будет жить.
Ленин рядом.
Вот
он.
Идет
и умрет с нами.
И снова
в каждом рожденном рожден —
как сила,
как знанье,
как знамя.
Земля,
под ногами дрожи.
За все рубежи
слова —
взвивайтесь кружить.
Ленин —
жил.
Ленин —
жив.
Ленин —
будет жить.
Ленин ведь
тоже
начал с азов, —
жизнь —
мастерская геньина.
С низа лет,
с класса низов —
рвись
разгромадиться в Ленина.
Дрожите, дворцов этажи!
Биржа нажив,
будешь
битая
выть.
Ленин —
жил.
Ленин —
жив.
Ленин —
будет жить.
Ленин
больше
самых больших,
но даже
и это
диво
создали всех времен
малыши —
мы,
малыши коллектива.
Мускул
узлом вяжи.
Зубы-ножи —
в знанье —
вонзай крошить.
Ленин —
жил.
Ленин —
жив.
Ленин —
будет жить.
Строит,
рушит,
кроит
и рвет,
тихнет,
кипит
и пенится,
гудит,
молчит,
говорит
и ревет —
юная армия:
ленинцы.
Мы
новая кровь
городских жил,
тело нив,
ткацкой идей
нить.
Ленин —
жил.
Ленин —
жив.
Ленин —
будет жить.

rustih.ru

Владимир Ильич Ленин

Российской коммунистической партии посвящаю
 
 Время – 
 начинаю 
 про Ленина рассказ.
 Но не потому,
 что горя
 нету более,
 время
 потому,
 что резкая тоска
 стала ясною
 осознанною болью.
 Время,
 снова
 ленинские лозунги развихрь.
 Нам ли
 растекаться
 слезной лужею,-
 Ленин
 и теперь
 живее всех живых.
 Наше знанье -
 сила
 и оружие.
 Люди - лодки.
 Хотя и на суше.
 Проживешь
 свое
 пока,
 много всяких
 грязных ракушек
 налипает
 нам
 на бока.
 А потом,
 пробивши
 бурю разозленную,
 сядешь,
 чтобы солнца близ,
 и счищаешь
 водорослей
 бороду зеленую
 и медуз малиновую слизь.
 Я
 себя
 под Лениным чищу.
 чтобы плыть
 в революцию дальше.
 Я боюсь
 этих строчек тыщи,
 как мальчишкой
 боишься фальши.
 Рассияют головою венчик,
 я тревожусь,
 не закрыли чтоб
 настоящий,
 мудрый,
 человечий
 ленинский
 огромный лоб.
 Я боюсь,
 чтоб шествия
 и мавзолеи,
 поклонений
 установленный статут
 не залили б
 приторным елеем
 ленинскую
 простоту.
 За него дрожу,
 как за зеницу глаза,
 чтоб конфетной
 не был
 красотой оболган.
 Голосует сердце -
 я писать обязан
 по мандату долга.
 Вся Москва.
 Промерзшая земля
 дрожит от гуда.
 Над кострами
 обмороженные с ночи.
 Что он сделал?
 Кто он
 и откуда?
 Почему
 ему
 такая почесть?
 Слово за словом
 из памяти таская,
 не скажу
 ни одному -
 на место сядь.
 Как бедна
 у мира
 слова мастерская!
 Подходящее
 откуда взять?
 У нас
 семь дней,
 у нас
 часов - двенадцать.
 Не прожить
 себя длинней.
 Смерть
 не умеет извиняться.
 Если ж
 с часами плохо,
 мала
 календарная мера,
 мы говорим -
 "эпоха",
 мы говорим -
 "эра".
 Мы
 спим
 ночь.
 Днем
 совершаем поступки.
 Любим
 свою толочь
 воду
 в своей ступке.
 А если
 за всех смог
 направлять
 потоки явлений,
 мы говорим -
 "пророк",
 мы говорим -
 "гений".
 У нас
 претензий нет,-
 не зовут -
 мы и не лезем;
 нравимся
 своей жене,
 и то
 довольны донельзя.
 Если ж,
 телом и духом слит,
 прет
 на нас непохожий.
 шпилим -
 "царственный вид",
 удивляемся -
 "дар божий".
 Скажут так,-
 и вышло
 ни умно, ни глупо.
 Повисят слова
 и уплывут, как дымы.
 Ничего
 не выколупишь
 из таких скорлупок.
 Ни рукам,
 ни голове не ощутимы.
 Как же
 Ленина
 таким аршином мерить!
 Ведь глазами
 видел
 каждый всяк -
 "эра" эта
 проходила в двери,
 даже
 головой
 не задевая о косяк.
 Неужели
 про Ленина тоже:
 "вождь
 милостью божьей"?
 Если б
 был он
 царствен и божествен,
 я б
 от ярости
 себя не поберег,
 я бы
 стал бы
 в перекоре шествий,
 поклонениям 
 и толпам поперек.
 Я б
 нашел
 слова
 проклятья громоустого,
 и пока
 растоптан
 я
 и выкрик мой,
 я бросал бы
 в небо
 богохульства,
 по Кремлю бы
 бомбами
 метал:
 долой!
 Но тверды
 шаги Дзержинского
 у гроба.
 Нынче бы
 могла
 с постов сойти Чека.
 Сквозь мильоны глаз,
 и у меня
 сквозь оба,
 лишь сосульки слез,
 примерзшие
 к щекам.
 Богу
 почести казенные
 не новость.
 Нет!
 Сегодня
 настоящей болью
 сердце холодей.
 Мы
 хороним
 самого земного
 изо всех
 прошедших
 по земле людей.
 Он земной,
 но не из тех,
 кто глазом
 упирается
 в свое коыто.
 Землю
 всю
 охватывая разом,
 видел
 то,
 что временем закрыто.
 Он, как вы
 и я,
 совсем такой же,
 только,
 может быть
 у самых глаз
 мысли
 больше нашего
 морщинят кожей,
 да насмешливей
 и тверже губы,
 чем у нас.
 Не сатрапья твердость,
 триумфаторской коляской
 мнущая
 тебя,
 подергивая вожжи.
 Он
 к товарищу
 милел
 людскою лаской.
 Он
 к врагу
 вставал
 железа тверже.
 Знал он
 слабости,
 знакомые у нас,
 как и мы,
 перемогал болезни.
 Скажем,
 мне бильярд -
 отращиваю глаз,
 шахматы ему -
 они вождям полезней.
 И от шахмат
 перейдя
 к врагу натурой,
 в люди
 выведя
 вчерашних пешек строй.
 становил
 рабочей - человечьей диктатурой
 над тюремной
 капиталовой турой.
 И ему
 и нам
 одно и то же дорого.
 Отчего ж,
 стоящий
 от него поодаль,
 я бы
 жизнь свою,
 глупея от восторга,
 за одно б
 его дыханье
 отдал?!
 Да не я один!
 Да что я
 лучше, что ли?!
 Даже не позвать,
 раскрыть бы только рот -
 кто из вас
 из сел,
 из кожи вон,
 из штолен
 не шагнет вперед?!
 В качке -
 будто бы хватил
 вина и горя лишку -
 инстинктивно
 хоронюсь
 трамвайной сети.
 Кто
 сейчас
 оплакал бы
 мою смертишку
 в трауре
 вот этой
 безграничной смерти!
 Со знаменами идут,
 и так.
 Похоже -
 стала
 вновь
 Россия кочевой.
 И Колонный зал
 дрожит,
 насквозь прохожен.
 Почему?
 Зачем
 и отчего?
 Телеграф
 охрип
 от траурного гуда.
 Слезы снега
 с флажьих
 покрасневших век.
 Что он сделал,
 кто он 
 и откуда -
 этот
 самый человечный человек?
 Коротка
 и до последних мгновений
 нам
 известна
 жизнь Ульянова.
 Но долгую жизнь
 товарища Ленина
 надо писать
 и описывать заново.
 
 ***
 
 Если бы
 выставить в музее
 плачущего большевика,
 весь день бы
 в музее
 торчали ротозеи.
 Еще бы -
 такое
 не увидишь и в века!
 Пятиконечные звезды
 выжигали на наших спинах
 панские воеводы.
 Живьем,
 по голову в землю,
 закапывали нас банды
 Мамонтова.
 В паровозных топках
 сжигали нас японцы.
 рот заливали свинцом и оловом.
 отрекитесь! - ревели,
 но из
 горящих глоток
 лишь три слова:
 - Да здравствует коммунизм! -
 Кресло за креслом,
 ряд в ряд
 эта сталь
 железо это
 вваливалось
 двадцать второго января
 в пятиэтажное здание
 Съезда Советов.
 Усаживались,
 кидались усмешкою,
 решали
 походя
 мелочь дел.
 Пора открывать!
 Чего они мешкают?
 Чего
 президиум,
 как вырубленный,
 поредел?
 Отчего
 глаза
 краснее ложи?
 Что с Калининым?
 Держится еле.
 Несчастье?
 Какое?
 Быть не может?
 А если с ним?
 Нет!
 Неужели?
 Потолок
 на нас
 пошел снижаться вороном.
 Опустили головы -
 еще нагни!
 Задрожали вдруг
 и стали черными
 люстр расплывшихся огни.
 Захлебнулся
 клокольчика ненужный щелк.
 Превозмог себя
 и встал Калинин.
 Слезы не сжуешь
 с усов и щек.
 Выдали.
 Блестят у бороды на клине.
 Мысли смешались,
 голову мнут.
 Кровь в виски,
 клокочет в вене:
 - Вчера
 в шесть часов пятьдесят минут
 скончался товарищ Ленин!
 Этот год 
 видал,
 чего не взвидят сто.
 День
 векам
 войдет
 в тоскливое преданье.
 Ужас
 из железа
 выжал стон.
 По большевикам
 прошло рыданье.
 Тяжесть страшная!
 Самих себя же
 выволакивали
 волоком.
 Разузнать -
 когда и как?
 Чего таят!
 В улицы
 и в переулки
 катафалкой
 плыл
 Большой театр.
 Радость
 ползет улиткой.
 У горя
 бешеный бег.
 Ни солнца,
 ни льдины слитка -
 всё
 сквозь газетное ситко
 черный
 засеял снег.
 На рабочего
 у станка
 весть набросилась.
 Пулей в уме.
 И как будто
 слезы стакан
 опрокинули на инструмент.
 И мужичонко,
 видавший виды,
 смерти
 в глаз
 смотревший не раз,
 отвернулся от баб,
 но выдала
 кулаком
 растертая грязь.
 Были люди - кремень,
 и эти
 прикусились,
 губу уродуя.
 Стариками 
 рассерьезничались дети,
 и, как дети,
 плакали седобородые.
 Ветер
 всей земле
 бессонницею выл,
 и никак
 восставшей
 не додумать до конца.
 что вот гроб
 в морозной
 комнатеночке Москвы
 революции
 и сына и отца.
 Конец,
 конец,
 конец.
 Кого
 уверять!
 Стекло -
 и видите под...
 Это
 его
 несут с Павелецкого
 по городу,
 взятому им у господ.
 Улица,
 будто рана сквозная -
 так болит
 и стонет так.
 Здесь
 каждый камень
 Ленина знает
 по топоту
 первых
 октябрьских атак.
 Здесь
 всё,
 что каждое знамя
 вышило,
 задумано им
 и велено им.
 Здесь
 каждая башня
 Ленина слышала,
 за ним
 пошла бы
 в огонь и в дым.
 Здесь
 Ленина
 знает
 каждый рабочий,
 сердца ему
 ветками елок стели.
 Он в битву вел,
 победу пророчил,
 и вот
 пролетарий -
 всего властелин.
 Здесь
 каждый крестьянин
 Ленина имя
 в сердце 
 вписал
 любовней, чем в святцы.
 Он земли
 велел
 назвать своими,
 что дедам
 в гробах,
 засеченным, снятся.
 И коммунары
 с-под площади Красной,
 казалось,
 шепчут:
 - Любимый и милый!
 Живи,
 и не надо
 судьбы прекрасней -
 сто раз сразимся
 и ляжем в могилы! -
 Сейчас 
 прозвучали б
 слова чудотворца,
 чтоб нам умереть
 и его разбудят, -
 плотина улиц
 враспашку растворится,
 и с песней
 на смерть
 ринутся люди.
 Но нету чудес,
 и мечтать о них нечего.
 Есть Ленин,
 гроб
 и согнутые плечи.
 Он был человек
 до конца человечьего -
 неси
 и казнись
 тоской человечьей.
 Вовек
 такого
 бесценного груза
 еще
 не несли
 океаны наши,
 как гроб этот красный,
 к Дому Союзов
 плывущий
 на спинах рыданий и маршей.
 Еще
 в караул
 вставала в почетный
 суровая гвардия
 ленинской выправки,
 а люди
 уже 
 прожидают, впечатаны
 во всю длину
 и Тверской
 и Димитровки.
 В семнадцатом
 было -
 в очередь дочери
 за хлебом не вышлешь -
 завтра съем!
 Но в эту
 холодную,
 страшную очередь
 с детьми и с больными
 встали все.
 Деревни
 строились
 с городом рядом.
 То мужеством горе,
 то детскими вызвенит.
 Земля труда
 проходила парадом -
 живым
 итогом
 ленинской жизни.
 Желтое солнеце,
 косое и лаковое.
 взойдет,
 лучами к подножью кидается.
 Как будто
 забитые,
 надежду оплакивая,
 склоняясь в горе,
 проходят китайцы.
 Вплывали
 ночи
 на спинах дней,
 часы меняя,
 путая даты.
 Как будто
 не ночь
 и не звезды на ней,
 а плачут
 над Лениным
 негры из Штатов.
 Мороз небывалый
 жарил подошвы.
 А люди
 днюют
 давкою тесной.
 Даже
 от холода
 бить в ладоши
 никто не решается -
 нельзя, 
 неуместно.
 Мороз хватает
 и тащит,
 как будто
 пытает,
 насколько в любви закаленные.
 Врывается в толпы.
 В давку запутан,
 вступает
 вместе с толпой за колонны.
 Ступени растут,
 разрастаются в риф.
 Но вот
 затихает
 дыханье и пенье,
 и страшно ступить -
 под ногою обрыв -
 бездонный обрыв
 в четыре ступени.
 Обрыв
 от рабства в сто поколений,
 где знают
 лишь золота звонкий резон.
 Обрыв
 и край -
 это гроб и Ленин,
 а дальше -
 коммуна
 во весь горизонт.
 Что увидишь?!
 Только лоб его лишь,
 и Надежда Константиновна
 в тумане
 за...
 Может быть,
 в глаза без слез
 увидеть можно больше.
 Не в такие
 я
 смотрел глаза.
 Знамен
 плывущих
 склоняется шелк
 последней
 почестью отданной:
 "Прощай же, товарищ
 ты честно прошел
 свой доблестный путь, благородный".
 Страх.
 Закрой глаза
 и не гляди -
 как будто
 идешь 
 по проволоке провода.
 Как будто
 минуту
 один на один
 остался
 с огромной
 единственной правдой.
 Я счастлив.
 Звенящего марша вода
 относит
 тело мое невесомое.
 Я знаю -
 отныне
 и навсегда
 во мне
 минута
 эта вот самая.
 Я счастлив,
 что я
 этой силы частица,
 что общие
 даже слезы из глаз.
 Сильнее
 и чище
 нельзя причаститься
 великому чувству
 по имени -
 класс!
 Знамённые
 снова
 склоняются крылья,
 чтоб завтра
 опять
 подняться в бои -
 "Мы сами, родимый,закрыли
 орлиные очи твои".
 Только б не упасть,
 к плечу плечо,
 флаги вычернив
 и веками алея,
 на последнее
 прощание с Ильичем
 шли
 и медлили у Мавзолея.
 Выполняют церемониал.
 Говорили речи.
 Говорят - и ладно.
 Горе вот,
 что срок минуты 
 мал -
 разве
 весь
 охватишь ненаглядный!
 Пройдут
 и наверх
 смотрят с опаской,
 на черный,
 посыпанный снегом кружок.
 Как бешено
 скачут
 стрелки на Спасской.
 В минуту -
 к последней четверке прыжок.
 Замрите
 минуту
 от этой вести!
 Остановись,
 движенье и жизнь!
 Поднявшие молот,
 стыньте на месте.
 Земля, замри,
 ложись и лежи!
 Безмолвие.
 Путь величайший окончен.
 Стреляли из пушки,
 а может, из тыщи.
 И эта
 пальба
 казалась не громче,
 чем мелочь,
 в кармане бренчащая -
 в нищем.
 До боли 
 раскрыл
 убогое зрение,
 почти заморожен,
 стою не дыша.
 Встает
 предо мной
 у знамен в озарении
 темный
 земной
 неподвижный шар.
 Над миром гроб,
 неподвижен и нем.
 У гроба -
 мы,
 людей представители,
 чтоб бурей восстаний,
 дел и поэм
 размножить то,
 что сегодня видели.
 Но вот
 издалёка,
 оттуда,
 из алого
 в мороз,
 в караул умолкнувший наш,
 чей-то голос -
 как будто Муралова -
 "Шагом марш".
 Этого приказа
 и не нужно даже -
 реже,
 ровнее,
 тверже дыша,
 с трудом
 отрывая
 тело-тяжесть,
 с площади
 вниз
 вбиваем шаг.
 Каждое знамя
 твердыми руками
 вновь
 над головою
 взвито ввысь.
 Топота потоп,
 сила кругами,
 ширясь,
 расходится
 миру в мысль.
 Общая мысль
 воедино созвеньена
 рабочих,
 крестьян
 и солдат-рубак:
 - Трудно
 будет
 республике без Ленина.
 Надо заменить его -
 кем?
 И как?
 Довольно
 валяться
 на перине клоповой!
 Товарищ секретарь!
 На тебе -
 вот -
 просим приписать
 к ячейке еркаповой
 сразу,
 коллективно,
 весь завод... -
 Смотрят
 буржуи,
 глазки раскоряча,
 дрожат
 от топота крепких ног.
 Четыреста тысяч
 от станка
 горячих -
 Ленину
 первый
 партийный венок.
 - Товарищ серетарь,
 бери ручку...
 Говорят - заменим...
 Надо, мол...
 Я уже стар -
 берите внучика,
 не отстает -
 подай комсомол. -
 Подшефный флот,
 подымай якоря,
 в море
 пора
 подводным кротам.
 "По морям,
 по морям,
 нынче здесь,
 завтра там".
 Выше, солнце!
 Будешь свидетель -
 скорей
 разглаживай траур у рта.
 В ногу
 взрослым
 вступают дети -
 тра-та-та-та-та
 та-та-та-та.
 "Раз,
 два,
 три!
 Пионеры мы.
 Мы фашистов не боимся,
 пойдем на штыки".
 Напрасно
 кулак Европы задран.
 Кроем их грохотом.
 Назад!
 Не сметь!
 Стала
 величайшим
 коммунистом-организатором
 даже
 сама
 Ильичева смерть.
 Уже
 над трубами
 чудовищной рощи,
 руки
 миллионов
 сложив в древко,
 красным знаменем
 Красная площидь
 вверх
 вздымается
 страшным рывком.
 С этого знамени,
 с каждой складки
 снова
 живой
 взывает Ленин:
 - Пролетарии,
 стройтесь
 к последней схватке!
 Рабы,
 разгибайте
 спины и колени!
 Армия пролетариев,
 встань стройна!
 Да здравствует революция,
 радостная и скорая!
 Это -
 единственная
 великая война
 из всех,
 какие знала история.
 
 1924.

mayakovskij.ru

Михаил Исаковский - Дума о Ленине: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

В Смоленской губернии, в хате холодной,
Зимою крестьянка меня родила.
И, как это в песне поется народной,
Ни счастья, ни доли мне дать не могла.

Одна была доля — бесплодное поле,
Бесплодное поле да тощая рожь.
Одно было счастье — по будням ненастье,
По будням ненастье, а в праздники — дождь.

Голодный ли вовсе, не очень ли сытый,
Я все-таки рос и годов с десяти
Постиг, что одна мне наука открыта —
Как лапти плести да скотину пасти.

И плел бы я лапти… И, может быть, скоро
Уже обогнал бы отца своего…
Но был на земле человек, о котором
В ту пору я вовсе не знал ничего.

Под красное знамя бойцов собирая,
Все тяготы жизни познавший вполне,
Он видел меня из далекого края,
Он видел и думал не раз обо мне.

Он думал о том о бесправном народе,
Кто поздно ложился и рано вставал,
Кто в тяжком труде изнывал на заводе,
Кто жалкую нивку слезой поливал;

Чьи в землю вросли захудалые хаты,
Чьи из году в год пустовали дворы;
О том, кто давно на своих супостатов
Точил топоры, но молчал до поры.

Он стал и надеждой и правдой России,
И славой ее и счастливой судьбой.
Он вырастил, поднял могучие силы
И сам их повел на решительный бой.

И мы, что родились в избе при лучине
И что умирали на грудах тряпья,-
От Ленина право на жизнь получили —
Все тысячи тысяч таких же, как я.

Он дал моей песне тот голос певучий,
Что вольно плывет по стране по родной.
Он дал моей ниве тот колос живучий,
Который не вянет ни в стужу, ни в зной.

И где бы я ни был, в какие бы дали
Ни шел я теперь по пути своему,-
и в дни торжества, и в минуты печали
Я сердцем своим обращаюсь к нему.

И в жизни другого мне счастья не надо,-
Я счастья хотел и хочу одного:
Служить до последнего вздоха и взгляда
Живому великому делу его.

rustih.ru

Стихи о советском паспорте - Маяковский: стих "Я достаю из широких штанин" Владимира Маяковского

Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту…
По длинному фронту
купе
и кают
чиновник
учтивый движется.
Сдают паспорта,
и я
сдаю
мою
пурпурную книжицу.
К одним паспортам —
улыбка у рта.
К другим —
отношение плевое.
С почтеньем
берут, например,
паспорта
с двухспальным
английским левою.
Глазами
доброго дядю выев,
не переставая
кланяться,
берут,
как будто берут чаевые,
паспорт
американца.
На польский —
глядят,
как в афишу коза.
На польский —
выпяливают глаза
в тугой
полицейской слоновости —
откуда, мол,
и что это за
географические новости?
И не повернув
головы кочан
и чувств
никаких
не изведав,
берут,
не моргнув,
паспорта датчан
и разных
прочих
шведов.
И вдруг,
как будто
ожогом,
рот
скривило
господину.
Это
господин чиновник
берет
мою
краснокожую паспортину.
Берет —
как бомбу,
берет —
как ежа,
как бритву
обоюдоострую,
берет,
как гремучую
в 20 жал
змею
двухметроворостую.
Моргнул
многозначаще
глаз носильщика,
хоть вещи
снесет задаром вам.
Жандарм
вопросительно
смотрит на сыщика,
сыщик
на жандарма.
С каким наслажденьем
жандармской кастой
я был бы
исхлестан и распят
за то,
что в руках у меня
молоткастый,
серпастый
советский паспорт.
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но  эту…
Я
достаю
из широких штанин
дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте,
я —
гражданин
Советского Союза.

Анализ стихотворения «Стихи о советском паспорте» Маяковского

Маяковский был горячим сторонником революции и установившегося коммунистического режима. В своих произведениях он неустанно воспевал величие советского строя. Благодаря оригинальному образу мышления поэта эти произведения не сливались с общим потоком восторженных отзывов советских поэтов и писателей. Примером этого является стихотворение «Стихи о советском паспорте» (1929 г.).

Установка и укрепление «железного занавеса» начались уже с первых лет существования молодого советского государства. Возможность поездки за границу была только у высших представителей власти, либо у тщательно проверенных органами госбезопасности людей, направляющихся в рабочую командировку. Маяковский в качестве корреспондента часто путешествовал по миру. Ему нравилось впечатление, которое советские люди производили на иностранцев.

Маяковский посвятил стихотворение простому советскому паспорту. Описывая паспортную проверку в поезде, он сразу заявляет, что ненавидит бюрократизм, который у него ассоциируется с буржуазным обществом. Творческая душа поэта не выносит жизни «по бумажке». Но он с интересом отмечает изменения в проверяющем при виде паспортов различных государств. Личность человека отходит на второй план, главным становится его гражданство. Спектр проявляемых эмоций контролера огромен, от полного равнодушия до унизительной покорности. Но самый яркий момент – предъявление советского паспорта. Он вызывает в иностранцах одновременно ужас, любопытство и растерянность. Граждане СССР воспринимались как выходцы с того света. Виновата не только советская идеология, западная пропаганда тоже немало поработала над созданием образа врага-коммуниста, недочеловека, который стремится только к хаосу и разрушению.

Маяковский упивается произведенным эффектом. Свой невзрачный паспорт он с грубой лаской наделяет различными эпитетами: «пурпурная книжица», «краснокожая паспортина», «молоткастый», «серпастый» и др. Очень выразительны и характерны для поэта сравнения паспорта с «бомбой», «ежом», «бритвой». Маяковский рад ненависти в глазах полицейских. Он готов пройти через страдания Иисуса Христа («был бы исхлестан и распят») за то, что обладает невзрачной бумажкой такой невероятной силы.

Фраза «Я достаю из широких штанин» стала крылатой. Ее бессчетное количество раз подвергали критике и пародировали. Но в ней звучит искренняя гордость человека, уверенного в величии и могуществе своего государства. Это гордость позволяет Маяковскому твердо заявить всему миру: «Я – гражданин Советского союза».

rustih.ru

Александр Твардовский - Ленин и печник: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

В Горках знал его любой,
Старики на сходку звали,
Дети — попросту, гурьбой,
Чуть завидят, обступали.

Был он болен. Выходил
На прогулку ежедневно.
С кем ни встретится, любил
Поздороваться душевно.

За версту — как шел пешком —
Мог его узнать бы каждый.
Только случай с печником
Вышел вот какой однажды.

Видит издали печник,
Видит: кто-то незнакомый
По лугу по заливному
Без дороги — напрямик.

А печник и рад отчасти,-
По-хозяйски руку в бок,-
Ведь при царской прежней власти
Пофорсить он разве мог?

Грядка луку в огороде,
Сажень улицы в селе,-
Никаких иных угодий
Не имел он на земле…

— Эй ты, кто там ходит лугом!
Кто велел топтать покос?! —
Да с плеча на всю округу
И поехал, и понес.

Разошелся.
А прохожий
Улыбнулся, кепку снял.
— Хорошо ругаться можешь! —
Только это и сказал.

Постоял еще немного,
Дескать, что ж, прости, отец,
Мол, пойду другой дорогой…
Тут бы делу и конец.

Но печник — душа живая,-
Знай меня, не лыком шит! —
Припугнуть еще желая:
— Как фамилия? — кричит.

Тот вздохнул, пожал плечами,
Лысый, ростом невелик.
— Ленин,- просто отвечает.
— Ленин! — Тут и сел старик.

День за днем проходит лето,
Осень с хлебом на порог,
И никак про случай этот
Позабыть печник не мог.

А по свежей по пороше
Вдруг к избушке печника
На коне в возке хорошем —
Два военных седока.

Заметалась беспокойно
У окошка вся семья.
Входят гости:
— Вы такой-то?.
Свесил руки:
— Вот он я…

— Собирайтесь! —
Взял он шубу,
Не найдет, где рукава.
А жена ему:
— За грубость,
За свои идешь слова…

Сразу в слезы непременно,
К мужней шубе — головой.
— Попрошу,- сказал военный.
Ваш инструмент взять с собой.

Скрылась хата за пригорком.
Мчатся санки прямиком.
Поворот, усадьба Горки,
Сад, подворье, белый дом.

В доме пусто, нелюдимо,
Ни котенка не видать.
Тянет стужей, пахнет дымом,-
Ну овин — ни дать ни взять.

Только сел печник в гостиной,
Только на пол свой мешок —
Вдруг шаги, и дом пустынный
Ожил весь, и на порог —

Сам, такой же, тот прохожий.
Печника тотчас узнал:
— Хорошо ругаться можешь,-
Поздоровавшись, сказал.

И вдобавок ни словечка,
Словно все, что было,- прочь.
— Вот совсем не греет печка.
И дымит. Нельзя ль помочь?

Крякнул мастер осторожно,
Краской густо залился.
— То есть как же так нельзя?
То есть вот как даже можно!..

Сразу шубу с плеч — рывком,
Достает инструмент. — Ну-ка…-
Печь голландскую кругом,
Точно доктор, всю обстукал.

В чем причина, в чем беда
Догадался — и за дело.
Закипела тут вода,
Глина свежая поспела.

Все нашлось — песок, кирпич,
И спорится труд, как надо.
Тут печник, а там Ильич
За стеною пишет рядом.

И привычная легка
Печнику работа.
Отличиться велика
У него охота.

Только будь, Ильич, здоров,
Сладим любо-мило,
Чтоб, каких ни сунуть дров,
Грела, не дымила.

Чтоб в тепле писать тебе
Все твои бумаги,
Чтобы ветер пел в трубе
От веселой тяги.

Тяга слабая сейчас —
Дело поправимо,
Дело это — плюнуть раз,
Друг ты наш любимый…

Так он думает, кладет
Кирпичи по струнке ровно.
Мастерит легко, любовно,
Словно песенку поет…

Печь исправлена. Под вечер
В ней защелкали дрова.
Тут и вышел Ленин к печи
И сказал свои слова.

Он сказал, — тех слов дороже
Не слыхал еще печник:
— Хорошо работать можешь,
Очень хорошо, старик.

И у мастера от пыли
Зачесались вдруг глаза.
Ну а руки в глине были —
Значит, вытереть нельзя.

В горле где-то все запнулось,
Что хотел сказать в ответ,
А когда слеза смигнулась,
Посмотрел — его уж нет…

За столом сидели вместе,
Пили чай, велася речь
По порядку, честь по чести,
Про дела, про ту же печь.

Успокоившись немного,
Разогревшись за столом,
Приступил старик с тревогой
К разговору об ином.

Мол, за добрым угощеньем
Умолчать я не могу,
Мол, прошу, Ильич, прощенья
За ошибку на лугу.
Сознаю свою ошибку…

Только Ленин перебил:
— Вон ты что,- сказал с улыбкой, —
Я про то давно забыл…

По морозцу мастер вышел,
Оглянулся не спеша:
Дым столбом стоит над крышей, —
То-то тяга хороша.

Счастлив, доверху доволен,
Как идет — не чует сам.
Старым садом, белым полем
На деревню зачесал…

Не спала жена, встречает:
— Где ты, как? — душа горит…
— Да у Ленина за чаем
Засиделся,- говорит…

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.