Мандельштам стихи ахматовой


Ахматова — Мандельштам. Полный текст стихотворения — Ахматова

Мы ответили на самые популярные вопросы — проверьте, может быть, ответили и на ваш?

  • Подписался на пуш-уведомления, но предложение появляется каждый день
  • Хочу первым узнавать о новых материалах и проектах портала «Культура.РФ»
  • Мы — учреждение культуры и хотим провести трансляцию на портале «Культура.РФ». Куда нам обратиться?
  • Нашего музея (учреждения) нет на портале. Как его добавить?
  • Как предложить событие в «Афишу» портала?
  • Нашел ошибку в публикации на портале. Как рассказать редакции?

Подписался на пуш-уведомления, но предложение появляется каждый день

Мы используем на портале файлы cookie, чтобы помнить о ваших посещениях. Если файлы cookie удалены, предложение о подписке всплывает повторно. Откройте настройки браузера и убедитесь, что в пункте «Удаление файлов cookie» нет отметки «Удалять при каждом выходе из браузера».

Хочу первым узнавать о новых материалах и проектах портала «Культура.РФ»

Подпишитесь на нашу рассылку и каждую неделю получайте обзор самых интересных материалов, специальные проекты портала, культурную афишу на выходные, ответы на вопросы о культуре и искусстве и многое другое. Пуш-уведомления оперативно оповестят о новых публикациях на портале, чтобы вы могли прочитать их первыми.

Мы — учреждение культуры и хотим провести трансляцию на портале «Культура.РФ». Куда нам обратиться?

Если вы планируете провести прямую трансляцию экскурсии, лекции или мастер-класса, заполните заявку по нашим рекомендациям. Мы включим ваше мероприятие в афишу раздела «Культурный стриминг», оповестим подписчиков и аудиторию в социальных сетях. Для того чтобы организовать качественную трансляцию, ознакомьтесь с нашими методическими рекомендациями. Подробнее о проекте «Культурный стриминг» можно прочитать в специальном разделе.

Электронная почта проекта: [email protected]

Нашего музея (учреждения) нет на портале. Как его добавить?

Вы можете добавить учреждение на портал с помощью системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши места и мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После проверки модератором информация об учреждении появится на портале «Культура.РФ».

Как предложить событие в «Афишу» портала?

В разделе «Афиша» новые события автоматически выгружаются из системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После подтверждения модераторами анонс события появится в разделе «Афиша» на портале «Культура.РФ».

Нашел ошибку в публикации на портале. Как рассказать редакции?

Если вы нашли ошибку в публикации, выделите ее и воспользуйтесь комбинацией клавиш Ctrl+Enter. Также сообщить о неточности можно с помощью формы обратной связи в нижней части каждой страницы. Мы разберемся в ситуации, все исправим и ответим вам письмом.

Если вопросы остались — напишите нам.

www.culture.ru

Из воспоминаний о Мандельштаме (Анна Ахматова) — SouLibre

(Листки из дневника)

I …И смерть Лозинского каким-то таинственным образом оборвала нить моих воспоминаний. Я больше не смею вспоминать что-то, что он уже не может подтвердить (о Цехе поэтов, акмеизме, журнале «Гиперборей» и т. д.). Последние годы из-за его болезни мы очень редко встречались, и я не успела договорить с ним чего-то очень важного и прочесть ему мои стихи тридцатых годов. От этого он в какой-то мере продолжал считать меня такой, какой он знал меня когда-то в Царском. Это я выяснила, когда в 1940 г. мы смотрели вместе корректуру сборника «Из шести книг»…

Что-то в этом роде было и с Мандельштамом (который, конечно, все мои стихи знал), но по-другому. Он вспоминать не умел, вернее, это был у него какой-то иной процесс, названье которому сейчас не подберу, но который, несомненно, близок к творчеству. (Пример — Петербург в «Шуме времени», увиденный сияющими глазами пятилетнего ребёнка.)

Мандельштам был одним из самых блестящих собеседников: он слушал не самого себя и отвечал не самому себе, как сейчас делают почти все. В беседе был учтив, находчив и бесконечно разнообразен. Я никогда не слышала, чтобы он повторялся или пускал заигранные пластинки. С необычайной лёгкостью Осип Эмильевич выучивал языки. «Божественную комедию» читал наизусть страницами по-итальянски. Незадолго до смерти просил Надю выучить его английскому языку, которого он совсем не знал. О стихах говорил ослепительно, пристрастно и иногда бывал чудовищно несправедлив (например, к Блоку). О Пастернаке говорил: «Я так много думал о нём, что даже устал» и «Я уверен, что он не прочёл ни одной моей строчки». О Марине: «Я антицветаевец».

В музыке Осип был дома, а это крайне редкое свойство. Больше всего на свете боялся собственной немоты. Когда она настигала его, он метался в ужасе и придумывал какие-то нелепые причины для объяснения этого бедствия. Вторым и частым его огорчением были читатели. Ему постоянно казалось, что его любят не те, кто надо. Он хорошо знал и помнил чужие стихи, часто влюблялся в отдельные строчки, легко запоминал прочитанное ему.

Любил говорить про что-то, что называл своим «истуканством». Иногда, желая меня потешить, рассказывал какие-то милые пустяки. Смешили мы друг друга так, что падали на поющий всеми пружинами диван на «Тучке» и хохотали до обморочного состояния…

Я познакомилась с О. Мандельштамом на «Башне» Вячеслава Иванова весной 1911 года. Тогда он был худощавым мальчиком с ландышем в петлице, с высоко закинутой головой, с ресницами в полщеки.

Второй раз я видела его у Толстых на Старо-Невском, он не узнал меня, и Алексей Николаевич стал его расспрашивать, какая жена у Гумилёва, и он показал руками, какая на мне была большая шляпа. Я испугалась, что произойдёт что-то непоправимое, и назвала себя.

Это был мой первый Мандельштам, автор зелёного «Камня» (издание «Акмэ»), подаренного мне с такой надписью: «Анне Ахматовой — вспышки сознания в беспамятстве дней. Почтительно — автор».

Со свойственной ему прелестной самоиронией Осип любил рассказывать, как старый еврей, хозяин типографии, где печатался «Камень», поздравляя его с выходом книги, пожал ему руку и сказал: «Молодой человек, вы будете писать всё лучше и лучше».

Я вижу его как бы сквозь редкий дым-туман Васильевского острова в ресторане бывш. Кинши (угол Второй линии и Большого проспекта; теперь там парикмахерская), где когда-то, по легенде, Ломоносов пропил казённые часы и куда мы (Гумилёв и я) иногда ходили завтракать с «Тучки». Никаких собраний на «Тучке» не бывало и быть не могло. Это была просто студенческая комната, где и сидеть-то было не на чем. Описание five o’clock на «Тучке» (Георгий Иванов — «Поэты») выдумано от первого до последнего слова…

Этот Мандельштам был щедрым сотрудником, если не соавтором «Антологии античной глупости», которую члены Цеха поэтов сочиняли (почти все, кроме меня) за ужином:


Делия, где ты была? — Я лежала в объятьях Морфея.
Женщина, ты солгала, — в них я покоился сам.
Сын Леонида был скуп. Говорил он, гостей принимая:
Скифам любезно вино, мне же любезны друзья».
Странник, откуда идёшь? Я был в гостях у Шилейки.
Дивно живёт человек: смотришь, не веришь очам.
В бархатном кресле сидит, за обедом кушает гуся,
Кнопки коснётся рукой, сам зажигается свет.
Если такие живут на Четвёртой Рождественской люди,
Странник, ответствуй, молю, кто же живёт на Восьмой?

Помнится, это работа Осипа. Зенкевич того же мнения.

Эпиграмма на Осипа:


Пепел на левом плече и молчи —
Ужас друзей — Златозуб.

Это, может быть, даже Гумилёв сочинил. Куря, Осип всегда стряхивал пепел как бы за плечо, однако, на плече обычно нарастала горстка пепла.

В десятые годы мы, естественно, всюду встречались: в редакциях, у знакомых, на пятницах в «Гиперборее» (то есть у Лозинского), в «Бродячей собаке» (где он, между прочим, представил мне Маяковского. Как-то раз в «Собаке», когда все ужинали и гремели посудой, Маяковский вздумал читать стихи. Осип Эмильевич подошёл к нему и сказал: «Маяковский, перестаньте читать стихи. Вы не румынский оркестр». Это было при мне. Остроумный Маяковский не нашёлся, что ответить, о чём очень потешно рассказывал Харджиеву в 30-х годах), в «Академии стиха» («Общество ревнителей художественного слова», где царил Вячеслав Иванов) и на враждебных этой «Академии» собраниях Цеха поэтов, где он очень скоро стал первой скрипкой.

Тогда же он написал таинственное (и не очень удачное) стихотворение про «Чёрного ангела на снегу». Надя утверждает, что оно относится ко мне. С этим чёрным ангелом дело обстоит, мне думается, довольно сложно. Стихотворение для тогдашнего Мандельштама слабое и невнятное. Оно, кажется, никогда не было напечатано. По-видимому, это результат бесед с В. К. Шилейко, который тогда нечто подобное говорил обо мне. Но Осип тогда ещё «не умел (его выражение) писать стихи женщине и о женщине». «Чёрный ангел», вероятно, первая проба, и этим объясняется его близость к моим строчкам:

(Чётки)


Мне эти стихи Мандельштам никогда не читал. Известно, что беседы с Шилейко вдохновили его на стихотворение «Египтянин».

Гумилёв очень рано и хорошо оценил Мандельштама. Символисты никогда его не приняли.

Приезжал Осип Эмильевич и в Царское. Когда он влюблялся, что происходило довольно часто, я несколько раз была его конфиденткой. Первой на моей памяти была Анна Михайловна Зельманова-Чудовская, красавица-художница. Она написала его портрет в профиль на синем фоне с закинутой головой. Анне Михайловне он стихов не писал, на что сам горько жаловался. Второй была Цветаева, к которой обращены крымские и московские стихи, третья — Саломея Андроникова, которую Мандельштам обессмертил в книге «Tristia» («Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне…»). Я помню эту великолепную спальню Саломеи на Васильевском острове.

В Варшаву Осип Эмильевич действительно ездил, и его там поразило гетто (это помнит и М. А. Зенкевич), но о попытке самоубийства его, о которой сообщает Георгий Иванов, даже Надя не слыхивала, как и о дочке Липочке, которую она якобы родила.

В начале революции (1920), в то время, когда я жила в полном уединении и даже с ним не встречалась, он был одно время влюблён в актрису Александрийского театра Ольгу Арбенину, ставшую женой Ю. Юркуна, и писал ей стихи («За то, что я руки твои не сумел удержать…»). Замечательные стихи обращены к Ольге Ваксель и к её тени «в холодной стокгольмской могиле…».

Всех этих дореволюционных дам (боюсь, что между прочим и меня) он через много лет назвал «нежными европеянками»:


И от красавиц тогдашних,
От тех европеянок нежных
Сколько я принял смущенья,
Надсады и горя...

В 1933—1934 гг. Осип Эмильевич был бурно, коротко и безответно влюблён в Марию Сергеевну Петровых. Ей посвящено или, вернее, к ней обращено стихотворение «Турчанка» (заглавие моё.- А. А.), лучшее, на мой вкус, любовное стихотворение 20-го века («Мастерица виноватых взоров…»). Мария Сергеевна говорит, что было ещё одно совершенно волшебное стихотворение о белом цвете. Рукопись, по-видимому, пропала. Несколько строк Мария Сергеевна знает на память.

Надеюсь, можно не напоминать, что этот «донжуанский список» не означает перечня женщин, с которыми Мандельштам был близок.

В Воронеже Осип дружил с Наташей Штемпель.

Легенда о его увлечении Анной Радловой ни на чём не основана.


Архистратиг вошёл в иконостас,
В ночной тиши запахло валерьяном... -

то есть пародию на стихи Радловой Осип сочинил из весёлого зловредства, а не par depit и с притворным ужасом где-то в гостях шепнул мне: «Архистратиг дошёл», то есть Радловой кто-то сообщил об этом стихотворении.

Десятые годы — время очень важное в творческом пути Мандельштама, и об этом ещё будут много думать и писать (Виллон, Чаадаев, католичество…).

Мандельштам довольно усердно посещал собрания Цеха, но в зиму 1913/14 г. (после разгрома акмеизма) мы стали тяготиться Цехом и даже дали Городецкому и Гумилёву составленное Осипом и мною прошение о закрытии Цеха. Сергей Городецкий наложил резолюцию: «Всех повесить, а Ахматову заточить пожизненно». Было это в редакции «Северных записок».

Что же касается стихотворения «Вполоборота, о печаль…», история его такова: в январе 1914 г. Пронин устроил большой вечер «Бродячей собаки», не в подвале у себя, а в каком-то большом зале на Конюшенной. Обычные посетители терялись там среди множества «чужих» (то есть чуждых всякому искусству) людей. Было жарко, людно, шумно и довольно бестолково. Нам это наконец надоело, и мы (человек 20-30) пошли в «Собаку» на Михайловской площади. Там было темно и прохладно. Я стояла на эстраде и с кем-то разговаривала. Несколько человек из залы стали просить меня почитать стихи. Не меняя позы, я что-то прочла. Подошёл Осип: «Как вы стояли, как вы читали», и ещё что-то про шаль…

Таким же наброском с натуры было четверостишие «Черты лица искажены…». Я была с Мандельштамом на Царскосельском вокзале. Он смотрел, как я говорю по телефону, через стекло кабины. Когда я вышла, он прочёл мне эти четыре строки…

II

Революцию Мандельштам встретил вполне сложившимся и уже, хотя и в узком кругу, известным поэтом. Мандельштам одним из первых стал писать стихи на гражданские темы. Революция была для него огромным событием, и слово народ не случайно фигурирует в его стихах.

Особенно часто я встречалась с Мандельштамом в 1917—1918 гг., когда жила на Выборгской у Срезневских (Боткинская, 9) — не в сумасшедшем доме, а в квартире старшего врача Вяч. Вяч. Срезневского, мужа моей подруги Валерии Сергеевны.

Мандельштам часто заходил за мной, и мы ехали на извозчике по невероятным ухабам революционной зимы, среди знаменитых костров, которые горели чуть ли не до мая, слушая неизвестно откуда несущуюся ружейную трескотню. Так мы ездили на выступления в Академию художеств, где происходили вечера в пользу раненых и где мы оба несколько раз выступали. Был со мной Осип Эмильевич и на концерте Бутомо-Названовой в Консерватории, когда она пела Шуберта. К этому времени относятся все обращённые ко мне стихи: «Я не искал в цветущие мгновенья…», «Твоё чудесное произношенье…». Кроме того, ко мне в разное время обращены четыре четверостишия: 1) «Вы хотите быть игрушечной…» (1911), 2) «Черты лица искажены…» (10-е годы), 3) «Привыкают к пчеловоду пчёлы…» (30-е годы), 4) «Знакомства нашего на склоне…» (30-е годы) и это странное, отчасти сбывшееся предсказание:


Когда-нибудь в столице шалой
На диком празднике у берега Невы
Под звуки омерзительного бала
Сорвут платок с прекрасной головы…

После некоторых колебаний решаюсь вспомнить в этих записках, что мне пришлось объяснить Осипу, что нам не следует так часто встречаться, что может дать людям материал для превратного толкования характера наших отношений. После этого, примерно в марте, Мандельштам исчез. Тогда все исчезали и появлялись, и этому никто не удивлялся.

В Москве Мандельштам становится постоянным сотрудником «Знамени труда». Снова и совершенно мельком я видела Мандельштама в Москве осенью 1918 года. В 1920 г. он раз или два приходил ко мне на Сергиевскую, когда я работала в библиотеке Агрономического института и там жила. Тогда я узнала, что в Крыму он был арестован белыми, в Тифлисе — меньшевиками. Тогда же он сообщил мне, что в декабре 1919 г. в Крыму умер Н. В. Недоброво. Летом 1924 года Осип Эмильевич привёл ко мне (Фонтанка, 2) свою молодую жену. Надюша была то, что французы называют laide mais charmante. С этого дня началась моя с нею дружба, и продолжается она по сей день.

Осип любил Надю невероятно, неправдоподобно. Когда ей резали аппендикс в Киеве, он не уходил из больницы и всё время жил в каморке у больничного швейцара. Он не отпускал Надю от себя ни на шаг, не позволял ей работать, бешено ревновал, просил её советов о каждом слове в стихах. Вообще, я ничего подобного в своей жизни не видела. Сохранившиеся письма Мандельштама к жене полностью подтверждают это моё впечатление.

В 1925 году я жила с Мандельштамами в одном коридоре в пансионе Зайцева в Царском Селе. И Надя, и я были тяжело больны, лежали, мерили температуру, которая была неизменно повышенной, и, кажется, так и не гуляли ни разу в парке, который был рядом. Осип Эмильевич каждый день уезжал в Ленинград, пытаясь наладить работу, получить за что-то деньги. Там он прочёл мне совершенно по секрету стихи к О. Ваксель, которые я запомнила и также по секрету записала («Хочешь, валенки сниму…»). Там он диктовал П. Н. Лукницкому свои воспоминания о Гумилёве.

Одну зиму Мандельштамы (из-за Надиного здоровья) жили в Царском Селе, в Лицее. Я была у них несколько раз — приезжала кататься на лыжах. Жить они хотели в полуциркуле Большого дворца, но там дымили печи и текли крыши. Таким образом возник Лицей. Жить там Осипу не нравилось. Он люто ненавидел так называемый «царскосельский сюсюк» Голлербаха и Рождественского и спекуляцию на имени Пушкина.

К Пушкину у Мандельштама было какое-то небывалое, почти грозное отношение — в нём мне чудится какой-то венец сверхчеловеческого целомудрия. Всякий пушкинизм был ему противен. О том, что «Вчерашнее солнце на чёрных носилках несут…» — Пушкин, ни я, ни даже Надя не знали, и это выяснилось только теперь из черновиков.

Мою «Последнюю сказку» — статью о «Золотом петушке») он сам взял у меня на столе, прочёл и сказал: «Прямо — шахматная партия».


...Сияло солнце Александра,
Сто лет тому назад сияло всем

(декабрь 1917 г.)

— конечно, тоже Пушкин.

Была я у Мандельштамов и летом в Китайской деревне, где они жили с Лившицами). В комнатах абсолютно не было никакой мебели, и зияли дыры прогнивших полов. Для Осипа Эмильевича нисколько не было интересно, что там когда-то жили и Жуковский, и Карамзин. Уверена, что он нарочно, приглашая меня вместе с ними идти покупать папиросы или сахар, говорил: «Пойдём в европейскую часть города», будто это Бахчисарай или что-то столь же экзотическое. То же подчёркнутое невнимание в строке: «Там улыбаются уланы…» В Царском сроду улан не было, а были гусары, жёлтые кирасиры и конвой.

В 1928 году Мандельштамы были в Крыму. Вот письмо Осипа от 25 августа — день смерти Николая Степановича:

«Дорогая Анна Андреевна,

Пишем Вам с П. Н. Лукницким из Ялты, где все трое ведём суровую трудовую жизнь.

Хочется домой, хочется видеть Вас. Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми: с Николаем Степановичем и с Вами. Беседа с Колей не прервалась и никогда не прервётся. В Петербург мы вернёмся ненадолго в октябре. Зимовать там Наде не ведено. Мы уговорили П. Н. остаться в Ялте из эгоистических соображений. Напишите нам.

Ваш О. Мандельштам».

Юг и море были ему почти так же необходимы, как Надя.


На вершок бы мне синего моря,
На игольное только ушко.

Я довольно долго не видела Осипа и Надю. В 1933 году Мандельштамы приехали в Ленинград по чьему-то приглашению. Они остановились в Европейской гостинице. У Осипа было два вечера. Он только что выучил итальянский язык и бредил Дантом, читая наизусть страницами. Мы стали говорить о «Чистилище». Я прочла кусок из XXX песни (явление Беатриче):


Sopra candido vel cinta d'uliva
Donna m'apparve sotto verde manto
Vestita di color di fiamma viva...

Осип заплакал. Я испугалась — «Что такое?» — «Нет, ничего. только эти слова и вашим голосом». Не моя очередь вспоминать об этом. Если Надя хочет, пусть вспоминает.

Осип читал мне на память отрывки стихотворения Н. Клюева «Хулителям искусства» — причину гибели несчастного Николая Алексеевича. Я своими глазами видела у Варвары Клычковой заявление Клюева (из лагеря, о помиловании): «Я, осуждённый за моё стихотворение „Хулителям искусства“ и за безумные строки моих черновиков». Оттуда я взяла два стиха как эпиграф — «Решка». А когда я что-то неодобрительно говорила о Есенине, Осип возражал, что можно простить Есенину что угодно за строчку: «Не расстреливал несчастных по темницам».

Попытки устроиться в Ленинграде были неудачны. Надя не любила всё связанное с этим городом и тянулась к Москве, где жил её любимый брат Евгений Яковлевич Хазин. Осипу казалось, что его кто-то знает, кто-то ценит в Москве, а было как раз наоборот. В его биографии поражает одна частность: в то время как (в 1933 г.) Осипа Эмильевича встречали в Ленинграде как великого поэта, persona grata и т. п., к нему в Европейскую гостиницу на поклон пошёл весь тогдашний литературный Ленинград (Тынянов, Эйхенбаум, Гуковский) и его приезд и вечера были событием, о котором вспоминали много лет, в Москве его никто не хотел знать, и кроме двух-трёх молодых и неизвестных учёных-естественников Осип ни с кем не дружил (знакомство с Белым было коктебельского происхождения). Пастернак как-то мялся, уклонялся, любил только грузин и их «красавиц-жён». Союзное начальство вело себя подозрительно сдержанно.

Из ленинградских литературоведов всегда хранили верность Мандельштаму Лидия Яковлевна Гинзбург и Борис Яковлевич Бух-штаб — великие знатоки поэзии Мандельштама. Следует в этой связи не забывать и Цезаря Вольпе…

Из писателей-современников Мандельштам высоко ценил Бабеля и Зощенко, который знал это и очень этим гордился…

Осенью 1933 г. Мандельштам, наконец, получил (воспетую им) квартиру (две комнаты, пятый этаж. без лифта; газовой плиты и ванны ещё не было) в Нащокинском переулке, и бродячая жизнь как будто кончилась. Там впервые завелись у Осина книги, главным образом старинные издания итальянских поэтов (Данте, Петрарка). На самом деле ничего не кончилось; всё время надо было кому-то звонить, чего-то ждать, на что-то надеяться. И никогда из всего этого ничего не выходило.

Осип Эмильевич бьл врагом стихотворных переводов. Он при мне на Нащокинском говорил Пастернаку: «Ваше полное собрание сочинений будет состоять из двенадцати томов переводов и одного тома ваших собственных стихотворений». Мандельштам знал, что в переводах утекает творческая энергия, и заставить его переводить было почти невозможно.

Кругом завелось много людей, часто довольно мутных и почти всегда ненужных. Несмотря на то, что время было сравнительно вегетарьянское, тень неблагополучия и обречённости лежала на этом доме.

Мы шли по Пречистенке (февраль 1934 г.), о чём говорили — не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: «Я к смерти готов». Вот уже 28 лет я вспоминаю эту минуту, когда проезжаю мимо этого места.

Жить в общем было не на что — какие-то полу пере воды, полурецензии, полуобещания. Несмотря на запрещение цензуры, Осип напечатал в «Звезде» конец «Путешествия в Армению» (подражание древнему армянскому). Пенсии еле хватало, чтобы заплатить за квартиру и выкупить паёк.

К этому времени Мандельштам внешне очень изменился: отяжелел, поседел, стал плохо дышать, производил впечатление старика (ему было 42 года), но глаза по-прежнему сверкали. Стихи становились всё лучше, проза тоже.

Эта проза, такая неуслышанная, забытая, только сейчас начинает доходить до читателя, но зато я постоянно слышу, главным образом от молодёжи, которая от неё с ума сходит, что во всём XX веке не было такой прозы. Это так называемая «Четвёртая проза».

Я очень запомнила один из наших тогдашних разговоров о поэзии. Осип Эмильевич, который очень болезненно переносил то, что сейчас называют культом личности, сказал мне: «Стихи сейчас должны быть гражданскими» и прочёл: «Мы живём, под собою не чуя страны…»

Примерно тогда же возникла его теория «знакомства слов». Много позже он утверждал, что стихи пишутся только как результат сильных потрясений, как радостных, так и трагических. О своих стихах, где он хвалит Сталина: «Мне хочется сказать не Сталин-Джугашвили» (1935?), он сказал мне: «Я теперь понимаю, что это была болезнь».

Когда я прочла Осипу моё стихотворение «Уводили тебя на рассвете…» (1935), он сказал: «Благодарю вас». Стихи эти в «Реквиеме» и относятся к аресту Н. Н. Лунина в 1935 году. На свой счёт Мандельштам принял (справедливо) и последний стих в стихотворении «Немного географии»:


Он, воспетый первым поэтом,
Нами грешными и тобой.

Тринадцатого мая 1934 года его арестовали. В этот самый день я после града телеграмм и телефонных звонков приехала к Мандельштамам из Ленинграда, где незадолго до этого произошло его столкновение с А. Толстым. Мы все были тогда такими бедными, что для того, чтобы купить билет обратно, я взяла с собой мой орденский знак Обезьяньей Палаты, последний данный Ремизовым в России (мне принесли его уже после бегства Ремизова — 1921) и фарфоровую статуэтку (мой портрет, работы Данько, 1924) для продажи. Их купила С. Толстая для Музея Союза писателей.

Ордер на арест был подписан самим Ягодой. Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи, ходили по выброшенным из сундучка рукописям. Мы все сидели в одной комнате. Было очень тихо. За стеной у Кирсанова играла гавайская гитара. Следователь при мне нашёл «Волка» и показал Осипу Эмильевичу. Он молча кивнул. Прощаясь, поцеловал меня. Его увели в семь часов утра — было совсем светло. Надя пошла к брату, я к Чулковым на Смоленский бульвар, и мы условились где-то встретиться. Вернувшись домой вместе, убрали квартиру, сели завтракать. Опять стук, опять обыск. Евгений Яковлевич сказал: «Если они придут ещё раз, то уведут вас с собой». Пастернак, у которого я была в тот же день, пошёл просить за Мандельштама в «Известия» к Бухарину, я — к Енукидзе в Кремль. Тогда проникнуть в Кремль было почти чудом. Это устроил актёр Русланов через секретаря Енукидзе. Енукидзе был довольно вежлив, но сразу спросил: «А может быть, какие-нибудь стихи?» Этим мы ускорили и, вероятно, смягчили развязку. (Приговор — 3 года Чердыни, где Осип выбросился из окна больницы и сломал себе руку. Надя послала телеграмму в ЦК. Сталин велел пересмотреть дело и позволил выбрать другое место, потом звонил Пастернаку. Всё связанное с этим звонком требует особого рассмотрения. Об этом пишут обе вдовы — и Надя и Зина, и существует бесконечный фольклор… Мы с Надей считаем, что Пастернак вёл себя на крепкую четвёрку. Остальное слишком известно.)

Навестить Надю из мужчин пришёл один Перец Маркиш. Женщин приходило много. Мне запомнилось, что они были красивые и очень нарядные — в свежих весенних платьях: ещё не тронутая бедствиями Сима Нарбут; красавица «пленная турчанка» (как мы её прозвали) — жена Зенкевича; ясноокая, стройная и необыкновенно спокойная Нина Ольшевская. А мы с Надей сидели в мятых вязанках, жёлтые и одеревеневшие. С нами были Эмма Герштейн и брат Нади.

Через пятнадцать дней рано утром Наде позвонили и предложили, если она хочет ехать с мужем, быть вечером на Казанском вокзале. Всё было кончено. Нина Ольшевская и я пошли собирать деньги на отъезд. Давали много. Елена Сергеевна Булгакова заплакала и сунула мне в руку всё содержимое своей сумочки.

На вокзал мы поехали вдвоём. Заехали на Лубянку за документами. День был ясный и светлый. Из каждого окна на нас глядели тараканьи усища «виновника торжества». Осипа очень долго не везли. Он был в таком состоянии, что даже они не могли посадить его в тюремную карету. Мои поезд с Ленинградского вокзала уходил, и я не дождалась. Евгений Яковлевич Хазин и Александр Эмильевич Мандельштам проводили меня, вернулись на Казанский вокзал, и только тогда привезли Осипа, с которым уже не было разрешено общаться. Очень плохо, что я его не дождалась и он меня не видел, потому что от этого в Чердыни ему стало казаться, что я непременно погибла.

Ехали они под конвоем читавших Пушкина «славных ребят из железных ворот ГПУ».

В это время шла подготовка к первому съезду писателей (1934 г.), и мне тоже прислали анкету для заполнения. Арест Осипа произвёл на меня такое впечатление, что у меня рука не поднялась, чтобы заполнить анкету. На этом съезде Бухарин объявил первым поэтом Пастернака (к ужасу Демьяна Бедного), обругал меня и, вероятно, не сказал ни слова об Осипе.

В феврале 1936 года я была у Мандельштамов в Воронеже и узнала все подробности его «дела». Он рассказал мне, как в припадке умоисступления бегал по Чердыни и разыскивал мой расстрелянный труп, о чём громко говорил кому попало, а арки в честь челюскинцев считал поставленными в честь своего приезда.

Пастернак и я ходили к очередному верховному прокурору просить за Мандельштама, но тогда уже начался террор, и всё было напрасно. Поразительно, что простор, широта, глубокое дыхание появились в стихах Мандельштама именно в Воронеже, когда он был совсем не свободен.


И в голосе моём после удушья
Звучит земля — последнее оружье.

Вернувшись от Мандельштамов, я написала стихотворение «Воронеж». Вот его конец:

0 себе в Воронеже Осип говорил: «Я по природе ожидальщик. Оттого мне здесь ещё труднее».

В начале двадцатых годов (1922) Мандельштам очень резко нападал на мои стихи в печати («Русское искусство», ╧ 1 и 2-3). Этого мы с ним никогда не обсуждали. Но и о своём славословии моих стихов он тоже не говорил, и я прочла его только теперь (рецензия на «Альманах муз» и «Письмо о русской поэзии», 1922, Харьков).

Там, в Воронеже, его с не очень чистыми побуждениями заставили прочесть доклад об акмеизме. Не должно быть забыто, что он сказал (1937!): «Я не отрекаюсь ни от живых, ни от мёртвых». На вопрос, что такое акмеизм, Мандельштам ответил: «Тоска по мировой культуре».

В Воронеже при Мандельштаме был Сергей Борисович Рудаков, который, к сожалению, оказался совсем не таким хорошим, как мы думали. Он очевидно страдал какой-то разновидностью мании величия, если ему казалось, что стихи пишет не Осип, а он — Рудаков. Рудаков убит на войне, и не хочется подробно описывать его поведение в Воронеже. Однако, всё идущее от него надо принимать с великой осторожностью.

Всё, что пишет о Мандельштаме в своих бульварных мемуарах «Петербургские зимы» Георгий Иванов, который уехал из России в самом начале двадцатых годов и зрелого Мандельштама вовсе не знал, — мелко, пусто и несущественно. Сочинение таких мемуаров дело немудрёное. Не надо ни памяти, ни внимания, ни любви, ни чувства эпохи. Всё годится и всё приемлется с благодарностью невзыскательными потребителями. Хуже, конечно, что это иногда попадает в серьёзные литературоведческие труды. Вот что сделал Леонид Шацкий (Страховский) с Мандельштамом: у автора под рукой две-три книги достаточно «пикантных» мемуаров («Петербургские зимы» Г. Иванова, «Полутораглазый стрелец» Бенедикта Лившица, «Портреты русских поэтов» Эренбурга, 1922). Эти книги использованы полностью. Материальная часть черпается из не весьма добросовестного и очень раннего справочника Козьмина «Писатели современной эпохи», М., 1928. Затем из сборника Мандельштама «Стихотворения» (1928) извлекается стихотворение «Музыка на вокзале» — даже не последнее по времени в этой книге. Оно объявляется вообще последним произведением поэта. Дата смерти устанавливается произвольно — 1945 г. (на семь лет позже действительной смерти — 27 декабря 1938 года). То, что в ряде журналов и газет до самого его ареста печатались стихи Мандельштама — хотя бы великолепный цикл «Армения» в «Новом мире» в 1930 г., Шацкого нисколько не интересует. Он очень развязно объявляет, что на стихотворении «Музыка на вокзале» Мандельштам кончился, перестал быть поэтом, сделался жалким переводчиком, опустился, бродил по кабакам и т. д. Это уже, вероятно, устная информация какого-нибудь парижского Георгия Иванова.

И вместо трагической фигуры редкостного поэта, который и в годы воронежской ссылки продолжал писать вещи неизречённой красоты и мощи — мы имеем «городского сумасшедшего», проходимца, опустившееся существо. И всё это в книге, вышедшей под эгидой лучшего, старейшего и т. п. университета Америки (Гарвардского), с чем и поздравляем от всей души лучший, старейший университет Америки…

Чудак? — Конечно, чудак! — Он, например, выгнал молодого поэта, который пришёл жаловаться, что его не печатают. Смущённый юноша спускался по лестнице, а Осип стоял на верхней площадке и кричал вслед: «А Андрея Шенье печатали? А Сафо печатали? А Иисуса Христа печатали?» С. Липкин и А. Тарковский и посейчас охотно повествуют, как Мандельштам ругал их юные стихи.

Артур Сергеевич Лурье, который близко знал Мандельштама и который очень достойно написал об отношении Осипа Мандельштама к музыке, рассказывал мне (10-е годы), что как-то шёл с Мандельштамом по Невскому, и они встретили невероятно великолепную даму. Осип находчиво предложил своему спутнику: «Отнимем у неё всё это и отдадим Анне Андреевне» (точность можно ещё проверить у Лурье).

Но совсем не в этом дело. Почему мемуаристы этого склада (Шацкий (Страховский), Г. Иванов, Бен. Лившиц) так бережно и любовно собирают и хранят любые сплетни, вздор, а главным образом обывательскую точку зрения на поэта, а не склоняют головы перед таким огромным и ни с чем не сравнимым событием, как явление поэта, первые же стихи которого поражают совершенством и ниоткуда не идут.

У Мандельштама нет учителя. Вот о чём стоило бы подумать. Я не знаю в мировой поэзии подобного факта. Мы знаем истоки Пушкина и Блока, но кто укажет, откуда донеслась до нас эта новая божественная гармония, которую называют стихами Осипа Мандельштама?

В мае 1937 года Мандельштамы вернулись в Москву — к «себе», в Нащокинский. Одна из двух комнат была занята человеком, который писал на них ложные доносы, и скоро им стало нельзя показываться в этой квартире.

Разрешения остаться в столице Осип не получил. Работы не было. Они приезжали из Калинина и сидели на бульваре. Это, вероятно, тогда Осип говорил Наде: «Надо уметь менять профессию. Теперь мы — нищие» и «Нищим летом всегда легче».

Последнее стихотворение, которое я слышала от Осипа: «Как по улицам Киева-Вия…». Фонтанный Дом (1937).

Так они прожили год. Осип был уже тяжело болен, но он с непонятным упорством требовал, чтобы в Союзе писателей устроили его вечер. Вечер был даже назначен, но, по-видимому, «забыли» послать повестки, и никто не пришёл. Осип по телефону приглашал Асеева. Тот ответил: «Я иду на └Снегурочку»", а С., когда Мандельштамы попросили у него, встретившись на бульваре, денег, дал три рубля.

В последний раз я видела Мандельштама осенью 1937 года. Они (он и Надя) приехали в Ленинград дня на два. Время было апокалипсическое. Беда ходила по пятам за всеми нами. У Мандельштамов не было денег. Жить им было уже совершенно негде. Осип плохо дышал, ловил воздух губами. Я пришла, чтобы повидаться с ними, не помню куда. Всё было как в страшном сне. Кто-то пришедший после меня сказал, что у отца Осипа Эмильевича (у «деда») нет тёплой одежды. Осип снял бывший у него под пиджаком свитер и отдал его для передачи отцу. Мой сын говорит, что ему во время следствия читали показания Осипа Эмильевича о нём и обо мне и что они были безупречны. Многие ли наши современники, увы, могут сказать это о себе?

Второй раз его арестовали 2 мая 1938 года в нервном санатории около станции Черусти (в разгар ежовщины). В это время мой сын сидел на Шпалерной уже два месяца. О пытках все говорили громко. Надя приехала в Ленинград. У неё были страшные глаза. Она сказала: «Я успокоюсь только тогда, когда узнаю, что он умер».

В начале 1939 года я получила короткое письмо от московской приятельницы (Э. Г. Герштейн): «У подружки Лены (Осмёркиной) родилась девочка, а подружка Надюша овдовела», — писала она.

…Для меня он не только великий поэт, но и человек, который, узнав (вероятно, от Нади), как мне плохо в Фонтанном Доме, сказал мне, прощаясь (это было на Московском вокзале в Ленинграде): «Аннушка (он никогда в жизни не называл меня так), всегда помните, что мой дом — ваш».

(1958—1964)

soulibre.ru

Живые голоса: Ахматова, Мандельштам, Бродский

Как читала свое стихотворение «Мужество» Анна Ахматова? Какой была интонация авторского чтения Осипа Мандельштама или Иосифа Бродского? И почему звукоархивистика так важна для литературоведения?

Об этом и не только рассказывает Павел Крючков, звукоархивист, редактор, сотрудник Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля.

Смотреть еще: Живые голоса: Маяковский, Бунин, Есенин

 

Расшифровка:

Переходя ко второй части нашего повествования, то есть от эпохи фонозаписей к эпохе магнитофонной, грамзаписи, я хочу сказать несколько слов об аудионаследии Анны Андреевны Ахматовой. Но прежде попросить извинения у тех слушателей, которые ждали и ждут от нас более, может быть, широкого представления тех или иных голосов писателей. Конечно, в рамках отведенного нам времени я очень многое с печалью и грустью оставляю для каких-то следующих встреч. Но тем не менее давайте то, что есть, то и будем слушать.

Я об Ахматовой вспомнил сейчас еще и потому, что это единственный поэт Серебряного века, чей голос сохранился, она дожила до 1966 года, и в последние 10 лет ее жизни было сделано огромное количество аудиозаписей ее авторского чтения на бытовые магнитофоны, это была уже эпоха таких аппаратов, как «Темп», «Днепр», «Яуза». Но дело в том, что голос Анны Ахматовой впервые был записан именно на фоновалик, то есть Бернштейн записал ее в Институте живого слова в 1920 году. И эта запись сохранилась. Мы сегодня ее слушать не будем. Я просто хочу сказать, что это единственная из великой четверки или шестерки поэтов, чей голос доступен нам, зафиксированный в разные периоды человеческой биографии. У нас есть голос молодой Анны Ахматовой, есть открывшийся недавно голос Ахматовой, разменявшей 50-летний рубеж и очень много записей ее пожилой. Мне, конечно, очень хотелось бы рассказать вам о том, что интонация авторского чтения, в данном случае поэта, с годами, как это ни удивительно, не меняется. Но об этом чуть позже.

Вот что пишет Лев Алексеевич в главе, посвященной Анне Ахматовой, в своей книге «Голоса, зазвучавшие вновь»:

«Первый раз авторское чтение Анны Ахматовой было записано Бернштейном в Институте живого слова в Петрограде ранней весной 20-го года. <…> Ахматовскую манеру чтения профессор Бернштейн, воспользовавшись удачной формулой Георгия Чулкова, определил как стиль скорбного воспоминания, при этом он упоминал, что такой стиль, так же как и цитатонасыщенный ораторский пафос Есенина, театрально-трагический пафос Мандельштама надо признать особенностями декламации этих поэтов в гораздо большей степени, чем свойствами их поэзии». Это к разговору о том, как связаны между собой манеры чтения авторского текста и сам текст, который мы видим в книге.

Так вот, Анна Ахматова недавно, уже в XXI веке, открылась нам своим звуковым автографом 1946 года. Это произошло благодаря замечательному подвижнику и собирателю аудиозаписей, хозяину интернет-портала «Старое радио», бывшему эстрадному музыканту Юрию Ивановичу Метёлкину. Он раздобыл каким-то образом, спасая, — он тоже один из спасателей голосов, — передачи детского радиожурнала «Невидимка» 1940-х годов. И вот в одной из программ, это была передача, посвященная юбилею Маяковского, 1946 год… это было за очень недолгое время до знаменитого ждановского постановления. Ахматова тогда провела месяц в Москве, это был апрель, а в августе уже ее ждала эта гражданская казнь, которую мы знаем, когда ее имя было выброшено отовсюду, ее проклинали на всех углах, вот эта анафема, о которой она писала. Так вот, она была приглашена в студию, на радио, и прочитала стихотворение «Маяковский в 13 году». И диктор сказал, что мы не можем просто так не воспользоваться случаем, что Ахматова у нас в студии, и не можем не попросить ее прочитать что-то еще. И он говорит прямо: «Анна Андреевна, прочтите нам что-нибудь написанное совсем недавно, скажем, в годы войны». И она прочитала стихотворение «Мужество». Я хочу заметить, что это стихотворение «Мужество» было однажды записано на магнитофонную ленту, в Комарово, в литфондовском ее домике, который она называла будкой. Она прочитала Льву Алексеевичу Шилову в день Победы 9 мая 1965 года эти стихи. И Шилов в этой книжке черным по белому написал: это единственная запись стихотворения «Мужество». И вот сейчас, в двухтысячных годах, выяснилось, что не единственная. У нас есть голос Ахматовой, читающей это стихотворение спустя вот просто три года после его написания. Я сначала покажу вам запись шиловскую, которая издавалась на дисках и которую я помню просто со своего детства, запись 1965 года. Это из цикла «Ветер войны», вот она читает Шилову в Комарово.

(Звучит начало стихотворения.)

Я прерву, послушаем, как они звучали в 1946 году, то есть почти на 20 лет раньше. И поблагодарим Юрия Метелкина за его находку, среди его находок мы еще, кстати говоря, обрели голос Заболоцкого, только что вернувшегося из ссылки, тоже голос 46-го года он читает отрывки из «Слова о полку Игореве», но это другая немножко тема разговора… Итак, Ахматова, «Мужество», запись 1946 года.

(Звучит стихотворение.)

И вот, хотите верьте, хотите нет, Лев Алексеевич пишет в своей книге, что он сравнивал фонозапись Ахматовой 1920 года — фрагмент стихотворения «Когда в тоске самоубийства народ гостей немецких ждал…», в поздних редакциях от него осталась финальная часть, мы все ее знаем: «Мне голос был, он звал утешно…». Вот он взял этот кусочек из записи 1920 года и это стихотворение в поздней редакции, записанное в 60-е годы, и с секундомером замерил. Человек изменился, изменился его речевой аппарат, и вообще все изменилось — интонация осталась прежней. Протяженность записи совпала секунда в секунду. Я решил проверить на более простом сюжете. Я сравнил две эти записи, открыл программу Adobe Audition и в ней воспроизвел стихотворение «Мужество», 1965 года запись и 1946-го — секунда в секунду.

Переходя от ахматовского имени к другим именам, не могу не сказать еще о том, что звукозаписи ахматовского чтения и сегодня, в 2018 году, как град Китеж, всплывают откуда-то из небытия. И вот совсем недавно, на днях, мне довелось услышать никогда не слышанные никем записи голоса Ахматовой, сделанные в лондонском отеле, когда она ездила получать в Оксфорде почетного доктора литературы. Но об этом мы поговорим когда-нибудь в другой раз.

Я упомянул поэта войны Семена Гудзенко. Он умер в 1953 году от ран, успев перед смертью записать на пленку авторское чтение нескольких своих стихотворений. И вот, коли уж на то пошло, давайте вместе с вами послушаем этот поразительный звуковой автограф, его стихотворение «Когда на смерть идут — поют…» в той редакции, очевидно, в какой он его и написал, не в той, в какой читал Высоцкий в спектакле «Павшие живые» и в какой оно постоянно издается в книге. Я думаю, что он сам исправил напиток в конце, конечно же, но тем не менее это первая редакция. Я еще подумал о том, и мне не один раз приходила эта мысль в голову, что звукозаписи авторского чтения, особенно премьерные, в общем-то, они эквивалентны черновой рукописи стихотворения, к ним можно относиться именно так. И вдумчивые литературоведы именно так и делают. Когда Блок записывал свой голос в 1920 году, он стихотворение «В ресторане» прочитал иначе, чем оно было напечатано в его книге. Некоторые эпитеты изменил. Итак, Семен Гудзенко «Когда на смерть идут — поют».

(Звучит стихотворение.)

Ну вот как не поверить, что этот человек жив, а ведь он жив, в ту минуту, когда мы его слушаем, он жив.

Я помню, как Шилов на одном из вечеров, как раз посвященных Ахматовой, рассказывая о ценности звуковых автографов, как-то не выдержал и сказал: «Ну поверьте, это же маленький вариант бессмертия». В ту минуту, когда мы слушаем, человек с нами, он жив, и это действительно так.

В начале двухтысячных годов редакция журнала «Новый мир», где я и по сегодня работаю, такой сделала замечательный мне, как я это для себя называю, подарок: мне предложили написать несколько очерков о явлении звучащей литературы. И на протяжении нескольких лет, кажется, пяти, через номер, я публиковал такие статьи под общим заглавием «CD-обозрение». То есть я обозревал литературные компакт-диски, взяв самые современный на то время, да и на сегодня, носитель — компакт-диск. И в частности, конечно, в поле моего зрения попал звучащий альманах — это очень точное название жанра — «Осип Мандельштам», с грифом «Государственный литературный музей» пластинка, составленная уже не раз упоминавшимся сегодня Львом Шиловым. Это одна из последних его работ, сделанная на современном носителе. Здесь он представил 10 звуковых автографов Осипа Мандельштама. Признаюсь вам, что коллеги, которые меня сейчас снимают, сказали мне, что без Мандельштама разговор о звучащей литературе может показаться немножко странным. Но это действительно так. Человек, который один раз услышал, как Мандельштам поет свои стихи, уже всегда будет хотеть в какие-то минуты разговора о сохранившихся голосах поэтов услышать это еще раз. И вот мы захотели услышать это еще раз. Давайте я вам покажу фрагмент одиннадцатого автографа, не вошедшего в этот звучащий альманах «Осип Мандельштам». Это до сих пор не опубликованная запись, почти целиком она сохранилась: Мандельштам читает на фоновалик стихотворение свое знаменитое «Век». И записал он его в Институте живого слова у Сергея Бернштейна практически сразу после написания. Но поскольку это запись действительно древняя и это эхо голоса человека, я напомню первые строфы:

Век мой, зверь мой, кто сумеет
заглянуть в твоих зрачки,
и своею кровью склеит
двух столетий позвонки?

Кровь-строительница хлещет
горлом из земных вещей,
захребетник лишь трепещет
на пороге новых дней…

(Звучит фрагмент.)

Вот это был фрагмент неопубликованного автографа Осипа Мандельштама. И я, как всегда, благодарю своих коллег по Государственному музею литературы Владимира Ивановича Даля, благодарю работников отдела аудиовизуальных фондов.

Друзья мои, должен сказать, что эта пластинка «Звучащий альманах», посвященная Осипу Мандельштаму, открывалась фрагментом выступления нашего современника, который сейчас, слава Тебе, Господи, жив и отметил не так давно свое восьмидесятилетие (?), два года тому назад — Александра Кушнера. Его слово о Мандельштаме, которое звучит с этого диска, было произнесено в начале перестройки горбачевской, и даже и по сегодня оно содержит в себе еще и отпечаток этого времени, когда на большом литературном вечере, посвященном Мандельштаму, чьи стихи еще, казалось, люди недавно переписывали в тетрадки, они ходили в самиздате, «Воронежских тетрадей» опубликовано не было, да многое не было опубликовано Мандельштама. И это время очень чувствуется и по реакции зала и так далее.

Кстати говоря, сам Александр Семенович Кушнер выходил со своим авторским чтением на пластинках. У меня в руках, кажется, самая первая его пластиночка «Александр Кушнер. Стихи. Читает автор». Послесловие к ней написал литературовед и поэт Лев Озеров. Вот он пишет: «Если в первых книгах поэта перед нами предстоял мир вещей, предметы, доступные взгляду, то в новых книгах, а именно из них выбрал Александр Кушнер стихи для этой пластинки (то есть поэт сам составил этот диск. — П. К.) вам передается его волнение, вы ощущаете трепет его ищущей мысли, вы чувствуете, что одухотворенность, закрепленная в слове, метком, афористическом слове, все более и более наполняет эти стихи».

Я не могу не вспоминать с радостью, что при поддержке журнала «Новый мир» удалось и мне с группой друзей таким вот архивным тиражом в рамках проекта «Звучащая поэзия» выпустить пластинку Александра Кушнера в начале 2000-х годов — это его большое аудиособрание, сейчас, я думаю, ему было бы трудно прочитать это так, как он прочитал почти 15 лет назад по разным причинам, и очень горжусь я этой работой. И, конечно, назвал я ее по стихотворению Кушнера, у него есть такое стихотворение «Пластинка», посвященное грампластинке. Но я хочу сейчас вам прочитать стихотворение Кушнера из его самой-самой первой книги, тоже с замечательным названием для нашей темы, стихотворение, которые называется «Магнитофон».

Вот посмотрите, у меня в руках одна из последних книг Кушнера — это «Земное притяжение» 2015 год, а вот его первая книжка, которая называется «Первое впечатление» — 1962 год, За 4 года до моего рождения, а мне сейчас 52 года.

Молодым людям, которые сейчас услышат эти стихи, я хочу напомнить, что у катушечного магнитофона — который сейчас, кстати говоря, может быть и в кадре, передо мной вращаются бобины катушечного магнитофона «Темп» — у такого катушечного магнитофона часто был еще такой зеленый глаз, он светился, такой, знаете, фонарик. И этот глаз, индикатор питания, попал даже в стихотворение, если мне память не изменяет, к Белле Ахмадулиной. Итак, Александр Кушнер, стихи из его первой книги «Первое впечатление» — «Магнитофон».

(Читает стихотворение «Магнитофон».)

Поразительные стихи, уже музейные, потому что сегодняшним молодым людям слово «магнитофон» —оно уже уходит просто в предание, прошлое. Сегодня это все на крохотном аудиоплеере, в цифре. И тем не менее они сохраняются еще, эти магнитофоны, и компакт-кассеты, и катушки.

Сейчас мне хочется, продолжая вместе с вами слушать, некоторые избранные звуковые автографы из разных коллекций, в том числе из коллекции Государственного литературного музея, услышать голос поэта, который ну уже давно обрел рядом со своим именем то прилагательное, которое тоже становится постепенно музейным, но которым мы пользуемся, когда говорим о литераторах XIX века, прилагательное «великий».

Поразительно, что многие из нас были его современниками. Я сейчас сообразил, что, когда поэта — назову имя: Николая Михайловича Рубцова — не стало в 1971 году, через год я пошел в школу. То есть если бы жил, скажем, в Вологде, то можно теоретически представить, что я шел бы по улице, а он бы прошел по другой стороне улицы. Почему нет?

Голос Николая Михайловича Рубцова сохранился во много благодаря усилиями литературоведа Вадима Валерьяновича Кожинова, причем сохранились записи Рубцова не только читающего свои стихи, но и поющего свои стихи. В частности, «В горнице моей светло…», знаете эту песню. Он ее поет совершенно на свой манер и манер у него такой поморский немного. Кто-то мне сказал очень точно, что интонация в которой Рубцов и читал и пел, напоминала интонацию «перехожих калик» позднего советского времени, которые ходили по русской земле, по вагонам, собирая себе на пропитание, ища работу и так дальше.

Мы сейчас услышим голос Николая Рубцова, но перед этим я скажу о том, что в прижизненных его изданиях огромное количество цензурных вмешательств. Вмешивались люди, отвечающие за идеологию в местных издательствах, не спрашивая поэта, поправляли ему эпитеты, чтобы действительность, которую он описывал, современная ему, выглядела более лакированной, чем та, как им казалась, печальная, как это действительно есть в стихах у Рубцова. Но эти вмешательства иногда оказывались уже к сегодняшнему дню просто неотъемлемой частью рубцовских стихов, и их никто не замечает, а они были. Вот, скажем, во всех книгах Николая Рубцова, на всех сайтах, посвященных ему, в стихотворении «Тихая моя родина» есть эпизод со школой, он вспоминает свою школу и представляет себя такой вороной, которая прилетит и сядет на забор. И вот такие там строчки:

Тина теперь и болотина
Там, где купаться любил...
Тихая моя родина,
Я ничего не забыл.

Новый забор перед школою,
Тот же зеленый простор.
Словно ворона веселая,
Сяду опять на забор!

И так во всех книжках Николая Рубцова, в «Избранных» и в сборниках прижизненных, и на интернетовских сайтах, вот, какой-то идиот, желая поправить стихи Рубцова и отремонтировать забор хотя бы в стихах, переправил его на «новый».

Мы сейчас услышим это стихотворение в авторском чтении, стихотворение Николая Рубцова. И я скажу еще только о том, что сегодня записи Николая Рубцова все собраны и в Литературном музее они аккуратно обработаны, и я помню замечательный методический диск с этими записями и надеюсь, что будет выпущен тиражно, нормально компакт-диск с его авторским чтением. Во всяком случае, замечательно, что эти записи сейчас доступны и что они хранятся в надлежащем состоянии. Итак, Николай Рубцов «Тихая моя родина».

(Звучит стихотворение.)

Ну я потихоньку приближаюсь к завершению нашего повествования о литературной звукоархивистике, о работе моих коллег по Государственному музею истории российской литературы имени Даля. Понимаю, что сегодня это еще был разговор памяти замечательных подвижников Сергея Бернштейна, Льва Шилова и Сергея Филиппова. Но нельзя завершить этот разговор, как мне кажется, уж точно одним именем.

У меня в руках довольно удивительное издание — это ленинградский «День поэзии» 1967 года. Здесь опубликована подборка из двух стихотворений поэта Иосифа Бродского. Это, наверное, единственная была его публикация в Советском Союзе такая крупная. И после триптиха памяти Томаса Элиота, чей голос, кстати, сохранился — я имею в виду Элиота, — здесь маленькое стихотворение «В деревне Бог живет не по углам…»

В книге «Голоса, зазвучавшие вновь» Лев Алексеевич вспоминает о том, как он записывал молодого Иосифа Бродского. «Дело Бродского (Бродский тогда вышел из ссылки, ему сократили ее сильно. — П. К.) еще громыхало и догромыхивало, вряд ли не было такого интеллигентного дома, где бы не хранили, где по крайней мере не читали стенографическую запись судебного заседания, сделанное Фридой Вигдоровой. Но лицо поэта знали тогда немногие. И мои коллеги по бюро пропаганды не обратили никакого внимания на рыжеволосого верзилу, которого провела мимо них ко мне в фонотеку одна из внештатниц «Нового мира», ныне известная славистка Вика Швейцер. Бродский начитал на мой магнитофон уже хорошо им продуманную, как я понял позже, подборку своего избранного».

И вот, друзья, эта запись, которую сделал Лев Алексеевич, когда Бродскому было 26 лет, в 1966 году, оказалась единственной профессиональной записью авторского чтения Бродского, сделанной в те годы в Советском Союзе. Лев Алексеевич выпустил ее компакт-диском. И не один раз она даже, по-моему, выходила. И давайте сегодня в память и о Шилове, и в память Бродского послушаем это прелестное небольшое стихотворение «В деревне Бог живет не по углам…» — именно ту запись 1966 года. В ней бешеный напор Бродского не так выходит на первый план, как скажем, в стихах «Колыбельная Джону Донну» или «Рождественский романс», но все равно видно, как он кометой летит к своему слушателю и читателю, яростной такой кометой.

(Звучит стихотворение.)

Я помню, что Лев Алексеевич Шилов очень мечтал начать выпуск полного звучащего собрания сочинений Иосифа Бродского — в принципе, достижимая вещь. Кстати говоря, Шилов успел выпустить в свое время звучащее собрание сочинений Корнея Ивановича Чуковского. Что же до Иосифа Бродского, то записи его авторского чтения и сегодня продолжают, как и ахматовские записи, появляться все более и более, те, которых никто не знал, в том числе записи самых последних лет его жизни. Мне в Англии Ефим Славинский подарил бобины — эти записи уже опубликованы — с чтением Бродского, и вот я вижу, например, что одна из бобин — это запись, сделанная Алексеем Хвостенко в Лондоне в 1981 году.

Закончим наш разговор, чтобы как-то понимал и я, и мы с вами вместе понимали , что профессия звукоархивиста, в общем, коротко говоря, — это совсем никакой не некрополь, это сегодняшняя жизнь тоже, —закончим необычным звуковым автографом, точнее двумя, посвященным двум поэтам: одному — ушедшему не так давно Нобелевскому лауреату, великому польскому поэту Чеславу Милошу, а другому — слава Богу, благополучно продолжающему свою работу, только что справившему свое 80-летие, и он совсем не похож на 80-летнего человека — так он молод и как-то внутренне энергичен, мы недавно совсем с ним виделись, поэт, которого мне удалось выпустить тоже компакт-диском под названием «Кыё! Кыё!», это одно из его самых известных стихотворений XX века , — поэт Олег Чухонцев.

В связи с недавним юбилеем Олега Чухонцева я вспоминаю очень дорогую мне небольшую заметку в своем «Календаре поэзии» в «Российской газете» писателя Дмитрия Шеварова. Вот я сейчас ее открыл на компьютере. Как замечательно написал Дмитрий Геннадьевич: «Олег Чухонцев, один из тех очень немногих, кто устоял перед страхами». Перед этим речь шла о том, что в двадцатом веке путь мыслящего поэта был опасен, поэзии захотелось быть глуповатой. И вот Шеваров пишет: «Один из тех, кто не поддался соблазнам широкой популярности и остался томим духовной жаждою, остался поэтом интеллектуального усилия и душевного напряжения. Огромное достоинство, пусть не всем очевидное в современной русской поэзии, в том, что в ней работает Олег Чухонцев». Я, разумеется, присоединяюсь к этим словам. Вот сейчас идет верстка его новых стихов в апрельском 2018 года, когда мы записываем эту передачу нашу, «Нового мира». И я хотел бы, чтобы мы послушали с вами его голос, поскольку я его сейчас сюда привезти его не мог, конечно. Но даже не с той пластинки «Кыё! Кыё!», которую мне посчастливилось записать и которую я по сей день очень люблю, эта пластинка 2004 года — единственный компакт-диск авторского чтения Олега Григорьевича, а историю, которая напоминает мне мой давний с моими коллегами проект новомирский «Звучащая поэзия», когда можно было, зайдя на сайт журнала «Новый мир», оказавшись рядом с той или иной поэтической подборкой, увидеть рядом с одним стихотворением в электронной версии значок граммофона, щелкнуть и услышать, как этот поэт читает сам это стихотворение. Потом несколько раз я повторял этот проект такими порциями небольшими, он мне очень дорог.

И вот когда в 2011 году мы захотели отметить, вспомнить о поэте Чеславе Милоше, как раз весной вот этого 2011 года в Кракове проходил фестиваль, посвященный Милошу, там были и наши литераторы. Условием, по-моему, участия в фестивале, или, во всяком случае, частью фестиваля, был перевод стихотворения того или иного Милоша на свой родной язык. То есть нашем случае Чухонцев должен был перевести стихотворение Милоша. Он перевел маленькое стихотворение «Дар». И 11-й номер 2011 года журнала «Новый мир» — я держу в руках — открылся публикацией, из одной странички состоящей, — стихотворение «Дар» на польском и перевод, блистательно выполненный этого верлибра такого Олегом Чухонцевым. Он во вступлении написал: «Этот опыт из рубрики “перевод на случай”, отсылающий к жанру “стихов на случай”, жанру, который так ценил еще Гёте, я и предлагаю теперь вашему вниманию как мой скромный отдарок великому поэту».

Давайте послушаем, как эти стихи читает сам Чеслав Милош. Мне когда-то привез из Польши молодой друг Милоша, поэт Виктор Куллэ, кассеты, которые ему дал Милош с записью своего авторского чтения. На одной из кассет я обнаружил это стихотворение «Дар». А потом услышим, как свой перевод этого стихотворения читает недавний юбиляр Олег Чухонцев.

Итак, читает Чеслав Милош, «Дар», будем слушать польский язык.

(звучит стихотворение)

И вот читает Олег Чухонцев.

(звучит стихотворение)

Завершая свой сегодняшний рассказ, нашу такую беседу пространную, я, конечно, не могу не думать о том, что сегодня в России, да и в мире литературной звуковой архивистикой занимается пусть небольшое, но все-таки значительное количество людей. И я, пользуясь случаем, кланяюсь своим коллегам, и не только в Москве, но и в других городах: Юлии Валиевой, которая делает замечательный проект, посвященный поэзии Ленинграда, Петрограда, Санкт-Петербурга, и Игорю Сиду, который в mp3 формате выпустил замечательную антологию «Современная поэзия от авторов». И с благодарностью вспоминаю, повторюсь еще раз, новомирские проекты и, конечно, кланяюсь своим коллегам, ежедневно работающим вот в этом самом отделе, где мы сейчас сидим в Государственном музее истории российской литературы имени Даля, в отделе, который называет отдел аудиовизуальных фондов.

В качестве такого поскриптума к этому разговору: мы сегодня вспоминали очень много Льва Шилова, «спасателя голосов», как его точно назвал уже упомянутый мной писатель Дмитрий Шеваров. И я должен вам сказать, что не так давно усилиями одного моего доброго знакомого открылось мне стихотворение человека, имя которого сегодня звучало, того самого Льва Озерова, который писал предисловие к первой виниловой пластинке Александра Кушнера, стихотворение, посвященное — кому бы вы думали? — звукоархивисту: редчайший случай в советской поэзии. Это были стихи, посвященные как раз Льву Шилову.

Лев Озеров был поэт тихого голоса, у него исправно в течение жизни выходили сборнички стихов. И я очень благодарен тому, кто ксерокопировал страничку с этим стихотворением, узрев справа посвящение: «Л. А. Шилову». Я прочитаю эти стихи. Они о том же самом, о маленьком бессмертии.

Не спеша, поначалу несмело,
Избавляясь от хрипа и визга,
Отделилась душа от тела,
Отделился голос от диска

И услышал я друга и брата
Словно здесь он, рядом со мною,
В слове, сказанном им когда-то,
Житие продолжает земное.

На этом я прощаюсь с вами. Благодарю вас, что вы вместе со мной послушали звуковые автографы наших замечательных литераторов, и призываю вас время от времени собственными усилиями, с помощью того же Интернета слушать авторское чтение — поверьте, это обогащает. Потому что я очень верю, что именно в авторском чтении, особенно литератора, в голосе человека, ушедшего человека особенно, сохраняются очень важные, значительные черты его личности. Не зря поэт Максимилиан Волошин говорил когда-то, что в авторском чтении поэта сокрыта его душа. Голос — душа поэта, писал он. Всего вам доброго.

 

 

Лекция подготовлена совместно с Государственным музеем истории российской литературы имени В. И. Даля.

 

Проект осуществляется с использованием гранта Президента Российской Федерации на развитие гражданского общества, предоставленного Фондом президентских грантов.

foma.ru

Мандельштам. Ахматова без глянца

Виталий Яковлевич Виленкин:

Кажется, из всех своих современников-поэтов только к одному Мандельштаму Анна Андреевна относилась как к какому-то чуду поэтической первозданности, чуду, достойному восхищения.

Дмитрий Евгеньевич Максимов:

По моим наблюдениям, Ахматова больше всех из современных ей поэтов одного поколения с нею ценила Мандельштама, своего друга, во многом единомышленника, которого она признавала поэтом «одного направления» с нею (запись 17 мая 1941 г.). Она считала Мандельштама крупнее Пастернака (запись 23 июля 1959 г.). Критических замечаний о Мандельштаме я от нее никогда не слышал. Я убежден, что одной из причин, вызвавших такое отношение Ахматовой к Мандельштаму, помимо его духовной близости к ней и его реального масштаба, явилась и его трагическая судьба.

Георгий Викторович Адамович:

Мандельштам ею восхищался: не только ее стихами, но и ею самой, ее личностью, ее внешностью, — и ранней данью этого восхищения, длившегося всю его жизнь, осталось восьмистишие о Рашели-Федре.

Анна Андреевна Ахматова:

Я познакомилась с О. Мандельштамом на Башне Вячеслава Иванова весной 1911 года. Тогда он был худощавым мальчиком с ландышем в петлице, с высоко закинутой головой, с ресницами в полщеки. Второй раз я видела его у Толстых на Старо-Невском, он не узнал меня, и Алексей Николаевич стал его расспрашивать, какая жена у Гумилёва, и он показал руками, какая на мне была большая шляпа. Я испугалась, что произойдет что-то непоправимое, и назвала себя…

В 10-е годы мы, естественно, всюду встречались: в редакциях, у знакомых, на пятницах в «Гиперборее» (то есть у Лозинского), в «Бродячей собаке» (где он, между прочим, представил мне Маяковского. Как-то раз в «Собаке», когда все ужинали и гремели посудой, Маяковский вздумал читать стихи. Осип Эмильевич подошел к нему и сказал: «Маяковский, перестаньте читать стихи. Вы не румынский оркестр». Это было при мне. Остроумный Маяковский не нашелся что ответить, о чем очень потешно рассказывал Харджиеву в 30-х годах), в «Академии стиха» («Общество ревнителей художественного слова», где царил Вячеслав Иванов) и на враждебных этой «Академии» собраниях «Цеха поэтов», где он очень скоро стал первой скрипкой…

Что же касается стихотворения «Вполоборота, о печаль…», история его такова: в январе 1914 года Пронин устроил большой вечер «Бродячей собаки», не в подвале у себя, а в каком-то большом зале на Конюшенной. Обычные посетители терялись там среди множества «чужих» (то есть чуждых всякому искусству) людей. Было жарко, людно, шумно и довольно бестолково. Нам это наконец надоело, и мы (человек 20–30) пошли в «Собаку» на Михайловской площади. Там было темно и прохладно. Я стояла на эстраде и с кем-то разговаривала. Несколько человек из залы стали просить меня почитать стихи. Не меняя позы, я что-то прочла. Подошел Осип: «Как вы стояли, как вы читали», и еще что-то про шаль…

Таким же наброском с натуры было четверостишие «Черты лица искажены…». Я была с Мандельштамом на Царскосельском вокзале. Он смотрел, как я говорю по телефону, через стекло кабины. Когда я вышла, он прочел мне эти четыре строки…

Надежда Яковлевна Мандельштам:

Казалось бы, что жизненная ставка А. А. — любовь, но эти дела рушились у нее как карточные домики, от самого первого кризиса, а напряженно-личное, яростное отношение к О. М. выдержало все испытания. Первый кризис произошел незадолго до моего появления. Где-то в году восемнадцатом она решила охранять О. М., чтобы он в нее не влюбился, и попросила его пореже у нее бывать. Сделала она это, наверное, с обычной своей неуклюжестью, во всяком случае, О. М. смертно на нее обиделся. Влюблен он в нее не был, по крайней мере он мне так говорил, а он умел различать градации отношений и врать или скрывать что-нибудь органически не умел. К тому же он ощущал А.А. как нечто равное или даже высшее, то есть созданное только для товарищества, а не для любви, которая была для него длительной или мгновенной вспышкой, игрой, беснованием, но всегда направленной на слабейшего.

Эмма Григорьевна Герштейн:

С Осипом Эмильевичем у Анны Андреевны были свои отдельные разговоры — я при них не присутствовала. Только однажды, заглянув по какой-то надобности в «капище», я застала их вдвоем. С детским увлечением они читали вслух по-итальянски «Божественную комедию». Вернее, не читали, а как бы разыгрывали в лицах, и Анна Андреевна стеснялась невольно вырывавшегося у нее восторга. Странно было видеть ее в очках. Она стояла с книгой в руках перед сидящим Осипом. «Ну, теперь — вы», «А теперь вы», — подсказывали они друг другу.

Надежда Яковлевна Мандельштам:

В отношениях О. М. и Анны Андреевны всегда чувствовалось, что их дружба завязалась в дурашливой юности. Встречаясь, они молодели и наперебой смешили друг друга. У них были свои словечки, свой домашний язык. Припадки озорного хохота, который овладевал ими при встречах, назывались «большой смиёзь» — посмотреть, скажешь: не двое измученных, обреченных людей, а дрянная девчонка, подружившаяся по секрету от старших с каким-то голодранцем… Выражение «большой смиёзь» пошло с тех пор, как Анна Андреевна позировала Альтману, а О. М. прибегал на сеансы. Они рассказывали, будто вошел сосед Альтмана, тоже художник, итальянец по национальности, и, услыхав, как они хохочут, сказал: «А здесь, оказывается, большой смиёзь…» Были и другие традиционные слова. Услыхав о какой-нибудь нелепой сцене, О. М. всегда говорил: «И никакой неловкости не произошло…» Эта фраза тоже имела свою историю. Как-то Анну Андреевну попросили зайти с поручением к старому, парализованному актеру Г-ну… Ее привели к старику и сказали, кто она. Он посмотрел на нее мутным взглядом и произнес: «Совершенно неинтересное знакомство…» О. М. в незапамятные времена выслушал про этот визит и резюмировал: «И никакой неловкости не произошло…»

Так эти две фразы и остались жить… Жизнь делала все, чтобы отучить их смеяться, но они оба туго поддавались воспитанию.

Галина Лонгиновна Козловская:

Одной из великих ее привязанностей был Осип Мандельштам. Она была беззаветно предана ему. Любила его стихи, а его веселье и дружбу ценила как счастливый дар судьбы. Какого, заливаясь смехом от какой-то шутки Алексея Федоровича, она проговорила: «Только с Мандельштамом я так смеялась». Она никогда не называла его по имени. Говоря о нем, она вспоминала его как самого блистательного, самого верного, самого беззащитного человека, горького и трагического поэта нашего времени. Не было у него большего друга, и он это знал.

Исайя Берлин:

Я спросил про Мандельштама. Она не произнесла ни слова, глаза ее наполнились слезами, и она попросила меня не говорить о нем.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Читать книгу целиком

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

biography.wikireading.ru

Ахматова (Мандельштам) — Викитека

Материал из Викитеки — свободной библиотеки

Перейти к навигации Перейти к поиску «В пол-оборота, о, печаль…» Автограф, 1914
  1. ↑ Гиперборей, 1913, № 9—10 (Ноябрь—декабрь; фактически — февраль 1914), с. 30, под заголовком «Анне Ахматовой». В К-16 (Ав) исправлено на «Анна Ахматова».
  2. ↑ Воспроизводится по изданию: Осип Мандельштам. Сочинения в 2 т. / Сост.: С. Аверинцев и П. Нерлер — М.: Художественная литература, 1990. — Т. 1. Стихотворения. Переводы. — С. 93. — ISBN 5-280-00559-2.
Скрытые категории:

ru.wikisource.org

Из воспоминаний о Мандельштаме (Анна Ахматова).

Имена этих четырех поэтов стоят рядом в сознании современного читателя. Они принадлежали к младшему поколению писателей «серебряного века», они были связаны между собою не всегда простыми - личными и творческими - отношениями. Поэзия каждого из них вошла в сокровищницу русской и мировой культуры. Однако в России только после 1985-1987 г. все их творчество стало достоянием для широкого читателя; в течение нескольких десятилетий многие стихотворения этих поэтов ходили в списках и распространялись подпольно. Каждый из них мог бы сказать подобно Ахматовой: «Меня, как реку / Суровая эпоха перевернула. / Мне подменили жизнь».

У каждого была своя творческая судьба, и складывалась она трагично. Неистовая Марина Цветаева, самая младшая, эмигрировала и осталась в эмиграции «белой вороной»; ее вынужденное возвращение в СССР в 1941 г. закончилось самоубийством. А.А. Ахматова, О.Э. Мандельштам и Б.Л. Пастернак, оставшись в России, заплатили за свою «тайную свободу» по полному счету: Мандельштам - страшной гибелью в сталинских лагерях, Ахматова и Пастернак - многолетней травлей. И это при всем том, что Мандельштам и Пастернак честно и искренне пытались найти свое место в новой жизни и даже порой корили себя за то, что они словно выпали из послереволюционной эпохи.

А.А. Ахматова (1889-1966) дебютировала в Петербурге в 1912 г. поэтическим сборником «Вечер», который сразу же принес ей широкое признание. За этим сборником последовали книги «Четки» (1914), «Белая стая» (1917), «Подорожник» (1921) и «Anno Domini» (1922). Новый ее сборник «Из шести книг» появился только в 1941 г.

Первые три дореволюционные сборника Ахматовой утвердили за ней славу мастера тончайшей интимной лирики. Любовная тема в ранних ахматовских стихах дана в особом ракурсе: тайное тайных любовного переживания со всеми изгибами женской психологии неожиданно открывается перед читателем. «Малый мир» ахматовской поэзии оказался максимально приближен к читателю. В этом «приближенном» к читателю мире необычайно укрупненно даны детали, слагаемые этого мира - вещи, подробности пейзажа, жесты, позы.

Ахматова не «эмоционализирует» эти детали. Но в контексте стихотворения они как бы втягиваются в его психологический сюжет, приобретают неожиданно острую эмоциональную экспрессивность. И эта эмоциональность соединяется со скупой сдержанностью выражения, с тяготением к неметафорическому стилю. Ахматова явилась создателем в высшей степени своеобразной психологизированной лирики, резко выделявшейся на фоне символистской поэзии. В этом отношении ее предшественником был замечательный поэт начала XX в. И.Ф. Анненский. Но у поэзии Ахматовой есть более «дальняя» родословная: она восходит к богатству русской психологической прозы XIX в. Об этом впервые сказал О.Э. Мандельштам, с которым Ахматову связывала тесная дружба. Уже в ранней, камерной лирики Ахматовой вырисовывались неясные очертания «большого», исторического мира с его кризисностью, надломленностью, сдвинутыми перспективами. В преломлении утонченно психологизированной лирики здесь проступало верное чувство времени. В позднем творчестве А.Ахматовой это чувство времени станет трагедийным. Высокая гражданственность лирики Ахматовой проявилось в стихотворениях 1914 г., посвященных первой мировой войне - они вошли в ее книгу «Белая стая». Война б

higher-math.ru

«Эти ваши строки можно удалить из моего мозга только хирургическим путем»

Сегодня – 120 лет со дня рождения одной из величайших русских поэтесс

Литературный критик Алла Марченко, автор книги «Ахматова: жизнь», ответила на вопросы «Комсомолки» о жизни и творчестве своей героини.

Ахматова меня “напрягала”

- Я была совсем маленькая, когда впервые мне попала в руки книжка Ахматовой. Не могу сказать, что она была моим любимым поэтом. Я сначала занималась Лермонтовым, потом Есениным…. Но Ахматова, как загадка, меня как-то… напрягала (если употребить сегодняшнее слово). Тем более архив ее был закрыт, очень многие стихи не издавались. Вокруг нее существовала довольно плотная группа посвященных, которые знали, где эти рукописи лежат, что там таится и прочее… А человеку стороннему всерьез ею заниматься было довольно сложно. Но я все равно занималась. И первая моя большая работа вышла в 1998 году в «Новом мире». Это «Ахматова и Блок». Через какое-то время напечатал большой материал Чупринин в «Знамени». Потом – Алехин в «Арионе».

- А что вас так “напрягало”?

- Ну вот например, меня занимала история стихотворения «Годовщину веселую праздную». Как это Анна Андреевна могла написать, если сына у нее забрали в тюрьму? (Имеется в виду арест Л.Н. Гумилева 10 марта 1938 года – ред.). Распутывая эту ситуацию, я поняла, что она написала эти строчки как раз накануне ареста Льва Николаевича. Это был краткий промежуток, когда к ней приехали гостить Мандельштамы, и еще казалось, что, может быть, обойдется. Кругом арестовывают, уже идет бухаринский процесс, а сына не трогают. 2-го марта она пишет о годовщине знакомства с Гаршиным. А 10-го ей сообщили, что сын арестован…

Литературный детектив

- Ваша книга анонсируется как “литературный детектив” – чтение для широкого читателя.

- У меня давно была такая мысль: можно или нет? Можно ли не адаптируя, не приседая, не подстраиваясь к массовому уровню, написать о поэте так, чтобы это было понятно, интересно. Судя по отзывам, могу сказать, это у меня первый раз в жизни получилось.

- Ахматова была живым человеком, она влюблялась, рождала ребенка, собирала грибы, привозила себе какие-то тряпочки из Парижа.

- Но это не просто книга “про любовников” Ахматовой. Тогда бы называлось “любовныый детектив”. Это все-таки про стихи, посвященные любимым мужчинам. Кстати, не все те, кто участвовал в жизни Анны Андреевны, вошли в книгу. Не вошел, например, Валентин Платонович Зубов. Это родственник, с материнской стороны, Суворова, а с отцовской – того самого Зубова, который убил Павла Первого. И он мучился все время родовой виной. Человек он был совершенно замечательный, богач, граф. Он образовал знаменитый Институт истории искусств. Потом он уехал в эмиграцию, его выпустили. Сначала посадили в тюрьму, потом он оставил все свои коллекции здесь, и его выпустили за границу. И он написал там замечательную совершенно книгу о Павле Первом. Все наши – и Эдельман, и Песков, еще кто-то, кто писал о Павле, практически повторяют то, что он написал. Так вот я не пустила его в книжку, потому что стихов у Ахматовой про него нет. Кроме одного маленького стихотворения, где он пригласил ее на Новый год, она не смогла поехать, была нездорова. Он прислал ей корзину роз. И она послала ему такую шутливую записку. Он ее, естественно, сохранил. И когда у нее Лукницкий (Павел Лукницкий, биограф Ахматовой и Гумилева) спросил: а правда ли, что Зубову посвящены стихи? – она сказала: нет. Так оно, наверное, и есть. Все-таки он стал спрашивать: кому же? Она говорит: никому, просто было такое настроение.

Гумилева “передержала”…

- Она так сама и говорила, что они с Николаем Степановичем слишком долго “женихались”. 6 лет. Они взрослели, менялись, мужали, набирались каких-то впечатлений в разных городах. И когда сошлись, в его сердце жажда странствий уже взяла верх над любовью к Анне. Он такого типа человек был. Хотел, хотел и перехотел… А у нее сложнее было. Я не могу сказать, что она какая-то меркантильная или еще что-то. Она не была человеком страстей, она человек привязанностей. Ну представьте: ее отец бросил (родители Ахматовой развелись), уйма детей. Мать с детьми поехала в Евпаторию. Они фактически никому не нужны. Кто-то переехал в Киев, кто-то в Севастополь. Вся семья разбросана. Одного кукушонка в одно место, другую кукушку – в другое. То есть просто рассеяние какое-то, а не семья. И вот Анну, как мячик, кидают от одной родственницы к другой. И в Киеве, и в Севастополе ей все было чужое. Она же выросла в Царском Селе… Отец не мог им помогать материально, он просто все проматывал. Эта черта, кстати, Анне Андреевне передалась. Деньги у нее не держались.

- А у Гумилевых была такая образцовая семья.

- Да! Это важно. Ахматова никогда об этом не говорила, но в одном из самых последних ее писем она пишет: «Ужасно хочется дома». Не как Фонтанный Дом с большой буквы, а дома. И причем у нее не было никаких других поклонников долгое время, никто ей предложения не делал.

Сочувствовала отцу

- В книге есть предположение, что в старости Анна Андреевна подражала имиджу ее величественной свекрови.

- Да, и отношения у них были хорошие. В это общение было больше вложено чувств, заботы. Даже больше, чем в отношения с матерью. Мать Анны Андреевны была какая-то странная женщина, она ни о ком, наверное, не могла заботиться. Такое странное было существо…

- Зато Анна Андреевна стала великим поэтом, может, во многом благодаря чувству какого-то сиротства… Но это не ее слово - «сиротство»…

- Нет, не ее слово. Она никогда его не употребляла. Она и не была сиротой. Она могла у отца всегда переночевать. Не то, что он ее совсем как-то бросил. Это очень важно… К отцу, который женат на другой женщине, в любое время можно прийти и тебя не выставят. Он, наверное, ее любил. И когда он заболел, то его жена ее позвала. Они вместе за ним ухаживали. Это важный момент. Анна Андреевна, понимала, что с такой женщиной, как ее мать, отцу было жить трудно.

Поэт или женщина?

- Вопрос от читательницы Анны Владимировны. «Поэт. Муза Серебряного века. Женщина. В какой последовательности вы бы расположили эти слова по отношению к Ахматовой?»

- Сначала женщина. Хотя бы потому, что она родилась женщиной. И не сразу стала поэтом. Сначала писала очень плохие стихи… Она свой дар, можно сказать, осознавала или приучала… Блок сказал: «Девушка плачет и смеется вместе»… Так вот, Ахматова поэт и женщина вместе. А Музой ее потом сделали. Она сама говорила не про Музу… А о том, что нужен был женский голос, вакансия была свободная… И две претендентки: она и Цветаева. Но почему-то так получилось, что эта роль досталась ей.

- Марина Ивановна покончила с собой… Анна Андреевна еще долго жила и покровительствовала молодым поэтам в совестской стране, уничтожавшей поэтов. У Ахматовой была очень мощная аура обаяния…

- Как Мандельштам сказал про Ахматову: «Ваши строки можно удалить только хирургическим путем». Однажды у них в Фонтанном доме, где они жили с Пуниным (Николай Пунин был мужем Ахматовой) собралась довольно большая компания. Эмма Григорьевна Герштейн приехала… Был ее сын. Был Лукницкий. Еще какие-то люди. А время было такое, как Ахматова говорила, «вегетарьянское»… Какой-то относительно спокойный промежуток между двумя ужасами: гибелью Кирова, высылками, и 37-м годом. И все стали говорить: «вот я написал роман… а меня не будут читать… я написал статью.. И меня тоже не будут читать»… Все за столом. Чего-то пьют. А Ахматова сидела, вдавленная в кресло… И вдруг она оттуда: «А меня будут читать».

Последний период: угасание или новый расцвет?

- Вопрос от читателя Вадима. Расскажите о жизни Анны Ахматовой после 1946 года. Это был бурный плодотворный период или угасание после надлома? Общалась ли в это время Ахматова с сыном?

- Общалась. Это был такой момент, когда Ахматова с сыном были очень даже дружны. Он был кормильцем. Он приносил ей книги. Она читала абсолютно все, вплоть до истории стекла… Но главное, что она Пушкиным занялась. Завершила “Поэму без героя”. Она была очень сильной личностью. Как говорят, “двужильная”. “Я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был” - это не просто слова для нее. Когда она попадала в обыкновеную больницу, другие пожилые женщины чувствовали в ней что-то свое. Она могла высокомерничать, изображать даму в своей среде, как защитная реакция. А с простыми людьми она была такая, какая была. Миф, что Ахматова лесбиянка выдумали мужчины?

- Вы читали книгу «Антиахматова» Тамары Катаевой?

- Читала. Кстати, когда вышла моя книга, я заметила, что очень многие мужчины Ахматову почему-то не любят. Хвалили мою книгу, а Ахматова им не нравится. Наверно, какой-то мужской комплекс.

- Я много лет назад дружила с иностранным студентом-славистом, он приехал сюда и пообщавшись с нашей общественностью, мне выдал: «Ахматова и Цветаева были лесбиянки».

- Я приятельствовала с одной английской исследовательницей. Она ездила в Петербург, и оттуда обязательно привезет какую-нибудь мерзопакость: что мать Лермонтова согрешила с садовником-мордвином, и поэтому ее срочно выдали замуж… Или что Ахматова была лесбиянка… Почему-то в Питере рождаются такие мифы. Как мокрицы. Потом, многим кажется, что если женщина восхищается женщиной – это обязательно лесбийские вещи. Одни ее обожествляют, другие, наоборот: стерва из стервоз, сына бросила, мужа бросила. Сейчас модно, особенно среди западных, бывших наших славистов ее осуждать. А ведь она все про себя сказала в «Поэме»! Она покаялась. Я думаю, что любой нормальный человек, когда уходят близкие люди, мужчины, будет испытывать чувство вины. Конечно, Анна Андреевна и перед Гумилевым испытывала вину… Она думала: если бы не она, он бы не вернулся из Англии сюда. Он бы остался в живых.

www.kp.ru

МАНДЕЛЬШТАМ, ПАСТЕРНАК, АХМАТОВА. Сталин

МАНДЕЛЬШТАМ, ПАСТЕРНАК, АХМАТОВА

Мандельштам Осип Эмильевич (1891–1938), русский поэт. Поэзия насыщена культурно-историческими образами и мотивами, отмечена конкретно-вещественным восприятием мира, трагическим переживанием гибели культуры. Сборники «Камень» (1913), «Tristia» (1922), цикл «Воронежские тетради» (опубликовано в 1966). Книга «Разговор о Данте» (опубликовано в 1967), автобиографическая проза, статьи о поэзии.

Пастернак Борис Леонидович (1890–1960), русский писатель. В поэзии — постижение мира человека и природы в их многосложном единстве. Поэмы, в том числе «Девятьсот пятый год», сборники стихов, повести. Переводы произведений Шекспира, Гёте, Верлена, грузинских поэтов. Роман «Доктор Живаго». При Хрущёве вынужден был отказаться от Нобелевской премии под угрозой выдворения из СССР.

Ахматова (Горенко) Анна Андреевна (1889–1966), русская поэтесса. Психология женского чувства, осмысления общенародных трагедий 20 века, сопряжённое с личными переживаниями. Сборники «Вечер», «Чётки», «Реквием», статьи о Пушкине.

Вождь и Осип Мандельштам

В ноябре 1933 года, накануне открытия Первого Всесоюзного съезда советских писателей поэт Осип Мандельштам, яростно ненавидевший

И.В. Сталина, написал пасквильный памфлет в стихах о вожде, оскорбительный для его чести и достоинства:

 «Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны.

Только слышно кремлёвского горца —

Душегуба и мужикоборца»…

Одним из первых «самоубийственные стихи» прочёл шеф ОГПУ Г.Ягода и познакомил с ними Бухарина, горячего поклонника поэзии Мандельштама. Возможно, Бухарин, сам испытывавший неприязнь к Сталину, в душе позлорадствовал, но вслух он, конечно же, осудил автора. Поэта арестовали спустя шесть месяцев, в мае 1934 года. Анна Ахматова, которая была в тот день в гостях у Мандельштамов вспоминает: «Ордер на арест был подписан самим Ягодой. Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи. Мы все сидели в одной комнате. Было очень тихо… Его увели в 7 часов утра, было совсем светло. Надя (жена поэта — Л.Б.) пошла к брату, я — к старым друзьям… Вернувшись домой вместе, убрали квартиру, сели завтракать. Опять стук, опять обыск». Анна Ахматова в тот же день пошла в Кремль, к секретарю Президиума ВЦИК Авелю Енукидзе хлопотать за арестованного Мандельштама. За поэта энергично заступался и секретарь Союза советских писателей СССР Абулькасим Лахути.

Надежда Мандельштам впоследствии писала: «Тогда никто не сомневался, что за эти стихи он поплатится жизнью». Но поэта не расстреляли, а сослали на три года в отдалённый уральский городок Чердынь.

«Изолировать, но сохранить», — такое указание в отношении Мандельштама дал сам И.В.Сталин, хотя он знал, что в юности поэт разделял эсеровские взгляды, и Великую Октябрьскую социалистическую революцию, которая, по его собственным словам, отняла у него «биографию», встретил крайне враждебно. Необычным было и то, что жене поэта разрешили сопровождать мужа для совместного проживания в месте ссылки. Спустя некоторое время Надежда Мандельштам обратилась лично к Сталину с телеграммой, заключавшей просьбу перевести их в другой, более цивилизованный город. Дело было вновь пересмотрено, и такое разрешение Мандельштамам было дано. Мандельштамы поехали в Воронеж, где находились до 1937 года, то есть до конца ссылки.

В 1937 же году Осип Мандельштам пишет в честь великого вождя свою знаменитую «Оду»:

 «Не я и не другой — ему народ родной —

Народ — Гомер хвалу утроит.

Художник, береги и охраняй бойца:

Лес человечества за ним поёт, густея,

Само грядущее — дружина мудреца

И слушает его всё чаще, всё смелее.

Он свесился с трибуны, как с горы,

В бугры голов. Должник сильнее иска.

Могучие глаза решительно добры,

Густая бровь кому-то светит близко…

Глазами Сталина раздвинута гора

И вдаль прищурилась равнина.

Как море без морщин, как завтра из вчера —

До солнца борозды от плуга исполина».

Русский советский писатель Пётр Павленко, работавший в тот период совместно с С.Эйзенштейном над сценарием фильма «Александр Невский», по поручению ответсекретаря СП СССР В.Ставского, пишет рецензию на последние воронежские стихи Мандельштама: «Я всегда считал, что он не поэт, а версификатор, холодный, головной составитель рифмованных произведений». Суждение рецензента о последних стихах поэта таково: «Есть хорошие строки в «Стихах о Сталине»… В целом же это стихотворение хуже своих отдельных строф. В нём много косноязычия, что неуместно в теме о Сталине». Остальные последние воронежские стихи поэта он признал явно несоветскими: «Если бы передо мной был поставлен вопрос: следует ли печатать эти стихи — я ответил бы — нет, не следует».

В 1937 году Мандельштам с женой возвращаются из воронежской ссылки в Москву. Однако кляузник и интриган Ставский, при котором в Союзе писателей процветала шкурная борьба отдельных группировок и писателей друг с другом, 16 марта 1938 года, воспользовавшись мнением Павленко, настрочил донос «железному наркому» Ежову (есть данные, что этот документ сохранился — Л.Б.) и 3 мая 1938 года последовал второй арест Мандельштама.

На сей раз его осудили сроком на пять лет с формулировкой «за контрреволюционную деятельность». Через четыре месяца, 27 декабря 1938 года Мандельштам скончался в больнице для заключённых.

Как мы видим, лично сам И.В. Сталин к этому второму аресту абсолютно непричастен, хотя Осипа Мандельштама причисляют к главным «жертвам сталинизма».

Вождь и Борис Пастернак

Более того. Все послабления опальному поэту Мандельштаму делались по прямому указанию И.В.Сталина. В этом ряду стоит и знаменитый телефонный звонок вождя Борису Пастернаку. Писатель не оставил записи того разговора, хотя часто о нём рассказывал. По воспоминаниям Зинаиды Пастернак, муж не испытывал во время разговора никакой растерянности: «Боря разговаривал со Сталиным просто, без оглядок, без политики, очень непосредственно».

Существует несколько версий этого телефонного разговора, но ближе к истине версия друга О. Мандельштама и Б. Пастернака Анны Ахматовой: «Сталин сообщил, что отдано распоряжение, что с Мандельштамом всё будет в порядке. Он спросил Пастернака, почему тот не хлопотал. «Если б мой друг попал в беду, я бы лез на стену, чтобы его спасти». Пастернак ответил, что если бы он не хлопотал, то Сталин бы не узнал об этом деле. «Почему вы не обратились ко мне или в писательские организации?».

— «Писательские организации не занимаются этим с 1927 года». 

— «Но ведь он ваш друг?» Пастернак замялся, и Сталин после недолгой паузы продолжил вопрос: 

— «Но ведь он же мастер, мастер?» 

Пастернак ответил: «Это не имеет значения…». Пастернак думал, что Сталин его проверяет, знает ли он про стихи, и этим он объяснил свои шаткие ответы. «Почему мы всё говорим о Мандельштаме и Мандельштаме, я так давно хотел с вами поговорить». 

— «О чём?» 

 — «О жизни и смерти». Сталин повесил трубку».

Вождь слишком ценил время, чтобы тратить его впустую на досужие разговоры на общие темы…Пастернак этого не понял. Поэтому он перезвонил в секретариат И.В.Сталина. Но с вождём писателя вторично не соединили. Жена Пастернака утверждает, что её муж поинтересовался, может ли он рассказывать об этом звонке. В секретариате ответили утвердительно.

То, что И.В.Сталин дал отбой Пастернаку вовсе не означало, что он изменил своё мнение о писателе. Оно как было, так и осталось доброжелательным. Вот свидетельство Зинаиды Пастернак: «После сталинского звонка через несколько часов вся Москва знала о разговоре Пастернака со Сталиным. В Союзе писателей всё перевернулось. До этого, когда мы приходили в ресторан обедать, перед нами никто не раскрывал дверей, никто не подавал пальто — одевались сами. Когда же мы появились там после разговора, швейцар распахнул перед нами двери и побежал нас раздевать. В ресторане стали нас особенно внимательно обслуживать, рассыпались в любезностях, вплоть до того, что когда Боря приглашал к столу нуждавшихся писателей, то за их обед расплачивался Союз писателей. Эта перемена по отношению к нам в Союзе после звонка Сталина нас поразила».

Другой яркий факт. Летом 1935 года в Париже проходил Международный конгресс писателей в защиту культуры. В представительную советскую делегацию первоначально Б.Пастернак включён не был. Но затем, по указанию И.В. Сталина, А.Поскрёбышев пригласил Бориса Пастернака на беседу и предложил не только принять участие в этом крупном антифашистском мероприятии, но и выступить в Париже, что тот весьма блестяще и сделал.

Вождь и Ахматова

Осенью 1935 года у Анны Ахматовой арестовали сразу мужа и сына. Она тотчас же выехала в Москву, чтобы похлопотать за них. Ахматовой помогли Булгаков, Пильняк, Сейфуллина и Пастернак. Она написала письмо И.В.Сталину, очень короткое, которое заканчивалось словами: «Помогите, Иосиф Виссарионович!» В письме Ахматова ручалась, что её муж и сын не заговорщики и не государственные преступники.

Борис Пастернак также написал И.В.Сталину, что знает Анну Ахматову давно и наблюдает её жизнь, полную достоинства. Она никогда не жалуется, живёт скромно, ничего никогда для себя не просит. Письмо Б. Пастернака заканчивалось словами: «Её состояние ужасно»…

Все эти хлопоты увенчались успехом!

Писательница Лидия Сейфуллина отличалась независимыми суждениями, твёрдыми принципами, справедливостью и правдивостью. И хотя она не была отмечена Сталинскими премиями, вождь её очень ценил и уважал. Так, посмотрев в театре Е. Вахтангова её пьесу «Виринея» он оставил хвалебный отзыв в книге гостей, отметив, что драма — «кусок жизни, взятый из самой жизни».

Однажды во время одной встречи у Горького с писателями в присутствии И.В. Сталина ряд выступавших заговорили о необходимости ужесточения литературной критики, а один из писателей даже призывал превратить её в дубинку. И.В. Сталин слушал молча. Последней взяла слово Лидия Сейфуллина. Писательница выступила в защиту критики конструктивной и доброжелательной, критики справедливой. Она сказала о том, что не все головы выдержат удары «стоеросовой дубины». Дубина только может навредить, писателей нужно беречь…

Её выступление было воспринято присутствовавшими, как дерзкий вызов, и многие гости Горького тут же сделали каменные лица и отвернулись от Сейфуллиной. А И.В. Сталин после перерыва послал записку писательнице, в которой говорилось, что она права. Взяв слово, И.В. Сталин в очень уважительном тоне говорил о литераторах Советского Союза и назвал их инженерами человеческих душ.

Сегодня, когда в Сталина не бросает камни разве что ленивый, среди множества других инсинуаций, можно встретить и такую: якобы Сталин заставлял поэтов писать о себе хвалебные стихи. В частности, упоминаются имена Мандельштама, Пастернака и Ахматовой, которые, мол, вынужденно писали свои стихи о Сталине. Мне представляется, что из этих трёх громких имён нужно безусловно вывести имя Б. Пастернака, можно поставить под вопрос искренность А. Ахматовой (у которой в 1949 году был арестован 37-летний сын Лев Гумилёв, благополучно доживший до 80-летнего возраста — Л.Б.) и признать, что только О. Мандельштам покривил душой. И, конечно же, от автора поганенькой эпиграммы И.В.Сталин не мог ни требовать, ни ожидать величальной оды. Ему это было просто не нужно!

По мнению искусствоведа Евгения Громова, «никуда не уйти от того факта, что немало талантливых и честных творческих людей питали к Сталину уважение, а подчас и преклонялись перед ним. И восхваление его в стихах и прозе нередко пронизаны вполне искренними чувствами». Вот пример. В речи на 18-м съезде Михаил Шолохов сказал о И.В. Сталине такие тёплые слова: «Так повелось, так будет и впредь, товарищи, что и в радости, и в горе мы всегда мысленно обращаемся к нему, к творцу новой жизни. При всей глубочайшей человеческой скромности товарища Сталина придётся ему терпеть излияния нашей любви и преданности, так как не только у нас, живущих и работающих под его руководством, но и у всего трудящегося народа все надежды на светлое будущее человечества неразрывно связаны с его именем».

Первым поэтом в советской литературе, написавшим два стиха о Сталине, был как раз Борис Пастернак, который, по свидетельству Корнея Чуковского и Надежды Мандельштам, «просто бредил Сталиным» Оба стихотворения были опубликованы 1 января 1936 года в газете «Известия». Одно из них заканчивалось так:

«… А в те же дни на расстояньи за древней каменной стеной

Живёт не человек, — деянье: поступок ростом с шар земной.

Судьба дала ему уделом предшествующего пробел.

Он — то, что снилось самым смелым, но до него никто не смел.

За этим баснословным делом уклад вещей остался цел.

Он не взвился небесным телом, не исказился, не истлел..

В собраньи сказок и реликвий Кремлём плывущих над Москвой

Столетья так к нему привыкли, как к бою башни часовой.

Но он остался человеком и если, зайцу вперерез

Пальнёт зимой по лесосекам, ему, как всем, ответит лес»

Отношение Анны Ахматовой к Сталину было неоднозначным. Тонкая лирическая душа поэтессы не всё принимала в жизни, казавшейся ей грубой и жестокой. Но она не могла забыть заботы вождя о ней в 1935 году в трудный час, и личной воле Сталина приписывала она и чудесное спасение её из осаждённого Ленинграда, где непременно погибла бы. В журнале «Огонёк» (1950, № 14) публикуются её стихотворения «И Вождь орлиными очами» и «21 декабря 1949 года». Вот второе:

 « Пусть миру этот день запомнится навеки,

Пусть будет вечности завещан этот час.

Легенда говорит о мудром человеке,

Что каждого из нас от страшной смерти спас.

Ликует вся страна в лучах зари янтарной,

И радости чистейшей нет преград, —

И древний Самрканд, и Мурманск заполярный,

И дважды Сталиным спасённый Ленинград. 

В день новолетия учителя и друга

Песнь светлой благодарности поют —

Пускай вокруг неистовствует вьюга

Или фиалки горные цветут.

И вторят городам Советского Союза

Всех дружеских республик города

И труженики те, которых душат узы,

Но чья свободна речь и чья душа горда. 

И вольно думы их летят к столице славы.

К высокому Кремлю — борцу за вечный свет,

Откуда в полночь гимн несётся величавый

И на весь мир звучит, как помощь и привет»

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

biography.wikireading.ru

Лирика Мандельштама – особенности ранних и поздних стихов

Автор Оксана На чтение 10 мин. Просмотров 2.1k.

Знаменитый и многими любимый принадлежал к плеяде блистательных поэтов Серебряного века. Его оригинальная высокая лирика стала весомым вкладом в русскую поэзию XX века, а трагическая судьба до сих пор не оставляет равнодушными почитателей его творчества.

Ранние стихи поэта

Мандельштам начал писать стихи в 14 лет, хотя родители не одобряли этого занятия. Он получил блестящее образование, знал иностранные языки, увлекался музыкой и философией. Будущий поэт считал искусство самым главным в жизни, у него сформировались свои понятия о прекрасном и возвышенном.

Для ранней лирики Мандельштама характерны раздумья над смыслом жизни и пессимизм:

Неутомимый маятник качается

И хочет быть моей судьбой.

Первые опубликованные стихотворения имели названия «Невыразимая печаль…», «Дано мне тело – что мне делать с ним…», «Медлительный снежный улей…». Их темой была иллюзорность действительности.

Ахматова, познакомившись с творчеством молодого поэта, спрашивала: «Кто укажет, откуда донеслась до нас эта новая божественная гармония, которую называют стихами Осипа Мандельштама?».

Вслед за Тютчевым поэт вводил в стихи образы сна, хаоса, одинокого голоса среди пустоты пространств, космоса и бушующего моря.

Начал Мандельштам с увлечения символизмом. В стихах этого периода он утверждал, что музыка – это первооснова всего живого. Его стихи были музыкальными, он часто создавал музыкальные образы, обращался к творчеству композиторов Баха, Глюка, Моцарта, Бетховена и других.

Образы его стихов были еще нечеткими, автор словно хотел уйти в мир поэзии. Он писал:

«Неужели я настоящий,

И действительно смерть придет?»

Знакомство с акмеистами меняет тональность и содержание лирики Мандельштама. В статье «Утро акмеизма» он писал, что считает слово камнем, который акмеисты кладут в основу здания нового литературного направления. Свой первый сборник стихов он так и назвал – «Камень». Мандельштам пишет, что поэт должен быть зодчим, архитектором в стихах.

Зрелая лирика Мандельштама

С течением времени у Мандельштама изменились тематика, образный строй, стиль и колорит стихов. Образы стали предметными, зримыми и вещественными. Поэт размышляет о философской сути камня, глины, дерева, яблока, хлеба. Он наделяет весом, тяжестью предметы, ищет в камне философско-мистический смысл.

В его творчестве часто встречаются образы архитектуры. Говорят, что архитектура – это застывшая музыка. Мандельштам доказывает это своими стихами, которые завораживают красотой лин

litfest.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.