Лучшие стихи восточных поэтов


Восточная поэзия — авторы книг

Омар Хайям Нишапури — выдающийся персидский математик и астроном, при жизни был известен исключительно как выдающийся учёный-энциклопедист. Всемирно признанный поэт, который на протяжении всей жизни писал стихотворные философские афоризмы (рубаи), в которых высказывал свои сокровенные мысли. С годами количество приписываемых Хайяму четверостиший росло и превысило 5 тысяч, хотя исследователи считают возможным его авторство в отношении 300-500 рубаи.

Омар был сыном палаточника, также у него была младшая сестра Аиша. В 8 лет знал Коран по памяти, глубоко занимался математикой, астрономией, философией. В 12 лет Омар стал учеником Нишапурского медресе. Он блестяще закончил курс по мусульманскому праву и медицине, получив квалификацию хакима, то есть врача. Но медицинская практика мало интересовала Омара. Он изучал сочинения известного математика и астронома Сабита ибн Курры, труды греческих математиков.

Детство Хайяма пришлось на жестокий период сельджукского завоевания Центральной Азии. Погибло множество людей, в том числе значительная часть учёных. Позже в предисловии к своей «Алгебре» Хайям напишет горькие слова:
Мы были свидетелями гибели учёных, от которых осталась небольшая многострадальная кучка людей. Суровость судьбы в эти времена препятствует им всецело отдаться совершенствованию и углублению своей науки. Большая часть тех, которые в настоящее время имеют вид учёных, одевают истину ложью, не выходя в науке за пределы подделки и лицемерия. И если они встречают человека, отличающегося тем, что он ищет истину и любит правду, старается отвергнуть ложь и лицемерие и отказаться от хвастовства и обмана, они делают его предметом своего презрения и насмешек.

В возрасте шестнадцати лет Хайям пережил первую в своей жизни утрату: во время эпидемии умер его отец, а потом и мать. Омар продал отцовский дом и мастерскую и отправился в Самарканд. В то время это был признанный на Востоке научный и культурный центр. В Самарканде Хайям становится вначале учеником одного из медресе, но после нескольких выступлений на диспутах он настолько поразил всех своей учёностью, что его сразу же сделали наставником.
Как и другие крупные ученые того времени, Омар не задерживался подолгу в каком-то городе. Всего через четыре года он покинул Самарканд и переехал в Бухару, где начал работать в хранилищах книг. За десять лет, что учёный прожил в Бухаре, он написал четыре фундаментальных трактата по математике.

В 1074 году его пригласили в Исфахан, центр государства Санджаров, ко двору сельджукского султана Мелик-шаха I. По инициативе главного шахского визиря Низам ал-Мулка Омар становится духовным наставником Султана. Кроме того, Малик-шах назначил его руководителем дворцовой обсерватории, одной из крупнейших. Он не только продолжал занятия математикой, но и стал известным астрономом. С группой учёных он разработал солнечный календарь, намного более точный, чем Григорианский. Однако в 1092 году, со смертью покровительствовавшего ему султана Мелик-шаха и визиря Низам ал-Мулка, исфаханский период его жизни заканчивается. Обвинённый в безбожном вольнодумстве, поэт вынужден покинуть сельджукскую столицу.
О последних часах жизни Хайяма известно со слов его младшего современника — Бехаки, ссылающегося на слова зятя поэта.

Однажды во время чтения «Книги об исцелении» Абу Али ибн Сины Хайям почувствовал приближение смерти (а было тогда ему уже за восемьдесят). Остановился он в чтении на разделе, посвященном труднейшему метафизическому вопросу и озаглавленному «Единое во множественном», заложил между листов золотую зубочистку, которую держал в руке, и закрыл фолиант. Затем он позвал своих близких и учеников, сделал завещание и после этого уже не принимал ни пищи, ни питья. Исполнив молитву на сон грядущий, он положил земной поклон и, стоя на коленях, произнёс: «Боже! По мере своих сил я старался познать Тебя. Прости меня! Поскольку я познал Тебя, постольку я к тебе приблизился». С этими словами на устах Хайям и умер.

Также есть свидетельство о последних годах жизни поэта, оставленное автором «Четырёх бесед»:
В году 1113 в Балхе, на улице Работорговцев, в доме Абу Саида Джарре остановились ходжа имам Омар Хайям и ходжа имам Музаффар Исфизари, а я присоединился к услужению им. Во время пира я услышал, как Доказательство Истины Омар сказал: «Могила моя будет расположена в таком месте, где каждую весну ветерок будет осыпать меня цветами». Меня эти слова удивили, но я знал, что такой человек не станет говорить пустых слов. Когда в 1136 я приехал в Нишапур, прошло уже четыре года с тех пор, как тот великий закрыл свое лицо покрывалом земли, и низкий мир осиротел без него. И для меня он был наставником. В пятницу я пошел поклониться его праху взял с собой одного человека, чтобы он указал мне его могилу. Он привел меня на кладбище Хайре, повернул налево у подножия стены, огораживающей сад, увидел его могилу. Грушевые и абрикосовые деревья свесились из этого сада и, распростерши над могилой цветущие ветви, всю могилу его скрывали под цветами. И пришли мне на память те слова, что я слышал от него в Балхе, и я разрыдался, ибо на всей поверхности земли и в странах Обитаемой четверти я не увидел бы для него более подходящего места. Бог, Святой и Всевышний, да уготовит ему место в райских кущах милостью своей и щедростью!

www.livelib.ru

Поэты Востока | Шелест утренних звёзд

Archive for the ‘Поэты Востока’ Category

Из поэзии Востока. Избранные переводы Дмитрия Седых (1.04.1910 – 24.4.1981)

 1

Сказал: «В обитель сердца войди его усладой!»

Она: «Я клада жажду, развалин мне не надо».

Сказал: «Сжигает душу лицо твоё, как пламя».

Она: «Не радо сердце свиданию с мотыльками».

Сказал: «Ответь, могу ли надеяться на встречи?»

Она: «О нет, скиталец! Твои безумны речи».

Сказал: «Зачем ловила меня в силки печали?»

Она: «Глаза приманку зачем же замечали?»

Сказал: «Как быть с любовью? Как снять её оковы?»

Она: «Меня увидишь, наденешь цепи снова».

Сказал: «Как жить Хосрову, коль ты его забудешь?»

Она: «Мой образ вспомнишь и одинок не будешь».

 

2

Я луной тебя назвал бы — слух она не услаждает.

Я тебя назвал бы розой — перлы слов не рассыпает.

Ты не знаешь, нет, не знаешь, что не сплю я до рассвета.

Где уж знать, коль ты вкушаешь сладкий сон, забыв поэта.

И никто тебе не скажет, как тоска скитальца гложет.

Ветерок об этом знает, но сказать, увы, не может.

До земли спадают кудри и окутывают плечи,

Но уста они лишили соловья любовной речи.

О жестокая, волненье — для тебя чужое слово.

Ты могла бы научиться волноваться у Хосрова.

(читать дальше)

1

Субботней ночью я увидел сладкий сон:

В моих руках тюльпан, в который я влюблён.

И  я вскричал: «Рассвет, не приходи сегодня!»

Но всё ж тюльпан из рук ревниво вырвал он.

2

Две дружные звезды сияют над горой,

Ни разу я одну не видел без другой.

О юные, любовь храните, как святыню!

В ней — жизнь, а жизни бог не даровал второй.

3

Я, точно соловей, до слёз люблю весну,

Томлюсь, как он, едва на розу я взгляну,

О, как ты на неё, красавица, похожа!

Клянусь, люблю тебя, люблю тебя одну!

4

Уходит прочь луна, но звёзд не меркнет свет.

До брошенной любви неверным дела нет,

Притом они себя мужчинами считают.

Хоть ради сорных трав покинули букет.

Омар Хайям. Рубаи/ перевод Н. Строжикова, А. Шамухамедова.

1

Кто мне скажет, что завтра случиться со мной?

Буду радовать сердце усладой земной,

Буду счастье искать в этом мире подлунном,

Ибо все мы не вечны под вечной луной.

2

Не кори тех, кто пьян, уходя с кутежа.

Не живи лицемерьем, неправде служа.

Ты не пьёшь, но гордиться тебе не пристало:

Твой порок хуже пьянства, презренный ханжа.

3

Молода и чиста, безгреховна любовь.

Лишь одно в этом мире духовно — любовь.

Кто не знает любви, не пылает любовью,

Тот мертвец, ибо жизнь безусловно — любовь.

 

4

Эту истину знает последний дурак:

Бросим пить — и дотла разориться кабак,

Перестанем грешить — озадачим Аллаха, —

Он проявит своё милосердие как?

 

(читать дальше)

1

Тот, кто вложил в уста красавиц смех,

В страдальцев — боль, благоволит не всех.

Кол не дал радости, не огорчайся!

Другим дал горе. Жаловаться — грех.

2

Поскольку всё решает небосвод.

Не положить и лишней крошки в рот.

О том, что нет чего-то не печалься,

А что имеешь  — стоит ли забот?

3

Ну почему — ответь о небо, нам —

Дворцы и бани даришь подлецам.

А честный в долг лепёшку покупает?

Такое небо просто стыд и срам.

4

Не бойся, друг, сегодняшних невзгод!

Не сомневайся, время их сотрёт.

Минута есть, отдай её веселью.

А что потом придёт, пускай придёт!

5

В сей мир едва ли снова попадём,

Своих друзей вторично не найдём.

Лови же миг! Ведь он не повторится,

Как ты и сам не повторишься в нём.

6

Вершина, цель всего творенья — мы,

У разума источник зренья — мы.

Круг мирозданья — перстень, тот, в котором

Бесценный камень, без сомненья, — мы.

 

7

Грядущее провидеть не дано,

Как ни мудри, сокрыто тьмой оно.

Коль не безумен, не теряй мгновенья,

Ведь вечно жить, увы, не суждено.

1

Всей красоты твоей я так и не постиг.

Тюльпаны с горных круч ко мне приходят в стих,

Но ты красивей их, к тому ж — цветут неделю,

А ты надежда всех бесчестных дней моих.

2

О сердце, я люблю, но совесть не на месте.

Твердят, что нет во мне малейшей капли чести.

А, кстати, так ли честь влюблённому нужна?

Скорей твердят о ней завистники из мести.

3

О, ниспошли душе, всевышний, благодать,

В соперника вонзи кинжал по рукоять!

Я вечером приду взглянуть, как он страдает,

А утром — чтобы всласть над гробом порыдать.

(читать дальше)

rascras.wordpress.com

Читать онлайн книгу «Любовная лирика классических поэтов Востока» бесплатно — Страница 1

Любовная лирика классических поэтов Востока

Переводы с арабского, персидского, турецкого

Составление и вступительная статья Михаила Курганцева

Иллюстрации Равила Халилова

«Говорите только о любви…»

1

Удивительным свойством обладает любовная лирика прошлого — какой-то особой, непостижимой независимостью от времени, почти абсолютной неувядаемостью. Самые старые по возрасту строки любви, созданные тысячелетия назад безымянными поэтами Древнего Востока, эллинкой Сафо, римлянами Катуллом и Овидием, воспринимаются в XX веке как отзвуки чувств, по сути своей таких же, как наши.

Дань времени платят неизбежно все, даже самые славные творения духа, но для стихов о любви она минимальна или ее нет совсем. Лирические герои здесь — наши живые собеседники, порой наши двойники, почти мы сами. Вся полнота переживаний, породившая эту лирику, доступна нам и зачастую изведана нами. И голос влюбленного поэта, звучащий из невообразимой дали времен, по-своему и щедро помогает восполнить сегодняшний дефицит счастья.

Почему это происходит — сразу ответить трудно. Борис Пастернак в «Замечаниях к переводам из Шекспира» пишет: «В ряду чувств любовь занимает место притворно смирившейся космической стихии. Любовь так же проста и безусловна, как сознание и смерть, азот и уран. Это не состояние души, а первооснова мира… Самое высшее, о чем может мечтать искусство, — это подслушать ее собственный голос, ее всегда новый, небывалый язык».

И, видимо, высокая степень овладения этим небывалым языком, ритмом и мелодиями этой безначальной космической стихии и есть причина того, что старинные стихи о любви проникают, не постарев, не став уважаемой музейной окаменелостью, к новым народам, в новые эпохи, звучат в переложении на новые наречия, передают свою жизненную силу и красоту новым и новым поколениям любящих и любимых.

Думаю, что в полной мере мы можем это сказать и о средневековой любовной лирике народов Востока, написанной на арабском, персидском, турецком языках. Создавалась она поэтами стран, расположенных на огромном пространстве — от предгорий Гималаев до берегов Атлантики. Стихи, представленные на страницах этой книги, охватывая более двенадцати столетий — период с VI по XVIII век, — тем не менее восходят, на наш взгляд, к одному общему литературно-творческому источнику, из которого вплоть до наших дней черпают мастера поэтического искусства, пишущие о самом человечном из всех человеческих чувств.

…Седьмой век нашей эры. Аравийский полуостров. Юноша Кайс ибн аль-Мулаввах из племени Бену Амир слагает стихи о своей несчастной любви к Лейле, которая отдана в жены другому. Бедуинские поэты Аравии издавна воспевали любовь. Но не знающая пределов страсть к одной-единственной и никем не заменимой женщине, охватившая Кайса и воплотившаяся в его стихах, — нечто дотоле неслыханное, не имевшее аналогий и прецедентов ни в жизни, ни в поэзии.

Любовь эта представляется современникам поэта безумным наваждением, тяжелой болезнью души. Родичи увозят Кайса для исцеления в Мекку, к священному черному камню — Каабе[1]. Но вместо мольбы об избавлении от недуга поэт обращается к богу со стихами, в которых просит не лишать его любви к Лейле, «не исцелять больного», не отлучать от самого важного, по его убеждению, священного завета — любить, от самого бесценного дара, какой может выпасть на долю смертного, ибо он не в силах — не может и не желает — отречься от своего всепоглощающего чувства. «Болезнь» неизлечима, она остается с поэтом до самой кончины. Кайс навсегда входит в арабскую поэзию, а затем и в литературу множества народов под именем Маджнуна — «обезумевшего от любви».

Маджнун — герой бесчисленных и разноязыких песен, стихов, фольклорных повествований. О его любви к Лейле сложены поэмы великими творцами литературы Востока — Низами, Дехлеви, Джами, Навои. В наше время ему посвятили поэмы Аветик Исаакян и Луи Арагон. Имя Маджнуна давно — на Востоке и на Западе — стало нарицательным: так называют верного влюбленного, охваченного неисцелимой страстью.

В чем причина столь поразительного бессмертия юного бедуинского поэта? Вероятно, в том, что любовь Маджнуна, запечатлевшись в поэтическом слове, стала удивительным нравственно-эстетическим открытием — в конечном счете для всего человечества. Она раскрылась не как одно лишь чувственное влечение, а прежде всего как беспредельное и самозабвенное, не ведающее никаких преград и запретов, бескорыстное и самоотверженное чувство, целиком и без остатка заполнившее все сознание любящего. Поэт на опыте собственной жизни открыл истинную сущность любви, заключающуюся в том, что полюбивший добровольно отказывается не только от всех иных радостей и соблазнов мира внешнего, но даже от своего — обособленного — внутреннего мира, от самого себя, тем самым полностью самореализуясь как личность, предельно и до конца раскрывая все свое духовное богатство. Эта сущность любви в стихах Маджнуна выразилась гармонично, искренне, индивидуально неповторимо, и отсюда берет начало один из истоков той любовной лирики — как восточной, так и западной, — которая пришла на смену древней эротической поэзии и донесла до наших дней подлинно человеческий взгляд на любовь.

Такое понимание любви имел в виду Фридрих Энгельс, когда писал: «Современная половая любовь существенно отличается от простого полового влечения, от эроса древних. Во-первых, она предполагает у любимого существа взаимную любовь; в этом отношении женщина находится в равном положении с мужчиной, тогда как для античного эроса отнюдь не всегда требовалось ее согласие. Во-вторых, сила и продолжительность половой любви бывают такими, что невозможность обладания и разлука представляются обеим сторонам великим, если не величайшим несчастьем; они идут на огромный риск, даже ставят на карту свою жизнь, чтобы только принадлежать друг другу… Появляется новый нравственный критерий для осуждения и оправдания половой связи: спрашивают не только о том, была ли она брачной или внебрачной, но и о том, возникла ли она по взаимной любви или нет?»[2]

И именно такое истинно человечное отношение к любви и любимому человеку, это, если можно сказать, «маджнуновское» начало стало определяющей основой, характерной чертой любовной лирики лучших мастеров арабского, персидского, турецкого классического стиха.

Конечно, этой поэзии мешал полностью раскрыться веками нараставший груз литературных условностей и традиционных канонов. На любовные стихи зачастую ложился налет мистико-теологических иносказаний. Иной раз тщетными оказывались попытки поэтов сохранить свое лицо, уберечь лучшее в своем творчестве от требований феодальных властителей, от цензуры религиозных фанатиков и ортодоксов, ревнителей аскетической морали и попросту влиятельных людей, не любящих и не понимающих поэзию.

Жизнь была, как правило, жестко регламентирована, и для задыхающегося в этой атмосфере поэта оставалась единственная отдушина, единственная сфера «тайной свободы» — мир личного, интимного. Что было делать? Воспевать череду свиданий и разлук, радости застолья и ложа, телесную красоту своей избранницы, жажду земных наслаждений? Но лучшие поэты не могли ограничиться только этим и в своих стихах выше всего ставили искренность, самозабвенность и свободу своего чувства, — а такое было подозрительно и опасно, это подрывало господствующую мораль и общепризнанный образ жизни. Певец такой любви ставился на одну доску с еретиком и богохульником и зачастую подвергался гонениям.

И все-таки любовная лирика, достойная так называться, — стихи, полные изящества и блеска, отличающиеся яркой и красочной образностью, темпераментным и гибким ритмом, гармоничной звукописью, богатством и многоцветностью поэтического языка, — пробивала дорогу в мир. Голос поэта — зов вольной страсти, не признающей каких-либо ограничений, голос, славящий нежность и доброту, полный жизненной силы, одновременно целомудренный и чувственный, утверждал бессмертие и неповторимость любви вопреки всему мертвящему и неполноценному, чужой злой воле, слепым случайностям и повседневным невзгодам. И нельзя не согласиться с Гегелем, который, оценивая в своей «Эстетике» восточную классическую лирику, подчеркнул, что в ней «непрерывно звучит тон радости, красоты и счастья».

2

В любовно-лирическую поэзию, эту бесконечно длящуюся всемирную «песнь песней», арабские поэты средневековья внесли свою, ничем не заменимую ноту. Рожденная в бедуинских шатрах, под звездным небом аравийских пустынь, в долгие часы перекочевок и стоянок, лирика арабов отмечена именами замечательных мастеров поэзии, творивших в самых разных краях огромного арабо-мусульманского мира, сложившегося в средние века.

Имруулькайс (ок. 500–540) — один из самых знаменитых поэтов доисламской эпохи, выходец из североаравийской племенной знати, долго вел жизнь беспечного стихотворца-бродяги. Он создал небольшую лирическую поэму — муаллаку «Постойте! Поплачем!», которая в последующие столетия стала предметом поклонения и образцом для множества поэтов. Стихи Имруулькайса о любви удивительно непосредственны и обаятельны. Он восхищается земной красотой, прелестями возлюбленной, радостно и подробно описывает ее внешность, воспевает свои любовные подвиги — тайные ночные свидания, похищения красавиц, учинявшиеся наперекор строгим и жестоким семейно-родовым нормам и запретам.

В аравийской поэзии с середины VII века развивается целое направление любовной лирики — узритская поэзия, которую связывают, согласно преданию, с названием аравийского кочевого племени узра, где издавна слагались песни о несчастных влюбленных. К этой поэтической традиции тематически примыкало и творчество уже упомянутого нами поэта Маджнуна (Кайса ибн аль-Мулавваха), умершего около 700 года.

Седьмое столетие — первый век мусульманской эры. Пророк Мухаммед и его непосредственные преемники не жаловали поэзию, видя в ней — не без оснований — опасного соперника в борьбе за монопольную власть над душами людей. Уже в наше время крупнейший английский арабист Хэмилтон Гибб констатировал «тот поразительный факт, что возникновение и распространение ислама не вдохновили ни одного поэта этой столь поэтически одаренной нации».

Истинных поэтов вдохновляло иное. Парадоксально, что именно в Мекке, бок о бок с важнейшими реликвиями ислама и их ревностными почитателями, родились шедевры светской лирики Омара ибн Аби Рабиа (644–712) — поэзия человечная и искренняя, говорившая простым и ясным языком о земном чувстве, открытом любому человеческому существу, — о любви.

В стихах мекканца впервые в арабской поэзии зазвучала пусть не прямая, но достаточно последовательная полемика против исламских аскетических идеалов. Песни любви Омара ибн Аби Рабиа воспринимались как защита жизнелюбия, светлого взгляда на реально существующий мир, как признание полноценности и многообразия человеческого бытия. Все это было дорого современникам поэта — мекканским арабам, которые, признав аллаха, Мухаммеда и Коран, продолжали любить земную жизнь и все ее радости.

Омара ибн Аби Рабиа европейские ориенталисты называют «Дон-Жуаном Мекки», «Овидием Аравии и Востока». Он, как повествуют современники, был красивым, веселым, полным обаяния и доброжелательности человеком, любимцем богатых и знатных молодых паломниц, прибывавших на поклонение в Мекку со всех концов полуострова.

Любовь, воспеваемая Омаром, — всегда свободное чувство, чуждое какой-либо регламентации — религиозно-этической или семейно-правовой. Поэт не писал ни происламских дидактических касыд, ни придворных панегириков[3]. Ни духовные, ни светские властители не были адресатами его стихов. И, конечно, не гурии загробного мира, блаженного рая для правоверных, обещанного Кораном, а живые, реально существующие любящие и любимые неизменно находятся в центре внимания его лирики. Поэт всегда говорит о подлинных, земных, осязаемых и ярких переживаниях, которые дарит человеку любовь.

Фанатики-аскеты преследовали Омара ибн Аби Рабиа, и ему не раз приходилось отправляться в изгнание, покидать родную Мекку. Но слава непревзойденного певца любви прочно утвердилась за ним еще при жизни. Она остается неизменной в течение тринадцати столетий. Выдающийся египетский писатель XX века Таха Хусейн справедливо считает Омара ибн Аби Рабиа «самым выдающимся мастером любовной лирики, которого когда-либо знали арабы».

Современником горожанина Омара ибн Аби Рабиа был кочевник-бедуин Джамиль ибн Абдаллах (ок. 660–701), наиболее яркий поэт узритского направления. Он происходил из прославленного своей любовной поэзией племени узра, и в его стихах нашла самое полное и последовательное воплощение концепция роковой любви, несчастной и чистой. Лирические герои Джамиля ибн Абдаллаха и Омара ибн Аби Рабиа — антиподы: целомудренный и незадачливый влюбленный бедуин противостоит мекканскому гедонисту[4], весельчаку и жизнелюбу. Любовь Джамиля к Бусейне, трагическая и неузаконенная, верная и мучительная, выступает в его стихах как неодолимое, обогащенное страданием чувство, породившее сильное поэтическое эхо не только в литературе арабов.

Восточные предания о любви узритов (или, как говорили в прошлом, племени Азра) отразились спустя тысячелетие с лишним в творчестве такого лирика, как Генрих Гейне, написавшего стихотворение «Азр», которое уместно здесь привести в переводе В. Левика:

Каждый день в саду гуляла

Дочь прекрасная султана,

В час вечерний, в той аллее

Где фонтан, белея, плещет.

Каждый день невольник юный

Ждал принцессу в той аллее,

Где фонтан, белея, плещет, —

Ждал и с каждым днем бледнел он.

Подойдя к нему однажды,

Госпожа спросила быстро:

«Отвечай мне, как зовешься,

Кто ты и откуда родом?»

И ответил раб: «Зовусь я

Мохаммед. Моя отчизна —

Йемен. Я из рода Азров —

Тех, кто гибнет, если любит».

Среди арабских поэтов VIII века, живших на земле Ирака, которая стала сердцевиной огромного Багдадского халифата, были блистательные мастера любовной лирики. Прежде всего это Башшар ибн Бурд (714–783), сын перса-раба, слепой уроженец Басры. Он был человек смелый, язвительный и насмешливый — не раз его преследовали за сатирические стихи и еретические речи. О любви Башшар ибн Бурд написал по-новому, просто и правдиво, с удивительной достоверностью, с множеством жизненных деталей и реалистических наблюдений, отказываясь от условностей, от традиционной архаики. Земная, понятная простому человеку любовь с ее нехитрыми, но столь дорогими сердцу радостями и заботами говорит с нами в стихах Башшара языком ясным, прозрачным, по-народному метким, предметно-точным.

Несколькими десятилетиями позже в Багдаде при дворе аббасидских халифов зазвучали стихи, сложенные Абу Нувасом (756–813) и Абу-ль-Атахией (748–825) — великими стихотворцами, продолжившими обновление арабского поэтического искусства.

Биография Абу Нуваса отягощена грузом легенд и анекдотов. Позднее имя поэта вошло в фольклор — он стал одним из персонажей восточных и даже африканских сказок и смешных историй, в которых неизменно выступает как весельчак, вольнодумец, острослов и хитрец. Правду о поэте рассказывают не столько весьма скупые свидетельства современников, сколько сами написанные Абу Нувасом стихи. Поэт высмеивал жалобные сетования староарабских лириков-традиционалистов, отвергал их обветшалые стихотворные каноны, воспевал живую, откровенную страсть. Тот же Хэмилтон Гибб говорит об Абу Нувасе, что «мало кто в арабской литературе может соперничать с ним в разносторонности, силе чувства, изяществе и образности языка, — недаром некоторые сравнивали его с Гейне».

Радости любовных свиданий и дружеских застолий, безудержное, самозабвенное прожигание кратковременной жизни — вот постоянные мотивы интимной лирики Абу Нуваса. За триста лет до Омара Хайама он говорит о мимолетности земного срока, отпущенного человеку, и зовет радоваться каждому мгновению бытия. Любовь в стихах Абу Нуваса выступает как единственное средство, способное противостоять неотвязным мыслям об обреченности, о временности любого человеческого пути.

Бренность жизни — также главная тема стихов Абу-ль-Атахии. Но здесь нет места для того наслаждения жизнью, той беззаботности, которыми так насыщены строки Абу Нуваса. Горестными интонациями переполнена любовная поэзия Абу-ль-Атахии. Несчастной и неразделенной была любовь поэта к юной вольноотпущеннице Утбе, одной из наперсниц жены багдадского халифа аль-Махди. Стихи, посвященные Утбе, — горькие жалобы любящего, полные безысходной тоски, строки человека, привыкшего к тому, что земные радости обходят его стороной. Но трагизм и безнадежность у Абу-ль-Атахии не снижают ни силы чувства, ни зоркой точности поэта, взволнованно и с большой психологической достоверностью воссоздавшего всю сложную гамму собственных переживаний.

На исходе VIII века творил еще один выдающийся багдадский лирик — Ибн аль-Мутазз (863–908), внук, сын и брат аббасидских халифов, смолоду отдавшийся литературе — стихам и филологическим трудам. Он долго избегал участия в борьбе за власть над халифатом, но в ходе дворцовой междоусобицы был провозглашен халифом, а через сутки свергнут с престола и вскоре казнен.

Ибн аль-Мутазз — мастер стиха, наделенный безошибочным эстетическим вкусом, прославившийся своей любовной и эпикурейской лирикой, живыми описаниями природы. Его стихи о любви возвышенны и изысканны, они возвеличивают идеальную возлюбленную, славят свободное, чуждое каким-либо ограничениям чувство, высоко оценивают благородную сдержанность, романтическую приподнятость любовных отношений.

Завоеванные арабами в VIII веке обширные земли Пиренейского полуострова стали ареной, на которой создалась самобытная культура Арабской Испании, Андалусии — арабская по происхождению, языку и традициям и вместе с тем воспринявшая ряд черт западноевропейского бытового и культурного уклада. Западное отношение к женщине, которая пользовалась в Европе несравненно большей свободой и самостоятельностью, нежели на мусульманском Востоке, не могло не повлиять и на художественно-творческую жизнь испанских арабов. Это явственно проявилось в любовной лирике андалусских поэтов, которая представлена рядом значительных имен.

Ибн Зайдун (1003–1071), поэт и вельможа, приближенный правителей Кордосы и Севильи, создал стихи о неразделенной любви. Он «безответен, несчастен и одинок» и говорит об этом откровенно, страстно, языком богатым и звучным. Его строки, обращенные к Валаде, дочери кордовского халифа, — сплав нежности и горечи, гимн во славу любимой, мольба о благосклонности, и здесь Ибн Зайдун выступает как предтеча будущей западноевропейской — как простонародной, так и рыцарской — лирики средневековья.

По арабским государствам Пиренейского полуострова, Средиземноморья и Северной Африки много странствовал замечательный лирик Ибн Хамдис (1055–1132). «Его влекла к себе природа, — пишет об Ибн Хамдисе известный арабский историк литературы Ханна аль-Фахури. — И он описывал ее красоты, воспевал реки, цветы, пруды, земли». Красота природы гармонирует в его стихах с благородством и свежестью живого, глубоко личного чувства.

Широкое признание в Кордове XII века получил поэт Ибн Кузман (1080–1160), чьи стихи о любви отличаются прозрачной ясностью и музыкальностью. Они были близки лирическому фольклору андалусских горожан, хорошо запоминались, сопровождались музыкой и становились песнями, быстро обретавшими популярность.

Известность иного рода получила поэзия Ибн аль-Араби (1165–1240) — поэта-философа, суфийского[5] вольнодумца-гуманиста. В его интимной лирике современники прочитывали второй, скрытый смысл — суфийские метафоры и абстракции. Но истины поэзии всегда конкретны — в стихах Ибн аль-Араби нас привлекает их непосредственность, психологическая глубина, ощущение связи личного мира человека с жизнью всеобщей. Глубоко жизнелюбивое, свободное, искреннее начало определяет все лучшее, что создано средневековыми арабскими поэтами в сфере интимной лирики. Голоса влюбленных из Мекки и Медины[6], Багдада и Басры, Кордовы и Севильи, преображенные в стройную поэтическую речь, доносятся к нам из глубины веков, и невозможно остаться равнодушным, вслушиваясь в них.
3

По горной тропе медленно бредет человек в заплатанной, ветхой одежде, с сумой на сутулых плечах. Он стар и опирается на посох. Голова его седа, он изредка невесело усмехается беззубым ртом. Пустые глазницы прикрыты дрожащими морщинистыми веками — он ослеплен, глаза выколоты.

Таким видится нам в последние годы жизни родоначальник ираноязычной классической поэзии средних веков Рудаки (860–941). Об этих годах он сам рассказал в знаменитых «Стихах о старости» — искренних и горьких. Здесь, в элегии, обращенной к своей юной спутнице, «чьи кудри словно мускус[7]», поэт горюет об ушедшей молодости, вспоминает, каким он был — беспечным и удачливым, чернокудрым и белозубым, красавцем и силачом, любимцем прекрасных женщин, желанным гостем на веселых пирах. Поэт рассказывает любимой о своем прошлом не только с горечью, но и с гордостью, ибо он «в мягкий шелк преображал горячими стихами окаменевшие сердца, холодные и злые».

И действительно, стихи, сложенные Рудаки, в особенности его строки любви, обладали поистине волшебной силой, завораживали и поражали современников. Еще при жизни поэта о могуществе его поэзии слагались легенды. Вот одна из них.

Однажды эмир[8] Хорасана, при дворе которого жил Рудаки, надолго уехал со всеми придворными из своей столицы — Бухары в Герат. Как-то Рудаки пришел к эмиру и прочитал ему стихи о прекрасных берегах реки Мулиён — Аму-Дарьи, о любимой девушке, которая осталась в Бухаре, ждет и зовет поэта вернуться. Эти строки так потрясли эмира, что тот немедленно вскочил на коня, и как был в домашних туфлях, забыв надеть сапоги, не теряя времени, помчался в Бухару:

Плещет, блещет Мулиён, меня зовет.

Та, в которую влюблен, меня зовет…

Ты луна, а Бухара — небесный свод,

Что луною озарен, меня зовет.

Ты — платан, а Бухара — цветущий сад,

Листьев шум, пернатых звон меня зовет…

Поэт немало времени провел при дворе иранских средневековых правителей — Саманидов. Он надеялся, что его поэзия облагородит сильных мира, растопит и смягчит их «окаменевшие сердца». Надежды Рудаки не сбылись. Что-то неизвестное нам произошло при дворе, и на старого поэта обрушился гнев деспота. Рудаки был по приказу эмира ослеплен, обобран и изгнан…

Столетия, прошедшие с той поры, одно за другим неизменно подтверждали поэтическое бессмертие Рудаки.

Он признанный основоположник персидской поэзии, одного из величайших литературных сокровищ мира поэзии, которая стала общим духовным достоянием многих народов Востока — не только иранцев, но и таджиков, афганцев, азербайджанцев, курдов, народов Индостана.

Из множества стихов, написанных Рудаки, до нас дошла едва ли сотая часть. Любовная лирика его отмечена той первозданной свежестью, которая характерна для поэтов, открывающих новый, дотоле неведомый его родному языку мир чувства, мысли, образа, звука, ритма, — заново сотворенный мир словесного искусства. Поэт изумлен и потрясен радостью встречи с возлюбленной, поражен ее красотой, которая неотделима от красоты всего бытия. В лирике Рудаки полным голосом говорит незамутненная, идущая от доброго и щедрого сердца радость жизни, которую не может омрачить даже неминуемая беда — подобная той, что подстерегла поэта на склоне лет.

Иранская лирика XI века неотделима от имени Омара Хайама (ок. 1048 — ок. 1123). В его всемирно известных четверостишиях-рубаи круг размышлений о смысле человеческой жизни включает и поэтический призыв — изведать все доступное человеку мимолетное земное счастье. Десятки четверостиший Хайама говорят о бесценности каждого мгновения, проведенного с избранницей, о том, что правда, открытая двум любящим, противостоит всеобщей лжи — проповедям святош, поучениям аскетов. Истинная любовь и настоящая мудрость здесь не противоречат друг другу, а сочетаются в свободном и гармоничном взаимопроникновении.

Богата и многообразна любовная лирика и тех персоязычных мастеров поэзии, чье творчество стало основой духовной жизни не только иранцев, но и других народов Азии. Среди них: Хакани (или Хагани Ширвани, как его называют азербайджанцы) и Низами — великие имена азербайджанской литературы, ее зачинатели и творцы.

Хакани (1120–1199), выходец из низов, скиталец и неудачник, всю жизнь стремился сохранить независимости своего духа и бытия. Его поэтическая речь насыщена метафорами, отточена и многоцветна, но нет в ней холодного словесного блеска — живая боль и горечь, живая страсть звучат в полной мере, усиленные мастерством. В любовных газелях Хакани эти свойства его лирики помножены на благородный лаконизм. Здесь воспета гармония между всей вселенной и прекрасной женщиной — адресатом газели. Явление любимой воспринимается как дар и благодеяние для всего окружающего мира, который, по слову поэта, воскресает и обновляется от соприкосновения с женской красотой.

Великий поэт Востока Низами (ок. 1141—ок. 1209) всю жизнь провел в старинном азербайджанском городе Гяндже. Он жил почти отшельником, отказываясь от многочисленных приглашений к феодальным владыкам на роль придворного песнопевца.

Жизнь, бедная внешними событиями, была отмечена у Низами небывалой интенсивностью внутренних исканий. Их лучший плод — прославленная «Хамсе» («Пятерица»), свод из пяти поэм: «Сокровищница тайн», «Хосров и Ширин», «Лейли и Меджнун», «Семь красавиц», «Искандернаме». В них рассказано и о любви — поэтом, измерившим всю бесконечность и силу этого чувства, убежденным человеколюбцем и неутомимым мечтателем. Любовью к жене, белокожей половчанке Аппак, вдохновлены как поэмы Низами, так и его малые лирические стихотворения. В последних как бы звучит отголосок жарких монологов и посланий, которых так много в поэме «Лейли и Меджнун». Любовь как источник нравственного обновления; любовь, неотделимая от человеческого достоинства; любовь, которая неизмеримо выше сухого рассудка, несовместима с суетой, и в конечном счете оказывается сильнее страха и небытия — вот лики любви, которые являет нам лирика бессмертного гянджинца.

Жестокий век, время монгольского нашествия — XIII столетие. Оно наложило свой отпечаток на творчество великого уроженца южноиранского города Шираза, лирика и мудреца Саади (1210–1292). Его книги «Бустан» (Сад плодов) и «Гулистан» (Сад роз) содержат итог долгой и нелегкой жизни, свод высокой гуманистической мудрости. Поэт, не отворачиваясь от трагической и кровавой правды своего века, видел смысл человеческой жизни в деятельной любви, в постоянном стремлении каждого смертного к доброте и правдивости, к живому нравственному идеалу. Образ любимой, воплотившей этот идеал и отраженной в «зерцале сердца», запечатлен в газелях и четверостишиях Саади. Поэт не только верен своему чувству, углубленно постигает его сложность и тонкость. Но он еще и безоглядно и вольнодумно отважен, утверждая свою любовь:

Если в рай после смерти

      меня поведут без тебя, —

Я закрою глаза,

      Чтобы светлого рая не видеть.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29


www.litlib.net

Жизнь и творчество одного из самых выдающихся поэтов Востока

Низамаддин Мир Алишер Навои

Добыл ты много благ земных, но к новым не стремись:

Земное благо тянет вниз, святое благо — ввысь.

Алишер Навои

Эти строки принадлежат одному из выдающихся поэтов мира Востока, убеждённому гуманисту, мыслителю, государственному деятелю – Низамаддину Миру Алишеру Навои, жившему в 1441-1501 годах. И сегодня мы познакомим вас с его непростой жизненной судьбой, пронизанной вечными скитаниями и одиночеством, откроем мир его творчества, которое и по сей день не просто будоражит умы любителей поэзии и философии, но и не перестаёт изучаться специалистами в этих сферах.

Родился Алишер Навои 9 февраля 1441 года в семье известного государственного чиновника Гиясаддина Кичкине в Герате, которая тогда была столицей Хорасана (ныне территория современных Узбекистана и Ирана). О происхождении Алишера Навои до сих пор ведутся дискуссии среди специалистов. Спорными считаются 2 версии: согласно первой, он является потомком уйгурских бахши (сказителей), а если взять за основу вторую версию, то его принадлежность восходит к монгольскому племени барласов, выходцем которого был сам Тимур.

Отец будущего просветителя был выходцем из известного монгольского племени Барлас и был дружен с другими тимуридскими семьями, составлявшими элиту власти в городе. С самого детства мальчик был окружён людьми творческими, отдавшими свою жизнь служению искусству.

К примеру, один дядя Навои - Абу Саид – был литератором, а другой – Мухаммад Али – известным музыкантом и каллиграфом. С юных лет будущий поэт мирового уровня воспитывался наравне с детьми властьпридержащих семей, а его наперстник и лучший друг детства Султан-Хусейн Байкара впоследствии и вовсе стал правителем Хорасана.

Навои получил хорошее всестороннее образование, а свои «университеты» юноша проходил в Герате, Самарканде и Мешхеде. Одним из любимейших учителей тогда ещё совсем юного Алишера был Джами – знаменитый поэт и философ того времени, который разглядел в молодом начинающем поэте глубокий художественный дар, и на протяжении всей жизни был для него верным другом и единомышленником.

Как поэт Навои проявил себя уже в 15-летнем возрасте. Что интересно, он одинаково прекрасно владел как тюркскими языками, так и фарси, что расширило для него простор творчества. В 1466-1469 годах талантливый юноша продолжил своё обучение в медресе Мешхеда и Самарканда – столице Тимуридского государства, познавал философию, логику, математику и другие науки.

Когда к власти пришел Хусейн Байкара, который и сам был поэтом и сторонником искусства, Навои тут же в срочном порядке вернулся в родной город и был призван ко дворцу в качестве мулазима (то есть приближённого) правителя, а в 1469 году уже получил первую должность – хранитель печати.

В 1472 году Алишер Навои получил повышение и был назначен визирем (советником), награждён титулом эмира. Пользуясь своим положением и авторитетом, Навои оказывал огромную поддержку музыкантам, поэтам, художникам, калиграфам, пользовался огромной популярностью среди простого народа.

Именно по инициативе Навои в Герате было развёрнуто масштабное строительство – на берегу городского канала Инджил возвели общественный научно-просветительский комплекс, который включал в себя библиотеку, медресе, ханаку и больницу.

Байкара ценил талант и способности Навои. Алишер поддерживал правителя во многих реформах, но наиболее ярко его поддержка проявилась непосредственно в расцвете культурной жизни Герата. В этом Байкара был солидарен с Навои: он сам писал стихи под псевдонимом Хусайни и поощрял деятельность учёных и творческих личностей.

Именно в эпоху Навои в Герате было организовано сообщество поэтов (Навои, Джами), историков (Мирхонд, Хондамир), музыкантов, каллиграфов, художников (Камалиддин Бехзод). Также заслугой Навои является тот факт, что в Хорасане соорудили свыше 20 мечетей, 10 ханаков, 20 водоёмов, 16 мостов, многочисленные дамбы и мавзолеи. В числе заслуг Навои – восстановление Соборной мечети Герата XIII века, при котором использовались работы лучших каллиграфов того времени.

Визирь также занимается и развитием ремёсел среди местных жителей: ткачества, ковроделие, гончарное и ювелирное искусства. Герат превратился в процветающий культурно-ремесленный центр Востока. Ряд объектов, по сообщениям историков, визирь построил на собственные средства и совершил много благотворительных актов для бедняков: раздавал одежду, устраивал обеды для нуждающихся.

Несмотря на высокое социальное положение и приближённость ко двору, жил Алишер Навои очень скромно, вёл аскетичный образ жизни и ни разу не был женат. Будучи несгибаемым приверженцем идей гуманизма, поэт даже при дворе боролся против средневекового деспотизма и произвола, обличал злоупотребления и необузданную жестокость знати, процветающее корыстолюбие и взяточничество, защищал интересы неимущего класса, частенько решая дела в пользу несправедливо обиженных.

Естественное, такое его поведение не могло остаться без внимания. В итоге гнев знати, которая всё чаще стала высказываться о назначении наказания Навои, практически достиг предела, и Хусейн Байкара, чтобы не доводить до крайностей, решил отправить своего друга в далёкую провинцию Астрабад, назначив его там правителем.

Но недолго суждено было Алишеру Навои править – потерпев крах всех надежд на справедливое переустройство существующей системы правления страны, которая буквально раздиралась на мелкие кусочки наследниками династии Тимуридов, поэт и просветитель принимает решение оставить государственную службу и вернуться в Герат. Происходило всё это в 1488 году. С этого момента Навои сосредоточился лишь на творческой деятельности – единственном, что доставляло ему настоящее удовольствие.

Восточный мир лишился гения Низамаддина Мира Алишера Навои 3 января 1501 года, когда ему исполнился 61 год.

Интересно, что поэт писал на двух языках и использовал разные псевдонимы – на тюркском он подписывался Навои (что в переводе означает «мелодичный», от слова наво – «музыка»), а на персидском – под именем Фани (что значит «бренный»). 

За свою жизнь Навои написал свыше 3000 газелей, которые потом были объединены в специальные сборники – диваны. Дошедшее до нас литературное наследие знаменитого поэта тяжело переоценить, его труд велик и многогранен – порядка 30 сборников стихов, поэм, научных работ и поэтических трактатов, которые полностью раскрывают духовную жизнь в Средней Азии конца XV века достались нам в наследство от великого деятеля Востока.

Принято считать, что венцом его работы является «Хамса» - сборник из пяти поэм, основанных на народном эпосе. И по сей день его считается одной из лучших в данном жанре за весь период его существования. В «Хамсу» Навои входят поэмы «Смятение праведных», «Лейли и Меджнун», «Фархад и Ширин», «Семь планет», «Стена Искандера», которые были написаны в разное время.

Первое произведение цикла поэт написал в 1483 году, где описал события, происходящие в государстве: произвол знати, феодальные войны, угнетение бедных – и даже дал этому моральную оценку. Год спустя он пишет романтические поэмы «Лейли и Меджнун» и «Фархад и Ширин», используя мотивы народных сказаний. В этих произведениях воспеваются не только чувства влюблённых, но и проблемы религии, социального неравенства, бедноты.

Также в этот период написана поэма «Семь планет», в которой в иносказательной форме автор критикует отдельных представителей правящего клана Тимуридов. И, наконец, завершающей пятой поэмой стала «Стена Искандера» о жизни знаменитого полководца и завоевателя Средней Азии Александра Македонского, известного на Востоке как Искандер Зулькарнайн.

Ещё одним весомым вкладом Алишера Навои в литературную деятельность своего времени было введение староузбекского языка, наряду с фарси, в творчество литераторов. До него никто прежде не писал на тюрки, считая его слишком грубым для стихосложения.

В качестве итога своего жизнеописания Алишер Навои составил диван «Сокровищница мысли», в котором объединены четыре цикла: «Чудеса детства», «Редкость юности», «Диковины средних лет» и «Назидания старости». Это произведение, собравшее свыше 2600 газелей, считается наиболее ярким образцом лирики Навои, которое породило множество крылатых выражений, цитат и афоризмов.

Последними произведениями Навои стали поэмы «Язык птиц» (1499), философско-аллегорическое произведение, и трактат «Возлюбленный сердец» (1500), воспевающий идеального, с точки зрения поэта, правителя. Его труды переведены на десятки языков мира, а книги и рукописи хранятся в крупнейших библиотеках мира…

«Пускай святыня далека, ступай в суровый путь,

А не достигнешь — всё равно ей благодарен будь» (Алишер Навои).

Ильмира Гафиятуллина

Также по этой теме читайте:

Поэзия Востока: касыда, кыта и дастан...

Рубаи, газель, кисса... Рассказываем о жанрах восточной поэзии

Ислам в русской литературе: о чем писали Пушкин, Гоголь, Лермонтов?

Если вы нашли ошибку, выделите текст и нажмите Ctrl + Enter.

islam-today.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.