Лохвицкая стихи


Все стихи Мирры Лохвицкой


* * *

Быть грозе! Я вижу это В трепетаньи тополей, В тяжком зное полусвета, В душном сумраке аллей. В мощи силы раскаленной Скрытых облаком лучей, В поволоке утомленной Дорогих твоих очей.

Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.


* * *

В моем незнаньи — так много веры В расцвет весенних грядущих дней, Мои надежды, мои химеры, Тем ярче светят, чем мрак темней. В моем молчаньи — так много муки, Страданий гордых, незримых слез, Ночей бессонных, веков разлуки, Неразделенных, сожженных грез. В моем безумьи — так много счастья, Восторгов жадных, могучих сил, Что сердцу страшен покой бесстрастья, Как мертвый холод немых могил. Но щит мой крепкий — в моем незнаньи От страха смерти и бытия. В моем молчаньи — мое призванье, Мое безумье — любовь моя.

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


В скорби моей

В скорби моей никого не виню. В скорби — стремлюсь к незакатному дню. К свету нетленному пламенно рвусь. Мрака земли не боюсь, не боюсь. Счастья ли миг предо мной промелькнет, Злого безволья почувствую ль гнет,— Так же душою горю, как свеча, Так же молитва моя горяча. Молча пройду я сквозь холод и тьму, Радость и боль равнодушно приму. В смерти иное прозрев бытие, Смерти скажу я: «Где жало твое?»

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


Вещи

Дневной кошмар неистощимой скуки, Что каждый день съедает жизнь мою, Что давит ум и утомляет руки, Что я напрасно жгу и раздаю; О, вы, картонки, перья, нитки, папки, Обрезки кружев, ленты, лоскутки, Крючки, флаконы, пряжки, бусы, тряпки Дневной кошмар унынья и тоски! Откуда вы? К чему вы? Для чего вы? Придет ли тот неведомый герой, Кто не посмотрит, стары вы иль новы, А выбросит весь этот хлам долой!

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


* * *

Если б счастье мое было вольным орлом, Если б гордо он в небе парил голубом,- Натянула б я лук свой певучей стрелой, И живой или мертвый, а был бы он мой! Если б счастье мое было чудным цветком, Если б рос тот цветок на утесе крутом,- Я достала б его, не боясь ничего, Сорвала б и упилась дыханьем его! Если б счастье мое было редким кольцом И зарыто в реке под сыпучим песком,- Я б русалкой за ним опустилась на дно, На руке у меня заблистало б оно! Если б счастье мое было в сердце твоем,- День и ночь я бы жгла его тайным огнем, Чтобы, мне без раздела навек отдано, Только мной трепетало и билось оно!

Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.


* * *

Если прихоти случайной И мечтам преграды нет — Розой бледной, розой чайной Воплоти меня, поэт! Двух оттенков сочетанье Звонкой рифмой славословь: Желтый — ревности страданье, Нежно-розовый — любовь. Вспомни блещущие слезы, Полуночную росу, Бледной розы, чайной розы Сокровенную красу. Тонкий, сладкий и пахучий Аромат ее живой В дивной музыке созвучий, В строфах пламенных воспой. И осветит луч победный Вдохновенья твоего Розы чайной, розы бледной И тоску и торжество.

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


Заклинание

Ты лети, мой сон, лети, Тронь шиповник по пути, Отягчи кудрявый хмель, Колыхни камыш и ель. И, стряхнув цветенье трав В чаши белые купав, Брызни ласковой волной На кувшинчик водяной. Ты умчись в немую высь, Рога месяца коснись, Чуть дыша прохладой струй, Звезды ясные задуй. И, спустясь к отрадной мгле, К успокоенной земле, Тихим вздохом не шурши В очарованной тиши. Ты не прячься в зыбь полей, Будь послушней, будь смелей И, покинув гроздья ржи, Очи властные смежи. И в дурмане сладких грез, Чище лилий, ярче роз, Воскреси мой поцелуй, Обольсти и околдуй!

Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.


* * *

Избрав свой путь, я шествую спокойно. Ты хочешь слез моих? Мой стих звучит уверенно и стройно.— Ты не увидишь их. Нет места снам, ни радостной надежде В больной душе моей. Не верю я, не верю я, как прежде, В рассвет грядущих дней. Все та же я; но, избранный отныне, Тернист мой путь земной. Тернист мой путь, затерянный в пустыне,— Ты не пойдешь за мной. Темно вокруг. Чуть брезжит свет далекий Блуждающих огней. И гибну я, и гибну — одинокой, Но не рабой твоей.

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


Мой замок

Мой светлый замок так велик, Так недоступен и высок, Что скоро листья повилик Ковром заткнут его порог. И своды гулкие паук Затянет в дым своих тенет, Где чуждых дней залетный звук Ответной рифмы не найдет. Там шум фонтанов мне поет, Как хорошо в полдневный зной, Взметая холод вольных вод, Дробиться радугой цветной. Мой замок высится в такой Недостижимой вышине, Что крики воронов тоской Не отравили песен мне. Моя свобода широка, Мой сон медлителен и тих, И золотые облака, Скользя, плывут у ног моих.

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


* * *

Моя душа, как лотос чистый В томленьи водной тишины, Вскрывает венчик серебристый При кротком таинстве луны. Твоя любовь, как луч туманный, Струит немое волшебство. И мой цветок благоуханный Заворожен печалью странной, Пронизан холодом его.

Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.


Не убивайте голубей

Не убивайте голубей! Их оперенье белоснежно; Их воркование так нежно Звучит во мгле земных скорбей, Где всё - иль тускло, иль мятежно. Не убивайте голубей! Не обрывайте васильков! Не будьте алчны и ревнивы; Свое зерно дадут вам нивы, И хватит места для гробов. Мы не единым хлебом живы,- Не обрывайте васильков! Не отрекайтесь красоты! Она бессмертна без курений. К чему ей слава песнопений, И ваши гимны, и цветы? Но без нее бессилен гений,- Не отрекайтесь красоты!

Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.


Но не тебе

В любви, как в ревности, не ведая предела,— Ты прав,— безжалостной бываю я порой, Но не с тобой, мой друг! С тобою я б хотела Быть ласковой и нежною сестрой. Сестрою ли?.. О, яд несбыточных мечтаний, Ты в кровь мою вошел и отравил ее! Из мрака и лучей, из странных сочетаний — Сплелося чувство странное мое. Не упрекай меня, за счастие мгновенья Другим, быть может, я страданья принесу, Но не тебе, мой друг!— тебе восторг забвенья И сладких слез небесную росу.

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


Перед закатом

Люблю я блеклые цветы Фиалок поздних и сирени, Полунамеки, полутени Повитой дымкой красоты. Душа тревожная больна И тихим сумраком объята, Спокойной прелестью заката, Грядущим сном упоена. Что озарит огнем надежд? Повеет радостью бывалой? Заставит дрогнуть взмах усталый Моих полузакрытых вежд? Ничто. Ничто. Желаний нет. Безвольно замерли моленья, Смотрю с улыбкой утомленья На жизнь, на суету сует. Сокрыт туманом горный путь. Стихает грусть, немеют раны. Блажен, блажен покой нирваны,— Уснуть... исчезнуть... утонуть...

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


Песнь любви

Хотела б я свои мечты, Желанья тайные и грезы В живые обратить цветы,- Но... слишком ярки были б розы! Хотела б лиру я иметь В груди, чтоб чувства, вечно юны, Как песни, стали в ней звенеть,- Но... порвались бы сердца струны! Хотела б я в минутном сне Изведать сладость наслажденья,- Но... умереть пришлось бы мне, Чтоб не дождаться пробужденья!

Чудное Мгновенье. Любовная лирика русских поэтов. Москва: Художественная литература, 1988.


Полуденные чары

Пустыня... песок раскаленный и зной... Шатер полосатый разбит надо мной... Сижу я у входа, качая дитя, Пою я,— и ветер мне вторит, свистя... И вижу я,— кто-то несется ко мне На черном, как уголь, арабском коне, Рисуясь на склоне небес голубом, В чалме драгоценной с алмазным пером. «Привет тебе, путник! В шатер мой войди, Останься, коль долог твой путь впереди; Я фиников лучших для гостя нарву, И миррой твою умащу я главу. Я мех твой наполню струею вина... Властитель уехал,— войди,— я одна... Привет тебе, гость мой, посланный судьбой, Да внидут и мир, и отрада с тобой!» «Устал я,— он молвил,— и путь мой далек, В край солнца и роз я спешу на восток... Но некогда медлить... я еду... прощай!.. Один поцелуй лишь на счастье мне дай!» Прозрачную ткань отвела я с чела И с тихим смущеньем к нему подошла... И вот наклонился ко мне он с коня И обнял так крепко, так жарко меня. И кудри его благовонной волной Закрыли мгновенно весь мир предо мной!.. Лишь очи, как звезды, сверкали во тьме И страстные думы рождали в уме... И слышалось, будто сквозь облако грез; «Умчимся со мною в край солнца и роз!» Но острым кинжалом мне в сердце проник Ребенка нежданно раздавшийся крик. И руки мои опустились без сил, И с ропотом он от меня отступил... Как чары полудня, мелькнув предо мной, Исчезли и всадник, и конь вороной... И замерли звуки манящих речей, Что сладко в душе трепетали моей,— Их ветер пустыни унес без следа Далеко... далеко... навек... навсегда...

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


Предчувствие грозы

В душу закралося чувство неясное, Будто во сне я живу. Что-то чудесное, что-то прекрасное Грезится мне наяву. Близится туча. За нею тревожно я Взором слежу в вышине. Сердце пленяет мечта невозможная, Страшно и радостно мне. Вижу я, ветра дыхание вешнее Гнет молодую траву. Что-то великое, что-то нездешнее Скоро блеснет наяву. Воздух темнеет... Но жду беззаботно я Молнии дальней огня. Силы небесные, силы бесплотные, Вы оградите меня!

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


* * *

Пустой случайный разговор, А в сердце смутная тревога — Так заглянул глубоко взор, Так было высказано много... Пустой обмен ничтожных слов, Руки небрежное пожатье,— А ум безумствовать готов, И грудь, волнуясь, ждет объятья. Ни увлеченья, ни любви Порой не надо для забвенья,— Настанет миг,— его лови,— И будешь богом на мгновенье! Ни увлеченья, ни любви Порой не надо для забвенья,— Настанет миг,— его лови,— И будешь богом на мгновенье!

Царицы муз. Русские поэтессы XIX - начала XX вв. Москва: Современник, 1989.


Саламандры

Тишина. Безмолвен вечер длинный, Но живит камин своим теплом. За стеною вальс поет старинный, Тихий вальс, грустящий о былом. Предо мной на камнях раскаленных Саламандр кружится легкий рой. Дышит жизнь в движеньях исступленных, Скрыта смерть их бешеной игрой. Все они в одеждах ярко-красных И копьем качают золотым. Слышен хор их шепотов неясных, Внятна песнь, беззвучная, как дым: "Мы - саламандры, блеск огня, Мы - дети призрачного дня. Огонь - бессмертный наш родник, Мы светим век, живем лишь миг. Во тьме горит наш блеск живой, Мы вьемся в пляске круговой, Мы греем ночь, мы сеем свет, Мы сеем свет, где солнца нет. Красив и страшен наш приют, Где травы алые цветут, Где вихрь горячий тонко свит, Где пламя синее висит. Где вдруг нежданный метеор Взметнет сверкающий узор И желтых искр пурпурный ход Завьет в бесшумный хоровод. Мы - саламандры, блеск огня, Мы - дети призрачного дня. Смеясь, кружась, наш легкий хор Ведет неслышный разговор. Мы в черных угольях дрожим, Тепло и жизнь оставим им. Мы - отблеск реющих комет, Где мы - там свет, там ночи нет. Мы на мгновенье созданы, Чтоб вызвать гаснущие сны, Чтоб камни мертвые согреть, Плясать, сверкать - и умереть".

Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.


Сопернице

Да, верю я, она прекрасна, Но и с небесной красотой Она пыталась бы напрасно Затмить венец мой золотой. Многоколонен и обширен Стоит сияющий мой храм; Там в благовонии кумирен Не угасает фимиам. Там я царица! Я владею Толпою рифм, моих рабов; Мой стих, как бич, висит над нею И беспощаден, и суров. Певучий дактиль плеском знойным Сменяет ямб мой огневой; За анапестом беспокойным Я шлю хореев светлый рой. И строфы звучною волною Бегут послушны и легки, Свивая избранному мною Благоуханные венки... Так проходи же! Прочь с дороги! Рассудку слабому внемли: Где свой алтарь воздвигли боги, Не место призракам земли! О, пусть зовут тебя прекрасной, Но красота - цветок земной - Померкнет бледной и безгласной Пред зазвучавшею струной!

Чудное Мгновенье. Любовная лирика русских поэтов. Москва: Художественная литература, 1988.


Спящий лебедь

Земная жизнь моя - звенящий, Невнятный шорох камыша. Им убаюкан лебедь спящий, Моя тревожная душа. Вдали мелькают торопливо В исканьях жадных корабли. Спокойной в заросли залива, Где дышит грусть, как гнет земли. Но звук, из трепета рожденный, Скользнет в шуршанье камыша - И дрогнет лебедь пробужденный, Моя бессмертная душа. И понесется в мир свободы, Где вторят волнам вздохи бурь, Где в переменчивые воды Глядится вечная лазурь.

Серебряный век русской поэзии. Москва: Просвещение, 1993.


Среди цветов

Вчера, гуляя у ручья, Я думала: вся жизнь моя — Лишь шалости да шутки. И под журчание струи Я в косы длинные свои Вплетала незабудки. Был тихий вечер, и кругом, Как бы в дремоте перед сном, Чуть трепетали ивы,— И реяли среди цветов Стада стрекоз и мотыльков, Беспечно-шаловливы. Вдруг слышу шорох за спиной. Я оглянулась... Предо мной, И стройный, и высокий, Стоит и смотрит на меня Очами, полными огня, Красавец черноокий. «Дитя, зачем ты здесь одна? Смотри, взошла уже луна, Огни погасли в селах...» А я в ответ: «Среди цветов Пасу я пестрых мотыльков, Пасу стрекоз веселых». И рассмеялся он тогда: «Дитя, оставь свои стада Пасти самой природе; Пойдем со мной в прохладный грот. Ты слышишь? — Соловей поет О счастье и свободе... Под вечный лепет звонких струй Там слаще будет поцелуй, Отраднее молчанье; И не сомнется твой венок, И не сотрется бархат щек От нежного лобзанья!» Мне странен был язык страстей,— Не тронули души моей Мольбы и заклинанья; Как лань пустилась я домой, Стараясь страх умерить мой И груди трепетанье... С тех пор потерян мой покой!— Уж не брожу я над рекой В венке из незабудок, Борюсь с желанием своим,— И спорит с сердцем молодым Неопытный рассудок...

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


Сумерки

С слияньем дня и мглы ночной Бывают странные мгновенья, Когда слетают в мир земной Из мира тайного виденья... Скользят в тумане темноты Обрывки мыслей... клочья света. И бледных образов черты, Забытых меж нигде и где-то... И сердце жалостью полно, Как будто жжет его утрата Того, что было так давно... Что было отжито когда-то...

Русская поэзия серебряного века. 1890-1917. Антология. Ред. М.Гаспаров, И.Корецкая и др. Москва: Наука, 1993.


* * *

Твои уста - два лепестка граната, Но в них пчела услады не найдет. Я жадно выпила когда-то Их пряный хмель, их крепкий мед. Твои ресницы - крылья черной ночи, Но до утра их не смыкает сон. Я заглянула в эти очи - И в них мой образ отражен. Твоя душа - восточная загадка. В ней мир чудес, в ней сказка, но не ложь. И весь ты - мой, весь без остатка, Доколе дышишь и живешь.

Чудное Мгновенье. Любовная лирика русских поэтов. Москва: Художественная литература, 1988.


Умей страдать

Когда в тебе клеймят и женщину, и мать - За миг, один лишь миг, украденный у счастья, Безмолвствуя, храни покой бесстрастья, Умей молчать! И если радостей короткой будет нить И твой кумир тебя осудит скоро На гнет тоски, и горя, и позора,- Умей любить! И если на тебе избрания печать, Но суждено тебе влачить ярмо рабыни, Неси свой крест с величием богини,- Умей страдать!

Чудное Мгновенье. Любовная лирика русских поэтов. Москва: Художественная литература, 1988.


Царица снов

Говорят, в царстве гномов есть чудо-дворец, Весь из золота слит и порфира; Там рубиновый трон и алмазный венец Ждут царицу подземного мира. Есть на дне океана коралловый грот, Где блестят жемчуга дорогие, Там усердно служили б владычице вод Шаловливые рыбки морские. Но в подземные недра меня не манит Обещанье заманчивой сказки, Я люблю, когда солнце мне душу живит, Когда ярко мне косы оно золотит, Рассыпая горячие ласки. И хрустальная глубь не прельщает мой взор, Не сулит мне желанной свободы; Мне милее лазурного неба шатер И полей, и лугов необъятный простор, Красота беспредельной природы. Нет, царить я б хотела над миром теней, Миром грез и чудес вдохновенья, Чтобы сны покорялися воле моей, Чтоб послушны мне были виденья! Я послала бы детям веселые сны, Чтоб смеялись они, засыпая; И приснились бы птичкам проказы весны, Наслажденья цветущего мая. А сама я, надев серебристый покров Из тумана и лунного света, Полетела б на землю царицею снов, Чтоб припасть к изголовью поэта... Он проснется... Он вспомнит о радужных снах, Позабудет заботы земные — И в каких вдохновенных могучих стихах Перескажет виденья ночные!..

Всеволод Рождественский. Избранное. М., Л.: Художественная литература, 1965.


Элегия

Я умереть хочу весной, С возвратом радостного мая, Когда весь мир передо мной Воскреснет вновь, благоухая. На всё, что в жизни я люблю, Взглянув тогда с улыбкой ясной, Я смерть свою благословлю - И назову ее прекрасной.

Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.


* * *

Я люблю тебя, как море любит солнечный восход, Как нарцисс, к волне склоненный,- блеск и холод сонных вод. Я люблю тебя, как звезды любят месяц золотой, Как поэт - свое созданье, вознесенное мечтой. Я люблю тебя, как пламя - однодневки-мотыльки, От любви изнемогая, изнывая от тоски. Я люблю тебя, как любит звонкий ветер камыши, Я люблю тебя всей волей, всеми струнами души. Я люблю тебя, как любят неразгаданные сны: Больше солнца, больше счастья, больше жизни и весны.

Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.


* * *

Я не знаю, зачем упрекают меня, Что в созданьях моих слишком много огня, Что стремлюсь я навстречу живому лучу И наветам унынья внимать не хочу. Что блещу я царицей в нарядных стихах, С диадемой на пышных моих волосах, Что из рифм я себе ожерелье плету, Что пою я любовь, что пою красоту. Но бессмертья я смертью своей не куплю, И для песен я звонкие песни люблю. И безумью ничтожных мечтаний моих Не изменит мой жгучий, мой женственный стих.

Царицы муз. Русские поэтессы XIX - начала XX вв. Москва: Современник, 1989.


* * *

Я хочу быть любимой тобой Не для знойного сладкого сна, Но - чтоб связаны с вечной судьбой Были наши навек имена. Этот мир так отравлен людьми, Эта жизнь так скучна и темна... О, пойми,- о, пойми,- о, пойми, В целом свете всегда я одна. Я не знаю, где правда, где ложь, Я затеряна в мертвой глуши. Что мне жизнь, если ты оттолкнешь Этот крик наболевшей души? Пусть другие бросают цветы И мешают их с прахом земным, Но не ты,- но не ты,- но не ты, О властитель над сердцем моим. И навеки я буду твоей, Буду кроткой, покорной рабой, Без упреков, без слез, без затей. Я хочу быть любимой тобой.

Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.


* * *

Я хочу умереть молодой, Не любя, не грустя ни о ком; Золотой закатиться звездой, Облететь неувядшим цветком. Я хочу, чтоб на камне моем Истомленные долгой враждой Находили блаженство вдвоем... Я хочу умереть молодой! Схороните меня в стороне От докучных и шумных дорог, Там, где верба склонилась к волне, Где желтеет некошеный дрок. Чтобы сонные маки цвели, Чтобы ветер дышал надо мной Ароматами дальней земли... Я хочу умереть молодой! Не смотрю я на пройденный путь, На безумье растраченных лет; Я могу беззаботно уснуть, Если гимн мой последний допет. Пусть не меркнет огонь до конца И останется память о той, Что для жизни будила сердца... Я хочу умереть молодой!

Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.


rupoem.ru

Все стихи Мирры Лохвицкой

Quasi una fantasia

 

I

 

Однообразны и пусты —

Года томительные шли,

Напрасно тайные мечты

В туманной реяли дали.

Не много счастья,— больше зла

И мук мне молодость дала,

И жизни гнет, и смерти страх,

И наслажденье лишь в мечтах...

 

      II

 

Чудес ждала я.— Как в чаду —

Я мнила в гордости слепой,

Что жизни путь я не пройду

Бесследно, общею тропой.

Что я не то, что все,— что Рок

Мне участь высшую предрек

Великих подвигов и дел

И что бессмертье — мои удел.

 

      III

 

Но доказала мне судьба,

Что жизнь не сказка и не сон,

Что я — страстей своих раба,

Что плотью дух порабощен...

Что грешный мир погряз во зле,

Что нет бессмертья на земле,

И красоты, и славы свет —

Все тлен, все суета сует!

 

      IV

 

Потом заботою иной

Сменились дни моих тревог,—

Души я жаждала родной,

И душу ту послал мне Бог.

И вот любовь узнала я,

И смысл, и радость бытия,

И чувство матери,— из всех

Высоких высшее утех.

 

      V

 

Была ль я счастлива?— О да!

Но вечный страх за жизнь детей,

За прочность счастия — всегда

Отравой жизни был моей...

А час настал, и пробил он,—

И смерть подкралася, как сон,

Коснулась бренного чела

И жизни нить оборвала...

 

      VI

 

Как будто вдруг на странный бал

Попала я, казалось мне...

Так мрачно там оркестр играл,

Кружились пары, как во сне...

Жар... холод... лабиринт дверей...

— Домой!— молила я.— Скорей!—

Мы сели в сани,— я и он,—

Знакомый с давних мне времен...

 

      VII

 

Мы едем; вижу я, вдали

Мелькнул и скрылся мирный дом,

Где тихо дни мои текли

В заботах жалких о земном.

— О, пусть ничтожна жизнь моя,

Я жить хочу!— взмолилась я.—

Мой спутник, сжалься надо мной,—

Еще велик мой путь земной!

 

      VIII

 

Но он молчал.— И снова я:

— Мой друг, прошу я за того,

С кем связана судьба моя,—

Я не могу забыть его...

Назад!.. остановись, молю!

Мне жизни жаль, я жизнь люблю!..

— Молчи!— промолвил он в ответ. -

К прошедшему возврата нет.

 

      IX

 

Мы мчимся... Снежной мглой крутя,

Несется вьюга впереди...

Мне вспомнилось мое дитя,

И сердце сжалося в груди.

— Назад!— я вскрикнула.— Домой!.

Остался там ребенок мой,—

Он будет плакать, звать, кричать...

Пойми, я жить должна... я мать!

 

      Х

 

Молю напрасно,— он в ответ

Качает странно головой:

— Что значит горе детских лет?

Утешится ребенок твой.

— Еще...— я молвила, стеня.—

Еще осталось у меня...

Ты знаешь что!..— Но он в ответ

Твердит одно: — Возврата нет!

 

      XI

 

— Возврата нет,— пойми, забудь —

Земную скорбь с земной тоской...—

Я поняла,— и тотчас в грудь

Влился божественный покой…

Отчизна есть у нас одна,—

Я поняла, что там она,

Что прав чудесный спутник мой,—

Гостила я,— пора домой!

 

      XII

 

И вот... Какая красота!..

Какой могучий, яркий свет!..

Родные вижу я места,

Знакомый слышу я привет!

Я узнаю... о, сколько их,—

Бесплотных, чистых, но живых,

Всех близких мне, забытых мной

В чужом краю, во тьме земной!..

 

25 января 1894

45ll.net

Лохвицкая Мирра – Стихи о любви

Вы здесь

Но не тебе

Заклинание

Зачем твой взгляд...

Избрав свой путь...

Месяц серебряный...

Мой возлюбленный

Моя душа, как лотос чистый...

Ни речи живые, ни огненный взгляд...

В любви, как в ревности, не ведая предела,—
Ты прав,— безжалостной бываю я порой,
Но не с тобой, мой друг! С тобою я б хотела
Быть ласковой и нежною сестрой.

Сестрою ли?.. О, яд несбыточных мечтаний,
Ты в кровь мою вошел и отравил ее!
Из...Читать далее

Ты лети, мой сон, лети,
Тронь шиповник по пути,
Отягчи кудрявый хмель,
Колыхни камыш и ель.
И, стряхнув цветенье трав
В чаши белые купав,
Брызни ласковой волной
На кувшинчик водяной.
Ты умчись в немую высь,
Рога месяца коснись,...Читать далее
Зачем твой взгляд, и бархатный, и жгучий,
           Мою волнует кровь -
И будит в сердце силою могучей
           Уснувшую любовь?

Встречаясь с ним, я рвусь к тебе невольно,
           Но страсть в груди давлю...
Ты хочешь знать, как...Читать далее

Избрав свой путь, я шествую спокойно.
     Ты хочешь слез моих?
Мой стих звучит уверенно и стройно.—
     Ты не увидишь их.

Нет места снам, ни радостной надежде
     В больной душе моей.
Не верю я, не верю я, как прежде,
     В...Читать далее

Месяц серебряный смотрится в волны морские,
Отблеск сиянья ложится на них полосою,
Светлый далеко раскинулся путь перед нами, –
К счастью ведет он, к блаженному счастью земному.

Милый, наш челн на него мы направим смелее!
Что нам тревожиться...Читать далее

1.

Вы исчезните, думы тревожные, прочь!
Бронзу темную кос, белый мрамор чела
Крупным жемчугом я обвила...
Буду ждать я тебя в эту майскую ночь,
Вся, как майское утро, светла...

Звезды вечные ярко горят в вышине,
Мчись на...Читать далее

Моя душа, как лотос чистый
В томленьи водной тишины,
Вскрывает венчик серебристый
При кротком таинстве луны.

Твоя любовь, как луч туманный,
Струит немое волшебство.
И мой цветок благоуханный
Заворожен печалью странной,
Пронизан...Читать далее

Ни речи живые, ни огненный взгляд
В ней душу его не пленяли,
Но косы, но русые косы до пят -
Расстаться с русалкой мешали.

Напрасно он бился в коварных сетях,
Напрасно к сопернице рвался,
Запутался в чудных ее волосах
И с нею...Читать далее

www.romanticcollection.ru

«Царица русского стиха» Мирра Лохвицкая

К 150-летию со дня рождения поэтессы 

Серебряный век наступил после золотого Пушкинского и был необычайно богат поэтическими талантами. Первая десятка великих, в основном, состоит из мужских имен. Но значительную часть нашей богатейшей поэзии составляет творчество поэтесс-женщин, незаслуженно забытых, исключая Анну Ахматову и Марину Цветаеву.

Имя поэтессы Мирры Лохвицкой знакомо лишь узкому кругу специалистов и любителей поэзии Серебряного века. Между тем, это была одна из самых светлых поэтесс, очень нежная и трогательная, и очень жаль, что о ней написано так мало, и она почти забыта.


Мария Александровна Лохвицкая – русская поэтесса, подписывающаяся псевдонимом Мирра, родилась 1 декабря (19 ноября по ст.стилю) 1869 г. в Петербурге, в семье известного в то время адвоката, доктора права. Мать тоже была просвещенной и начитанной женщиной. Росла в многодетной семье, часто переезжающей по городам. Многие дети этой семьи оставили след в литературе, например, Надежда Лохвицкая - Тэффи - родная сестра Марии. Когда в 1874 году Лохвицкие переехали в Москву, Мария в 1882 г. поступила в Александровское училище, позднее ставшее институтом. Закончив его в 1988 году, она получила свидетельство домашней учительницы и вернулась в Петербург. Сочинять стихи она стала рано, с 15 лет, а с 1889 года регулярно публиковала их в журналах. Первым изданием был журнал «Север», потом «Живописное обозрение», «Художник», «Труд», «Русское обозрение» и др.
Она взяла себе псевдоним Мирра, что было созвучно с греческим словом «смирна», т.е. драгоценное благовоние, древний символ любви и смерти. «Мирра» как компонент входит в состав, употребляемый в богослужебной практике, и символизирует дары Святого Духа. Все эти темы были в поэзии Мирры Лохвицкой, писавшей удивительно лиричные стихи, за которые её прозвали «русской Сафо», древнегреческой основоположницы любовной лирики. Стихи Мирры были полны музыки, эмоций, блестящих метафор, а описания любви проникнуты душевной чистотой, простодушием и глубокой религиозностью. Двадцатилетняя девушка писала зрелые и страстные стихи, призывающие любить и наслаждаться жизнью. Она не блещет красотою, Чаруя прелестью своей, И воля с детской простотою В ней воплотилась с юных дней. Искусства чудо неземное Она сумеет оценить, И все прекрасное, святое Способна искренно любить. Ей чужды мелкие желанья, Воззренья узкие людей, Чужда их жизнь, их прозябанье Без чувств глубоких и страстей. Когда ж усталою душою Она захочет отдохнуть, И непонятною тоскою Сожмется молодая грудь, – Она не ищет состраданья, Ни утешенья у друзей, И молча, горе и терзанье Хранит на дне души своей. Улыбка счастья, слезы муки Ей не изменят никогда, Но в миг свиданья, в миг разлуки, Прорвется чувство иногда. Под маской холодно-спокойной Горячая бунтует кровь… Она подобна ночи знойной – Вся страсть, вся нега, вся любовь!

1892

Она общалась со многими творческими личностями: с писателями Всеволодом Соловьевым и И. Ясинским, с В.И. Немировичем-Данченко, критиком и историком искусства П.П. Гнедичем, с поэтом и философом Владимиром Соловьевым и др. Отдыхая на даче под Петергофом, она познакомилась со своим будущим мужем, студентом Петербургского университета Евгением Жибером, сыном известного профессора архитектуры. Мирра Лохвицкая и Евгений Жибер, ставший инженером-строителем, поженились  в 1891 году.
Мирра Лохвицкая с мужем Е. Э. Жибером
Детей у поэтессы родилось пятеро, все – мальчики. Трое: Михаил, Евгений и Владимир появились в первые годы её замужества, один за другим. 
Мирра Лохвицкая с сыном Евгением
С сыном Владимиром
       В 1900 году – четвертый сын Измаил, в 1904 году – сын Валерий. 
С сыном Измаилом

Своим четырем детям в начале 1900-х годов Мирра Лохвицкая посвятила шутливое стихотворение.

Михаил мой — бравый воин, Крепок в жизненном бою, Говорлив и беспокоен. Отравляет жизнь мою. Мой Женюшка — мальчик ясный, Мой исправленный портрет. С волей маминой согласный, Неизбежный как поэт. Мой Володя суеверный Любит спорить без конца, Но учтивостью примерной Покоряет все сердца. Измаил мой — сын Востока, Шелест пальмовых вершин, Целый день он спит глубоко, Ночью бодрствует один. Но и почести и славу Пусть отвергну я скорей, Чем отдам свою ораву: Четырех богатырей! В её ранних стихах любовь описывается как светлое чувство женщины, счастье которой состоит в семейной жизни, в материнстве, в подчинении любимому мужчине. В Петербурге она входит в литературный кружок поэта К. Случевского, где она всегда была желанной, но нечастой гостьей и успешно выступала на литературных вечерах. Её окружала своеобразная аура, полная слухов и домыслов, основанных на её некоторой экзотической красивой внешности, а славе сопутствовал некий оттенок скандальности, несмотря на то, что ни в творчестве, ни в поведении она не допускала эпатажности, а, наоборот, была очень застенчивой и скромной. Я не знаю, зачем упрекают меня, Что в созданьях моих слишком много огня, Что стремлюсь я навстречу живому лучу И наветам унынья внимать не хочу. Что блещу я царицей в нарядных стихах, С диадемой на пышных моих волосах, Что из рифм я себе ожерелье плету, Что пою я любовь, что пою красоту. Но бессмертья я смертью своей не куплю, И для песен я звонкие песни люблю. И безумью ничтожных мечтаний моих Не изменит мой жгучий, мой женственный стих. И. Бунин, вспоминая поэтессу с большой теплотой, писал: «Одно из самых приятных литературных воспоминаний – о Мирре Александровне Лохвицкой… Воспевала она любовь, страсть, и все поэтому воображали себе чуть не вакханкой, совсем не подозревая, что она при всей своей молодости, уже давно замужем…, что она мать нескольких детей, большая домоседка, по-восточному ленива, часто даже гостей принимает лежа на софе в капоте и никогда не говорит с ними с поэтической томностью, а напротив, болтает очень здраво, просто, с большим остроумием, наблюдательностью и чудесной насмешливостью. И все в ней было прелестно: звук голоса, живость речи, блеск глаз, эта милая, легкая шутливость» (См.: Бунин И.А. Собр. соч. в 9-ти тт. М. 1967. т.9 с. 289-290).
На фоне печальной поэзии 80-90-х годов стихотворения Лохвицкой подкупали своим мажорным тоном, ощущением радости. Они представляли собой лирический дневник, в котором автор делится самыми сокровенными своими переживаниями, а каждое событие, каждая интересная встреча в жизни воплощается в новое стихотворение, в творческое произведение. Первый сборник стихотворений Мирры Лохвицкой вышел в 1896 году и был удостоен Пушкинской премии. Далее сборники выходили в 1898, 1900, 1903 и 1904 гг. Последние были отмечены почетными отзывами Академии наук. Он мне шептал: Приляг на грудь мою, Склонись ко мне головкою своею, Я расскажу, как я тебя люблю, Как долго ждать и верить я умею… Как я давно томился и страдал, – И наконец, желанный день настал, – Я встретился с подобной мне душою И я любим!.. Я понят был тобою… Я не искал божественной любви, Возвышенно-святого идеала. О, нет: все мысли тайные мои Одна мечта заветная пленяла. Хотел я сердце чуткое найти, – И ты одна мне в жизненном пути, Как звездочка небесная блистая, Светиться будешь вечно, дорогая.

Несмотря на «смелость» своей любовной лирики, в жизни Мирра Лохвицкая была добродетельной и целомудренной женщиной, прекрасной матерью и женой. Но её брак, счастливый очевидно в первое время, сменился длительными расставаниями с мужем и последовавшей семейной и душевной драмой. На жизненном пути её ожидало то роковое событие, которое она сама назвала искушением «полуденного часа».


В 1895 году в Крыму она познакомилась с поэтом Константином Бальмонтом, который с тех пор стал основным героем её любовной лирики. Бальмонт – один из самых знаменитых поэтов своего времени в России, самый читаемый и почитаемый из гонимых декадентов. Об отношениях поэта и поэтессы можно судить только по отрывочным упоминаниям в их переписке с другими поэтами и их «перекличке» в стихах, которая в начале знакомства была полна восторгов. Между ними развился своеобразный «роман в стихах», который состоял из множества стихотворений-«половинок», смысл которых прояснялся лишь при сопоставлении стихов Бальмонта и Лохвицкой. Сам Бальмонт говорил, что с Лохвицкой его связывала лишь «поэтическая дружба».
А в её стихах он – «Лионель», юноша с кудрями «цвета спелой ржи» и глазами «зеленовато синими, как море». В поэзии Лохвицкой Бальмонт узнается легко, но по причине своего семейного положения и религиозных убеждений поэтесса пыталась подавить свое чувство в жизни, давая ему волю только в стихах. О нет, мой стих, не говори О том, кем жизнь моя полна, Кто для меня милей зари, Отрадней утреннего сна. Кто ветер, веющий весной, Туман, скользящий без следа, Чья мысль со мной и мне одной Не изменяет никогда. О песнь моя, молчи, молчи О том, чьи ласки жгут меня — Медлительны и горячи, Как пламя тонкое огня, Как струны лучшие звучат, Кто жизни свет, и смысл, и цель, Кто мой возлюбленный, мой брат, Мой бледный эльф, мой Лионель. Да и встречались они редко: Бальмонт часто был за границей. Мирра Лохвицкая свято чтила свой долг жены и матери, но была не в состоянии побороть мучительное чувство. Порывы страсти и покаяния составили содержание её поздней зрелой лирики. В своих мемуарах И. Ясинский писал: «Мирра Лохвицкая писала смелые эротические стихи, среди которых славился «Кольчатый змей», и была самой целомудренной замужней дамой в Петербурге». Когда в тебе клеймят и женщину, и мать – За миг, один лишь миг, украденный у счастья, Безмолвствуя, храни покой бесстрастья, И если радостей короткой будет нить И твой кумир тебя осудит скоро На гнет тоски, и горя, и позора, – И если на тебе избрания печать, Но суждено тебе влачить ярмо рабыни, Неси свой крест с величием богини, – Умей страдать! Бальмонт же, увлеченный в те годы идеями Ницше о «сверхчеловеке», придерживался совершенно иных взглядов на семью и брак, не считал это препятствием к свободным связям, которых у него было множество. Между ними растет взаимное непонимание, наметились резкие расхождения во взглядах. Ты будешь женщин обнимать, И проклянешь их без изъятья. Есть на тебе моя печать, Есть на тебе мое заклятье. И в царстве мрака и огня Ты вспомнишь всех, но скажешь: «Мимо!» И призовешь одну меня, Затем, что я непобедима…

Бывшие друзья и единомышленники, они превратили стихотворную перекличку в поединок, где критические отзывы Бальмонта и его демонстративное пренебрежение к чувствам и репутации Лохвицкой расшатывали её душевное состояние. Последствия оказались трагичны для обоих поэтов. У Лохвицкой результатом драматического конфликта стало душевное расстройство, в конечном итоге приведшее к преждевременной смерти, а Бальмонт в неумеренном разгуле разрушал свою личность и его в конце жизни тоже настигла душевная болезнь. В архиве Бальмонта нет ни одного письма Лохвицкой, в её архиве сохранилось лишь одно его письмо. Отношения двух поэтов окружены молчанием. Литераторы, писавшие о Бальмонте, Лохвицкую почти не упоминают, отношение к ней было неоднозначно.

А её здоровье ухудшалось. Боли в сердце, ночные кошмары, хроническая депрессия и душевные переживания после пятых родов обострились, и в 1905 году поэтесса была уже практически прикована к постели. В августе Мирру Лохвицкую поместили в клинику, чтобы дать ей полный покой, которого не было дома из-за детского шума. Последние дни для неё были настолько мучительными, что от страданий ей применили морфий, под влиянием которого она заснула, не зная, что умирает. 27 августа 1905 г. поэтесса скончалась в возрасте 35 лет в Бехтеревской клинике от, якобы, сердечной болезни.


Но для современников Мирры Лохвицкой было очевидно, что её смерть связана с её душевным состоянием и постоянным нервным напряжением. После отпевания её похоронили на Никольском кладбище, где на похоронах было немного тех, кто почтил её память, что говорило о её глубоком одиночестве и непонимании. К. Бальмонт, как и многие литераторы, не подозревал, что Лохвицкая серьезно болела, и на похоронах не был, хотя не знать о её смерти не мог. В письме к В. Брюсову от 5 сентября 1905 он писал: «Лохвицкая – красивый романс». Однако смерть возлюбленной все-таки была для него ударом и через восемь лет Бальмонт признавался Федору Фидлеру, хроникеру литературной жизни, что любил её и «любит до сих пор». К. Бальмонт посвятил ей свою книгу.
Можно всё заветное покинуть, Можно всё навеки разлюбить. Но нельзя к минувшему остынуть, Но нельзя о прошлом позабыть! История любви двух поэтов имела странное и трагическое продолжение в судьбах их детей. В честь Лохвицкой Бальмонт назвал свою дочь Миррой, воспринимая её как реинкарнацию возлюбленной. А сын Мирры Лохвицкой был назван Измаилом, так же, как и главный герой одного из её произведений, в котором она отражала свои отношения с Бальмонтом. В 1922 году к нему, жившему в Париже в эмиграции, явился молодой юноша – поэт Измаил Лохвицкий-Жибер, очень похожий на свою мать. Вскоре он стал поклонником 15-летней Мирры Бальмонт, тоже писавшей стихи. Непонятна причина, но через полтора года Измаил застрелился, а Мирре Бальмонт передали пакет с его стихами и портретом его матери. Судьба этой дочери Бальмонта была тоже трагична. Рождение более чем десяти детей, нищета, автомобильная авария, смерть в 1970 году. Сыновья Лохвицкой Евгений и Владимир умерли во время блокады Ленинграда. Сын Михаил, долго живший в эмиграции, покончил собой в 1967 году. Младший Валерий в 70-е годы жил в Париже. Могила Мирры Лохвицкой сохранилась, и на надгробном памятнике строки её стихотворения: Люблю я солнца красоту И музы эллинской создания, Но поклоняюсь я Кресту, Кресту – как символу страдания. Современники и критики положительно оценили её творчество. Из символистов наиболее дружественно к ней относился Ф. Сологуб. Последователем поэтессы был Игорь Северянин, создавший своеобразный её культ: «Я ЛОхвицкую ставлю выше всех:

И Байрона, и Пушкина, и Данта.

Я сам блещу в лучах ее таланта».

Но в советскую эпоху слава Мирры Лохвицкой угасла и её произведения отдельно не издавались больше 90 лет, так как её любовная, философская и религиозная лирика не могла вписаться в советскую идеологию. Стихи её до сих пор не оценены по достоинству, а биография полна неясностей, да и, к сожалению, сведений о ней немного. Наиболее полным и правдивым источником о ней самой является её поэзия, в которой отразилась её личность. Сама о себе она говорила: «Я – женщина и только». Стиль ей стихов невозможно спутать с чьим-либо другим. «На нашем тусклом небосклоне она мелькнула яркой голубой звездочкой. Сколько надежд связывалось с ней! Как восторженно её встретили все, кому была дорога истинная поэзия. Эта маленькая фея завоевала всех ароматом своих песен. Всё обещало ей чудный расцвет!» Из очерка В.И. Немировича-Данченко «Погасшая звезда» ИСКАНИЕ ХРИСТА Когда душа была чиста, Когда в возвышенных стремленьях Искала пламенно Христа, – Он мне являлся в сновиденьях. И вера детская росла,  Горела в глубине сердечной,  Как тихий свет Его чела – Не ослепляющий, но вечный. Потом, казалося, во мне Иссякли добрые начала. Ни наяву, ни в мирном сне О небесах я не мечтала. Хоть ни на миг в душе моей Не зарождалося сомненье, Но стали чужды прежних дней Живой восторг и умиленье. То был ли бред?.. То был ли сон?.. Иль образ призрачно-туманный? Но мне опять явился Он, Небесной славой осиянный! Лучи нетленного венца Лик дивный кротко озаряли, И очи благость без конца И милосердие являли. С тех пор тоски и страха нет. Что жизни гнет и мрак могилы? Когда надежды блещет свет, Любить и верить хватит силы! Анна Ахматова, когда оценивала чьи-то стихи, высшей похвалой называла те стихи, в которых есть тайна. И песня. Если нет тайны и нет песни, то искусства нет, жизни нет. Мирра Лохвицкая была основоположницей женской русской поэзии, полной и тайны, и песни. В то нелегкое время, на рубеже веков, многие поэты, люди не от мира сего, жили на пределе, но владевшие каким-то тайноведением, писали и говорили на особом мистическом языке. Есть что-то мистическое как в поэзии Мирры Лохвицкой, так и в её судьбе, и в её имени. Изучая жизнь, творчество и судьбу русских поэтесс, понимаешь, какой дорогой ценой оно оплачено. Мало найдется поэтов, чья литературная судьба начиналась бы столь успешно и завершилась бы столь печально. В начале пути быстрое признание, восторги читателей, похвалы критиков, престижная Пушкинская премия, присужденная молодой поэтессе уже за первый сборник её стихов. А через каких-то 15 лет циничные насмешки, мелкие придирки и равнодушие публики, не удостоившей прежнюю любимицу даже букетом цветов на похоронах. «Молодою ждала умереть, И она умерла молодой» Перефразировал её известные строки Игорь Северянин, чтивший её память с благоговейным восторгом. 

В Санкт-Петербурге Всемирный клуб Петербуржцев в рамках проекта «Возвращение. Серебряный век» проводит музыкально-поэтические вечера, посвященные Мирре Лохвицкой, где звучат песни и романсы на её стихи. 




Нужно и нам почтить память этой талантливой поэтессы Серебряного века Мирры Лохвицкой, женщины, которая умерла молодой, но оставила нам свои нежные лирические стихотворения, потому что такой была, потому что хотела и умела не только любить, но и страдать. Почитаем ее книги, книги о ней.


Насладимся мелодией её стихов, мелодией её души.

Есть радости — они как лавр цветут, Есть радости — бессмертных снов приют, В них отблески небесной красоты, В них вечный свет и вечные мечты. Кто не страдал страданием чужим, Чужим восторгом не был одержим, Тот не достиг вершины голубой, Не понял счастья жертвовать собой. Под мерный ритм стихов Люблю я усыпленье. Не надо нежных слов, Нежней созвучий пенье. Душа моя тиха, В певучей неге дремлет И музыку стиха Как ласку ласк, приемлет. Чуть слышно в полусне Две рифмы бьются в споре, Как солнце жгут оне И плещутся, как море… Скорее смерть, но не измену В немой дали провижу я. Скорее смерть. Я знаю цену Твоей любви, любовь моя. Твоя любовь — то ветер вешний С полей неведомой страны, Несущий аромат нездешний И очарованные сны. Твоя любовь — то гимн свирели, Ночной росы алмазный след, То золотистой иммортели Неувядающий расцвет. Твоя любовь — то преступленье, То дерзостный и сладкий грех, И неоглядное забвенье Неожидаемых утех… Целовать, целовать, целовать Эти губы хочу исступленно я! Пусть влюбленные, неутоленные, В наслажденье сольются сердца! Целовать, целовать без конца... Мы потушим огни. Мы одни. Минет ночь. И рассудку подвластная, Вновь бесстрастная, вновь безучастная Я застыну, как в прежние дни. Друг мой, тайну мою сохрани. Отдохни на груди у меня. А наутро, от ласк утомленная, Но влюбленная, неутоленная, Я растаю, как пламя огня, Я угасну с дыханием дня. Ты замечал, как гаснет пламя Свечи, сгоревшей до конца, Как бьется огненное знамя, И синий блеск его венца? В упорном, слабом содроганье Его последней красоты Узнал ли ты свои страданья, Свои былые упованья, Свои сожженные мечты? Где прежде свет сиял отрадный, Жезлом вздымаясь золотым, Теперь волной клубится смрадной И воздух наполняет дым. Где дух парил – там плоть владеет, Кто слыл царем, тот стал рабом, И пламя сердца холодеет, И побежденное, бледнеет, Клубясь в тумане голубом. Так гибнет дар в исканье ложном, Не дав бессмертного луча И бьется трепетом тревожным, Как догоревшая свеча. Веют сны по маковым полям. Вот они в венках слетают к нам. Если счастие дарят нам сны, Их венки, как пламя зорь, красны. Если в снах прошедшего нам жаль, Их венки лиловы, как печаль. Если в них забвенье слез и ран, Их венки белеют, как туман. Милый сон, будь крепок и глубок, Белый-белый мне сплети венок… Колышутся водные дали, Тоскующий слышен напев. Уснула принцесса Джемали В тени апельсинных дерев. Ей снится певец синеокий, Влюбленный в простор и туман, Уплывший на север далекий От зноя полуденных стран. Забывший для смутной печали Весну очарованных дней. И плачет принцесса Джемали В цвету апельсинных ветвей. И медленно шагом усталым К ней идет нарядный гонец, Смиренно на бархате алом Он держит жемчужный венец: «Проснитесь, принцесса, для трона, Забудьте весенние сны, Вас ждет и любовь, и корона Владыки восточной страны. Пред гордой султаншей Джемали Во прахе склонятся рабы. Пред вами широкие дали, Над вами веленья судьбы…» Я хочу умереть молодой, Не любя, не грустя ни о ком; Золотой закатиться звездой, Облететь неувядшим цветком. Я хочу, чтоб на камне моем Истомленные долгой враждой Находили блаженство вдвоем... Я хочу умереть молодой! Схороните меня в стороне От докучных и шумных дорог, Там, где верба склонилась к волне, Где желтеет некошеный дрок. Чтобы сонные маки цвели, Чтобы ветер дышал надо мной Ароматами дальней земли... Я хочу умереть молодой! Не смотрю я на пройденный путь, На безумье растраченных лет; Я могу беззаботно уснуть, Если гимн мой последний допет. Пусть не меркнет огонь до конца И останется память о той, Что для жизни будила сердца.. Я хочу умереть молодой! Я хочу быть любимой тобой Не для знойного сладкого сна, Но - чтоб связаны с вечной судьбой Были наши навек имена. Этот мир так отравлен людьми, Эта жизнь так скучна и темна... О, пойми,- о, пойми,- о, пойми, В целом свете всегда я одна. Я не знаю, где правда, где ложь, Я затеряна в мертвой глуши. Что мне жизнь, если ты оттолкнешь Этот крик наболевшей души? Пусть другие бросают цветы И мешают их с прахом земным, Но не ты,- но не ты,- но не ты, О, властитель над сердцем моим. И навеки я буду твоей, Буду кроткой, покорной рабой, Без упреков, без слез, без затей. Я хочу быть любимой тобой. Хотела б я свои мечты, Желанья тайные и грезы В живые обратить цветы, – Но… слишком ярки были б розы, Хотела б лиру я иметь В груди, чтоб чувства, вечно юны, Как песни стали б в ней звенеть, – Но… порвались бы сердца струны! Хотела б я в минутном сне Изведать сладость наслажденья, - Но… умереть пришлось бы мне, Чтоб не дождаться пробужденья! Татьяна Мишина, библиотекарь библиотеки №10

vokrugknig.blogspot.com

Мирра Лохвицкая. Лучшие стихи Мирры Лохвицкой на портале ~ Beesona.Ru

НазваниеТемаДата
Заклинание Серебряный век 20 июня 1899 г.
Если прихоти случайной Серебряный век, Стихи о любви 1896-1898
Но не тебе Серебряный век
Мой замок Серебряный век
Полуденные чары Серебряный век
Элегия Серебряный век, Стихи о любви 5 марта 1893 г.
Перед закатом Серебряный век, Стихи о любви
Спящий лебедь Серебряный век 1897 г.
Если б счастье мое было вольным орлом Серебряный век 20 января 1891 г.
Я не знаю, зачем упрекают меня Серебряный век, Стихи о любви 1898 г.
Я люблю тебя, как море любит солнечный восход Серебряный век, Стихи о любви 7 марта 1899 г.
Не убивайте голубей Серебряный век 1903 г.
Быть грозе! Я вижу это Серебряный век 1897 г.
Моя душа, как лотос чистый Серебряный век, Стихи о любви 1897 г.
Саламандры Серебряный век Между 1898 г. и 1900 г.
Я хочу умереть молодой Серебряный век 1904 г.
В скорби моей Серебряный век
Я хочу быть любимой тобой Серебряный век 1904 г.
Песнь любви Серебряный век 1889 г.
Пустой случайный разговор Серебряный век 1 июля 1894
Твои уста - два лепестка граната Серебряный век 1899 г.
Царица снов Серебряный век, Стихи о любви 1889 г.
Среди цветов Серебряный век 1890 г.
Сумерки Серебряный век 17 февраля 1894
Избрав свой путь, я шествую спокойно Серебряный век
Умей страдать Серебряный век 1895 г.
Сопернице Серебряный век 1896-1898
Предчувствие грозы Серебряный век
Вещи Серебряный век
В моем незнаньи — так много веры Серебряный век, Стихи о любви

www.beesona.ru

Мирра Лохвицкая. О любви стихи. - Стихи - Любовь - Каталог статей

Это счастье — сладострастье

Эти строки девизом прошли через всю жизнь Мирры Лохвицкой. Современники называли ее «Русской Сафо». Тема любви была основной в ее творчестве.

В своих первых стихотворениях Лохвицкая провозглашала любовь светлым романтическим чувством, которое дарует радость материнства и семейное счастье. Со временем ее отношение к любви претерпело некоторые изменения. В жизнь ее лирической героини на смену окутанному светлым ореолом чувству приходит страсть, которая поселяет в душе смятение и разлад. С этого момента любовная лирика Лохвицкой перестает быть однообразной, появляется сюжетность. Переживания раскрываются со всей полнотой.

Несмотря на всю чувственность и жизнелюбие, с которыми поэтесса раскрывала тему греховной страсти в своих произведениях, ее стихи всегда отличались чистотой, простодушием, особой религиозностью и некоторым мистицизмом. Последнее особенно остро ощущается в ее поздних стихах. В ее стихах любовь проходит путь от еле уловимого зарождения до бурных всплесков чувств. Современным читателям может показаться странным, что современники Лохвицкой находили ее стихи излишне откровенными.

И, голову с мольбой на грудь твою
склонив,
Изнемогаю я от счастия и муки...
И силы падают... и холодеют руки...
И страсти бешеной я чувствую
прилив!

Первый сборник Лохвицкой, вышедший в 1896 году, мгновенно был отмечен и удостоен Пушкинской премии. С каждым последующим годом ее популярность только увеличивалась. Благосклонней стало и отношение критики, которая усмотрела в «русской Сафо» больше искренности, нежели нескромности. На фоне господствующих тогда унылых народнических мотивов ее страстный голос звучал особенно ярко, став своеобразным поэтическим соло. Лохвицкая не придерживалась строгих канонов стихотворчества. Главными ориентирами для нее всегда служили красота и любовь. Такая особенность вызывала у окружающих критические замечания в адрес поэтессы. Однако, несмотря на все критические отзывы, Лохвицкая выпустила пять стихотворных сборников. А на все обвинения в безнравственности невозмутимо отвечала:

Я не знаю зачем упрекают меня,
Что в сознаньях моих
слишком много огня.

Ее любовные стихотворения растворены в музыкальной стихии. Поток рифм, образов, сюжетов плавно перетекает из одной темы в другую. Читая строки, будто растворяешься и подчиняешься этому течению, забывая об окружающем. Эти песни страсти, по-другому их обозначить трудно, раскрывают тайны женского сердца, проводят в самые заповедные его уголки. Мирра Лохвицкая наложила «табу» на предел женской исповедальности.

Критики считают Лохвицкую родоначальницей русской «женской поэзии» прошлого века, поскольку она протоптала путь, по которому позже прошли многие русские поэтессы, включая Ахматову и Цветаеву.

Чары любви

— Есть ли счастье на свете сильней любви?
Каждый вечер ждала я желанного,
Каждый вечер к окну подходила я…
Не проехал ли мимо возлюбленный?
Не видал ли кто?
Он в доспехи закован железные,
Он мечом опоясан сверкающим,
И горит, и играет в руках его
Золоченый щит…
Стало солнце склоняться к сырой земле,
Потянулися тени неровные;
Вижу, выехал из лесу милый мой
На коне своем…
Я оделась зарею вечернею,
Я украсилась розами вешними
И, рассыпав красу золотистых кос,
Подошла к окну.
— Есть ли счастье на свете сильней любви?
Лишь со мной поравнялся возлюбленный,
Улыбнулась ему я приветливо
И с улыбкою тихо промолвила:
«Полюби меня!
О, возьми ты меня на коня к себе,
Золоченым щитом ты прикрой меня,
Увези меня в даль недоступную,
В твой чудесный край!»
Наклонилася я из окна к нему, –
И посыпались розы из кос моих
Вороному коню его под ноги,
И измял их конь…
И ни слова мне милый не вымолвил,
Он не поднял забрала железного,
Лишь обжег меня взглядом очей своих
И исчез, как сон…
— Есть ли горе на свете сильней тоски?
Собрала я цветы запыленные,
Положила их на ночь на грудь свою,
И сгорели они, словно уголья,
От тоски моей…
Целый год ожидала я милого
И волшебными тайными чарами
Закалила красу мою гордую,
Непобедную.
Соткала я одежду из мглы ночной,
Я надела венец из небесных звезд
И, умывшись росой, опоясалась
Ясным месяцем.
И, облитая дивным сиянием,
Вышла я на крыльцо, на дубовое,
Ожидать своего ненаглядного
Из далеких стран.
— Есть ли счастье на свете сильней любви?
Я узнаю его и средь сумрака!
Сквозь забрало горит блеск очей его,
Из-под шлема по ветру волнуются
Кудри черные!…
Лишь со мной поровнялся возлюбленный,
За узду я схватила коня его –
И смеясь, и рыдая, воскликнула:
«Полюби меня!
Для тебя я оделась в ночную мглу,
Для тебя нарядилась в венец из звезд
И, умывшись росой, опоясалась
Ясным месяцем…
«О, скажи мне, теперь – я мила ль тебе?..
Увезешь ли меня ты в свой чудный край?»
Но ни слова в ответ мне не вымолвил
Мой возлюбленный…
— Есть ли горе на свете сильней тоски?
И на землю от муки я бросилась,
Чтоб меня растоптал он конем своим!..
Но взвился и прыгнул его черный конь
И пропал во тьме…
И катилися слезы из глаз моих,
Застывали они на груди моей,
А наутро, смотрю я, блестят они
Скатным жемчугом.
Я послушалась голоса тайного:
Коль бессильны все чары недобрые,
Так поможет мне сила небесная,
Сила Божия!
Целый год я молилась и плакала,
Разодрала одежды волшебные
И надела вериги тяжелые
На младую грудь.
— Слава Богу на небе и мир земле!
Вот настало и утро желанное, –
Расцвело а моем садике деревцо,
Все покрыто цветами душистыми,
Белоснежными.
На востоке заря занималася,
Ярко вспыхнуло небо лазурное…
Вижу, едет опять мой возлюбленный
На коне своем.
И смутилася я, и запряталась
За моим расцветающим деревцом,
За цветами моими душистыми,
Белоснежными.
Лишь подъехал поближе возлюбленный –
Приглянулось ему мое деревцо,
Начал рвать он цветы белоснежные…
И нашел меня…
— Есть ли счастье на свете сильней любви?
Распустила я волны волос моих
И закрылася ими от милого,
Но не скрылись вериги тяжелые
От очей его.
Наклонился ко мне мой возлюбленный,
Приподнял он забрало железное,
И увидела я лучезарный лик
Неземной красы!
Взял мой милый тогда меня за руки,
Крепко к сердцу прижал и промолвил мне:
«Ты теперь мне милей света белого,
Я люблю тебя!»
Посадил он меня на коня к себе
И щитом золоченым прикрыл меня,
И умчал меня в даль недоступную,
В свой чудесный край…
— Слава тем, чья любовь побеждает смерть!

Элегия

Я умереть хочу весной,
С возвратом радостного мая,
Когда весь мир передо мной
Воскреснет вновь, благоухая.
На всё, что в жизни я люблю,
Взглянув тогда с улыбкой ясной,
Я смерть свою благословлю -
И назову ее прекрасной.

Я люблю тебя...

Я люблю тебя, как море любит солнечный восход,
Как нарцисс, к волне склоненный,- блеск и холод сонных вод.
Я люблю тебя, как звезды любят месяц золотой,
Как поэт - свое созданье, вознесенное мечтой.
Я люблю тебя, как пламя - однодневки-мотыльки,
От любви изнемогая, изнывая от тоски.
Я люблю тебя, как любит звонкий ветер камыши,
Я люблю тебя всей волей, всеми струнами души.
Я люблю тебя, как любят неразгаданные сны:
Больше солнца, больше счастья, больше жизни и весны.

Я хочу быть любимой тобой...

Я хочу быть любимой тобой
Не для знойного сладкого сна,
Но - чтоб связаны с вечной судьбой
Были наши навек имена.
Этот мир так отравлен людьми,
Эта жизнь так скучна и темна...
О, пойми,- о, пойми,- о, пойми,
В целом свете всегда я одна.
Я не знаю, где правда, где ложь,
Я затеряна в мертвой глуши.
Что мне жизнь, если ты оттолкнешь
Этот крик наболевшей души?
Пусть другие бросают цветы
И мешают их с прахом земным,
Но не ты,- но не ты,- но не ты,
О властитель над сердцем моим.
И навеки я буду твоей,
Буду кроткой, покорной рабой,
Без упреков, без слез, без затей.
Я хочу быть любимой тобой.

Notturno

Что за ночь!.. как чудесно она хороша!
Тихо веет эфир с высоты.
Ароматом лугов и прохладой дыша,
Он целует, ласкает цветы.
Гимн победный звучит и несется в окно, -
О блаженстве поет соловей.
Но к чему, если гордое сердце одно
Не заставит он биться сильней?
И зачем так пленительно блещет луна
В ореоле прозрачных лучей?
И зовет... и манит... И, томленьем полна,
Я с нее не спускаю очей.
Ах, когда бы с тобой в эту ночь я могла,
Как и прежде, внимать соловью, -
Я бы жизнь, я бы душу свою отдала
За единю ласку твою!
Я б созналась теперь, как давно о тебе
Я тоскую при свете луны,
Как измучилось сердце в бесплодной борьбе,
Как любви обольстительны сны!
Я б шептала под трели ночного певца
Речи, полные страсти живой,
Про любовь без границ, про восторг без конца,
Про желанья души огневой!
Я б сказала... Но поздно... замолк соловей...
Лишь одна, неизменно ясна,
Из-за темной листвы задремавших ветвей
Упоительно блещет луна...

Очарование

Синевато-черные ресницы,
Бросив тень на бледные черты,
Знойных грез рождают вереницы,
И роятся страстные мечты.
И огонь несбыточной надежды
В этот миг горит в моей груди…
О, оставь опущенными вежды,
Тайну чар нарушить погоди!
Тайнам чар душа отдаться рада,
Ждать и жаждать чуда – мой удел,
И меня волнует больше взгляда
Эта тень колеблющихся стрел.

Песнь любви

Хотела б я свои мечты,
Желанья тайные и грезы
В живые обратить цветы,-
Но... слишком ярки были б розы!
Хотела б лиру я иметь
В груди, чтоб чувства, вечно юны,
Как песни, стали в ней звенеть,-
Но... порвались бы сердца струны!
Хотела б я в минутном сне
Изведать сладость наслажденья,-
Но... умереть пришлось бы мне,
Чтоб не дождаться пробужденья!

Песнь торжествующей любви

Мы вместе наконец!.. Мы счастливы, как боги!..
Нам хорошо вдвоем!
И если нас гроза настигнет по дороге, –
Меня укроешь ты под ветром и дождем
Своим плащом!
И если резвый ключ или поток мятежный,
Мы встретим на пути, –
Ты на руках своих возьмешь с любовью нежной
Чрез волны бурные меня перенести, –
Меня спасти!
И даже смерть меня не разлучит с тобою,
Поверь моим словам.
Уснешь ли вечным сном, – я жизнь мою с мольбою,
С последней ласкою прильнув к твоим устам
Тебе отдам!

Покинутая

Опять одна, одна с моей тоской
По комнатам брожу я одиноким,
И черным шлейфом бархатное платье
Метет за мной холодный мрамор плит…
О, неужели ты не возвратишься?
Мои шаги звучат средь зал пустых…
С высоких стен старинные портреты
Глядят мне вслед насмешливо и строго
И взорами преследуют меня…
О, неужели ты не возвратишься?
У ног моих, играя на ковре,
Малютка наш спросил меня сегодня:
«Где мой отец, и скоро ли вернется?»
Но что ж ему ответить я могла?
О, неужели ты не возвратишься?
Я видела, как сел ты на коня
И перед тем, чтоб в путь уехать дальний,
Со всеми ты простился, как бывало,
Лишь мне одной ты не сказал «прости!»
О, неужели ты не возвратишься?
Но, помнится, как будто по окну,
Где колыхалась тихо занавеска,
Скрывавшая меня с моим страданьем,
Скользнул на миг зажегшийся твой взгляд…
О, неужели ты не возвратишься?
Свое кольцо венчальное в тот день,
В безумии отчаянья немого
Так долго я и крепко целовала,
Что выступила кровь из губ моих!..
О, неужели ты не возвратишься.
И медальон на цепи золотой
По-прежнему ношу я неизменно…
Ты хочешь знать – чье там изображенье
И прядь волос? Так знай – они твои!
О, неужели ты не возвратишься?
Иль над моей всесилен ты душой?
Но день и ночь, во сне, в мечтах, всечасно,
Под ветра шум и легкий треск камина –
Всегда, всегда я мыслю о тебе…
О, неужели ты не возвратишься?
Давно угас румянец щек моих,
И взор померк.. Я жду!.. я умираю!…
И если я не шлю тебе проклятья, –
Как велика, пойми, моя любовь!..
О, неужели ты не возвратишься?

Полуденные чары

Пустыня... песок раскаленный и зной...
Шатер полосатый разбит надо мной...
Сижу я у входа, качая дитя,
Пою я,— и ветер мне вторит, свистя...
И вижу я,— кто-то несется ко мне
На черном, как уголь, арабском коне,
Рисуясь на склоне небес голубом,
В чалме драгоценной с алмазным пером.
«Привет тебе, путник! В шатер мой войди,
Останься, коль долог твой путь впереди;
Я фиников лучших для гостя нарву,
И миррой твою умащу я главу.
Я мех твой наполню струею вина...
Властитель уехал,— войди,— я одна...
Привет тебе, гость мой, посланный судьбой,
Да внидут и мир, и отрада с тобой!»
«Устал я,— он молвил,— и путь мой далек,
В край солнца и роз я спешу на восток...
Но некогда медлить... я еду... прощай!..
Один поцелуй лишь на счастье мне дай!»
Прозрачную ткань отвела я с чела
И с тихим смущеньем к нему подошла..
. И вот наклонился ко мне он с коня
И обнял так крепко, так жарко меня.
И кудри его благовонной волной
Закрыли мгновенно весь мир предо мной!..
Лишь очи, как звезды, сверкали во тьме
И страстные думы рождали в уме...
И слышалось, будто сквозь облако грез;
«Умчимся со мною в край солнца и роз!»
Но острым кинжалом мне в сердце проник
Ребенка нежданно раздавшийся крик.
И руки мои опустились без сил,
И с ропотом он от меня отступил...
Как чары полудня, мелькнув предо мной,
Исчезли и всадник, и конь вороной...
И замерли звуки манящих речей,
Что сладко в душе трепетали моей,—
Их ветер пустыни унес без следа
Далеко... далеко... навек... навсегда...

Пустой случайный разговор...

Пустой случайный разговор,
А в сердце смутная тревога —
Так заглянул глубоко взор,
Так было высказано много...
Пустой обмен ничтожных слов,
Руки небрежное пожатье,—
А ум безумствовать готов,
И грудь, волнуясь, ждет объятья.
Ни увлеченья, ни любви
Порой не надо для забвенья,—
Настанет миг,— его лови,—
И будешь богом на мгновенье!
Ни увлеченья, ни любви
Порой не надо для забвенья,—
Настанет миг,— его лови,—
И будешь богом на мгновенье!

Среди цветов

Вчера, гуляя у ручья,
Я думала: вся жизнь моя —
Лишь шалости да шутки.
И под журчание струи
Я в косы длинные свои
Вплетала незабудки.
Был тихий вечер, и кругом,
Как бы в дремоте перед сном,
Чуть трепетали ивы,—
И реяли среди цветов
Стада стрекоз и мотыльков,
Беспечно-шаловливы.
Вдруг слышу шорох за спиной.
Я оглянулась... Предо мной,
И стройный, и высокий,
Стоит и смотрит на меня
Очами, полными огня,
Красавец черноокий.
«Дитя, зачем ты здесь одна?
Смотри, взошла уже луна,
Огни погасли в селах...»
А я в ответ: «Среди цветов
Пасу я пестрых мотыльков,
Пасу стрекоз веселых».
И рассмеялся он тогда:
«Дитя, оставь свои стада
Пасти самой природе;
Пойдем со мной в прохладный грот.
Ты слышишь? — Соловей поет
О счастье и свободе...
Под вечный лепет звонких струй
Там слаще будет поцелуй,
Отраднее молчанье;
И не сомнется твой венок,
И не сотрется бархат щек
От нежного лобзанья!»
Мне странен был язык страстей,—
Не тронули души моей
Мольбы и заклинанья;
Как лань пустилась я домой,
Стараясь страх умерить мой
И груди трепетанье...
С тех пор потерян мой покой!—
Уж не брожу я над рекой
В венке из незабудок,
Борюсь с желанием своим,—
И спорит с сердцем молодым
Неопытный рассудок...

Твои уста...

Твои уста - два лепестка граната,
Но в них пчела услады не найдет.
Я жадно выпила когда-то
Их пряный хмель, их крепкий мед.
Твои ресницы - крылья черной ночи,
Но до утра их не смыкает сон.
Я заглянула в эти очи -
И в них мой образ отражен.
Твоя душа - восточная загадка.
В ней мир чудес, в ней сказка, но не ложь.
И весь ты - мой, весь без остатка,
Доколе дышишь и живешь.

Ты не думай уйти от меня никуда!..

Ты не думай уйти от меня никуда!..
Нас связали страданья и счастья года;
Иль напрасно любовью горели сердца,
И лобзанья, и клятвы лились без конца?
Если жить тяжело, можно страх превозмочь,
Только выберем темную, темную ночь,
И когда закатится за тучу луна, -
Нас с высокого берега примет волна...
Разметаю я русую косу мою
И, как шелковой сетью, тебя обовью,
Чтоб заснул ты навек под морскою волной
На груди у меня, неразлучный со мной!

Фея счастья

На пестром ковре ароматных цветов,
При трепетном свете луны,
Уснул он под лепет немолчный листов,
Под говор хрустальной волны.
Но вдруг притаился шумливый ручей,
Замолк очарованный лес.
Он видит... качели из лунных лучей
Спускаются тихо с небес.
Он видит... с улыбкой на ясном лице,
В одежде воздушной, как дым,
Вся светлая, в дивно-блестящем венце,
Склонилася фея над ним.
Мой мальчик! садись на качели ко мне,
Нам весело будет вдвоем...
Вздымаясь все выше к сребристой луне -
Мы в лунное царство порхнем!
Земную печаль и невзгоды забудь, -
Страданье неведомо мне.
Головкой кудрявой склонись мне на грудь
И счастью отдайся вполне...
Ты слышишь ли шепот, лобзанья и смех,
Аккорды невидимых лир?
То к нам приближается царство утех,
Мой лунный, серебряный мир!
Хотел он проснуться, но чудного сна
Он чары рассеять не мог.
А фея звала его, страсти полна,
В свой тайный волшебный чертог.
И долго качалась и пела над ним,
Когда ж заалелся восток,
Она унеслась к небесам голубым,
На грудь его бросив цветок.

Хотела б я свои мечты...

Хотела б я свои мечты,
Желанья тайные и грезы
В живые обратить цветы, —
Но: слишком ярки были б розы!
Хотела лиру я б иметь
В груди, чтоб чувства, вечно юны,
Как песни, стали в ней звенеть, —
Но: порвались бы сердца струны!
Хотела б я в минутном сне
Изведать сладость наслажденья, —
Но: умереть пришлось бы мне,
Чтоб не дождаться пробужденья!

Гимн возлюбленному

Пальмы листьями перистыми
Чуть колеблют в вышине;
Этот вечер снами чистыми
Опьяняет душу мне.
За горами темно-синими
Гаснет радужный закат;
Ветер, веющий пустынями,
Льет миндальный аромат.
Грозный там, в стране загубленной,
Он притих на склоне дня…
Мой желанный, мой возлюбленный,
Где ты? Слышишь ли меня?
Помня клятвы незабытые –
Быть твоею иль ничьей,
Я спешу к тебе, залитая
Блеском розовых лучей.
Тороплюсь сорвать запястия,
Ожерелья отстегнуть…
Неизведанного счастия
Жаждет трепетная грудь, –
Сбросить бремя жизни тягостной,
Прах тернистого пути.
О, мой светлый, о мой радостный,
Утомленную впусти!
Я войду в чертог сияющий,
Где, на ложе мирт и роз,
Ты покоишься, внимающий
Лепетанью райских грез.
Выну масти благовонные,
Умащу твою главу,
Поцелую очи сонные,
Грезы райские прерву.
Я войду в твой храм таинственный,
Ласки брачные готовь.
Мой прекрасный, мой единственный,
Утоли мою любовь!

Зачем твой взгляд...

Зачем твой взгляд, и бархатный, и жгучий,
Мою волнует кровь -
И будит в сердце силою могучей
Уснувшую любовь?
Встречаясь с ним, я рвусь к тебе невольно,
Но страсть в груди давлю...
Ты хочешь знать, как сладко мне и больно,
Как я тебя люблю?
Закрой глаза завесою двойною
Твоих ресниц густых -
Ты не прочтешь под маской ледяною
Ни дум, ни чувств моих!

Месяц серебряный...

Месяц серебряный смотрится в волны морские,
Отблеск сиянья ложится на них полосою,
Светлый далеко раскинулся путь перед нами, –
К счастью ведет он, к блаженному счастью земному.
Милый, наш челн на него мы направим смелее!
Что нам тревожиться страхом напрасным заране?
Видишь как я и тверда, и спокойна душою,
Веря, что скоро достигнем мы берег желанный.
Тьма ли наступит в безлунные летние ночи, –
Что мне грустить, – если будут гореть мне во мраке
Чудных очей твоих огненно-черные звезды,
Если любовью, как солнцем, наш путь озарится?
Станет ли ветер вздымать непокорные волны, –
Что мне до бури, до рифов да камней подводных, –
Если с тобою всегда умереть я готова,
Если с тобою и гибель была бы блаженством!

Мой возлюбленный

1.

Вы исчезните, думы тревожные, прочь!
Бронзу темную кос, белый мрамор чела
Крупным жемчугом я обвила...
Буду ждать я тебя в эту майскую ночь,
Вся, как майское утро, светла...
Звезды вечные ярко горят в вышине,
Мчись на крыльях своих, прилетай же скорей,
Дай упиться любовью твоей.
И, услыша мой зов, он примчался ко мне,
В красоте благовонных кудрей...
О мой друг! – Ты принес мне дыхание трав,
Ароматы полей и цветов фимиам,
И прекрасен, и чуден ты сам!
И в бесплотных, но страстных объятиях сжав,
Ты меня унесешь к небесам!

2.

В час, когда слетают сны,
В ночи ясные весны,
Слышен вздох мой в тишине:
Друг мой! вспомни обо мне!
Колыхнется ли волна,
Занавеска ль у окна,
Иль чудесный и родной
Донесется звук иной.
Всюду чудится мне он,
Кто бесплотный, будто сон,
Все качает ветки роз,
Все шуршит в листве берез.

***

Только выйду, – вслед за мной,
Вея страстью неземной,
По цветам он полетит,
По кустам зашелестит,
Зашумит среди дерев
И, на яблони слетев,
Нежный цвет спешит стряхнуть,
Чтобы мой усеять путь.
Иль нежданно налетит
И на бархате ланит
Бестелесный, но живой
Поцелуй оставит свой
И когда слетают сны,
В ночи ясные весны -
Я не сплю... Я жду... И вот, -
Мерный слышится полет.
И, таинственный, как сон,
Ароматом напоен,
Он мой полог распахнул,
И к груди моей прильнул...
Образ, видимый едва...
Полу-внятные слова...
Тихий шорох легких крыл...
Все полночный мрак покрыл...

Моя душа, как лотос чистый...

Моя душа, как лотос чистый
В томленьи водной тишины,
Вскрывает венчик серебристый
При кротком таинстве луны.
Твоя любовь, как луч туманный,
Струит немое волшебство.
И мой цветок благоуханный
Заворожен печалью странной,
Пронизан холодом его.

Ни речи живые, ни огненный взгляд...

Ни речи живые, ни огненный взгляд
В ней душу его не пленяли,
Но косы, но русые косы до пят -
Расстаться с русалкой мешали.
Напрасно он бился в коварных сетях,
Напрасно к сопернице рвался,
Запутался в чудных ее волосах
И с нею навеки остался.

Но не тебе

В любви, как в ревности, не ведая предела,—
Ты прав,— безжалостной бываю я порой,
Но не с тобой, мой друг! С тобою я б хотела
Быть ласковой и нежною сестрой.
Сестрою ли?.. О, яд несбыточных мечтаний,
Ты в кровь мою вошел и отравил ее!
Из мрака и лучей, из странных сочетаний —
Сплелося чувство странное мое.
Не упрекай меня, за счастие мгновенья
Другим, быть может, я страданья принесу,
Но не тебе, мой друг!— тебе восторг забвенья
И сладких слез небесную росу.

ПОЭЗИЯ.


««« Купить книгу »»»


««« Купить книгу »»»


««« Купить книгу »»»


««« Купить книгу »»»

Copyright © 2015 Любовь безусловная


lubovbezusl.ru

Лохвицкая, Мирра Александровна — Википедия

Мари́я Алекса́ндровна Ло́хвицкая[2][~ 1] (по мужу Жибе́р — фр. Gibert; 19 ноября [1 декабря] 1869, Санкт-Петербург, Российская империя — 27 августа [9 сентября] 1905, там же) — русская поэтесса, подписывавшаяся псевдонимом Ми́рра Ло́хвицкая; сестра Тэффи и Н. А. Лохвицкого. К концу 1890-х годов достигшая творческого пика и массового признания, вскоре после смерти Лохвицкая была практически забыта. В 1980—1990-е годы интерес к творчеству поэтессы возродился; некоторые исследователи считают её основоположницей русской «женской поэзии» XX века, открывшей путь А. А. Ахматовой и М. И. Цветаевой.

Мария Александровна Лохвицкая родилась 19 ноября (1 декабря) 1869 года в Санкт-Петербурге в семье адвоката Александра Владимировича Лохвицкого (c 13 августа 1874 года — присяжного поверенного в Москве[3]) и Варвары Александровны (урождённой Гойер, фр. Hoer), обрусевшей француженки, женщины начитанной и увлекавшейся литературой[2]. Через три года после рождения Марии на свет появилась Надежда (1872—1952), впоследствии вошедшая в литературу под псевдонимом Тэффи[2].

В 1874 году Лохвицкие переехали в Москву. В 1882 году Мария поступила в Московское Александровское мещанское училище (позже переименованное в Александровский институт), где обучалась, живя пансионеркой за счёт родителей. Сведения о том, что её преподавателем русской словесности был А. Н. Майков, ошибочны (в эти годы он жил в Петербурге)[2]. В пятнадцатилетнем возрасте Лохвицкая начала писать стихи, и на её поэтическое дарование тут же обратили внимание. Незадолго до окончания института два своих стихотворения с разрешения начальства она издала отдельной брошюрой. После смерти мужа Варвара Александровна с младшими дочерьми вернулась в Петербург; сюда же в 1888 году, получив свидетельство домашней учительницы, переехала Мария[2].

Известно, что сёстры, каждая из которых рано проявила творческие способности, договорились о том, чтобы вступить в литературу по старшинству, дабы избежать зависти и соперничества. Первой, таким образом, должна была это сделать Мария; предполагалось, что Надежда последует примеру старшей сестры уже после того, как та завершит литературную карьеру[4][~ 2]. Лохвицкая дебютировала в 1888 году, опубликовав несколько стихотворений в петербургском журнале «Север»[4]; тогда же вышли отдельной брошюрой стихотворения «Сила веры» и «День и ночь»[5]. Последовали публикации в «Художнике», «Всемирной иллюстрации», «Русском обозрении», «Северном вестнике», «Неделе», «Ниве». Поэтесса подписывалась сначала как «М. Лохвицкая», затем как «Мирра Лохвицкая»; друзья и знакомые также стали звать её именно так. К этому времени относятся знакомства поэтессы с Вс. Соловьёвым, И. Ясинским, В. И. Немировичем-Данченко, А. Коринфским, П. Гнедичем, В. С. Соловьёвым[2]. Всеволод Соловьёв считался «крёстным отцом» поэтессы в литературе; последняя, как сам он не раз отмечал впоследствии, всегда доставляла ему, как учителю, «гордую радость удовлетворённого чувства»[6]. Первую известность принесла Лохвицкой публикация поэмы «У моря» в журнале «Русское обозрение» (1891, № 8)[5]. В 1891 году Мирра Лохвицкая вышла замуж за Евгения Эрнестовича Жибера, инженера-строителя, сына профессора архитектуры, с которым Лохвицкие соседствовали в Ораниенбауме, где у них была дача. Год спустя супруги покинули столицу и переехали сначала в Ярославль, затем — в Москву[2].

В 1896 году Лохвицкая выпустила первый сборник «Стихотворения (1889—1895)»: он имел мгновенный успех и год спустя был удостоен престижной Пушкинской премии. «После Фета я не помню ни одного настоящего поэта, который так бы завоёвывал, как она, „свою“ публику», — писал В. И. Немирович-Данченко[7]. Известный в те годы литератор (и брат знаменитого театрального деятеля) о своём первом впечатлении от её стихов: «словно на меня солнцем брызнуло»[8]. Первый сборник, в основном воспевавший любовь как «светлое романтическое чувство, приносящее семейное счастье и радость материнства»[5], был посвящён мужу; включены в него были и стихотворения, обращённые к сыну. В 1898 году вышел второй сборник, «Стихотворения (1896—1898)»; в 1900 году обе книги были опубликованы отдельным изданием[9].

Переехав в Петербург, поэтесса, привязанная к дому и детям, нечасто появлялась на публике. Она вошла в литературный кружок К. К. Случевского (который считался «поэтической академией» рубежа XIX—XX веков), где бывала нечасто, оправдывая своё отсутствие болезнью кого-либо из детей или собственным недомоганием. О том, что ожидалась она здесь всегда с нетерпением, можно судить по анонимной записи в одном из журналов: «И досадно, и обидно, / Что-то Лохвицкой не видно», — от 4 февраля 1900 года. Хозяин «пятниц» Случевский, неизменно называвший Лохвицкую «сердечно чтимая поэтесса», не уставал приглашать её, «подтверждая всякий раз, что её место — почётное, рядом с ним»[10]. Известно, однако, что круг литературных связей Лохвицкой был узок: из символистов наиболее дружественно относился к ней Ф. К. Сологуб[2].

Пик популярности[править | править код]

К концу 1890-х годов Лохвицкая приобрела статус едва ли не самой заметной фигуры среди поэтов своего поколения, оказавшись практически единственной представительницей поэтического сообщества своего времени, обладавшей тем, что позже назвали бы «коммерческим потенциалом». Е. Поселянин вспоминал, что спросил однажды у К. Случевского, как идут его книги. «Стихи идут у всех плохо, — откровенно отвечал тот. — Только Лохвицкая идёт бойко»[11].

При этом «её успеху не завидовали — эта маленькая фея завоевала всех ароматом своих песен…», — писал В. И. Немирович-Данченко. Он же замечал: Лохвицкой не пришлось проходить «сквозь строй критического непонимания»[12]. В равной степени принятая литературным кругом и широкой публикой, она с каждым новым произведением «всё дальше и дальше оставляла за собою позади молодых поэтов своего времени, хотя целомудренные каплуны от литературы и вопияли ко всем святителям скопческого корабля печати и к белым голубям цензуры о безнравственности юного таланта»[12]. Л. Н. Толстой снисходительно оправдывал ранние устремления поэтессы: «Это пока её зарядило… Молодым пьяным вином бьёт. Уходится, остынет и потекут чистые воды!»[12]. Была лишь одна претензия, которую Лохвицкой приходилось выслушивать повсеместно: она касалась отсутствия в её поэзии «гражданственности». В. И. Немировичу-Данченко московский литератор Лиодор Пальмин писал об этом так:

На нашем горизонте новая звезда. Ваша питерская Мирра Лохвицкая — птичка-невеличка, от земли не видать, а тот же Вукол Лавров читает её и пузыри на губы пускает. Начал бы её в «Русской мысли» печатать, да боится наших Мидасов-Ослиные уши, чтобы те его за отсутствие гражданского протеста не пробрали. Вы ведь знаете, Москва затылком крепка…[12]

Третий сборник произведений Лохвицкой, «Стихотворения (1898—1900)», был опубликован в 1900 году. Сюда, помимо новых стихотворений, вошли три драматических произведения: «Он и она. Два слова», «На пути к Востоку» и «Вандэлин»[13]. Во втором из них исследователи отмечали автобиографические мотивы: история знакомства поэтессы с К. Бальмонтом (он угадывается в образе греческого юноши Гиацинта), женитьба героя на дочери богатого купца (в «роли» Е. А. Андреевой — гречанка Комос), отъезд супружеской четы за границу[14].

В четвёртый сборник «Стихотворения. Том IV (1900—1902)» вошли также «Сказка о Принце Измаиле, Царевне Светлане и Джемали Прекрасной» и пятиактная драма «Бессмертная любовь»[15]. Последняя была отмечена как «самая выношенная и выстраданная из всех подобных произведений Лохвицкой»; сюжет её был фрагментарно подготовлен такими вещами, как «Прощание королевы», «Покинутая», «Серафимы»; «Праздник забвения», «Он и она. Два слова». Исследователи отмечали: несмотря на то, что в драме угадываются автобиографические моменты, её персонажи, судя по всему, — собирательные, причём в главном герое, наряду с Бальмонтом и Жибером, явно угадывается некто третий. Сюжет драмы «Бессмертная любовь» имеет прямое отношение к оккультизму; сама Лохвицкая им не увлекалась, но, как пишет исследовательница её творчества Т. Александрова (имея в виду «магические» эксперименты В. Брюсова и загадочный характер «болезни», приведшей поэтессу к гибели), «можно предположить, что объектом оккультного воздействия она всё же оказалась»[16].

За пятый сборник (1904) М. Лохвицкая в 1905 году (посмертно) была удостоена половинной Пушкинской премии. Третий и четвёртый сборники тогда же получили почётный отзыв Академии наук. В 1907 году вышел посмертный сборник стихотворений и пьес Лохвицкой «Перед закатом», заставивший критику по-новому оценить творчество поэтессы. Рецензировавший книгу М. О. Гершензон, отметив, что за небольшим исключением «пьесы страдают туманностью, их фантастика искусственна и неубедительна и больше чувствуется порыв, чем творческая сила», обнаружил силу автора в мистическом видении:

Только там, где Лохвицкая в чистом виде старалась выразить свою веру, своё мистическое постижение, не пытаясь облечь их в образы, там ей удавались подчас истинно-поэтические создания. <…> Её дух был слишком слаб, чтобы выработать в себе всеобъемлющую мистическую идею; она точно ощупью двигается в этом тютчевском мире и с трогательной беспомощностью стремится выразить огромное неясное чувство, наполняющее её.

М. Гершензон. Вестник Европы, 1908[17]

Болезнь и смерть[править | править код]

Могила М. А. Лохвицкой на Никольском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге

В конце 1890-х годов здоровье Лохвицкой стало стремительно ухудшаться. Она жаловалась на боли в сердце, хроническую депрессию и ночные кошмары. В декабре 1904 года болезнь обострилась; поэтесса (как позже говорилось в некрологе) «порой с большим пессимизмом смотрела на своё положение, удивляясь, после ужасающих приступов боли и продолжительных припадков, что она ещё жива»[18]. На лето Лохвицкая переехала на дачу в Финляндию, где «под влиянием чудесного воздуха ей стало немного лучше»; затем, однако, пришлось не только перевезти её в город, но и поместить в клинику, «чтобы дать полный покой, не достижимый дома»[18]. Лохвицкая умирала мучительно: её страдания «приняли такой ужасающий характер, что пришлось прибегнуть к впрыскиваниям морфия»[18]. Под воздействием наркотика последние два дня жизни больная провела в забытьи, а скончалась — во сне, 27 августа 1905 года. 29 августа состоялось отпевание поэтессы в Духовской церкви Александро-Невской лавры; там же, на Никольском кладбище, она, в присутствии лишь близких родственников и друзей, была похоронена[2].

Наиболее точные сведения о причине смерти М. А. Лохвицкой даёт в своих записях Ф.Ф. Фидлер:

27 августа в Бехтеревской клинике умерла Лохвицкая — от сердечного заболевания, дифтерита и Базедовой болезни.

Часто приводившиеся в биографических справках сведения о том, что поэтесса умерла от туберкулёза лёгких, ошибочны. В некрологе Ю. Загуляевой упомянута хроническая стенокардия[18] — что согласуется с данными Фидлера. Современниками не раз высказывалось мнение, что кончина поэтессы была напрямую связана с её душевным состоянием. «Она рано умерла; как-то загадочно; как последствие нарушенного равновесия её духа… Так говорили…»[2], — писала в воспоминаниях дружившая с Лохвицкой поэтесса И. Гриневская.

Мирра Лохвицкая и Е. Э. Жибер.

Мария Александровна Лохвицкая родилась в семье адвоката Александра Владимировича Лохвицкого (1830—1884), учёного[2], автора трудов по юриспруденции[2], которого называли одним из «талантливейших поэтов трибуны своего времени»[12] и Варвары Александровны (урожденной Гойер, фр. Hoer, ум. не ранее 1917)[2]. 30 ноября 1869 года (старого стиля) девочку крестили в Сергиевском всей артиллерии соборе, находившемся по соседству с домом Лохвицких; восприемниками при крещении были подполковник В. А. фон Гойер и Е. А. Бестужева-Рюмина[~ 3]. Три года спустя родилась младшая сестра Марии, Надежда Александровна (1872—1952), ставшая впоследствии известной как Тэффи[2].

Семья А. В. Лохвицкого была многодетной, а разница в возрасте между старшими и младшими детьми — значительной (точное их число установлено не было). Известность получил брат Марии Николай Александрович Лохвицкий (1868—1933), генерал, во время Первой мировой войны командовавший корпусом во Франции, в Гражданскую войну участвовавший в Белом движении (и некоторое время командовавший 2-й колчаковской армией). Тэффи часто упоминала сестру Елену (1874—1919, по мужу — Пландовскую), с которой была очень дружна[2]. Елена тоже писала стихи, впоследствии совместно с Тэффи переводила Мопассана, состояла в обществе драматических писателей, но профессиональным литератором себя не считала. Известны имена ещё двух старших сестёр — Варвары Александровны (в замужестве Поповой) и Лидии Александровны (Кожиной).

В 1891 году М. А. Лохвицкая вышла замуж за инженера-строителя Евгения Эрнестовича Жибера, сына обрусевшей француженки Ольги Фегин (1838—1900) и Эрнеста Ивановича Жибера (1823—1909). Последний родился в Париже, в 1840-х годах приехал в Петербург, окончил Академию художеств и остался в России, где был, в частности, профессором Института гражданских инженеров. Свой дебютный сборник поэтесса посвятила мужу; между тем, некоторые её ранние стихи указывали и на некую тайную любовь, несчастливую или неразделённую. Отмечалось, что «некоторый материал для размышлений» на этот счёт даёт факт знакомства Лохвицкой с исследователем Сибири и Дальнего Востока Н. Л. Гондатти. Если верить мемуарам В. И. Немировича-Данченко, на его вопрос, любит ли она своего жениха, Лохвицкая решительно ответила «нет», хотя тут же прибавила: «А впрочем, не знаю. Он хороший… Да, разумеется, люблю. Это у нас, у девушек, порог, через который надо переступить. Иначе не войти в жизнь»[20]. Впрочем, как отмечает Т. Александрова, принимать это свидетельство безоговорочно нельзя: в своих воспоминаниях Немирович-Данченко обращался «с фактами достаточно вольно»[21].

У Лохвицкой и Е. Жибера было пятеро сыновей: Михаил (1891—1967), Евгений (1893—1942), Владимир (1895—1941), Измаил (1900—1924), Валерий — родился осенью 1904 года. Сыновья Михаил и Измаил покончили жизнь самоубийством. Известно, что поэтесса всё своё время отдавала детям; о её отношении к ним можно судить по шуточному стихотворению, где каждому даётся краткая характеристика («Михаил мой — бравый воин, крепок в жизненном бою…»).

История псевдонима[править | править код]

Существует легенда (документально не подтверждённая), согласно которой, умирая, прадед Марии Кондрат Лохвицкий произнёс слова: «ветер уносит запах мирры…» и изменить имя Мария решила, узнав о семейном предании[22]. Из воспоминаний младшей сестры следует, что существует ещё как минимум одна версия происхождения псевдонима. Надежда Лохвицкая вспоминала, что все дети в семье писали стихи, причём занятие это считали «почему-то ужасно постыдным, и чуть кто поймает брата или сестру с карандашом, тетрадкой и вдохновенным лицом — немедленно начинает кричать: — Пишет! Пишет!»

Вне подозрений был только самый старший брат, существо, полное мрачной иронии. Но однажды, когда после летних каникул он уехал в лицей, в комнате его были найдены обрывки бумаг с какими-то поэтическими возгласами и несколько раз повторённой строчкой: «О Мирра, бледная луна!». Увы! И он писал стихи! Открытие это произвело на нас сильное впечатление, и, как знать, может быть, старшая сестра моя Маша, став известной поэтессой, взяла себе псевдоним «Мирра Лохвицкая» именно благодаря этому впечатлению.

Тэффи. Автобиографические рассказы, воспоминания[23]

Между тем, как отмечает Т. Александрова, упомянутая строка представляет собой искажённый перевод начала романса «Mira la bianca luna…» («Смотри, вот бледная луна…» — итал.), упоминаемого в романе И. Тургенева «Дворянское гнездо». Исследовательница отмечала, что этот романс могла исполнять и Маша Лохвицкая, учившаяся «итальянскому» пению в институте; таким образом — отсюда заимствовать псевдоним, вне зависимости от истории с поэтическими изысками брата, описанными Тэффи. Тот факт, что «строка прообразует не только литературное имя будущей поэтессы, но и часто встречающийся у неё мотив луны» («Sonnambula», «Союз магов» и др.), по мнению исследовательницы, косвенно свидетельствует в пользу этой версии[23].

Отношения с К. Бальмонтом[править | править код]

Лохвицкая и К. Д. Бальмонт познакомились предположительно в Крыму, в 1895 году. Сближение было предопределено общностью творческих принципов и представлений двух поэтов; вскоре «вспыхнула и искра взаимного чувства», реализовавшегося в поэтической переписке. Бальмонт в стихах поэтессы стал «Лионелем», юношей с кудрями «цвета спелой ржи» и глазами «зеленоватосиними, как море»[21]. «Литературный роман» Лохвицкой и Бальмонта получил скандальную огласку; неоднократно подразумевалось, что оба поэта были физически близки. П. П. Перцов, упоминая об их «нашумевшем романе», отмечает, что последний «положил начало» прочим романтическим увлечениям поэта.

Сам Бальмонт в автобиографическом очерке «На заре» утверждал, что с Лохвицкой его связывала лишь «поэтическая дружба». Документально ни подтвердить, ни опровергнуть это стало впоследствии невозможно: при том, что существует значительное число поэтических взаимопосвящений, сохранилось лишь одно письмо Бальмонта Лохвицкой, сдержанное и холодное. Известно, что поэты встречались нечасто: бо́льшую часть периода их знакомства Бальмонт находился за границей. Как писала позже Т. Александрова, «свой долг жены и матери Лохвицкая чтила свято, но была не в состоянии загасить вовремя не потушенное пламя»[21].

После очередного отъезда Бальмонта за границу в 1901 году личное общение между ними, судя по всему, прекратилось, а стихотворная перекличка переросла в своего рода поединок всё более зловещего и болезненного свойства («Его натиску соответствуют её мольбы, его торжеству — её отчаяние, угрозам — ужас, а в её кошмарах на разные лады повторяется ключевое выражение: злые чары»). «Мучительная борьба с собой и с полуденными чарами» не только составляла суть поздней лирики поэтессы, но, как полагают многие, послужила основной причиной глубокой депрессии, которая во многом и предопределила её раннюю кончину[21].

Бальмонт не присутствовал на похоронах Лохвицкой и вскоре после смерти поэтессы с нарочитой пренебрежительностью отозвался о ней в письме В. Брюсову. Кроме того, в своём сборнике, так и названном: «Злые чары», создаваемом непосредственно после смерти Лохвицкой, он продолжает издевательски откликаться на образы её поэзии. Тем не менее он, очевидно, весьма тяжело переживал смерть возлюбленной; в память о ней он назвал дочь от брака с Е. К. Цветковской, и, судя по всему, видел в ней некую реинкарнацию поэтессы. Дочь от связи с Дагмар Шаховской была названа Светланой (так зовут героиню небольшой поэмы Лохвицкой «Сказка о принце Измаиле, царевне Светлане и Джемали Прекрасной»)[21].

Ф. Ф. Фидлер, рассказывая о встрече с Бальмонтом в конце 1913 года (через 8 лет после смерти Лохвицкой), сообщает следующее:

О Мирре Лохвицкой <…> Бальмонт сказал, что любил её и продолжает любить до сих пор: её портрет сопровождает его во всех путешествиях…

Фидлер Ф.Ф. Из мира литераторов. 2008[24]

О М. А. Лохвицкой осталось немного воспоминаний, что было обусловлено несколькими причинами. Замкнутая и застенчивая, поэтесса редко выходила в свет, оправдывая своё затворничество домашними делами, болезнями детей, позже — ухудшившимся самочувствием. Многие из тех, с кем она поддерживала дружеские отношения, принадлежали к старшему поколению и умерли раньше неё (К. К. Случевский, Вс. Соловьёв, А. И. Урусов), не оставив воспоминаний. Её отношения со сверстниками были непростыми, причём, если Брюсов и Гиппиус открыто выражали ей свою антипатию, то другие проявили в мемуарах, на первый взгляд, необъяснимую сдержанность: так, почти ничего не написали о поэтессе люди, лучше других знавшие её: Тэффи и Бальмонт (который в течение всей своей жизни держал на письменном столе портрет Лохвицкой)[10].

Возможно, самый яркий (но при этом, как отмечалось позже, почти наверняка идеализированный) портрет поэтессы создал в своих воспоминаниях Василий Немирович-Данченко, с которым у юной Лохвицкой сложились доверительные отношения:

…Родилась и выросла в тусклом, точащем нездоровые соки из бесчисленных пролежней Петербурге, — а вся казалась чудесным тропическим цветком, наполнявшим мой уголок странным ароматом иного, более благословенного небесами края… Чудилась душа, совсем не родственная скучному и скудному, размеренному укладу нашей жизни. И мне казалось: молодая поэтесса и сама отогревается в неудержимых порывах вдохновения, опьяняется настоящею музыкою свободно льющегося стиха.В. И. Немирович-Данченко. «На кладбищах». 1922[12]

Как вспоминал В. Немирович-Данченко, она «не была самолюбивой и жадной искательницей странного и неясного, вместо оригинального, она не выдумывала, не кудесничала, прикрывая непонятным и диким отсутствие красоты и искренности. Это была сама непосредственность, свет, сиявший из сердца и не нуждавшийся ни в каких призмах и экранах…»[12].

Эффектная внешность во многом способствовала росту популярности М. Лохвицкой; она же, как отмечалось, «впоследствии… стала препятствием к пониманию её поэзии». По мнению Т. Александровой, «далеко не все хотели видеть, что внешняя привлекательность сочетается в поэтессе с живым умом, который со временем всё яснее стал обнаруживать себя в её лирике. Драма Лохвицкой — обычная драма красивой женщины, в которой отказываются замечать что бы то ни было, помимо красоты»[2].

Есть сведения о том, что поэтесса имела успех на литературных вечерах, но известно также, что эти выступления были немногочисленными и скованными. Вспоминая один из таких вечеров, Е. Поселянин писал: «Когда она вышла на сцену, в ней было столько беспомощной застенчивости, что она казалась гораздо менее красивою, чем на своей карточке, которая была помещена во всех журналах»[2]. Соседка и подруга Лохвицкой Изабелла Гриневская вспоминала о встречах с поэтессой на артистических вечерах, однако она не указала, принимала ли Лохвицкая в них какое бы то ни было участие, кроме зрительского: «Мы встретились с нею на вечере у Яворской. Эта интересная актриса умела не только играть на сцене, но и принимать гостей, давая им возможность и себя проявить. На небольшой эстраде создался импровизированный концерт. Выступали некоторые из числа гостей. Случайно я очутилась рядом с Лохвицкой, совершенно тогда для меня незнакомой, кроме её имени и некоторых стихов.»[25], — вспоминала она

Как отмечали многие из тех, кто знал Лохвицкую лично, «вакхический» характер творчества поэтессы являл собою полный контраст с её реальным характером. Автор необычайно смелых для своего времени, подчас открыто эротических стихов, в жизни она была «самой целомудренной замужней дамой Петербурга», верной женой и добродетельной матерью[2]. При этом, как отмечает Т. Александрова, в кругу друзей Лохвицкую окружала «своеобразная аура всеобщей лёгкой влюблённости». Лохвицкая — одна из немногих, о ком обычно язвительный И. А. Бунин оставил самые приятные воспоминания. «И всё в ней было прелестно: звук голоса, живость речи, блеск глаз, эта милая лёгкая шутливость… Особенно прекрасен был цвет её лица: матовый, ровный, подобный цвету крымского яблока»[2], — писал он. В. Н. Муромцева-Бунина так вспоминала об их отношениях, перефразируя слышанное от мужа:

Познакомился он в Москве, а потом и подружился, с поэтессой Миррой Лохвицкой, сестрой Тэффи. У них возникла нежная дружба. Он всегда восхищался ею, вспоминая снежный день на улице, её в нарядной шубке, занесённой снегом. Её считали чуть ли не за вакханку, так как она писала стихи о любви и страсти, а между тем она была домоседкой, матерью нескольких детей, с очень живым и чутким умом, понимавшая шутку.

Бунин и сам констатировал: поэтесса, воспевавшая страсть, в быту — «большая домоседка, по-восточному ленива: часто даже гостей принимает лёжа на софе в капоте, и никогда не говорит с ними с поэтической томностью, а напротив. Болтает очень здраво, просто, с большим остроумием, наблюдательностью и чудесной насмешливостью». Писатель нередко посещал дом поэтессы, «был с ней в приятельстве» и замечал: «мы даже называли друг друга уменьшительными именами, хотя всегда как будто иронически, с шутками друг над другом»[27]. Бунин оставил мало документальных свидетельств об этой дружбе. Отмечалось, однако, что образ Лохвицкой, запечатлённый писателем в воспоминаниях, органично вписался «в галерею незабываемых женских образов его художественной прозы» (можно предположить его отражение в рассказе «Лёгкое дыхание», в ряде стихотворений Бунина, а также в некоторых чертах Лики в «Жизни Арсеньева»)[27].

Василий Немирович-Данченко, рассуждая много лет спустя о том, как губит талант супружеская жизнь, находил определённую закономерность в том, что жизнь поэтессы «…оборвалась рано, внезапно и трагически». И всё же, писал он, —

...Я до сих пор не могу равнодушно вспоминать её. Не в силах — прошли уже годы — помириться, не погрешу, сказав — с великою потерей для нашей литературы. Каждый раз, читая её стихи, я вижу её в уютной комнате отеля, в углу оливкового бархатного дивана, свернувшуюся, как котёнок, под неровным огнём ярко пылавшего камина. Под этим светом, казалось, в её прелестных глазах загоралось пламя… Мне слышится её нервный, нежный голос… Звучат строфа за строфою, увлекая меня и часто Вл. Соловьёва в волшебную поэтическую грёзу. В какие светлые миры она умела уносить тех, кто её слушал! И как прелестно было всё так и мерцавшее лицо, смуглое, южное, золотистое!.. Я не был на её похоронах. Я хотел, чтобы она осталась в моей памяти таким же радостным благоуханным цветком далекого солнечного края, заброшенным в тусклые будни окоченевшего севера.Вас. Ив. Немирович-Данченко[12]

Ранние стихи Мирры Лохвицкой не отличались формальной новизной, но, как впоследствии признавалось, «принципиально новым было в них утверждение чисто-женского взгляда на мир»; в этом отношении именно Лохвицкая считается основоположницей русской «женской поэзии» XX века, проложившей путь для А. А. Ахматовой, М. И. Цветаевой и других русских поэтесс[4]. Как писал М. О. Гершензон, «стихотворения Лохвицкой не были оценены по достоинству и не проникли в большую публику, но кто любит тонкий аромат поэзии и музыку стиха, те сумели оценить её замечательное дарование…»[17]. В рецензии на посмертно изданный сборник «Перед закатом» (1907) Гершензон писал:

Прежде всего, очарователен стих Лохвицкой. Вся пьеса удавалась ей сравнительно редко: она точно не донашивала свой поэтический замысел и воплощала его часто тогда, когда он в ней самой ещё не был ясен. Но отдельная строфа, отдельный стих часто достигают у неё классического совершенства. Кажется, никто из русских поэтов не приблизился до такой степени к Пушкину в смысле чистоты и ясности стиха, как эта женщина-поэт; её строфы запоминаются почти так же легко, как пушкинские.

Гершензон М. О., Вестник Европы, 1908[17]

Природную музыкальность стиха поэтессы отмечал и Вас. Немирович-Данченко: «Каждая строчка теплилась красивою, чисто южною страстью и таким проникновением в природу, какого не было даже у больших поэтов в почётном углу русского Парнас. Она уже и тогда в полной мере обладала техникой. Ей нечему было учиться у версификаторов, которых мы часто величали лаврами истинной поэзии. Она больше, чем кто-нибудь, отличалась музыкальным ухом и, пробегая по строкам взглядом, слышала стихи»[12].

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, где Лохвицкая характеризовалась как «одна из самых выдающихся русских поэтесс», подтверждал: «Стих её изящен, гармоничен, лёгок, образы всегда ярки и колоритны, настроение ясное, язык пластичен»[9]. При этом отмечалось: несмотря на то, что поэтессу многие причисляли к декадентам, в действительности у Лохвицкой не было «и тени той расслабленности, нервной разбитости, вычурности и вообще болезненности и экстравагантности», что ассоциировались с декадентством; напротив, она полнилась жаждой жизни, выражая стремление наслаждаться и отдаваться «своим порывам со всей полнотой напряжённого чувства»[9]. Были и противоположные мнения: А. И. Измайлов усматривал в даровании Лохвицкой «естественный скат к декадентству», чему способствовало «хорошее теоретическое знание оккультизма». Её «подделки под мистические заклинания превосходно ухватывают дух и тон созданий старинной народной выдумки»[6], — отмечал критик.

С. А. Венгеров замечал в творчестве поэтессы «тот же прилив общественной бодрости, который выразился в смелом вызове марксизма», отмечая тут же, что «настроение Лохвицкой совершенно чуждо общественных интересов»:

Представления поэтессы о цели и задачах жизни совершенно восточные; всю силу своего порыва и жажды жизни она направила исключительно в сторону любви. Она говорила с полной откровенностью о «желаньях души огневой», о «страсти бешеной» и т. п., но прямота и своеобразная наивность, с которой она создавала апофеоз страсти, придавала ему большую прелесть.

С. Венгеров, ЭСБЕ[9]

Между тем, Т. Александрова, отмечая, что Лохвицкая была не только «певицей страсти», но и по складу натуры — мистиком, приводила в качестве примера строки:

…Мне ненавистен красный цвет
За то, что проклят он.
В нём — преступленья долгих лет,
В нём — казнь былых времён…
Мирра Лохвицкая, имевшая огромный успех на рубеже XIX—XX веков, впоследствии была практически забыта. Лишь к концу 1990-х годов критики, прежде всего, зарубежные, начали признавать: её «влияние на современников и позднейших поэтов только начинает осознаваться»[28].

«Это было сказано ещё до первой русской революции, которую Лохвицкая и разглядеть-то не успела. В сущности, одного этого стихотворения было достаточно, чтобы поэта не печатали при Советской власти»[28], — замечает исследовательница.

О мистической стороне дара поэтессы писал и Вяч. Иванов. Отмечая цельность поэтической натуры Лохвицкой, которая, по его мнению, являла собой редкий пример античной гармонии в современном человеке «…и к христианству относилась… с мягким умилением нераздвоенной, извне стоящей души языческой, откликаясь на него всею природной, здоровой добротой своей»[29], он считал поэтессу не «вакханкой безумно-роскошных, безбожно-плотских вакханалий позднего язычества», но — «истинной вакханкой». Иванов писал: «В качестве вакханки истинной <она> таила в себе роковую полярность мировосприятия. Страсти отвечает смерть, и наслажденью — страдание. В той же мере, в какой вдохновляла поэтессу красота сладострастия, — её притягивал демонический ужас жестокости. С дерзновенным любопытством останавливается она над безднами мучительства; средневековье дышит на неё мороком своих дьявольских наваждений; исступленная, она ощущает себя одною из колдуний, изведавших адское веселье шабаша и костра»[29].

Раздвоенность в иной плоскости отмечал в творчестве М. Лохвицкой и А. А. Курсинский. Он считал, что поэтесса находилась «…высоко над немой юдолью забот и печалей и жила словно в ином счастливейшем мире, где всё — красота и блаженство, бесконечная, хрустально-искристая сказка», отчего многим казалась «далекой и чуждой». Между тем, как считал критик, её «жгучие грёзы были вскормлены общечеловеческой скорбью о недосягаемом счастье, ей слышались райские хоры, но слышались сквозь унылые звоны монотонных напевов земли», а творческим мотивом было стремление «свести провидимое небо на землю, а не в стремлении отойти от земли»[30].

А. И. Измайлов, считавший, что Лохвицкая — «самая видная и… единственная, если применять строгую и серьёзную точку зрения, русская поэтесса», писал: «Пламенная, страстная, женственно-изящная, порой в своих стихах слишком нервная, почти болезненная, но всегда индивидуальная, она явилась странным сочетанием земли и неба, плоти и духа, греха и порыва ввысь, здешней радости и тоски по „блаженстве нездешней страны“, по грядущем „царстве святой красоты“. Отсутствие сильных и равных ставило её явно первою среди женской поэзии»[6]. Называя её певицей «…жгучей, пылающей, истомной страсти», критик отмечал: даже со сменой настроений в последующих её книгах читатели и критика «не забыли первого, ярко окрашенного впечатления», которое «осталось господствующим»[6]. Измайлов напоминал, что многие отмечали «односторонность музы Лохвицкой», которая с годами становилась лишь определённее. По его мнению, любовная лирика поэтессы производила «порой несколько болезненное впечатление»; в ней часто был явен «болезненный нервический излом…»[6].

Е. Поселянин, называя М. Лохвицкую крупнейшей фигурой среди поэтов нового поколения, ставил её выше И. Бунина («недостаточно ярок»), К. Бальмонта и А. Белого («…дают среди вороха малопонятных сумбурных творений лишь небольшое количество стройных и подчас прекрасных вещей»). По мнению писателя, Лохвицкая «обладала одним из отличительных признаков истинного дарования — чрезвычайною понятностью содержания и определённостью формы»[11]. Признавая мировоззренческую узость творчества поэтессы («Муки и радости, вопли печали и крики восторга любящего, вечно распалённого женского сердца») и упоминая адресовавшиеся ей упрёки в «преувеличенности, в чересчур жгучем пламени страсти», Поселянин замечал:

Она была одна из первых женщин, так же откровенно говоривших о любви с женской точки зрения, как раньше говорили о ней, со своей стороны, только поэты. Но как ни смотреть на эту непосредственность её поэтической исповеди, в ней была великая искренность, которая и создала её успех, вместе со звучною, блестящею, чрезвычайно отвечавшею настроению данного стихотворения, формой.

Е. Поселянин. Отзвеневшие струны. 1905

Признавая, что в стихах Лохвицкой «…билось сердце мятежное, ищущее, неудовлетворённое, отчасти языческое», Поселянин уточнял: «Но эта, по большей части физическая, страсть доходила и до высоких порывов самоотвержения». Лохвицкая, как он считал, невольно отдавшая «дань мистическим чаяниям того народа, среди которого родилась», всё же «в область онтологии… сумела внести самый возвышенный и поэтический элемент: любовь никогда не умирающую и расцветающую в полной и совершенной силе в вечности»[11]. Отмечалось, что это мнение особенно интересно тем, что принадлежит автору, прославившемуся духовными книгами по истории православия: «Характерно, что мистику любви Лохвицкой Поселянин не считает тёмной — он ясно видит её светлые стороны… <Его заметка> — хороший аргумент против зачисления поэтессы в ряды „жрецов тьмы“»[11], — писала Т. Александрова.

Тема любви[править | править код]

Поэзия Лохвицкой, изящная и колоритная, была посвящена почти исключительно романтическим чувствам. Строка: «Это счастье — сладострастье» стала своего рода девизом поэтессы, о которой некоторые критики говорили не иначе, как о «русской Сафо»[5]. «Теме женской любви подчинено всё её творчество; иногда встречаются исторические мотивы. Мастеровитые стихи богаты образами и сравнениями, их структура определяется параллелизмами, они не повествовательны, проникнуты романтикой, эротикой, в них выражается приятие ми

ru.wikipedia.org

Мирра Лохвицкая - Чары любви: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

— Есть ли счастье на свете сильней любви?

Каждый вечер ждала я желанного,
Каждый вечер к окну подходила я…
Не проехал ли мимо возлюбленный?
Не видал ли кто?

Он в доспехи закован железные,
Он мечом опоясан сверкающим,
И горит, и играет в руках его
Золоченый щит…

Стало солнце склоняться к сырой земле,
Потянулися тени неровные;
Вижу, выехал из лесу милый мой
На коне своем…

Я оделась зарею вечернею,
Я украсилась розами вешними
И, рассыпав красу золотистых кос,
Подошла к окну.

— Есть ли счастье на свете сильней любви?

Лишь со мной поравнялся возлюбленный,
Улыбнулась ему я приветливо
И с улыбкою тихо промолвила:
«Полюби меня!

О, возьми ты меня на коня к себе,
Золоченым щитом ты прикрой меня,
Увези меня в даль недоступную,
В твой чудесный край!»

Наклонилася я из окна к нему, –
И посыпались розы из кос моих
Вороному коню его под ноги,
И измял их конь…

И ни слова мне милый не вымолвил,
Он не поднял забрала железного,
Лишь обжег меня взглядом очей своих
И исчез, как сон…

— Есть ли горе на свете сильней тоски?

Собрала я цветы запыленные,
Положила их на ночь на грудь свою,
И сгорели они, словно уголья,
От тоски моей…

Целый год ожидала я милого
И волшебными тайными чарами
Закалила красу мою гордую,
Непобедную.

Соткала я одежду из мглы ночной,
Я надела венец из небесных звезд
И, умывшись росой, опоясалась
Ясным месяцем.

И, облитая дивным сиянием,
Вышла я на крыльцо, на дубовое,
Ожидать своего ненаглядного
Из далеких стран.

— Есть ли счастье на свете сильней любви?

Я узнаю его и средь сумрака!
Сквозь забрало горит блеск очей его,
Из-под шлема по ветру волнуются
Кудри черные!…

Лишь со мной поровнялся возлюбленный,
За узду я схватила коня его –
И смеясь, и рыдая, воскликнула:
«Полюби меня!

Для тебя я оделась в ночную мглу,
Для тебя нарядилась в венец из звезд
И, умывшись росой, опоясалась
Ясным месяцем…

«О, скажи мне, теперь – я мила ль тебе?..
Увезешь ли меня ты в свой чудный край?»
Но ни слова в ответ мне не вымолвил
Мой возлюбленный…

— Есть ли горе на свете сильней тоски?

И на землю от муки я бросилась,
Чтоб меня растоптал он конем своим!..
Но взвился и прыгнул его черный конь
И пропал во тьме…

И катилися слезы из глаз моих,
Застывали они на груди моей,
А наутро, смотрю я, блестят они
Скатным жемчугом.

Я послушалась голоса тайного:
Коль бессильны все чары недобрые,
Так поможет мне сила небесная,
Сила Божия!

Целый год я молилась и плакала,
Разодрала одежды волшебные
И надела вериги тяжелые
На младую грудь.

— Слава Богу на небе и мир земле!

Вот настало и утро желанное, –
Расцвело а моем садике деревцо,
Все покрыто цветами душистыми,
Белоснежными.

На востоке заря занималася,
Ярко вспыхнуло небо лазурное…
Вижу, едет опять мой возлюбленный
На коне своем.

И смутилася я, и запряталась
За моим расцветающим деревцом,
За цветами моими душистыми,
Белоснежными.

Лишь подъехал поближе возлюбленный –
Приглянулось ему мое деревцо,
Начал рвать он цветы белоснежные…
И нашел меня…

— Есть ли счастье на свете сильней любви?

Распустила я волны волос моих
И закрылася ими от милого,
Но не скрылись вериги тяжелые
От очей его.

Наклонился ко мне мой возлюбленный,
Приподнял он забрало железное,
И увидела я лучезарный лик
Неземной красы!

Взял мой милый тогда меня за руки,
Крепко к сердцу прижал и промолвил мне:
«Ты теперь мне милей света белого,
Я люблю тебя!»

Посадил он меня на коня к себе
И щитом золоченым прикрыл меня,
И умчал меня в даль недоступную,
В свой чудесный край…

— Слава тем, чья любовь побеждает смерть!

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.